Взятие снежного городка. Ужин у Дроссельмейера

Амадеус (автор Джантак Алхаги)

Кто же не знает Дроссельмейера? О нем слышал каждый, даже любая собака, не побоюсь этого слова, слышала о нем. Всем известно, что он носит желтый пиджак и стеклянный парик, но только Мари знает, что на самом деле его парик вовсе не стеклянный, а поливинилдехлоридный, ведь стекло слишком тяжелый материал, и постоянно носить его на голове было бы мучительно. А вот тонкие волоски из пластика, почти прозрачные как настоящее стекло и легкие как пух, согревают в холодное время года и отражают яркие солнечные лучи летом. Мари сама слышала, как Дроссельмейер рассказывал все это «фрау Штальбаум», как он называет маму Мари и Фрица, считая, что такое обращение сохраняет необходимую дистанцию и автоматически исключает его из членов семейства Штальбаумов, семейства весьма многочисленного, а потому излишне суетливого и шумного. Даже со своей крестницей Мари он бывает иногда холоден и пугает ее некоторыми зловещими изречениями, звучащими из его уст слишком мрачно.

Но, как бы там ни было, Мари любит своего крестного спокойной дочерней любовью, в которой, однако, нет обожания. Она любит его так, как принято в буржуазной среде, имеющей собственные рамки приличий. В самом деле, разве может такая благовоспитанная девица не радоваться приходу крестного Дроссельмейера и не подставлять свой лоб для холодного церемонного поцелуя?

Есть и еще одна традиция. Каждый сочельник дети сидят в полутемной спальне и ждут, пока позовут в гостиную, где их будет ждать наряженная елка и целый стол, заваленный подарками. Каждый сочельник, ровно за пять минут до означенного события, Мари видит мелькнувшую за неплотно прикрытой дверью тень и наверняка знает, что это пришел крестный Дроссельмейер с очередным необыкновенным подарком. Раньше все это казалось волшебством, а теперь только традицией, потому что маленькой Мари уже сровнялось пятнадцать лет, она изменилась и поумнела. Изменился и Дроссельмейер. Он забросил свое увлечение механикой, сменив его на любовь к химии. Но и эта любовь не продлилась долго, ровно до той минуты, когда в очередное Рождество он вздумал подарить крестникам «Набор юного химика», и Фриц едва не поджег елку, разлив какую-то чрезвычайно горючую жидкость. Химические опыты оказались под запретом и тогда Дроссельмейер нашел для себя новое увлечение – генетику, ведь надо же чем-то развлекать детей по праздникам.

В прошлом году он подарил Мари богато иллюстрированную книжку с отвратительным содержанием – про каких-то мерзких червяков. Она так и называлась «Партеногенез шелковичного червя». Мари только раз открыла ее, а потом, дрожа от отвращения, долго отмывала пальцы в ванной. Книжку же закинула так далеко, чтобы и на глаза не попалась. Червяки на глянцевых страницах выглядели прямо как живые. Тогда, в ответ на ее жалобы, крестный ответил: «In Wahrheit heißt etwas wollen, ein Experiment machen, um zu erfahren, was wir können», что означало «Мари, нельзя всегда желать только то, что тебе понятно. Нужно проводить эксперимент, чтобы узнать, на какие желания ты способна». Ну, или что-то в этом духе. Дроссельмейер часто изъясняется афоризмами.

Мари сидит в спальне, то и дело поглядывая на стрелки часов, которые словно бы и не двигаются. Вот так всегда в Сочельник, истомившись ожиданием, она думает, что просто не доживет до Рождества. В детстве рядом находились Луиза и Фриц, но Луиза теперь совсем взрослая и замужем, а Фриц предпочитает проводить время с друзьями, и заявится, конечно, к шапочному разбору.

Наконец, она замечает тень, промелькнувшую в светлой полосе под дверью, и с облегчением вздыхает. Крестный всегда точен и аккуратен. Мари словно воочию видит его тщедушную фигуру и представляет, как он осторожно держит огромную коробку с подарками. Через пять минут прозвучит тонкий голос серебряного колокольчика: «Динь, динь, динь!», распахнутся двери, но теперь только одна Мари, как самая младшая и поэтому все еще считающаяся ребенком, войдет в украшенную гостиную и, прижав руки к груди, начнет выражать свое восхищение. Ах, какая елка! Ах, какие подарки! Ах, ах, ах…

Стоит ли говорить, что все так и происходит? Только в этот раз она получает в подарок не игрушки, а новый компьютер, неброскую косметику и небольшую стопку книжек. Все это романы о приключениях, путешествиях, о каких-то исторических событиях. Но ни одной книги про любовь. Мари вздыхает и опускает голову, чтобы не выдать своего разочарования. Плохо быть младшим ребенком в семье, тебе никогда не позволят вырасти.

Дроссельмейер тоже преподносит свой подарок – хорошенькую клетку с золочеными прутьями, в которой находится какое-то розовое существо.

- Вот, - говорит он, - решил подарить тебе результат своего последнего опыта. Я работал над этим эффектом целый год. А теперь дарю тебе. С Рождеством, моя дорогая!

Мари заглядывает в клетку и отшатывается.

- Что это? – спрашивает она дрожащим голосом.

- Это - крыса, - с готовностью отвечает Дроссельмейер.

- Но почему у нее семь голов? И почему она лысая?

- Не она, а он. Так было задумано. Семь – королевское число. Это - крысиный король. Кстати, у него еще и семь хвостов, - гордо добавляет крестный. –Ты сможешь заплетать их в косички и перевязывать красивыми ленточками. Я хотел вначале назвать его Крыстофером в честь праздника, а потом передумал и дал ему самое лучшее имя в мире – Амадеус. В честь…

- Себя, - быстро говорит Мари, припомнив одно из имен крестного.

- Верно. Но и в честь великого Моцарта.

Мари заглядывает в клетку уже без содрогания. Она замечает, что розовое существо размером с ладонь поднялось на задние лапки, а передними ухватилось за золоченые прутья клетки. У него тоненькие почти человеческие ручки с длинными полупрозрачными коготками. И сердце Мари наполняется жалостью к этому слабому созданию, глядящему прямо на нее во все свои семь пар глаз.

- Здравствуй, Амадеус, - говорит она. – Я буду тебя очень-очень сильно любить.

И она держит свое слово. Скоро Амадеус подрастает, и его выпускают из клетки без опасения, что кто-то может не заметить его на полу и наступить, и тогда он делается совсем ручным. Однако проявляются и побочные эффекты опыта – Амадеус растет, растет, не переставая, и вскоре становится размером с крупную кошку. Зато теперь он покрыт прекрасной серебристой шерстью, сверкающей на солнце ярче, чем парик Дроссельмейера. А еще, Мари купила ему семь ошейников из тончайшего сафьяна, окрашенных во все цвета радуги.

В зоомагазин она ходила со своей мамой. Увидев цену на эти самые ошейники, фрау Штальбаум ухватила ее за руку и сказала, указывая на другую полку:

- Смотри, а вот эти не хуже, и гораздо дешевле.

- Что ты, мама, - ответила Мари. – Это же синтетика. Ты же не хочешь, чтобы у Амадеуса началась аллергия?

Если уж быть до конца честными, то следовало бы сказать, что фрау Штальбаум терпеть не может семиголовую крысу и с удовольствием наградила бы ее не только аллергией, а еще и чумой с гриппом. Но дочери перечить не смеет, ведь та до сих пор играет роль самого маленького ребенка в семье, а значит, тем самым, продлевает молодость своей матери.

Словом, все складывается, как нельзя, лучше. Часто наведывается Дроссельмейер, чтобы взять у крысы анализ крови, измерить температуру и осмотреть с головы до ног. Он доволен результатами и однажды даже разрешает Мари совершать со своим питомцем небольшие прогулки по двору, но строго-настрого предупреждает, чтобы девочка даже и не думала спускать Амадеуса с поводка.

На следующий день Мари выводит своего питомца в сад. Она совсем забывает о том, что сад караулит старый мастифф Ганс, и его следует запереть в будке, потому что пес отчаянно ненавидит всех, кто не является членами семьи Штальбаум. Амадеус – не член семьи, потому что Мари так и не зарегистрировала его на свою фамилию. Это грандиозный недосмотр. Обезумевший от ревности Ганс выныривает из кустов и усаживается на дорожке, преграждая путь. И, конечно же, он угрожающе рычит, но не на странного серебристого пришельца, а на собственную хозяйку, посмевшую разделить любовь с кем-то другим. И тогда, смелая крыса бросается на врага вдвое больше себя и прокусывает ему кожу на спине в семи местах. Ганс воет, отпихивает лапой Амадеуса… Собственно, вся трагедия на этом и заканчивается. Пес удирает посрамленным, а Мари нежно обнимает и целует своего отважного любимца.

Наутро появляется Дроссельмейер. Он застает Мари в кухне, где она готовит завтрак, и, как раз, разливает кофе во множество чашечек из тончайшего китайского фарфора. Увидев крестного, она кивает ему и тут же ставит на стол еще одну чашку. На высоком детском креслице сидит Амадеус и откусывает маленькие кусочки от сахарного печенья, держа его обеими лапами. Мари ставит перед ним в ряд семь чашек кофе, и каждая из семи голов наклоняется и вытягивает губы трубочкой. Через секунду все семь чашек пусты, и только теперь Мари присаживается сама и как вежливая хозяйка пытается занять гостя разговором:

- Дорогой крестный, - говорит она, – Что тебя заставило прийти к нам в эту пору и, - Мари выглядывает в окно, - в такую погоду?

- Дорогая Мари, - в тон ей церемонно отвечает Дроссельмейер, - меня вызвала ваша матушка. Она позвонила вчера поздно вечером и была очень-очень взволнована.

- А что стряслось? – удивляется Мари. – Все здоровы, никто не заболел.

- Дитя мое, - говорит Дроссельмейер, прижимая к груди ладони с переплетенными пальцами так сильно, словно каждое слово ему приходится выдавливать из себя вручную. – Дитя мое, мне сообщили, что Амадеус множественно покусал собаку. Так ли это?

- Пустяки, - смеется Мари. – Я помазала ранки йодом, и все уже прошло.

