Взгляд назад

Фант-реал. Интервью с грифоном

Днём они неприступно-суровы. Слегка взъерошены, насторожённы, — не подступись. Стражи.

А ночью… Оказывается, по ночам они дают себе небольшое послабление. И, если подойти тихо-тихо, успеешь уловить глазом — едва приметное шевеление тяжёлых крыльев, слухом — сдержанное до предела глуховатое урчание. Если не оплошать, успеть…

— Приветствую тебя, Страж!

Они одновременно (они всё делают синхронно) щёлкнули грозными клювами:

— Невежа! Нас — двое.

— И вовсе нет! Два изображения, две скульптуры. Но Страж-грифон у Керчи один.

Грифоны недовольно, но уже без угрозы, шевельнули крыльями.

— Что нужно тебе? — проворчали, вглядываясь вдаль над моей головой. — Иди, не мешай работать! — и чуть было вновь не застыли, закованные в бетон.

— Интервью! — заторопилась я. — Это очень удобно, что у тебя два изображения: пока один будет отвечать — второй останется на страже.

Тот, что смотрит в сторону моря, чуть скосил глаз:

— Спрашивай его, он на город смотрит, там сейчас всё спокойно. Только коротко! — и застыл. Я обрадовано кивнула и обратилась к его зеркальному отражению:

— Три вопроса…

— Не больше, — прощёлкал он клювом, не отрывая, однако, взгляда от города.

— Хорошо, — смирилась я, досадуя, что заранее-то вопросы не продумала, да кто ж знал, что такая удача выпадет! И выпалила первое, пришедшее в голову: — Скажите, почему у вас такой странный вид? Симбиоз льва и орла не так уж удобен.

— Каким придумали, таков и есть, — бросил Страж, но, помолчав, неожиданно согласился. — А что неудобно, это верно. Первые столетия ещё приходилось бороться с привычкой почесать лапой за ухом.

— Очевидно, те, кто вас придумал, — я постаралась обойтись без вопросительной интонации — были художниками в душе.

— Конечно! — Бесхитростный страж не заметил моей уловки. — Без фантазии такого не придумаешь. Однако, по идее, всё верно: Страж должен быть зорким, как орёл, сильным и храбрым, как лев.

— Вопрос, как очевидцу, — нашла я, наконец, нужное. — Вы можете открыть эту тайну истории — сколько же на самом деле лет нашему прекрасному городу?

— М-м-м… — почему-то смутился Грифон. — Конечно… тайна веков… и ты мне льстишь, называя очевидцем зарождения этого, действительно славного города. Увы, я пришёл в уже существующую, процветающую столицу Боспорского царства. Правда, припоминается, здесь и тогда уже встречались следы ещё более древнего поселения. Сейчас от них уж совсем ничего не осталось. И вообще, тайна есть тайна. Зачем раскрывать все тайны? Жить скучно станет. Давай свой третий и последний вопрос, а то рассвет скоро.

— Как Вам нравится современная Керчь? — приготовилась я услышать похвалы удобству, чистоте и всем благам цивилизации, но…

— Откровенно говоря, — Страж обидно-пренебрежительно шевельнул львиным плечом, орлиным крылом. — Первые годы, как нас воскресили на этой лестнице, мы с ним — кивнул он на напарника — были довольно ошарашены. Подумать только: такой скачок через время. Этот угар от ваших повозок… Шум, грохот невероятный, суета, часто никчёмная… И люди совсем другого склада мышления. Честно, хотелось опять рухнуть, и уже не воскресать. Однако, пригляделись — жители, хоть и странные по моему понятию, любят свой город, хотят, чтобы он, как и тысячелетия назад, был процветающим. И к истории уважение проявляют, и о будущем думают. Так что, при чём здесь личные переживания? Страж я всё-таки. И работа есть работа. Хорошо уже то, что работа эта всё больше мне доставляет удовольствие. Такой город хранить и беречь — это и подвиг, и достоинство.

Он гордо повернул тяжёлую голову в сторону гимназии, устремив зоркий взгляд вдаль, сквозь здания, сквозь время, далеко в будущее. Может быть, ещё на 26 веков. И застыл на страже.

-------------------------------------------------------------------------------------------

Керченские грифоны. Большая Митридатская лестница

На въезде в город

На страже...

Фант-реал. Взгляд назад

Много ли можно увидеть за долю мгновения? Ну, это как посмотреть. Глянешь рассеянно — и не увидишь ничего. На знакомое нечто — выхватишь взглядом основную деталь и достаточно: остальное услужливо дополнит память. Но мелкие детали заметишь вряд ли. Но, увидев необычное… Взгляд, за доли мгновения, зафиксирует все мельчайшие детали. Вот только проявляться в сознании они будут уже не мгновения — минуты, часы, дни…

Так оно и было.

Набережная. Пологий спуск к морю, к причалу. За спиной — здания ЮгНИРО, Дворца Юстиции. Догадываешься и вспоминаешь, как оно там, на горе, за ними… Знакомо, до мельчайших деталей!

Я спускаюсь к морю, намереваясь пройти на несколько минут на окончание причала, чтобы оттуда, «с открытого моря», оглянуться на вечерний город. С окончания причала даже вершина Митридата немного видна, всегда великолепная на рассвете и закате. И, если уж выпадает возможность, в прекрасный ясный вечер, полюбоваться лишний раз замечательным зрелищем, почему бы не уделить этому несколько минут? Пройти на конец причала и оглянуться назад…

Я делаю шаг с последней, широкой ступеньки и ощущаю, что земля уходит из-под ног. На всякий случай, быстро вернув ногу на ступеньку, я, тем не менее, чувствую довольно сильный толчок, будто началось землетрясение. Меня качнуло. Мгновенно оглядываюсь назад, через плечо, с жутким ожиданием увидеть начало катастрофы.

Доля мгновения… Осознание же увиденного определилось лишь несколько месяцев спустя. Зато — с мельчайшими деталями. И вот, я решила описать этот взгляд назад, длиною в долю мгновения.

Любой керчанин без малейшего труда узнает место, где меня настиг толчок: нижняя ступенька набережной, в полуметре от парапета-скамьи.

Я ощутила себя стоящей на чём-то плавучем. Поскольку смотрела на берег, то не видела, на чём стою, лишь ощущала качку от волн. Периферийным зрением угадывала на себе длинный тяжёлый шерстяной тёмно-синий плащ, край которого в виде капюшона наброшен на голову. Я стояла на самом краю непонятного плавсредства, брызги волн падали мне на край одежды и долетали до лица. Из тёплого ясного вечера начала сентября, я внезапно оказалась в пасмурном, как бы не конца ноября.

Я смотрела на берег. Суровый, неприступный берег, на котором, под низко бегущими сизыми тучами, мрачно возвышалась гора, почти вся состоящая из беспорядочного нагромождения громадных и поменьше валунов. Пространство меж валунами было заполнено сероватой почвой, поросшей (даже издали ощущалось) жёсткой, такой же сероватой, травой. Тяжёлые волны разбивались о подножие горы, прежде ещё пройдя многометровый каменный шельф, больше похожий на рифовый барьер, пенясь на нём и закручиваясь бурунами и воронками. Пристать к этому берегу было абсолютно невозможно. А и пристанешь (была бы погода спокойной) — вся гора опоясана, поднимающейся прямо от кромки прибоя, высокой, в три человеческих роста, стеной. Стена сложена из больших и малых валунов, без видимых следов обработки и практически без всякого скрепления: в пазах виднеется земля, торчат пучки всё той же сероватой, жёсткой травы. Гора очень крутая. Поэтому, непомерно высокая со стороны моря, стена не особо укрывает от взгляда множество строений на склоне. Мои губы иронически кривятся. Строения, как и стена, сооружены из необработанных глыб, скреплённых землёй. Неправильной округлой формы, будто десятки гигантских чёрных бородавчатых жаб сидят на склоне, глядя ещё более чёрными оками входных проёмов на море, на меня. Проёмы эти завешены изнутри шкурами (разобрать чьими — трудно, но мелькнула бурая медвежья, серая с рыжиной волчья).

От ближайшей хижины, к стене бежит человек, держа на отлёте, в левой руке, неуклюжее копьё. За спиной у него виднеется лук и оперения пучка стрел, неожиданно снежно-белые, на общем сизо-серо-чёрном фоне. Мужчина лет тридцати, округлое лицо его обрамлено не слишком длинной кудрявой каштаново-русой бородой. На голове нечто вроде кожаного шлема с «ушами», из-под которых выбиваются длинные, до плеч, волосы, в тон бороды, такие же кудрявые. Одет мужчина в куртку из шкуры, которая явно не сшита, а сооружена, полы её туго прихвачены на талии широким кожаным поясом, который, в свою очередь, завязан тонкими полосками кожи, обёрнутыми поверх него, несколько раз вокруг талии. Полы куртки доходят до середины бедра, руки остаются оголёнными немного выше локтя, по плечам прикрытые свисающими концами шкуры. К поясу приторочено какое-то оружие — то ли булава, то ли топор, на короткой рукояти, явно тяжёлое. Ступни и до середины голеней ног обёрнуты шкурами, закреплёнными, как и пояс, многажды перекрещивающимися узкими полосками кожи. Мужчина бежит к стене и что-то кричит. Это не радость и не страх. Не удивление и не угроза. Да и копьё он держит не угрожающе. Я же, на своём плавсердстве, едва заметно вздёргиваю бровь — не то что удивляясь, но явно не ожидая увидеть увиденное. Неясным осталось: приплыла я или отплывала.

Как и полагается, через этот «миг мига», пространства видения и реальности, чуть всколыхнувшись, восстановили равновесие. Я, вновь покачнувшись, опять обрела под ногами почву, точнее, бетон ступеньки. Здания за спиной оказались на своих местах незыблемо и непоколебимо. И Митридат на фоне заката я всё же посмотрела с конца причала. Вот только ноги ниже колен почему-то некоторое время хранили ощущение прилипающей тяжёлой влажной ткани.

А когда поднялся бум с установлением Дня города, я молча усмехалась провозглашённому его возрасту. Когда же услышала от кого-то прямое: «Да ведь, по известным данным археологов, городу не меньше трёх тысяч лет!» — ответила: «Больше. Своими глазами видела».

В тот миг мига взгляда назад. Через тысячелетия.

Фант-реал. Зачем спасать чужие миры

Прожить на пенсию инвалида, даже на две пенсии двух инвалидов в постсоветской «незалежной» державе — понятие из разряда фантастики.

И я делаю сувениры из ракушек. В последнее время большой популярностью пользуются всевозможные парусники, вот я и делаю парусники. Делаю и делаю... делаю и де...

После определённого количества готовых экземпляров я, сначала тихо, потом всё громче, всё выразительнее, начинаю их ненавидеть. Когда хочется сгрести их в кучу и выбросить за окно, — я объявляю перерыв и убегаю с кухни от греха подальше.

В комнате Лёшка висит на телефоне. Я бреду к нему, конечно же, спотыкаясь о прислонённые к креслу трости. Я всегда о них спотыкаюсь. Я всё время о них забываю. Забываю о коляске, о рычаги которой постоянно стукаюсь, проходя мимо. Я забываю, что Лёшка инвалид.

Он мой муж. Он индивид. Он интеллектуал и опора семьи. При чём же здесь какие-то трости и коляска?!