Но крестный кажется озабоченным:

- Мари, - говорит он строго, - проблема в том, что Амадеус продолжает расти и становится опасным. Сегодня он покусал собаку, а завтра может загрызть человека, если тот ему не понравится.

- Не обязательно. Ганс рычал на меня.

- А человек может накричать на тебя или даже замахнуться. И что тогда будет?

- Я же не вывожу его на улицу, а Ганса теперь запирают в будке. Ничего не будет.

Дроссельмейер закатывает глаза к потолку и выдает заключительный аккорд:

- Я думаю, - говорит он, - что Амадеуса нужно утилизировать.

Мари вздрагивает:

- Что?

- Уничтожить и останки пустить на генетический материал для опытов.

Мари бледнеет:

- Ты хочешь его убить?

- А что делать? - разводит руками Дроссельмейер. – Я должен это сделать.

Амадеус вдруг бросает недоеденное печенье на пол и, в мгновение ока, выбирается из своего высокого стула. Он бросается к Мари, дрожащими лапками обнимает ее и утыкается всеми мокрыми носами в ее пухлые щечки. Она тоже крепко обхватывает его, чувствуя через свитер острые коготки, царапающие кожу.

- Не бойся, - шепчет она, обливаясь слезами. - Я не позволю ему сделать это. Гадкий крестный, как ты можешь говорить такие злые слова? Твои подарки приносят только печаль. А твои сказки – это самые жестокие сказки на свете. Я помню одну, в которой ты убил целое семейство мышей, которые никого не убивали, а съели лишь немного сала. Такова победа добра над злом? Нет, такое добро и есть самое настоящее зло. Убить целый род, потом обвязать трупы пестрыми ленточками и водить от радости хороводы. Ах да, я забыла, самое главное, присыпать все сахарной пудрой, чтобы уж совсем тошно стало. Амадеуса я тебе не отдам!

Дроссельмейер замечает взгляд, которым она награждает своего любимца, и решает действовать хитростью, но во что бы то ни стало, добиться своего - обезопасить этот дом. Но говорить об этом решении еще рано, чтобы не получить куда более ужасные последствия. Поэтому он тихо говорит:

- Не смотри так пристально в его глаза. Wenn du lange in einen Abgrund blickst, blickt der Abgrund auch in dich hinein. Что означает: «Мари, не вглядывайся в эти глаза. Они глубоки и могут затянуть тебя как в омут. И что ты будешь делать, когда эти глаза точно так же взглянут на тебя?» Или что-то в этом духе.

И тогда Мари отвечает, выказывая присущую рассудительность, не изменявшую ей даже в детстве:

- Schlachtfelder sind wir allesamt, auf denen Götter sich bekriegen. Фразу можно перевести так: «Крестный, мы всегда, всю свою жизнь находимся на полях сражений, на которых, на самом деле сражаемся не мы, а боги».

В эту минуту Дроссельмейер вдруг понимает, что Мари сильно выросла и поумнела, и не стесняясь, ставит себя на одну доску с ним, бывшим старшим советником суда. Это открытие не то, чтобы очень потрясает, но оставляет в душе нехороший осадок. Потому что ребенок должен оставаться ребенком для того, чтобы его можно было учить, воспитывать и розгами выбивать дурь. А иногда и хвалить, но в очень умеренных количествах. По праздникам.

- Мне, кажется, он понимает нашу речь, - говорит Дроссельмейер. – Амадеус разумен, и это тоже не есть хорошо.

Он еще некоторое время наблюдает за своей крестницей, которая пытается утешить крысу целой гостью арахиса, видит, как аккуратно животное разгрызает орешки, а потом сплевывает шелуху в специальную мисочку. «Да», - бормочет он про себя, - «несомненно, это разумное существо. Но разве разумные существа не опасны? О нет, это заблуждение. Даже обезьяны, имеющие зачаточный разум, чрезвычайно агрессивны. А уж про людей и говорить нечего. Что же делать, что же делать?»

Так, отягощенный думами он покидает дом Штальбаумов, но выход из тяжелой ситуации находится. Правда не сразу, а только на следующее утро. Еще во сне, ни на секунду не отключающийся мозг подкидывает идею, и всю ночь эта идея варится в тревожных видениях. Пока не обретает законченную форму. Недаром говорят Über Nacht kommt guter Rat – «Пройдет ночь – придёт верное решение». И хотя Дроссельмейер не любитель опираться на народную мудрость, считая, что она только вульгаризирует общие истины и низводит их до уровня примитивного человека, в это утро он повторяет пословицу с видимым удовольствием. Верное решение найдено. И кажется, оно не нанесет слишком большого урона и не травмирует психику Мари, а благополучие девочки всегда стоит для Дроссельмейера на втором месте. Почему на втором? А потому, что на первом, априори и по умолчанию, для него находится наука.

Мари, проводив крестного, начинает ощущать беспокойство. Сначала какая-то тень поселяется в ее сердце, слабое облачко, которое, однако, мешает сосредоточиться и слегка отравляет, ничем до того незамутненную, радость жизни. Потом облачко перерастает в тучу, беспокойство становится тревогой, а тревога паникой. К вечеру Мари уже и помыслить ни о чем другом не может. Предчувствие горя вызывает слезы, и она крепко прижимает к груди Амадеуса, желая защитить его от неминуемой гибели. Она уже твердо решила – никогда больше не подпускать Дроссельмейера к своему любимцу. Пусть Амадеус во время визитов крестного посидит в клетке в ее комнате. Так будет спокойнее и ей, и ему.

Амадеус пригрелся на ее коленях и сладко зевает.

- Мой золотой, - шепчет Мари, укладывая его в кукольную кроватку, – Ты такой молодец. Ничего не бойся. Я с тобой».

К вечеру следующего дня Дроссельмейер вновь появляется в доме Штальбаумов. Мари выглядит очаровательно – поверх клетчатого домашнего платьица она надела розовый фартучек с кармашками, на которых вышиты мухоморы. Она с удовольствием занимается домашними делами и в этот самый момент вышивает наволочку для диванной подушки. Амадеус дремлет, выпятив розовый живот, в кресле перед телевизором, под монотонный бубнеж диктора, сообщающего последние новости.

- Здравствуйте, мои дорогие, - громко говорит бывший советник суда, а ныне почетный пенсионер. – Я очень скучал и решил навестить вас.

Мари отрывается от рукоделья и подозрительно смотрит прямо в бледно голубые глаза крестного. Он стойко выдерживает ее взгляд и с напускной веселостью гладит крысу:

- Здравствуй, здравствуй мой крысиный король, - говорит он самым мягким голосом, какой только может воспроизвести желчный старик, никогда и ни к кому не проявлявший излишней нежности.

Потом ухватывает со стола красивую хрустальную конфетницу и наполняет ее золочеными круглыми орехами. Орехов ровно семь.

- Что это? – спрашивает Мари. – Какие хорошенькие орешки. О, а на каждом какие-то знаки. Что это, крестный?

- Китайские иероглифы. Видишь, вот этот означает «здоровье», а вот этот «долголетие».

- Это все для меня? – удивляется Мари. – Но ведь сегодня нет праздника.

- Ты права – праздника нет, и все это не для тебя. Люди такие орехи не едят. Они для Амадеуса.

- А зачем их давать Амадеусу?

- Нуууу, - тянет Дроссельмейер, - чтобы он стал умным, здоровым и добрым. Ведь мы находимся в доброй сказке. Ты вот меня вчера упрекнула, что я убил Мышильду. А ведь ты права – ее можно было и не убивать, а просто перевоспитать.

- Значит, - осторожно интересуется Мари, - ты уже не собираешься утилизировать Амадеуса?

- Что ты! Что ты! - машет рукой крестный, - да как ты только могла такое подумать….

Он усаживает полусонную крысу поудобнее и вкладывает в каждую пасть по ореху.

- Разгрызешь разом по моему сигналу, - предупреждает он. – Понял?

Амадеус кивает. Он уже обучился простенькому языку жестов. Правда пока еще не овладел амсленгом. Но может кивнуть или отрицательно помотать головой. Может вытянуть вперед лапу и пошевелить пальцами так, словно сжимает мячик, и это у него означает – «дай». Он сидит в кресле, опираясь о высокую спинку, головы подняты как по линейке, и в каждой пасти сверкает золотом в свете электрической лампочки удивительный таинственный орех.

Дроссельмейер хлопает в ладоши и раздается: «Крак! Крааак! Краааккккк!!!!», а следом долгий писк, исполненный ужасающей боли. Все орехи падают на пол, но вслед за ними сыплются еще какие-то мелкие предметы, напоминающие семена индийского риса. Это зубы. За несколько секунд Амадеус сломал все передние резцы – верхние, и нижние, всего двадцать восемь штук.

- Кракатук никогда не подведет вас! – провозглашает Дроссельмейер и тычет худым пальцем в дрожащее существо с окровавленными мордочками, скорчившееся в уголке глубокого кресла.

Мари срывается со своего места и подхватывает крысу на руки. Она баюкает его словно младенца.

- Противный крестный, - кричит девочка. – Ты самый злой человек на свете. За что ты ненавидишь Амадеуса?

- Наоборот, я очень люблю его, - невозмутимо отвечает Дроссельмейер. - Was aus Liebe getan wird, geschieht immer jenseits von Gut und Böse. Что значит: «Я люблю Амадеуса, и поэтому делаю все только для его блага. И делаю я это благо, исключительно, из любви к нему. Поэтому, нечего тут судить о добре и зле, когда есть любовь, и она превыше всего».

Пока Мари причитает над питомцем, он достает из кармана смартфон, набирает какой-то номер и, услышав гудок, включает громкую связь. В комнате звучит специфический визгливо-учтивый голос:

- Стоматологическая клиника доктора Краузе! Чем мы можем вам помочь?

- Кто это? – спрашивает Мари осипшим от крика голосом.

Но Дроссельмейер не может ответить сразу на два вопроса, поэтому сначала он отвечает секретарше врача:

- Срочно пришлите стоматолога-травматолога по адресу Думкопфштрассе 14.

- Выезжаем, - отвечает дама.

- Крестный, кого вы вызвали, - снова спрашивает Мари.

- Дитя мое, ты не глухая и могла бы расслышать, что я вызвал скорую стоматологическую помощь. И поверь мне, доктор Краузе – лучший стоматолог во всей Пруссии.

Не успевает он договорить, как раздается стук в дверь, и на пороге появляется симпатичный молодой человек, белый и румяный. Он одет в зеленоватый хирургический халат, а в руке держит медицинский чемоданчик с инструментами, усыпанный драгоценными камнями и расписанный позолотой. В мгновение ока очаровательный юноша сажает несчастного Амадеуса в его высокое креслице и принимается залечивать раны и ставить роскошные протезы, белее самого дорогого китайского фарфора. Через полчаса все семь голов крысиного короля обретают новые шикарные резцы, которыми, однако, невозможно прокусить никакую собаку. Конечно, с приобретением новых искусственных зубов, Амадеус теряет возможность разгрызать орехи, которые он так любит, но стоит ли об этом сожалеть? Ведь он счастливо избежал неминуемой смерти. А орехи можно колоть щелкунчиком, специально для того и придуманным.

Сделав свое благородное дело, доктор Краузе оборачивается к Мари, не сводящей с него глаз, галантно опускается на одно колено и ведет такую речь:

- О, прекрасная Fräulein, осчастливьте меня вашей достойной рукой! Разделите со мной корону и трон, будем царствовать вместе в моем белом замке, в самом центре волшебной страны Стоматологии. Прекрасной страны, где на деревьях растут зубные щетки, в реках течет жидкость для полоскания рта, а горные хребты усыпаны первоклассным зубным порошком.

Молодой человек выглядит таким хорошеньким, таким ладным, что Мари не может устоять перед предложением и дает согласие, пожертвовав даже своей любовью к сладостям, ведь в волшебном королевстве нет места для таких вещей, зато у всех жителей совершенно здоровые и красивые зубы.

Говорят, что он увез ее на машине «Скорой помощи» и устроил незабываемую свадьбу. Говорят, что Мари до сих пор правит королевством Стоматология, а Амадеус живет вместе с ней во дворце и спит на алой бархатной подушке, расшитой гербами и коронами. Он вырос уже до размеров крупной собаки и продолжает расти. Скоро он будет считаться самым крупным животным на земле, и его имя занесут в книгу рекордов Гиннесса.

Вот и сказке конец – а кто слушал молодец!

СУРОВАЯ СКАЗКА (автор Суровый дед)

"Капелька, ещё капелька, тук - тук… снова тук" - считал мальчик. Кто-то не закрыл кранник за стеной и теперь, в полной тишине, Вовка слышал падение каждой капельки. Вруг донеслось слабое шебуршание и чей-то неразборчивый голос. "Уборщица" - сквозь дрёму подумал мальчишка. Очень хотелось спать, но этот голос. Вовка хорошо помнил как разговаривает та женщина, что каждое утро, на рассвете, подходила к его кровати и тихонько подсовывала под подушку несколько конфет. Этот неумолкающий ласковый голос, тараторящий без умолку, совершенно не походил на тот, что он слышал сейчас.

За стенкой кто-то тихо стучал железками и неразборчиво, хрипло бормотал под нос. Вовка осторожно встал и на цыпочках вышел в коридор. Завороженно, дрожащей рукой приоткрыл дверь в умывальник.

- … еца, делать никто не хочет, - донеслось из дальнего угла.

Пацан просунул голову между дверью и косяком. Тусклый лунный свет еле пробивался через небольшие окна под потолком и слабо освещал ряд моек, заполняющих всё пространство от двери до окна. На последней раковине шевелилась наваленная темная кучка, голос шёл оттуда.

- Ххлп, ххлп, - послышался хлюпающий звук, - аэ… хоть капать не будет.

- А ты кто? - громко спросил подкравшийся Вовка.

- Аа… - закричал человечек, по полу загремели ключи и отвёртки, - злыдень… чё пугаешь.

- Извини, не хотел.

- Ты что? Видишь меня? - человечек помахал рукой у Вовкиных глаз.

- Вижу.

- А если так?- мелкий спрыгнул с раковины и спрятался в углу за веником.

- Ты ещё боком повернись, чтоб не видно было, - засмеялся мальчишка собирая рассыпавшиеся ключи.

Человечек вышел и раскрыл висящую на боку сумку, больше похожую на тряпочный портфельчик. Вовка помог сложить инструмент и постарался более детально рассмотреть неожиданного собеседника. Маленький мужичок еле доставал ему до пояса. Несколько худощав, но с широкими плечами и чуть согнутой спиной. Крупные мозолистые руки источали забытую дедовскую ласку и защиту. Одет в непонятного кроя, то-ли плащ, то-ли халат, разрисованный лопоухими цветами. На голове небольшая тюбетейка, чуть прижимающая копну непослушных волос. Лицо… скорее сплошная округлая борода, с торчащими по бокам кончиками заострённых ушей и выглядывающей из сплошного потока волос, пары хитрых озорных глаз.

- Ну чё уставился-то? - мужичок подкрутил длинный ус, - домового чёль никогда не видел.

- Видел. Дома под печкой, - ответил Вовка, - только он старенький и никогда не вылазил. Я ему туда булочки таскал.

- Булочки? - удивился домовой, - булочки это хорошо. А здесь-то чё? Как оказался?

Мальчишка вспомнил как постучали в ворота. Он отпустил кота и пошёл открывать, у калитки стояла соседка. За её спиной маячила машина скорой помощи и несколько крепких санитаров вместе с полицейским. Позади была ещё одна легковушка, сидящие там пассажиры выходить не торопились.

- А вот он, немтырь-то, - стала размахивать руками женщина, - уу, окаянный. Пошто моего Женечку обидел.

Женька - первый заводила на районе, держал в страхе всю ребятню. Пользуясь тем, что отец участковый, постоянно устраивал поборы. Не смог оплатить - получи в глаз и так каждую неделю. Вовка не разговаривал и на улице появлялся редко. Однажды Женька узнал, что соседский немой мальчик учится уже во втором классе и сумел убедить Вовкину мать отпустить его на улицу. Завёл молчаливого малолетнего пацана в кусты и назвал сумму за два года. Вовка угрюмо покачал головой, показывая категорический отказ.

- Слы, тыы... немтырь, - визглявым голосом прокричал четырнадцатилетний бугай, - мне все платят, начиная с первого класса. Ты также, будешь платить.

Вовка ещё ниже опустил голову и вновь покачал головой. Женька размахнулся и ударил мальчишку в лицо. Щуплое тело вылетело на тротуар, там его ждали. Двое Женькиных дружков подхватили Вовку под мышки и затащили обратно.

Удары ног сыпались со всех сторон. Мальчишка сжался, стараясь закрыть самые болючие места. В какой-то момент отморозки остановились. Через сложенные ладони, Вовка увидел лежащий возле лица отломанный увесистый сучок. Резким движением рук, он подхватил его и ударил стоящего позади Женьку. Удар пришёлся в пах, Женька со стоном судорожно сжался. Дружки не успели сообразить - что случилось, как Вовка подскочил и сук сломался на затылке согнутого противника. Оглушённый Женька, не разгибаясь, рухнул к Вовкиным ногам. Ошеломлённые пацаны, скрылись за свисающими ветвями…

- Он мало того, что немтырь, - тараторила соседка, - так ещё и изверг какой. Он так избил моего Женечку, что даже яичко повредил.

Вовка не слышал, что говорил матери полицейский. Подошли мужчина и седая женщина из легковушки. Санитары молча погрузили его в машину и закрыли дверь. Соседка долго размахивала руками, громко утверждала, что есть свидетели и грозила отправить Вовку в специнтернат. Седая женщина подала матери бумаги. Видно было что мать не может прочесть, тряслись руки. Она просто кивнула головой и прошла в легковую машину. Дом остался незапертым…

- Тебя как зовут-то, - спросил мужичок, - меня вот Яськой кличут.

- Вова.

- Я-асно, - протянул Яська, - так чево ты здесь?

- Меня посчитали ненормальным, - грустно буркнул Вовка.

- Так показывай, что ты можешь, - обрадовался домовой и пошевелил пальцами у виска, - тут много таких, "ненормальных". Правда видишь меня только ты.

- А не испугаешься?

- Я-а? - домовой вскинул лохматые брови, - да ни в жисть.

Вовка положил ладони на стену, раздвинул и резко опустил. Под окном появилось блестящее пятно, размером в Яськин рост

- Да этож просто зеркало, - мужичок состроил рожицу.

Домовой начал вертеться, любуясь своим отражением. На боковом краю сверкающего полотна, из глубины появились два больших глаза. Яська, не обращая внимания, прихорашивал усы под крупным шишковатым носом. Огромные зелёные зрачки, с торчащими редкими волосками, приблизились ещё ближе и остановились рядом с отражением лица домового.

- А-аа… - на удивление тонко запищал мужичок и отскочил метра на три к противоположной стене.

Яськино отражение пыталось выскочить в сторону своего хозяина, но невидимая граница держала возле страшных зрачков.Тогда оно прыгнуло в корыто мойки и включило воду, струя растворила тень в своём потоке. Глаза закрылись, в зеркале отражалась только стена с рядом раковин.

- Что это было? - дрожащим голосом спросил домовой.

- Мой проводник, - еле сдерживая смех, ответил Вовка и повернулся к зеркалу, - Еня, не бойся, иди сюда.

На зов вновь открылись большие зелёные глаза, постепенно начала опадать пелена и из прохода вышел огромный серый паук. Он осторожно подошёл к Вовке и тихо трепеща жвалами, нежно прижался к его плечу. Домовой, судорожно перебирая ногами, забился в самый дальний угол. Его отражение завороженно выглядывало из раковины. Яська ясно видел как большие зрачки паука ласково смотрели на мальчишку, а остальные, такие мелкие глазёнки, выковыривали душу домового.

- Ты тоже зря боишься, - повернулся Вовка в сторону Яськи, - это Еня - проводник, а не хищник. Питается моими впечатлениями, чем они сильней, тем более доволен он.

- Эт-то как? - спросил домовой стараясь унять дрожь.