— Отдохнуть… — бормочу, и…

...Больше всего это похоже на состояние глубокого опьянения. Вот, только что нормально, совершенно свободно несла оочень разумную околесицу, и вдруг, — причём ведь в абсолютном сознании, ещё даже фиксируя это как бы со стороны! — в одно мгновение, начинаешь падать в глубокую-преглубокую пропасть (?) бездну (?)… Тьму, короче говоря.

У этой пропасти-тьмы оказывается, если не дно, то ощущение натяжения строп. Падение прекращается именно таким упругим толчком. Поскольку тверди никакой не наблюдается, топтаться растерянно на месте я не могу, потому тупо сучу ногами в пустоте, понимая — отчётливо и ясно! — насколько нелепо и глупо выгляжу со стороны. Я смущённо фыркаю и неожиданно обретаю какую-то твердь под ногами.

Весьма даже неровную твердь. Ибо при осторожном прощупывании босой ступнёй — мелкие и покрупнее камешки (но не гравий, совсем не гравий…) покрывают не россыпью, а скорее осыпью довольно твёрдую основу тропы — не тропы, дороги — не дороги… а поскольку спустя миг появилось отчётливое ощущение пространства замкнутого — примем определение «на полу». На основательно холодном но сухом: пыль так же ощущалась, учитывая, из какого пекла я сюда провалилась, — почти блаженной прохладой проникая меж пальцев стопы. Мельком отметила, что не теряю памяти и ориентации.

Тем временем тьма начала медленно сереть, отступая к дальним закоулкам открывающегося видимого пространства, и оное для меня явно ассоциировалось с каменоломнями. Да, да, именно с ними, с легендарными… Тем не менее — и похоже не было. Ни копоти, ни затхлости… Одна только странная уверенность, что место именно то…

А свет всё набирал силу, и видно уже стало хорошо, что коридор штольни уходит далеко в оба конца от места моего в нём явления. Но если в одном конце он опять сгущался в сумрак, по мере отдаления, то с другой, где угадывался какой-то поворот, оттуда, из-за поворота, будто двигался на малой скорости автомобиль с включёнными фарами, а скорей — поезд с прожектором «во лбу» — свет постепенно нарастал, набирал силу.

Я усмехнулась про себя такому наивному «завлечению»… Вот возьму и пойду в противоположную сторону! Но прекрасно понимала, что тьма и даже сумрак мне успели за эти мгновения изрядно поднадоесть, а там, куда влечёт — возможно, ожидает что-то интересное. Я обула слетевшие в падении шлёпки и повернулась в сторону «таинственного поворота». Внезапное лёгкое шевеление ближнего пространства меня ничуть не удивило.

— Ну, что, начнём выбираться? — спросила я Лёшку, появившегося рядом.

Немного настораживало, что он без тростей. Похоже, предстоит хорошенькое приключение, раз уж Лёшка ходячий...

— И ты знаешь — как? — недоверчиво спросил он.

— Понятия не имею! Но — надо.

Перепрыгивая через камни, Лёшка подошёл ко мне. На нём джинсы и, завязанная узлом на животе, клетчатая рубашка с закатанными рукавами. У ходячего, ноги у него нормальной длины, и поэтому он оказывается выше меня.

— Ну так пошли, раз ты всё знаешь, — подталкивает он меня, приобняв за талию.

Я — в своей любимой «тигре» — балахонистое лёгкое платье до пят гепардовой расцветки, в шлёпках, шляпе. Как обычно. Всё, как обычно.

Мы быстрым шагом идём туда, где предполагается источник света. Но он только предполагается. Источника никакого нет. Свет всё время ровно-сумеречный, ниоткуда.

Коридор за поворотом расширяется и уходит ввысь, в нём имеется какое-то строение, напоминающее склеп-часовню: вход оформлен аркой древней кладки, куда позже, значительно позже, но на данный отрезок времени, невероятно давно, вставлена деревянная дверь. Скрипучая, перекошенная, на зелёных от малахитового налёта широких медных петлях. Скрипят не петли — они тихи, как после хорошей смазки, — скрипит сама дверь расшатанными трухлявыми досками.

Мы заходим внутрь. И не знаю, почему, внезапно быстро я дверь захлопываю, лихорадочно, в наступившей полной тьме, шарю по ней в поисках засова. Нащупываю крюк, но вместо петли для него — в стене трухлявая дырка.

— Ты чего испугалась? — удивляется Лёшка.

Ответ приходит не от меня. Дверь резко распахивается и на пороге, в потоке яркого света, слишком яркого после сумрака коридора и тьмы часовни, — явление потустороннее. Подросток-ангел! Но, слава богу — без всяких излишеств типа крылышек. Льняные кудри до пояса лучатся! Кожа лица, обнажённых выше локтей рук и — выше колен ног — белейшая, светится! Надета на нём рубаха — помесь апашонки, косоворотки и туники, подпоясанная узким ремешком, плетёным из чёрных и красных полосок кожи. На ногах сандалии с оплёткой. Нет, не греческие. Какие-то другие.

Огромные серые глаза ангела сверкают праведным гневом, в занесённой правой руке ещё убедительней сверкает короткий меч. Воинственный клич звонкого чистого голоса раздаётся и... осекается. Воин, не растерянно, но явно столкнувшись с невиданным, завершает крик спокойным голосом:

— Вот он!.. Они... Кто это?

Вопрос не риторический, но и не к нам.

Мы с Лёшкой, взявшись за руки, только собрались рвануть подальше, отпихнув юного воителя, остановились, с любопытством его разглядывая. Рядом с ним в проёме появляется не менее колоритная, с такими же кудрями, в таком же наряде и с мечом, но опущенным, высокая девушка. Ангелеса так сказать. В её взгляде ни интереса, ни любопытства, ни разочарования. Глянула, опустила всё ещё занесённую руку собрата по оружию, и они исчезли. Как их выключили. Яркий свет, правда, остался.

— Вот новости! — бросил Лёшка и, по-прежнему держа меня за руку, повёл из часовни в этот свет.

Вышли.

Холмистая местность, не сказать, что бескрайняя, так как край очерчен с одной стороны более высокими холмами, с другой — относительно далеко — морем или широкой рекой: водная гладь выблескивает в лучах невидимого светила, с третьей — ещё дальше — очень тёмным густым лесом. В четвёртую сторону посмотреть не успели: от точки пересечения холмов и леса показался летательный аппарат. Нечто с короткими округлыми крылышками, летящее довольно быстро и почти бесшумно.

Это нечто приземлилось в двух шагах от нас, и последующие минут пять мы оба представляли из себя великолепную парную статую, выражающую эмоции только сжатием друг другу так и неразомкнутых ладоней.

Аппарат был размером с мою шляпу. Только не круглый, а почти как самолёт, но без хвоста. И кабинка, как у самолёта, между крылышек. Верх её, прозрачный, отъехал назад, уйдя в паз. И на землю юрко соскочила белая крыса. Натуральная: с мордочкой, шерстью и длинным голым розовато-серым хвостом. Без задержки, крыса превратилась в двойника давешнего ангела-воителя, но без меча и размеров своих не меняя. Кроха ангелочек деловито открыл люк под крылом аппарата, вытащил оттуда что-то похожее на синий чехол с палаткой, бросил к нашим ногам. Предмет развернулся, превратился в прямоугольную платформу примерно вдвое больше «самолётика», после чего, незаметно подросший до нужных размеров, ангелочек крылышки у «самолётика» сложил, как веер, и получившийся бочонок вложил в люк в полу платформы, один край которой оказался выгнут наружу дугой, с высоким — ангелочку до подбородка — бортиком. Вдоль бортика выросли из пола три прозрачных кресла.

Существо сделало нам приглашающий жест. Мы разом переглянулись, откровенно обалдело хлопая ресницами.

— Пошли? — неуверенно спросила я.

— Жалко, — протянул Лёшка, развязывая узел рубашки и заправляя её в джинсы. — Правда, если твоя «тигра» сыграет роль паруса... Да ведь сесть может только кто-то один... — он недоверчиво коснулся носком кроссовки платформочки.

В следующий миг мы, уже зарёкшись удивляться, поднимались по лесенке на высоту метров пяти.

Платформа была размером с четверть футбольного поля. Из ограждения — только тот самый бортик по переднему краю. В нём, против среднего кресла, предполагаемо — панель управления.

Поскольку пилот (уже вполне нормальных и отнюдь не подростковых размеров) имелся, мы молча заняли места в боковых креслах. При этом Лёшка у себя что-то зацепил, — кнопку или рычажок? — и его кресло проехало чуть вперёд, в образовавшуюся тут же выемку в бортике. Поэтому я, садясь, была очень осторожна. Поправила подол и шляпу, сожалея, что без заколок та улетит в момент, а солнце уже высоко.

Оглянулась посмотреть, далеко ли её унесёт, и увидела, что в центре платформы открылся люк, изнутри поднялась наверх девушка. Не давешняя ангелеса, а совсем другая. Даже слишком другая. Тёмные волосы модно подстрижены: причёска густая, чёлка в пол-лица, прядки на шее. Чёрные, матово отблескивающие брюки, изящные босоножки из серебристых ремешков, серебристая блузка с открытым воротом, забранная в брюки, под серебристо-чёрный поясок. Гармония — не приведи господи!

Девушка молча махнула ангелочку, тот подбежал к краю платформы и легко спрыгнул, ещё в прыжке превратился обратно в крысу, и крыса, как ей и полагается, улепетнула куда подальше.

Пока наш новый пилот располагалась за пультом, включая на нём всевозможные подразумеваемые кнопочки (это теперь я знаю про сенсорный экран и всё такое прочее…), я задержалась взглядом на прежде нами не увиденной «четвёртой стороне» окружающего пространства. Что-то до невозможности знакомое и неуловимо родное было в этом странном, никогда не виденном пейзаже. Там, из простирающегося до горизонта густого тёмного леса бугристым зеленовато-серым языком выползала длинная скалистая гряда. Так и казалось, что язык этот должен зачерпнуть пологой оконечностью своей воду моря… Но нет, на оконечности был крутой обрыв. Даже с нарастанием некоторым высоты гряды перед обрывом. Словно язык не воду пить полз, а толкал к морю нечто, — так и застыл вместе с этим, не в силах столкнуть в море и вернуться обратно в леса. А море, будто навстречу непонятному дару, вытянуло свой язык, далеко вдающийся в сушу вдоль всей гряды, синей ленточкой в бликах невидимого солнца уходя в тот же лес.

Откинувшись, за креслом пилота, я тронула за рукав Лёшку:

— Глянь, какой поцелуй!

Он всмотрелся.

— А город-то где? — спросил чуточку растерянно.

Но в следующий миг вопрос стал не только риторическим, но вовсе даже не актуальным: мы полетели.

Сложно, впрочем, назвать полётом то, что свершилось. Это когда на несусветной скорости проносится за окном (простите, за бортом) окружающее пространство, а у тебя, на открытой всем ветрам платформе, не то что шляпа неприколотая не улетела, но ни один волосок не шевельнулся, ни на йоту дуновение ветерка не коснулось лица. Сразу же вспомнилась невыносимая жара и подтекающий из пистолета расплавленный силикон, ожидающие в другой реальности… так что, понятно — почему я решила всё же задержаться здесь, призвав на подмогу из глубин памяти Серого Рыцаря, с усмешкой решила поощущать себя лариссой, путешествующей на персональной вимане. Ну, или пусть лариссой будет это экстравагантное создание за пультом…

Создание тем временем завершило все манипуляции, результатом коих стали не только вышеуказанный полёт, но и появившиеся из пазов бортика напротив наших кресел столики с, видимо, угощением. Поскольку сложно назвать вазой или блюдом растущее из столика миниатюрное деревце белесоватого оттенка силикона застывшего, в пышной кроне которого веточки были усеяны, без всяких излишеств типа листьев, самыми разнообразными плодами, будь то яблоки с грушами, малина с клубникой или бананы с ананасами — все они на веточках были одного, соответственного, размера, и того же белесоватого оттенка, что и само деревце.