- Он плетёт пути - дороги, а я уже выбираю куда идти.

- А чё он такой страшный?

- Тебе это просто кажется, - мальчишка ласково погладил большую плоскую голову существа, - он очень добрый. По его паутине можно узнать, что ждёт впереди. Не хочешь прогуляться?

- Дык… я домовой, - неуверенно начал мужичок, - дела там, хозяйство.

- Пока уборщица придёт, успеем обернуться, - заверил Вовка.

Яська завороженно следил за действиями паука. Еня, тихо перебирал длинными тонкими лапками, ползал по стене и потолку, мелодично заполнял пространство серебристыми нитями. Вовка ходил среди натянутых струн и каждую осторожно дёргал. Переливчатые звуки заполняли комнату. Шум барабанов сменял щебет птиц, слышался перебор гитар, морской прибой, трубный голос органа. Вдруг что-то клацнуло…

- А здесь помощь требуется, - остановился мальчишка.

- Как узнал?

- Звук пустой, мелодии нет.

- Дык… пойдём поможем, - у Яськи загорелись глаза, - так и быть, отложу хозяйство.

Вовка кивнул и потянул серебристую струну…

Короткий путь привёл в районную поликлинику, куда Вовка ходил в аптеку. Они прошли в маленький стационар, расположенный на заднем дворе и поднялись на второй этаж. Ночь, дежурная санитарка тихо сопела на кушетке у входа. Нить вела в дальнюю палату. Стараясь не шуметь, Яська зажал под мышкой свою сумку и проследовал следом за Вовкой. Мальчишка заглянул внутрь и отпрянул.

- Кто там? - скрипучим шёпотом спросил домовой.

- Женька, сосед, - зло бросил пацан.

Мужичок просунул голову между Вовкиных ног. В палате, на единственной кровати, в полусидячем положении трясся подросток. Над ним склонился мужчина в милицейской форме.

- Я тебе не прощу того, что девятилетка смог дать сдачи, - нёсся из палаты грозный голос, - ты гадёныш устанешь отрабатывать этот залёт.

- Кто это? - тихо проскрипел Яська.

- Участковый, - мальчишка прижал палец к губам, - Женькин папаша.

Изнутри донёсся звук громкой пощёчины, Вовка и Яська вновь заглянули в палату. Женька рыдал, отец расстёгивал ремень. Вовка махнул рукой - картинка сменилась. В кровати дрожал маленький кролик, а сверху навис источающий потоки слюны плешивый шакал. Волна ненависти вязкой массой истекала в коридор

- От-тето да, - только и сумел пробормотать домовой.

- Хр-рр, ррав.

Глухой рык вырвался из Вовкиной груди. Домовой отскочил и увидел как преображается тело спутника. Вовка запрокинул голову, от потолка и стен к его груди потянулись тонкие голубые лучи. В следующий миг он исчез. В палате раздался глухой хрип, ошалевший Яська повернулся в сторону двери. Там кролик, зарывшись в подушку, наблюдал как неизвестный богатырь вырывает шакалью сущьность из тела его отца. Пряжка ремня глухо клацнула о деревянный пол, участковый упал на кровать и тихо засопел. Усталое лицо спящего мужчины светилось сочувствием и счастьем.

- От-тето да!

Богатырь разорвал тёмную, ни к чему не привязанную тень и выбросил через форточку на улицу. Подошёл к дрожащему кролику, огромной сильной ладонью мягко погладил длинные уши и вышел из палаты. Уже здесь, в коридоре, прислонился спиной к стене и медленно стёк на пол. Пока опускался, из тела во все стороны разлетались голубоватые искорки, менялись очертания, уменьшались размеры. На полу сидел Вовка.

- От-тето да! - восхищённо пробормотал домовой.

- Ты что, дар речи потерял? - устало улыбнулся мальчишка…

Вовка отпустил паука, закрыл зеркальный переход и устало вернулся в свою палату. Домовой не отставал, забыв про свои дела прошёл следом и уселся на край железной кровати.

- Не думал, что так умеешь, - Яськины глаза сверкали от восхищения, - а чё себе не поможешь?

- Пробовал, - мальчишка махнул рукой, - не получается.

В окно пробились первые утренние лучи, в коридоре загремели вёдра. Домовой юркнул под одеяло, Вовка притворился спящим. Приоткрылась дверь и в палату тихо вошла маленькая щупленькая женщина с золотистым ореолом вокруг головы. Сквозь прикрытые глаза, Вовка не мог разглядеть её лицо, видел только сияние. Она лёгкими быстрыми движениями сняла пыль с подоконников. Отжала тряпку в журчащей воде, протёрла пол.

- Бедненькие, хорошенькие, за что вы здесь, - шёпотом затараторила она вытирая о подол маленькие ручки, - ну дай бог, всё уладится.

Она вынула из широкого кармана горсть конфет и осторожно сунула под подушку. Накинула на постель воздушный крест и так же тихо удалилась.

- Хорошая тётка, душевная, - разлохмаченный Яська вылез из-под одеяла, придавил тюбетейкой непослушные космы и посмотрел на Вовку, - пойду-ка тож отдыхать.

- А ты ещё придёшь? - с надеждой спросил мальчишка.

- Канеш… - отозвался домовой хлопая дверью.

" Капелька, ещё капелька, кап, кап, снова кап" - под тихий стук мальчишка начал засыпать, непокорная вода сумела пробить себе новый путь…

Наутро, сразу после завтрака, начались посещения. Первыми пришли мужчина и седая женщина из той легковушки, что увозила мать. Долго пытались объяснить молчаливому мальчишке, что они хотят узнать. Вовка упорно, с блестящими от слёз глазами, рисовал на тетрадных листках маму и себя рядом с ней.

- Послушайте, - окликнула посетителей пожилая санитарка, - вы что, карточку не смотрели? Ребёнок не может говорить, немой он. Мужчина встал и прикрыл за собой дверь. Женщина убрала тетрадь в папку, грустно покачала головой и вышла вслед за мужчиной. Не успел мальчишка прилечь, как снова открылась дверь. На пороге стоял улыбающийся участковый, из-за плеча выглядывали настороженные глаза его жены. Он прошёл к тумбочке, поставил пакет с фруктами.

- Мы тут это, - начал он неуверенно, - навестить тебя пришли.

- Слышь, немтырь, - подала голос соседка, - я это… давеча… лишнего наговорила. Ты уж не памятуй, еслив что.

- Да-да, - подхватил участковый, - операция прошла хорошо, заявление мы забрали, вам ничего не грозит.

Вовка устало прикрыл глаза. Он слышал как подсуетились гости, шепотом переговариваясь, тихо ушли. Валом накатил сон, беспокойная ночь забирала долги.

- Как ты повзрослел сынок.

Вовка приподнял веки, рядом сидела мама и гладила его руку. За окном опускались сумерки.

Мышкины слёзки (автор г-н Крысюков)

…Больше стука – вот в чём штука…

Т.А. Гофман

Треугольная пластмассовая ёлка смотрится, как насмешка.

Сама по себе безобразная – карикатура на настоящую ёлку, пародия, в мерзко мигающих огоньках цвета «кровь из глаз» – посреди безобразной площади. С одной стороны – вход в подземку, с другой – громадный торговый центр, тоже мигает и сияет, как фальшивая ёлочная игрушка, от которой одна суета и никакой радости. Вдобавок над входом – громадный светящийся транспарант, а на том транспаранте – толстая крысиная морда, высовывающаяся из хвойного веночка в мишуре.

Символ года. Милая мышечка.

А народу-то не так чтоб очень много… Не рвутся покупать подарки. То ли погода слишком скверная, то ли крысиная мордень – неважная реклама? Интуитивно неприятна – даже тем, кто не в курсе.

Никуда от крыс не деться… и по сравнению с моими подопечными этот, на транспаранте, сущий милашка. Просто зверёк.

Рекламные листовки с мышечкой валяются на асфальте. Поднимаю ту, что почище, достаю маркер. Рисую пару значков на удачу. Резонанс – и я решаюсь. Достаю трубку, набираю:

– Дядь, я тут рядом. Я заскочу, а?

Голос у дядьки – как у доброго ведуна из мультика. Уютный.

– Зайди, голубчик. Я чайку согрею.

Ага. С коньяком.

Дядькин двор чуть-чуть припорошен снегом, как сахарной пудрой. Под снегом – подмёрзшая грязь; завтра снова раскиснет. Парадная приятная, тепло и светло, пахнет жареной картошкой… тут бы и остался. Но звоню в дверь.

Дядька всегда был гномиком. Даже мне-школьнику казался маленьким, а сейчас и совсем ссохся и сморщился. Смотрит снизу вверх, улыбается, глаза детские:

– Спасибо, что вспомнил, голубчик.

Квартира полна тиканья. Множество часов тикает вразнобой, каждое антикварное чудо живёт в своём времени; в прихожей маятник под дубовым корпусом ходит со стуком и еле слышным звоном, над ним с таким же эхом звона старой пружины кружится бронзовая балерина: цзинь-цзинь-цзинь… И пахнет Машкиным кексом. Корицы не пожалела. Не ошибёшься.

– Заходи, ты озяб… чайку…

Вхожу в его крохотную тикающую гостиную. Механический паж с облупившимся лаковым носиком протягивает на подносе чашку с чаем, блюдце с куском кекса. Терпеть не могу корицу, но там цукаты… съесть, что ли? Голодный, как собака.

По столу бежит уморительная заводная букашка – усики-пружинки. Я сбиваю её щелчком – и она падает на скатерть, дрыгая ножками. Усмехаюсь:

– Дядь, я уже вырос…

– Ты всегда был серьёзный мальчик, голубчик. Ты ведь по делу?

– Да. Машка давно ушла?

Дядька кивает. Жаль, что разминулись, но, может, и к лучшему.

– А ты можешь ей позвонить? В смысле, мужу её? Я с ними не того… не особо хорошо общаюсь.

Поднимает отсутствующие брови – просто кожу на лбу:

– Снова крысы?

Откусываю полкекса, говорю, жуя:

– Сам же понимаешь. Ещё год такой…

– Он вряд ли поедет, голубчик, – говорит дядя грустно. – Он очень занят.

– Вот же и не сомневался! – вырывается у меня. – Они такие белые, я такой чёрный… Что им – приключение, то мне – грязная работа. Но мне что делать? У меня никогда не получалось открывать пути, ты знаешь.

Дядя трёт лоб, переходящий в лысину – печальный гномик:

– А что ж, дела совсем плохи? Они уже кого-то убили?

– Ещё нет, – говорю я. – Но они обнаглели. Вчера обнесли кондитерскую фабрику… ты бы видел, как они порезвились. Они любят сладенькое… но дело даже не в убытках. В шоколадных и марципановых фигурках. Посреди склада – груда таких фигурок, у всех откушены головы. Это же намёк, если я хоть что-то понимаю в крысах. Они короновали новенького. У них снова Истинный Король, понимаешь? И сила. А значит, может быть всё, что угодно. Я, положим, тогда был ребёнком, но даже я помню, что на улице нельзя было оставить собачонку или младенца в коляске – вернувшись, найдёшь обглоданный скелетик…

Дядя вздыхает:

– А что муниципалитет? Крысолова приглашать не собираются?

– Не пойдёт на это, – говорю я, с трудом сдерживая раздражение. – Очевидно же. Это может стоить слишком дорого… Послушай, а ты-то? Машка когда-то говорила, что ты тоже знаешь выходы. Можешь предугадать, откуда полезет. Правда?

Дядькино лицо опечаливается уже чрезмерно, как в мультфильме:

– Пожалей ты старика, голубчик! Мне это и двадцать лет назад было нелегко, выходило, скорее, случайно… а сейчас – ну посмотри на меня, я ж в гробу одной ногой… откуда у меня силы, мальчик мой!.. Послушай, а может, ты хочешь кушать? Чего-нибудь посерьёзнее, чем кекс этот, а? Поужинаем вместе? Перекусишь, отдохнёшь, выпьешь стаканчик – я же представляю, какая у тебя работа. Завтра Новый год, а ты выходы ищешь вместо того, чтобы пойти куда-нибудь с девушкой… тебе надо расслабиться хоть немножко…

Желудок сводит голодным спазмом – но поддаваться нельзя. Он сейчас меня заболтает, старый бес, нальёт своего коньяку, я размякну, потом задремлю – и неизвестно, что вспомню на следующее утро. А я за помощью пришёл. Неужели не поможет?

– Дядюшка, – говорю я, – неужели тебе не жаль? Не страшно? Это ведь не шутка и не игра. Машкиному младшему два года, самый тот возраст. А если его крысейшество решит сводить счёты?

Дядька думает. Безволосые холмики кожи над глазами выглядят, как какие-то щенячьи бровки. Решается.

– Ты же ругаться на меня будешь, голубчик, – говорит он виновато. – Скажешь – старый дурак, жалостливый… и прав, конечно, будешь… но я понимаю: тебе надо для дела. Я ведь тоже… я думал: мало ли что. Как чувствовал, что тебе понадобится… Я мотаю головой.

– Слушай, дядь, – говорю я, – я уже совсем ничего не понимаю.

– Старый я уже, – говорит дядька жалобно. – Старенький, всё один, по телевизору пустяки какие-то крутят… А он маленький такой был… голодный, замёрзший… больной весь… всё равно что котёнок бездомный.

У меня отваливается челюсть. Я приподнимаюсь со стула.

– Дядь, – говорю я, – ты что? Ты крысёнка подобрал? Живого крысёнка?! В помойке?!

– Ну, голубчик, – вздыхает дядька, – они же тоже жить хотят… по-своему… Он стал совсем ручной, знаешь. Умненький, ласковый… всё веселее…

И тут я осознаю, ЧТО именно услышал.

– И он вправду такой ручной, что покажет нору? Мне, человеку?

Дядька кивает.

– Они очень умные, крысы. Только ты не пугай его, голубчик. Не обижай. Ты с ним – лаской. И твою гвардию не надо, их и слово-то это пугает – дератизация…

– А ты ещё говорил про крысолова, – вдруг вспоминаю я.

– Так ясно же: никто никогда на это не пойдёт. Неизвестно, что крысолов попросит… миф, в сущности…

Вот же старый хитрец…

– Ладно, – говорю я. – Показывай.

– Только не обижай, голубчик, – повторяет дядька и тоненько посвистывает.

Я думал, что готов к чему угодно, но когда крыса появляется из-за портьеры между двумя громадными напольными часами, мне стоит большого труда не схватиться за кобуру. От зрелища меня передёргивает.

Всё-таки стальные причиндалы были у Машкиного мужа в юности.

Самое жуткое – что глаза совсем человеческие. Ясные. Верхняя часть лица – как у ребёнка, только уши – оттопыренные, очень подвижные. Тонкие уши, просвечивают. На голове не волосы – жёсткая буровато-серая шерсть, торчит проволокой. Под встопорщенной чёлкой – глаза, круглые и тёмные, впрямь умные, не злые. Но нос этот, раздвоенная губа… Крысёныш пытается улыбнуться – эти жёлтые зубы, четыре кошмарных резца, перекусывающие металлические кабели и крошащие бетон… дикое зрелище.

Тощее детское тельце, а башка крупная, в нос ушла. Одет в шортики, в вязаный новогодний свитерок с оленями. Из рукавов – крохотные цепкие ручки, розовенькие пальчики с коготками... почему-то выглядит очень неприятно. Болезненно как-то. На одной ноге башмачок с меховой опушкой, вместо второй – сложный протез, крысиная лапа медного цвета. И хвост, как хлыст, розовый, в белёсой щетине между чешуйками, длиной не меньше метра. Тошнотворный.

Тварь.

Подобрать на помойке, подыхающего, принести домой… Мы, значит, пытаемся с ними бороться, а дядька прикармливает… молодец!

Но сейчас гадёныш чистенький. Ухоженный такой… как домашняя зверушка.

– Здравствуйте, – говорит крысёнок.

Голос тоненький, писклявый. И взгляд кошмарно осмысленный.

Хуже всего в крысах – разумность. Даже чрезмерная какая-то, паранормальная. Мерзость.

– Ты ведь всё слышал, да? – спрашиваю я.

– Вы пистолет дядюшке оставьте, – говорит крысёнок. – Я вам нору покажу, даже провожу, но пистолет оставьте, с ним идти глупо.

– Без него идти глупо, – хмыкаю я.

Крысёнок смотрит мне в лицо. Прямой недобрый взгляд. Глаза ребёнка, а взгляд – древнего, опасного…

Дядька в маразм впал. Что притащил домой… кошмар.

– Убить Короля – даже не надейтесь, – говорит крысёнок. – С пистолетом вы до него не дойдёте. Вас просто съедят – и меня заодно.

– Не боишься? – спрашиваю я. – Со мной-то идти… Я – из службы дератизации как бы. И да, я надеюсь. Сестре удалось. И эти ходы ищу, чтобы крысоловки там поставить, ты в курсе?

– Я вижу, – говорит крысёнок. – Нашивки вижу, но и без них знаю. И боюсь. Но у меня свой интерес – и о вас я давно думал. И многие попадаются в ваши крысоловки?

Я молчу и злюсь. Гадёныш слишком хорошо осведомлён.

– А вскоре и вовсе перестанут, – говорит крысёнок. – Мы быстро учимся.

– Что ж ты предлагаешь? – хмыкаю я. – Повесить там плакат «Добро пожаловать»?

– Предлагаю беседу, – говорит крысёнок. – Это серьёзно?

Звучит глупо. Я кручу в кармане маркер, вытаскиваю. Мою интуицию категорически не назовёшь мощной, к тому же я никогда не ладил с артефактами. Зато с каббалой – прекрасно. Очень помогает.

Главное – уметь наблюдать и запоминать. А озарение, которое вызывают знаки, неплохо заменяет природное чутьё.

Ищу глазами бумажку – и дядька придвигает какую-то старую квитанцию. «Оплата за декабрь» – ладно, не помешает, рисую знаки доверия на полях. От души странным образом отлегает. Забавно.

Я смотрю на дядьку. Дядька смотрит на тварь с умилённой улыбочкой. Меня передёргивает.

– Зузу, – говорит дядька, – всё будет хорошо. Оденься тепло, голубчик, там дождик идёт.

Зузу! Зузу! Ядрёна кочерыжка!

Я молчу. Еле выговариваю:

– Спасибо, дядя.

– На здоровье, – говорит дядька и рвёт квитанцию поперёк знаков, профессионально. Подаёт крысёнышу курточку с капюшоном – и пёстрым шарфом в снежинках, как человеческому ребёнку, завязывает нижнюю часть лица. Прикрыл крысиный нос, раздвоенную губу – и смотреть уже не так нестерпимо. – Я с ним об этом говорил, голубчик. У него и впрямь свой интерес – и всё так хорошо сошлось…

Крысёнок стаскивает шарф с морды – и у меня снова падает челюсть: я вижу, как они с дядькой целуются взасос! Язык крысы!

Меня сейчас вырвет.

– Старый извра… – начинаю я, но дядька перебивает:

– Не бери в голову, голубчик, что ты! Просто они… крысы… для них слюна – очень важная вещь, значимая… Это как… не знаю… обещание, что ли. Я за последнее время много о них узнал, о крысах…

– Слишком много.

– Тебе поможет. Ты же пытаешься спасать Город, голубчик… может, найдутся способы. Знаешь ведь, что старые способы не годятся.

Вздыхаю. Он прав. Только тошно.

– Пойдёмте, – говорит крысёныш. Натягивает шарф на морду.

– Ладно-ладно-ладно. Спасибо, дядюшка, – говорю я. Пожалуй, уже взял себя в руки.

Дядька печально улыбается.

Я выхожу из его квартиры, из тиканья и запаха корицы, на лестницу, светлую и тёплую, а потом – в безнадёжный и беспросветный сумрак наступающей ночи.

Крысёныш идёт рядом. Цокает протезом по мокрому асфальту; если не присматриваться – пожалуй, сойдёт за ребёнка-калеку.

Если бы не хвост.

– Тебя зовут Зузу? – спрашиваю я. – Правда?