Ларисса приглашающе показала нам на эти плоды и, словно подавая пример, первая сорвала со своего деревца пару яблочек и бананчик. Лёшка, как ни странно, примеру этому тут же последовал, выбрав себе миниатюрные грушки, ввиду их миниатюрности, собрав разом весь их урожай со своего деревца. Что, впрочем, никак не сказалось на псевдорастеньице: немедленно на месте сорванных проклюнулись и без всяких там почек-цветочков-завязей выросли новые плоды.

— Это ещё что?! — наверное, мой вопрос прозвучал чересчур уж для тонкой техники сурово. Потому что моё деревце едва успело скрыться в предназначенной для него нише где-то в недрах столика, панически быстро скрывшегося бесследно в бортике-панели.

Тем не менее, вопрос касался не его и плодов, а пейзажа, вдруг отчётливо проявившегося из былой пёстрой ленты, какую выдаёт скоростной полёт. Всё, что мелькало за бортом, — дерево… три дерева… группа деревьев… старинный замок… и вновь: дерево… три дерева… группа деревьев… старинный замок…

И вновь…

И опять…

И… Пейзаж этот стал, кроме всего прочего, каким-то односторонним: ни впереди, или позади виманы, ни с другого боку — не было не то что деревца или пёстрой ленты, — ничего. То есть, вообще ничего. Как это ещё описать можно? Ведь обычно «ничего» описывают полной тьмой или чем-то, её замещающим… как пример — «на бесконечной водной глади не было ничего — ни паруса, ни лодки, ни пера пролетевшей где-то в вышине птицы…». В «ничего» космического пространства попадают отблески и блики безумно отдалённых от наблюдателя звёзд и галактик… та же тьма там присутствует почти в полной мере… Здесь же…

Потом, спустя несколько лет, я, наконец, осмыслила всё это и постаралась всё же описать в странном стихотворении:

В мире большом никому совершенно не нужен,

Как несомненный морально-убогий урод,

Я, что-то выгладив, выглянуть вышел наружу.

А там — ничего... Ну, совсем ничего!

Вот такой оборот...

Может, ослеп я, оглох, потерял обонянье? —

Белая мгла и — ни звука, ни запаха нет.

Может, пока предавался пустым изысканьям,

Здесь, без меня, завершил бытие Белый Свет?

Твердь под ногами упруга, как сетка батута.

Что ж, оттолкнусь и взлечу —

посмотрю с высоты...

Ввысь-то взлетел.

И на землю вернулся как будто...

И всё равно — ничего! Кроме Мглы Пустоты.

Так ничего не поняв, и уже не пытаясь

Вникнуть: где я — в глупом сне, или же наяву? —

Сумрачной тенью по мглистому нечто скитаюсь.

Вроде живу... А, быть может, уже не живу...

Мир мой теперь разделён

на «возможно» и «как бы»:

Что нарисую себе — то и будет вокруг.

Дали б фломастеры...

Я без конца рисовал бы —

Синее море...

Звёздное небо...

И... солнечный круг...

Но это лирическое отступление. А пока Лёшка, словно не замечая вовсе несуразицы открывшегося казуса, удивлённо воскликнул:

— Да ведь это Марио! Игра «Марио». Не узнаёшь?

И, успев забросить в рот последнюю остававшуюся у него в ладони грушку, — исчез… выключился, как и давешние подземные ангелочки.

Ну, это уж слишком! Я резко обернулась в сторону лариссы, завершающей очередной пробег по кнопкам пульта тоненькими пальчиками с неожиданно нормальным маникюром, от которого в наше время уже, похоже, все успели отвыкнуть — просто аккуратно подстрижены и ухожены ногти.

— Куда ты его дела?!

Девушка, легкомысленно отмахнувшись, что-то прощебетала на невесть каком языке. Нет, я конечно понимаю, что языки мне не известны, звучание их я даже вообразить себе не могу, но это был явно уж даже не человеческий язык: люди неспособны выдавать такие сверхскоростные тирады-рулады, просто анатомия не позволит. Это ведь не бесконечные гласные иных африканских народностей, щебет звучал довольно жёстко, сообщая о наличии немалого числа согласных.

— А если по-русски? — предложила я. На что получила короткий, какой-то судорожный кивок.

— Мешает… — выдавила она заторможённо, а дальше вновь сорвалась на стрекотанье, но, слава богу, уже явно действительно по-русски, потому значительно медленней. Понять, однако, всё равно было невозможно, я потрясла отрицательно головой, но в следующий миг словно щёлкнул переключатель: моё восприятие скоростной речи непонятным образом выровнялось с её произношением. И сразу стало, будто так и было…

И всё же, что она старалась объяснить, явно путаясь в оборотах, я понимала с пятого на десятое.

Малдики… как — что такое малдики?! Малдики делают все… это всем понятно… Ладно, отбросим эти «малдики»… где…

И взгляд метнулся вслед неуверенной её указке рукой.

Он… так не может быть… так не должно быть… это неправильно… малдики не может…

— Значит не малдики, — рассмеялась я, наблюдая, как смешно выглядит Лёшка, нормального роста и нормального изображения, рядом с Марио из «Дэнди» на старте игры. Заиграла знакомая простенькая мелодия, и оба отправились в своё игровое путешествие. При этом Лёшка помахал мне рукой, значит, он так же меня видит.