Крысёныш стаскивает шарф. Вдыхает – шевелятся розовые ноздри. Хорошо ещё, что вибриссы сравнительно короткие… но всё равно…

– Нет, – отвечает он. – Так меня зовёт антиквар. У меня нет имени на человеческом языке.

– А на каком есть? – спрашиваю я автоматически.

– На нашем, – крысёныш издаёт этот мерзкий звук, скрип-писк-свист – их звук, крысиный. Язык, подумать только… – Это моё имя.

– Оно что-то значит? – спрашиваю я.

Крысёныш не отвечает. Прислушивается.

– Откуда ты узнал про пистолет? – спрашиваю я. Давно хотел.

– По запаху, – говорит крысёныш, не оборачиваясь. – Он всё ещё при вас. Пока он при вас – не открою нору. Это погибель.

– Ну, видишь ли, – говорю я, стараясь не раздражаться, – деть мне его тут некуда.

– Дайте мне, – говорит крысёныш. Впервые смотрит мне в лицо.

– А если он будет у тебя, то уже и не погибель?

– Я спрячу, – говорит крысёныш.

Я останавливаюсь в густой тени, между стеной дома и зарослями голых чёрных кустов. Расстёгиваю куртку, вытаскиваю пистолет. Отцов. Тот самый, из которого Машка всадила в коронованную тварь золотую пулю. Там и сейчас золотая – первая в обойме, моя блажная надежда. Отдавать такое оружие крысе – чудовищно тяжело, но я понимаю, что в словах гадёныша есть резон.

Мучительно видеть своё оружие в цепких крысиных пальчиках.

Но дальше…

Крысёныш проводит свободной ладошкой по стене. Ладошка вдруг проваливается в бетон, как будто стена – это голограмма, иллюзия, а не кусок реальности. Крысёныш удовлетворённо фыркает и всовывает пистолет в стену, как в туман.

Я протягиваю руку – и натыкаюсь на холодный, непроницаемо твёрдый камень.

Крысёныш скрипуче хихикает.

– Я не смогу забрать, если буду возвращаться один, – говорю я.

– Отлично, – говорит гадёныш. – Значит, позаботитесь, чтобы мы ушли вместе.

Выглядит он, как детёныш, а ведёт себя, как взрослый. Как мой ровесник.

Тем временем ночь неумолимо валится на Город. Улица пуста и светла: люди ещё не спят, в окнах горит свет, фонари горят… но сумрак уже не вечерний, и выходить из дому уже никто не рискует.

Вдруг, практически без подготовки, из густой темноты небес, как из прохудившегося мешка, валит снег.

Это неожиданно. Мокрые разлапистые хлопья такие громадные, что по асфальту несутся их чёткие тени; ветер несёт их в лицо, хлещет ими, как мокрым тряпьём. Крысёныш встряхивается, как пёс – и снова встряхивается.

Мы проходим мимо ночной лавчонки – из тех, куда заходит всяческий сумеречный сброд. Крысёныш замедляет шаг:

– Фридрих, а угостите меня пивом?

Я аж запинаюсь:

– Да ты обнаглел.

– Я так люблю пиво… – говорит гадёныш мечтательно. – А антиквар считает, что я ещё мал. Напрасно. И открывать пути мне глоточек пива не помешает, честное слово… холодно, мокро…

– А моё имя откуда знаешь?

Крысёныш удивляется:

– А как иначе? Кто из людей пойдёт, кроме вас… вы злой и бесстрашный. И брат Марии. Как умер прежний Король – все помнят.

Стряхивает снег с капюшона, с чёлки, мотает носом, стряхивает с шарфа и курточки – но хлопья всё летят, крысёнок уже совсем мокрый. Зябко ёжится.

– Пойдёмте скорее, Фридрих. Очень хочется в тепло.

Так я и поверил, что в ваших норах тепло. Но мне тоже досаждает этот снег-издевательство, эта пародия на зимнюю сказку – наверняка очень красивая из окон, но очень мерзкая, когда идёшь по улице.

Когда идёшь по улице ночью. В обществе крысы. Жизнь наша…

– Далеко ещё? – спрашиваю я.

– С поверхности земли открыть тяжело, – говорит крысёнок. – Надо спуститься. В подвал вы ведь не полезете, да? Может, подземный переход поищем?

Меня внутренне передёргивает. У меня отобрали пистолет, а значит, я практически беззащитен перед тем, что может там оказаться – под землёй, ночью. Голову сунуть прямо в пасть… Я вдруг понимаю, какая это, в сущности, самоубийственная авантюра.

Идти – глупо.

Но – нора. Рассмотреть их выходы, может, прикинуть, как их перекрыть. Сделать выводы. Ладно, моя профессия – рисковать.

И все мы смертны.

– Тогда сейчас идём до супермаркета, а потом сворачиваем на Зелёную аллею, – говорю я. – Там есть подземный переход. А подвалы – на замках.

Крысёнок фыркает, но не спорит.

Время приближается к полуночи; улица совершенно пустынна – и не дай свет Матейи кого-нибудь встретить в эту пору. От мокрого снега всё бело, всё в летящих тенях: кажется, что бурое небо падает на фонари.

Переход слабо освещён, над ним мерцает эмблема подземки – днём через боковой проход можно выйти к поездам. Выложенный плиткой тоннель просматривается почти насквозь – но безопасность обманчива. Рука сама тянется к кобуре, но кобура пуста; я вытаскиваю из кармана маркер и рисую на тёмной плитке знаки предвидения и контроля. Замечаю, что полустёртых значков у входа многовато – часть из них густо зачёркнута белым офисным корректором, как забавно…

– Пойдёмте, – говорит крысёнок. – Сейчас спустимся, и я попробую.

Я дорисовываю «глаз Эны» – и вдруг всем телом чувствую чьё-то тихое, но явное присутствие. Дурное присутствие. Знак сработал.

– Дёрнуло меня отдать тебе оружие, – бормочу я сквозь зубы.

– Безопасно, – говорит крысёныш. – Вам тут безопасно, поверьте.

Озарению, приходящему от каббалы, я верю больше, чем помоечной твари. Но я уже назвался груздем – надо лезть в этот кузов, ничего не поделаешь.

Медленно спускаюсь, сжимая маркер в кулаке, как нож. Чувствуя себя идиотом. Крысёныш семенит рядом, цокая протезом о ступеньки. Ведёт ладошкой по стене, то шлёпает по ней, то стучит согнутыми костяшками пальцев. Бормочет: «Нет, нет, дальше, дальше», – куда дальше, сила Матейи?!

И тут вкрадчивая жуть проходит волной, с головы до ног, поднимая дыбом волоски на руках. Медленные щупальца густого мрака тянутся из-под ближайшей стены – нас выследил охотник – я думаю о золотых пулях – я понимаю, что бежать бесполезно, а каббала не поможет – темнота стонет и хихикает – и тут я слышу пронзительный, скрипучий визг крысёнка.

Прежде, чем успеваю что-то понять, он прыгает вперёд – не удерживается на двух ногах, падает на четвереньки – погружается в живую тень мордой! И вдруг темнота вопит! Орёт! Так, что её дикий вопль отдаётся в моих костях!

Я, прижавшись к стене, вижу, как крысёнок рвёт, дерёт тьму на лоскутки, будто расползающуюся ткань. Щупальца втягиваются назад в небытие так поспешно, что я едва успеваю это отследить. Парализующий ужас исчезает, как только уходит охотник.

Крысёнок встаёт с заметным трудом.

– Я колено ушиб, – жалуется он.

Я медленно выдыхаю.

– Ничего, – говорю я. – Выйдем отсюда – я угощу тебя пивом. Не из этого поганого ларька, а зайдём в бар, где торгуют пивом в разлив. Выберешь сорт, какой больше понравится.

Крысёнок улыбается – и я с удивлением отмечаю, что улыбка у него забавная, в сущности. Мультяшная.

– Пойдёмте дальше, – говорит он. – Они больше не сунутся. Странно, что попытались, обычно чуют и не дёргаются.

– Как ты это делаешь? – спрашиваю я в лёгком офигении.

– Их можно есть, – говорит крысёнок и скрипуче хихикает.

Меня слегка передёргивает. Меня тоже можно есть. Крысы едят практически всё.

Вход в подземку заперт ажурной решёткой. Стилизованные металлические паучки врисованы в звёзды Матейи: по идее, решётка должна защищать подземку не только от непрояснённых хулиганов, которым могло бы придти в голову бродить по ночам, но и от сил Глубокой Тьмы. Крысёнок протягивает руку сквозь решётку, говорит с досадой:

– Метрах в десяти с той стороны я бы открыл. Надо туда.

Я усмехаюсь:

– Как?

И впервые в жизни вижу воочию этот крысиный фокус: он протискивается между решёткой и стеной. Проходит в щель, куда с трудом пролезла бы моя рука.

Я вижу, как резиново сплющивается его морда – как он протаскивает себя, будто неплотно надутый воздушный шарик – только звякает об решётку протез. В этом есть что-то омерзительное и восхитительное разом.

– Эй, – говорю я. – Ты не учёл: я за тобой не пройду.

– Просто подождите, – крысёнок мотает головой, обтирает ладошками тёмную плитку на стене – и вдруг входит в неё. Как в водяную завесу – рраз! – и не видно.

Я остаюсь один – и у меня ощущение потери последнего оружия. Тру лоб – оказывается, он вспотел. И тут прямо рядом со мной в стене разверзается провал.

Я отшатываюсь от неожиданности. Крысёнок стоит на осыпающемся песке: ход ведёт круто вниз.

– Здесь безопасно, – говорит крысёнок. – Это и есть наша нора. Мы просто уйдём под Город – и всё. Вы увидите… кого хотели.

Я вдыхаю. Шагаю вперёд.

Мне в спину бьёт короткий порыв ветра – стена за моей спиной вновь стала реальной. Зато я – вне привычной реальности.

В крысиной норе.

Интересно: первый из людей?

Должно быть темно – ведь фонари остались в подземном переходе по ту сторону бытия. Но я отчётливо различаю стены, как в пещере из песчаника, с фигурными натёками, неровный пол в каких-то дюнах, будто песчаный пляж, и крысёнка в паре шагов впереди.

Крысёнок стаскивает капюшон. Надо думать, хочет лучше слышать – пошевеливает ушами. И мне мерещится странный звук на пределе слуха – то ли шелест, то ли падение капель где-то много ниже, то ли далёкий неразборчивый шёпот.

Пространство вокруг полно неживым, плывучим зеленоватым светом из ниоткуда, будто я смотрю сквозь прибор ночного видения.

– Эй, – окликаю я. – Я тебя вижу…

– Вы привыкнете, – отзывается крысёнок. – Тут всё немного другое – и зрение, и слух, и осязание. Вы не волнуйтесь: выйдете из норы – и всё станет как прежде.

Спасибо. Утешил.

– А ты знаешь, куда идти? – спрашиваю я.

– Я всегда знаю, – говорит крысёнок. – Я чую.

Ладно.

Я иду за ним. Идти тяжело, ноги вязнут в песке, как в болоте – а крысёнок семенит легко, его лапы, даже протез, в песок не проваливаются. То ли он очень лёгкий, то ли нужен особый навык, то ли крысы здесь не совсем реальны... но это ещё не так удивительно, как то, что в этих иномирных пещерах в принципе есть пригодные для человека тропы.

Вокруг бесконечный лабиринт. В самых низких местах можно идти, не сгибаясь – а местами свод взмывает в глухую темноту, в которой призрачно мерцают сталактиты. В сумеречных углах что-то светится зеленее и ярче; у меня приступ дурного любопытства, я подхожу посмотреть.

Вижу груду костей, полузанесённую песком. Кости светятся, как гнилушки.

Грудная клетка, обгрызенная так, что даже сейчас на костях видны следы зубов. Пара человеческих черепов, расколотых сверху, с макушки, чтобы съесть мозг. Череп заметно крупнее человеческого, тоже расколотый, в верхней челюсти длинные клыки. Собачий череп. Ужасный череп в каких-то кручёных костяных выростах или рогах, с тремя глазницами, затылок отколот напрочь и нижней челюсти нет. Какие-то исцарапанные, разломанные длинные кости – может, конечностей…

– Это твои сородичи? – вырывается у меня.

Крысёнок, кажется, не понимает вопроса:

– Нет, ваши – и ещё там… другие.

– Я имел в виду: ваши жрали?

– Да, – отвечает крысёнок просто. – А кто же?

Ну да. Крысы абсолютно всеядны. Это понятно. Можно даже и не нервничать по этому поводу. Не суетиться.

Если стая крыс решила, они закусят. И ничего ты не сделаешь, даже с пистолетом.

Я вздыхаю – и это крысёнок понимает правильно.

– Не беспокойтесь, – говорит он. – Тут совершенно безопасно. Ни охотники из Глубокой Тьмы, ни другие твари здесь обычно не ходят. Здесь даже наши особенно не ходят, дорога не очень удобная.

Я верю. Он здесь – дома.

Время в норе идёт как-то странно: то мне кажется, что прошла вечность, и я удивляюсь, что сравнительно мало устал – то появляется ощущение неестественно растянутых минут, будто в нору мы вошли только что. От этих качелей кружится голова и слегка тошнит – и теряется цель. Вернее, я понимаю, что крысёнок абсолютно целеустремлён, но сам механически переставляю ноги, странным образом отключившись от шелеста и шёпота в ушах, мерцающих по обочинам тропы костей и всего окружающего безумия. И голос крысёнка выдёргивает меня из этого бездумья, как из сна:

– Фридрих, осторожно! Сейчас пол по ногам стукнет.

За шаг до того, как это произошло. Я даже ухитрился не упасть.

Я-то думал, что крысёнок откроет новый лаз так же, как в переходе – а оказывается, дыра, ведущая из норы в заброшенный канализационный коллектор, не закрывается вообще никогда! Ничего себе…

А граница чёткая. У воздуха норы – ни запаха, ни вкуса, он – как дистиллированная вода. А коллектор воняет, ещё как: будто палкой по носу – сырость, крысиное дерьмо, дерьмо человечье, какая-то жалкая еда, затхлое тряпьё, плесень… И зеленоватое сияние тоже гаснет, как отрезанное: в коллекторе гораздо темнее. Из бетонной стены торчит обломок арматуры, на нём, на проволоке, висит полная какого-то жира консервная банка, в ней еле тлеет фитилёк. В этом жалком свете дороги почти не видно – и я проклинаю себя за то, что не догадался взять фонарик.

Меня поражает размах. Получается, что этот самый коллектор крысы выгрызли из Города и утащили в нору целиком? Впрочем, наверное, всё-таки скопировали. Слишком много тут места; уж наверное городские власти заметили бы пропажу такого масштаба – а я об этом ничего не слышал.

Славная вышла норка. А мы-то думали, что они так и живут в междумирных переходах. Нет, для живого существа это, похоже, чересчур. Наверное, подолгу там могут бродить только охотники и им подобные.

За поворотом бетонной трубы горит электрический свет – ещё не повернув, я вижу жёлтый отсвет на полу. Неяркий, но после тяжёлого сумрака кажется ослепительным: от лампочки, соединённой с автомобильным аккумулятором. На бетоне под лампочкой лежит то ли старый матрас, то ли кусок разломанного дивана; на нём в куче, прижавшись друг к другу, спят совсем маленькие крысята, голые, прикрытые каким-то ветхим тряпьём. На краешке матраса сидит крыса в накинутом на плечи изношенном пальто с воротником, съеденным молью почти до основы, шьёт что-то из кусков мешковины.

Поднимает голову от работы – и я встречаюсь с её взглядом. Меня передёргивает.

Пока я прохожу мимо – она следит. За моей спиной мой крысёнок издаёт тонкий писк на пределе человеческого слуха; плечи крысы опускаются, тело расслабляется, но она так и не опускает взгляд.

Мы входим в крысиное гетто. Я в жизни не видел столько… меня знобит от осознания ничтожности собственной жизни. Я – как ломтик жареной картошки в тарелке… феерически сильное чувство.

Старый коллектор перенаселён. Кое-где, где крысам не хватило места, в бетоне проделаны дыры, а за дырами – что-то вроде ниш, искусственные пещерки, в пещерках кто-то живёт. Кое-где они, похоже, догрызлись до того странного пространства, которое окружает этот краденый мирок – и тогда из ниш тянет тем самым плывучим зеленоватым свечением инобытия. Повсюду – крысы и их жалкий скарб: какие-то вещи с помоек, коробки, обрывки картона и пластика, консервные банки, поломанные остатки мебели. Кто-то жжёт костерок, и над ним в закопчённой кастрюле булькает мутное варево. Кто-то сооружает из мусора подобие одежды – но многие крысы, обросшие довольно густой жёсткой шерстью по всему телу, обходятся и так. А некоторые – совсем голые, как мой крысёнок: шерсть-волосы лишь на голове и тощая щетинка на хвосте. Вот такие и пытаются чем-то прикрыться. Довольно гнусное зрелище.

Вдобавок видно, какие они голодные. На меня и на крысёнка посматривают с недобрым интересом – кажется, мы слишком лакомо выглядим, да и одежду они, полагаю, с наслаждением забрали бы. Любопытно: что их останавливает? По-человечески они не говорят. Если обращаются к крысёнку – то скрипом и писком. И он пищит в ответ. Я ничего не могу понять.

Крысёнок поднимается по металлической подвесной лесенке на этакий подвесной балкончик. Видимо, когда коллектор работал, здесь находились помещения обслуживания, механизмы и, быть может, комнаты для персонала. Я поднимаюсь за крысёнком – и вдруг из дверного проёма, не закрытого дверью, на меня прыгает крыса.

Меня спасает только реакция. И его – реакция: я шарахаюсь в сторону, а он успевает как-то удержаться у ограждения, не перелететь и не навернуться вниз. Я прижимаюсь спиной к стене, готовый пнуть его ногой; здоровенный жилистый крысан стоит, согнувшись, в позе атаки – и тут крысёнок пронзительно и яростно пищит.

Крысан, щерясь, наблюдает за мной – игнорирует крысёнка полностью. Вокруг начинает собираться стая, они выбираются из самых удивительных мест – и я понимаю: пришли. Можно попробовать убить одного атакующего, может – двух, но меня задавят массой. Собираюсь драться насмерть, понимаю, что шансов нет вообще, нет времени даже пожалеть… и тут крысы с писком кидаются – на своего, на нашего врага.

Впервые я вижу, как крысы жрут кого-то заживо – обычно мы находили уже остатки таких обедов. Мне показалось, что жил бедолага не больше полминуты, а через пару минут от него остались только пятна крови на бетоне, кости и почти начисто ободранный череп.

Мой крысёнок пронаблюдал, стоя рядом со мной. Его это действо, похоже, не напугало и даже не особенно удивило.

– Жесть, мерзость, – говорю я и кашляю. Крысы с окровавленными мордами сидят полукругом и смотрят на меня. – Почему? Что случилось… Зузу?

Крысёнок поднимает взгляд.

– Мы идём к Королю. А он знал, я предупредил. Я же сказал вам: вы в безопасности… если без пистолета. Теперь нас проводят.

Впервые в жизни мне хочется погладить крысу. Скажем, по взъерошенной шерсти на голове, между ушей. Но я сдерживаюсь: не знаю, как на это посмотрят и сам крысёнок, и его сородичи.

Но он прав: нас провожают. Вернее, у меня такое чувство, что передают по эстафете, от одной стаи крыс другой. Мы всё время окружены. Я чувствую себя, как посол с почётным экскортом.

От крыс, наверное, несёт ужасно, но я принюхался.

Сейчас трудно сказать, какие подземные чертоги я себе представлял, когда слышал или говорил про Крысиного Короля. В особенности – про Истинного Короля. Ничего конкретного, конечно, но – какая-то смутная роскошь. Смешно.

Потому что этот самый чертог – машинное отделение насосной станции.