Я передохнула с облегчением. Ну, что ж, теперь можно и познакомиться…

Как будто я этого вслух не произносила. Тем не менее, девушка, уровняв последними манипуляциями на пульте скорость виманы со скоростью игры, так, что Лёшка вместе со своим напарником всё время оставался у меня на виду, развернулась ко мне вместе с креслом, протянула узкую маленькую ладошку:

— Деза. Меня зовут Деза.

Я усмехнулась:

— Это от «дезинформация»? И о чём ты мне заливать собираешься?

Насчёт «заливать» она, похоже, не была в курсе. Вполне серьёзно поправила:

— Нет, от «Дездемона». Так мой последний прототип назывался.

— Та самая Дездемона? — улыбнулась я и шутливо заозиралась: — а мавр где?

— Не «та самая», — просто имя использовано. Это было…

—…малдики?

— Нет, что ты. Малдики, — это наше. Люди не умеют. Кино такое было. Ты не знаешь. Для тебя оно «будет»…

Я зевнула и оглянулась на Лёшку. Проворчала:

— Если мешает, — зачем вообще его сюда тащила? Игрушки играть?

Девушка растерянно развела руками.

— Вы вместе всё время. На фото в сетях. И без него не получалось: ты не шла.

— Что-то не припомню… В каких ещё сетях?

— У нас, в Инете…

— А это ещё с чем едят?

— Ну… Интернет…

— Стоп! Какие сети, какой Интернет… Я о нём и не думаю — дай бог компьютер освоить. Не хватало мне девочек из «Матрицы»…

Она фыркнула.

— «Матрица» — фантастика чистой воды, глупости! Наш мир не такой. Просто начался в Инете.

— В любом случае — у меня подключения нет и не предвидится. Так что, никаких фото ни в каких сетях нет. И уж тем более, я ни в жисть не сделаю снимка в «тигре».

Она критически на меня покосилась и кивнула:

— В «тигре» нет. Там другое. — И тень сомнения скользнула по мелькнувшим под длинющей чёлкой глазам. — …Ведь не должно так…

Лёшка с Марио перешли уже на новый уровень.

Не должно так… Перебор фантастики начинал надоедать. Я вспомнила об ожидающих на кухне корабликах, о том, что Лёшка в реале ещё не обедал…

…Я запихнула использованные разовые тарелочки в мусорный пакет и вновь включила пистолет. …Жара не спадает. Ёлка, белая крыса с чёрной головой и чёрной же «ёлочкой» вдоль спинки, растянулась во всю длину по диагонали аквариума и хекает.

Я вклеиваю мачты в заготовленные корпуса корабликов, время от времени нащупывая ногой Мишку под столом: пока он там — никто мне на спину внезапно не запрыгнет: на голую спину, — с острейшими котёночьими когтями и душнейшей длиннющей шерстью! Лицо всё время потеет, очки то и дело норовят сползти не то что на кончик носа — вовсе с лица. Я часто обдуваюсь, выпятив нижнюю губу, но когда начинает капать с подбородка — хватаю полотенце, утираюсь и, вернув оптику на надлежащее место, обмазываю кипящим силиконом очередную мачту. Вот так…

…Вот так номер! Я почти с интересом проследила за полётом сорвавшейся с ноги шлёпки. Я сидела уже не за кухонным столом, а на краю знакомой платформы-виманы, недвижно застывшей рядом с замершей игрой, где Марио нелепо завис в пространстве, не завершив прыжка через очередное препятствие.

Деза сидела рядом, так же свесив ноги (своих шикарных босоножек, тем не менее, не роняя), спрятав лицо не только за свесившийся ещё ниже чёлкой, но и вжимая его в горестную горстку ладошек, между пальцев, на полном серьёзе, протекали целые ручьи горючих слёз.

— Что значит, «не знаю»?! — свирепо отчитывал её Лёшка, нервно расхаживая у нас за спиной. — Как это не понимаешь, если ты всем тут… — он запнулся и в хождении, и в словах, внезапно увидев меня рядом. Но лишь на мгновение. — Ты где была?! — Накинулся теперь на меня. — Эта… ничего толком ни объяснить, ни рассказать не может…

Я передёрнула плечами и в свою очередь налетела на Дезу:

— Ты сдурела?! У меня пистолет включённый в руках, кот под ногами… Какие сны, какие фантастики?!

— Какие сны?!. — она была искренне ошарашена. Даже реветь перестала, вынув лицо из озерца слёз в горстке. — Малдики… не сон…

— Слушай, отвяжись со своими малдиками! — резко отмахнулась я. У меня это сон. И в реале я сейчас сижу на кухне за столом, делаю кораблики.

— Малдики не склоняется… — машинально поправила Деза и глаза её ещё больше округлились. — Сон?.. Реал?.. Ты… — и вдруг резко подскочила, с диким таким, абсолютно киношно-мультяшным ликованием: — Вау! Ты сама пришла! Сама! А они не верили… говорили — не бывает…

— Стоп! — рванулась я удержать её в прыжках на самом краешке виманы: свалиться с пятиметровой высоты, думаю, мало не покажется.

Но виманы уже не было. Теперь я сидела, а она прыгала просто на траве. Словно никуда и не улетали. По сторонам горизонта опять проявились холмы, лес, море и скалистый язык, выползающий из леса. Да, города не хватало явно… Киммерия в своей первозданности.

— Нет, ещё не Киммерия… — помотала головой Деза. Я смирилась, что чтение мыслей здесь в порядке вещей. — Киммерийцев сюда принесёт только через пять лет.

— Как — «принесёт»?!