Какая-то металлическая и бетонная штуковина – ни малейшего представления не имею, для чего этот механизм – накрыта вишнёвой бархатной портьерой. И на этом бархатном покрове стоит Корона. Та самая, которую, предположу, Машка сбила с головы того, другого. Корона сияет. Реально сияет. От этого света в мрачном помещении светло – свет белый и голубой, он дробится бликами, каплями и перьями, дрожит на бетонных сводах и каких-то пыльных конструкциях, но глаза не режет и не слепит. Притягивает взгляд.

Сразу ясно, что – драгоценная вещь. И магический артефакт, вероятно. Особая крысиная магия: упала – и пропала, и вот, объявилась здесь. Символ довольно-таки кошмарного могущества крысиного народа. Зубчатый венец из переливающегося, мерцающего, живого света. Фантастика…

– Налюбовался, человек? – слышу я из сумрака.

Голос крысы – резкий и писклявый. Его хвостатое величество. Успеваю удивиться, почему это великая крысиная корона не возложена на чело, а вот так украшает собой какой-то насос для нечистот.

И тут же понимаю, почему.

Король сидит не в кресле, а на небольшом продавленном диване. Неловко, потому что удобно сидеть, похоже, он – они – не могут вовсе.

Я с ужасом вспоминаю, что их Истинный…

Да, как ему… им… носить эту корону – непонятно.

Хотя – быть может, на той голове, которая выше всех, потому что у неё есть подобие человеческой шеи. Ещё две – без шей, прямо на плечах. Четвёртая голова – скорее, не крысы, а крысёнка, меньше прочих – торчит из широченной грудной клетки.

У них на всех только две ноги, а руки – три: одна скорченная ладонь растёт из рёбер под четвёртой головой, недоразвита и, кажется, ею пользоваться нельзя, а две – нормальные. И хвоста – два, один – длинный и гибкий, как хлыст, длиной метра полтора, в бело-розовой, почти перламутровой чешуе и белёсых щетинках, а второй – недохвост, худосочный хвостик с полметра, не больше.

К тому же это – белая крыса. Вернее, крысы: головы крыс-альбиносов, с рубиново-красными глазами, а вместо шерсти – почти человеческие волосы, белые, как молоко. А взгляды всех голов – разумные и цепкие, ведьмачьи взгляды. Недобрые. Только у маленькой головы – некое подобие насмешливой ухмылки.

Ужасное существо укутано в чёрный бархатный плащ с алым атласным подбоем, а под плащом – белоснежная шёлковая рубашка, сшитая на чудовищно уродливое тело, и обыкновенные человеческие бархатные брюки, заправленные в высокие чёрные сапоги.

А за ним, у ног, за плечами, вокруг – свита: жилистые крысюки-бойцы, будто из колючей проволоки скручены, безжалостные морды в шрамах, уши рваные… на них человеческие камуфляжки, на некоторых – камуфляжки Службы Дератизации, я узнаЮ по нашивкам. Трофейные.

Человеческие стволы в лапах – тоже трофейные, я полагаю.

Крысёнок, сгорбившись, подходит к своему Королю, клубком, сжавшись, садится на пол – и лижет между пальцами почти человеческую руку, некрысиную длиннопалую ладонь, отличающуюся разве что белёсыми кривыми когтями.

– Молодец, – говорит правая голова. – Из разведчиков стаи ты – лучший. И можешь коснуться. Подай мне его.

Крысёнок встаёт, медленно подходит к импровизированной подставке, тянется дрожащими ладошками – и подаёт Королю сияющее чудо.

И – да, Король надевает его на среднюю голову.

Сияние короны впитывается в кожу, шерсть, сквозит через одежду, глаза светятся лазерно-алым – я вижу ослепительного монстра. Меня бьёт озноб: я подозреваю, что этот артефакт людям не к добру. Кручу в кармане маркер, его прикосновение к пальцам успокаивает нервы.

Средняя голова говорит:

– Мы рады тебя видеть, Фридрих. Именно тебя – это большое везение.

Ко мне возвращается дар речи.

– Это твоего… вашего предшественника убила моя сестра?

– Наш предшественник, – говорит левая голова, – привёл сюда наш народ. И чуть его не погубил. У него было маловато сил для того, чтобы создать достаточно просторную нору – и наши бойцы селились в Городе. Там же добывали пропитание.

– А пришлые и местные всегда начинают отношения с войны, – добавляет правая голова. – Мы понесли большие потери, воюя с людьми, но, предположу, не мы одни?

– Да уж, – говорю я. – Эта война нужна Городу, как слепому свечка.

– В человеческих силах прекратить её навсегда, – говорит главная голова.

У меня аж дух захватывает:

– Да?! Но как?

– Ты ведь понимаешь, что мы отсюда не уйдём? – вкрадчиво спрашивает левая голова. – И выгнать нас – не в ваших силах, верно?

– Неужели вам тут нравится? – спрашиваю я. – Тесно, голодно… И в стычках не всегда всё-таки побеждают ваши подданные, хоть они и умеют удирать сквозь стены…

– Не нравится, – говорит главная голова. – Но у нас нет выхода. Наш мир – в такой беде, какую ты себе и представить не можешь. Поэтому нам просто придётся жить здесь, копить силы, собираться с духом… и если ты не остановишь войну, когда-нибудь люди её проиграют. Осознай.

Я понимаю это лучше, чем кто угодно: я видел, на что они способны.

– Но что я сделаю? – спрашиваю я. – Вы же воюете за жратву – и никто не убедит муниципалитет, что нужно кормить крыс. Власти и людей-то не станут кормить просто так.

Маленькая голова хихикает. Левая что-то пищит еле слышно в ухо главной.

– А мы не собираемся просить подачек, – говорит главная голова с надменной усмешкой. – Ты же понимаешь, что я сдерживаю бойцов? Мы могли бы наесться до отвала, не спрашивая разрешения людей – и, как у вас говорится, отлились бы киске мышиные слёзки. Понимаешь, почему я до сих пор этого не сделал?

Нет, я не понимаю. Даже не представляю себе.

– Бестолков, – ехидно говорит маленькая голова.

– Просто не политик, – возражает левая.

– Да, – говорит главная. – Если бы мы это сделали, любым надеждам на мир навсегда пришёл бы конец. Началась бы война на уничтожение. А мы ещё надеемся… на взаимную выгоду в отношениях, знаешь ли.

– Крысы собираются торговать с людьми? – вырывается у меня. – А чем? У вас ничего нет!

– Ты понятия не имеешь, что у нас есть, – говорит правая голова. – Не говоря уж о том, насколько безопаснее были бы ночи Города, если бы крысы могли, не опасаясь дератизаторов, выходить из нор в сумерки.

Я вспоминаю, как крысёнок терзал охотника – и до меня вдруг доходит!

– Вы были бы идеальной стражей, крысы! Совершенной, замечательной. Скажите, а жрать тварей из Глубокой Тьмы могут все ваши подданные? Вообще все?

– Да, – говорит главная голова, а маленькая вставляет:

– Даже не особенно напрягаясь.

– Людям был бы очень выгоден союз, – говорит главная голова.

– Но страх мешает им рассмотреть выгоду, – говорит правая, и я понимаю, насколько это верно.

Мне хочется верить – звучит очень красиво. Так же красиво, как сияет корона, отражая свет в белой шерсти Короля – и так же опасно.

Я решаюсь. Вытаскиваю маркер.

Крысы-стражники напрягаются, но разглядев предмет у меня в руке, успокаиваются и продолжают наблюдать, не вмешиваясь. Я шарю взглядом по «тронному залу», но ничего подходящего для работы не вижу – и мне не спешат подать бумагу.

И тогда я пишу на ладони. Самые надёжные, те, что не подводили никогда: глаз Эны, две звезды друг в друге, поток, сила, ключ и врата разума – никакие наведённые чары не сравнятся с очень приземлённой, но очень действенной магией знака. На ладони – резче и острее, чем на бумаге: небесный покой сходит на душу – и собранные в пути разрозненные факты выстраиваются в строгом порядке.

Я начинаю понимать. Я смотрю на крысёнка, сидящего у ног Короля клубком. Крысёнок чувствует взгляд и поднимает голову.

– Это не мой дядька тебя нашёл, да? – спрашиваю я. – Это ты нашёл его? Потому что у него особое чутьё, да? К поиску путей?

Крысёнок вопросительно смотрит на Короля – и Король делает знак рукой, видимо, разрешая говорить.

– Нет, – говорит крысёнок. – Я искал вас, Фридрих. Или Марию. И не из-за поисков путей, а потому, что вы не боитесь крыс. Даже ваши сотрудники боятся настолько, что начинают стрелять прежде, чем мы успеем слово сказать. А вы – другой.

– Меня?! Машку?!

– Ненависть лучше страха, – говорит крысёнок. – С врагом можно разговаривать, а с трусом – нет.

– Но к дядьке-то ты как попал? – мне удивительно и смешно.

– Он подобрал меня на помойке, – говорит крысёнок. – Ваши люди меня подстрелили, Фридрих. Я чудом сумел сбежать. Но если бы не антиквар, я бы умер от ран. Он был очень добр. Даже протез… начиналась гангрена, а никакой врач в Городе, ни человеческий, ни ветеринар, не стал бы мне помогать. Я очень ему обязан: он вправду меня спас. Не понарошку, а по-настоящему.

– А ты – меня…

– Фридрих, – говорит крысёнок, глядя мне в лицо, – мы умеем быть благодарными.

И я всё-таки глажу его по голове. Шёрстка жёсткая, жёстче, чем человеческие волосы, но ничего отвратительного в этом нет. Просто жёсткая шёрстка. А уши нежные.

Я принял окончательное решение.

– Ваше величество, – говорю я, – вы все можете не сомневаться. Я попытаюсь прекратить эту затянувшуюся мерзость. Вы показали, а я увидел. Но мне нужен проводник, чтобы попасть домой. Пусть меня сопровождает ваш разведчик?

– Этот? – спрашивает маленькая голова и показывает на крысёнка носом. – Да запросто!

– Да, – говорю я. – Будем вместе избавлять людей от страха… постепенно. У него хорошо выходит. Не уверен, что всё пойдёт гладко, но у нас есть шансы.

А ещё – я не говорю это вслух, но думаю – я всерьёз собираюсь угостить его пивом, как обещал. На удачу – выпить за нашу общую победу.