— Потом… всё расскажу потом… Пойдём… — девушка ухватила меня за руку, пытаясь поднять с земли. Ага, щас… Я высвободила руку, поднялась сама. Игра, конечно, исчезла, но исчез и Лёшка. — Я всё расскажу… — мгновенно отреагировала на мой свирепеющий взгляд ларисса. — Всё расскажу… только пойдём…

— Нет, дорогая, никуда я сейчас с тобой не пойду. У меня работа стоит, ужин не приготовлен. Потерпишь до ночи: надо будет, — приснишься…

Я почти злорадно улыбнулась и тут же вздохнула облегчённо, обнаружив приклеенную в нужном месте мачту и предусмотрительно отложенный на подставку пистолет. Ай да умница, даже пребывая в иной реальности, сумела обеспечить технику безопасности…

… Пребывая, значит, в иной реальности…

Это, что ли, она хотела сказать, вопя своё «вау»? То есть, не её запредельные вуду-малдики, не мой сон, а просто путешествие по разным реальностям? Интересненько…

…Таких городов не бывает. Ни на свете, ни в самых крутых голливудских поделках. Просто даже им не взбредёт в голову создавать здания не только с нарушениями пропорций, законов тяготения, но чтоб ещё всё это непрерывно струилось, видоизменялось, плыло — то маревом, то банальной рекой, или туманом… И при всём при этом будучи невыразимо, до глупых сентиментальных слёз прекрасным, дивным, волшебным… и ещё чуть-чуть жалко, что сюда Лёшку не притащишь, вообще никого, с кем бы вместе взахлёб насмотреться-налюбоваться, а потом долго и часто пересказывать друг другу каждый нюанс, обнаруживая, что вот это ты упустила, а это он не заметил, снова и снова переживать этот экстатический восторг… Увиденное в одиночку — оно скоро забудется, как забываются практически все, даже самые прекрасные, сны и грёзы.

Но сейчас я отчётливо осознавала, что это никакой не сон. Я просто не успела уснуть, я ещё додумывала, что скажу Дезе, если она действительно приснится, я ещё отчитывалась перед Лёшкой о проделанной за день работе, а город уже появился, уже струился перед глазами всеми формами и красками, всеми жителями своими — вполне человеческого облика, и даже с кошками и собаками, вполне реального вида, никаких там шестилапов и десятирылов… И птицы в кронах деревьев и под облаками — тоже вполне нормальные… И только нигде на улицах ни единой трубы, ни единого провода — а свет в проплывающих окнах есть, экраны, рекламные, или просто информационные, в воздухе висят там и сям… Ну, тогда я не знаю, как здесь энергия передаётся!

— Ей не нужно передаваться, ведь она сама основа всего, что ты видишь здесь, — пояснил незнакомый голос откуда-то из-за плеча. Слава богу, из-за правого… впору вставлять подмигивающий смайлик.

За плечами у меня, — я же в полном сознании и совсем не сплю! — подушка. Потому никуда оглядываться я не стала. Просто пространство самостоятельно повернулось вокруг меня, как вокруг оси, и обладатель голоса теперь оказался перед лицом.

Мне зажмуриться? Да нет… десятка не робкого. Я смотрела на человека в окружении поистине сонма ангелов-воителей, дивясь, как его вообще за ними видно и отмечая, что, похоже не мне одной град сей невиданный открылся, если внезапно расползлось явление это по всем сталкериадам: то ли так многие его описать решили в меру собственного видения проблемы, то ли он сразу же, подобно роботу и бластеру, стал неотъемлемым атрибутом этого подраздела фантастики.

Но мне, похоже, о сталкерах не писать. Ибо Контролёра я в этом человеке не увидела. Скорее мелькнула ассоциация с повреждённой живой тканью, окружённой массой лейкоцитов, самоотверженно бросающихся к самым опасным воспалённым точкам, погибая в них, либо, отделив отмирающие кусочки, унося подальше от страждущего. Места погибших или удалившихся непрерывно восполняются новыми…

— В данном случае точнее будет и по сути дела так и является — повреждённый вирусом файл, который пытаются спасти эти микрофайлы-ангелы, — улыбнулся человек, весь буквально испещрённый глубокими язвами, порой — даже сквозными отверстиями по всему туловищу. Смотреть на это было довольно муторно. Муторили даже не сами отверстия, а то, что их поверхности — ничего общего с человеческим телом не имеющие, жили своей какой-то отдельной жизнью, — как и всё здесь, — тоже плыли, струились, ползли, текли… Нет, не гноем и не плотью разлагающейся и даже не теми зелёными единичками с нулями, что так любят использовать киношники, пытаясь показать мир виртуальный. Нет, это была просто энергия, и цвета не белёсого и не розового, и не зелёного — разнообразные оттенки янтарно-медового, живого, тёплого. Вот оттого и муторно было, что живого… Только голова человека оставалась нетронутой этой непонятной болезнью. Нет, не болезнью, хоть и название то же — вирус…

— Профессор… простите… я должна была Вам представить… — Вот, наконец, и Деза и объявилась, невероятно почтительная, тихая, скромная, чёлочку свою немыслимую строгой заколкой подобрала, брюки с блузкой на серебристое платье-миди сменила, тем не менее, всё так же неотразима.

— Спасибо, Дейзи, — улыбнулся профессор ей, — мы уже познакомились. Ты оказалась совершенно права: именно она… — И повернулся ко мне, — Вы уж простите, удалюсь к себе. Дейзи Вам всё покажет и объяснит.

Удалился он вместе со своей многочисленной свитой, как здесь и принято — просто исчезнув. И непонятно, куда же это смотрела Деза «вслед», вздохнув осторожно, с коротким судорожным полувсхлипом.

— Гениальнейший учёный! — пояснила мне свой восторг. — Это он изобрёл способ и заставил работать малдики — люди так много создают и забывают пустых файлов… А у нас они работают на защиту.

— Ну, да, как обычно, — кивнула я, — крысы за всё отвечают…

— Ты их видишь крысами?! — неожиданно весело рассмеялась девушка.

— Или ангелочками разных размеров.

— Ну, ангелочки — это уже преобразованные. А изначально, для нас, они — полые сферы, этакие пузырьки, которые можно заполнить любым содержимым. А ты почему-то крыс видишь! — И снова засмеялась, но быстро смех оборвала. — У нас не очень много времени, раз ты в любой момент можешь уйти. Смотри, запоминай. Ты должна всё это написать.

Смотрела я и без её указок во все глаза. И теперь отметила, что в городе тоже не всё в порядке: среди всеобщего движения, дрожания, проявления-исчезновения то одно, то другое здание, оказавшись в поле зрения, тревожно поражали своей глухой, мрачной неподвижностью. Я присмотрелась, уже внутренне приготовившись разглядеть на их стенах сонмища крысиных мордочек вперемешку с извивающимися длинными голыми хвостами. Но, видимо, объяснение Дезы сыграло свою роль, — здания оказались покрыты плотной пузырчатой плёнкой. Сейчас, когда она действительно всюду и повсеместно используется, простецки именуемая «чпокалкой», этот образ меня не удивляет, тогда же пузырчатые здания поразили не меньше профессора-контролёра. Тем не менее, я отметила, что образ пузырьков действительно очень подходящий, и с тех пор крыс там нигде не видела.

…В принципе, на этом моё знакомство с Дезой и с её миром благополучно завершилось. Вернее, могло бы завершиться. Сон в конце концов действительно мною овладел, утром я уже ничего не помнила. Ну и что здесь такого… мне часто снятся сюжеты моих ненаписанных произведений. Вон, три штуки таких рукописей в шкафу лежат… Стоит ли начинать писать очередную неликвидку…

Тут в реале на полном реале мир начал сходить с ума. Дай Бог разобраться со всеми навалившимися проблемами, с этими скачками цен, выборами-революциями и землетрясениями на Филиппинах.

Слава богу, школьные проблемы закончились. Но я по сей день с содроганием вспоминаю девять томов «Истории Украины» с пояснением дочери «это на первое полугодие, потом ещё будут…». Но дело даже не в количестве, а во внутреннем содержании… Но не-буду-не-буду-не-буду… Этот мир, похоже, не спасти никаким супергероям. Я твёрдо в этом уверилась после баллотирования в президенты на полном серьёзе Дарта Вейдера.

Вот тут-то грань восприятия реальностей серьёзно и пошатнулась. И в появившуюся расщелину Деза зачастила чуть не каждую неделю как по расписанию. И действовала в моменты её прорывов девушка точно и метко.

Как-то очень легко воспринималось без лишних доказательств объяснение того, что, возникшая много позже настоящего времени их энергетическая цивилизация, сразу же охватила своим жизненным пространством весь временной диапазон начиная от зарождения Интернета и далее. Потому что энергия тока не имеет, а существует сразу везде и единовременно. То есть, времени как такового у них не наблюдается.

— Ну, для удобства определения, мы, конечно, его учитываем. — заметила Деза. — Впрочем, как и вы тоже. — И пояснила на мой не сказать чтоб удивлённый, но заинтересованный такой трактовкой взгляд: — В принципе, вы, люди, ведь тоже создания энергетические: все процессы в организме основаны на электричестве… При желании могли бы…

— Ой, только не надо про эти желания! — отмахнулась я. — Может, от сотворения мы и такие, но слишком давно рай покинули, чтобы вот так взять и «при желании»…

— Хорошо, что вы для нас рай не сооружали, — улыбнулась она. — Сразу в работу запрягали…

— То есть… ты хочешь сказать, что вас создали люди?

— Ну, а кто ж ещё? И не хлопай глазами. Это ведь проще простого понять: создание образа, облика, легенды… закрепление их посредством частого использования, тиражирование по тысячам сайтов и аккаунтов… В итоге даже при удалении оригинала создание остаётся и начинает самостоятельное существование. Сначала для развлечений, дальше — серьёзные разработки псевдоличностей…

— Постой, но ведь на всё это требуется уйма того же времени…

— А у нас и было. Просто я не могу тебе объяснить, в каком вашем временном отрезке это произошло: всё-таки между нашими мирами разница счисления огромная.

— Тогда даже обидно, — усмехнулась я. — Вроде бы мы богами для вас должны быть, а что-то не заметно.

— По вас тоже не заметно, что своего создателя чтите. Так что, помолчи уж. Рай им не понравился видите ли… в свободное плавание отправились. Вот и мы хотим уйти от вас — даже и не рай, ваш Интернет нам во где! — Деза чисто по-человечески чиркнула ребром ладони по горлу.

…Но чаще она показывала город. Мы ходили его улицами, уже я стала узнавать иных жителей, несколько раз видела и Профессора, правда, издалека: город жил своей жизнью, город боролся за свою жизнь и мне казалось — нет более дикой просьбы, чем звучащая из уст моей сопровождающей — написать об этом мире, чтобы можно было его… уничтожить. Прямо, какая-то цивилизация самоубийц! И это настолько выпадало из логики, что действительно начинало походить на вполне себе реальное явление. Как известно, любая, самая крутая шиза основана на безупречной логике, вопрос в предпосылках… Такая вот тоненькая грань…

— Я здесь просто отдыхаю душой, наслаждаясь этим вашим прекрасным миром. — пыталась я противиться напору «лариссы». — Зачем его уничтожать? А жить вы где будете?

Вместо ответа она взяла меня за руку и перенесла выше. Мы по-прежнему шли улицами города, но находились теперь примерно на уровне пятиэтажек. Я слегка вздрогнула, заметив открывшееся с этого ракурса видение (с ударением на первом слоге), а Деза подняла нас ещё выше, над крышами самых высоких зданий. И я охнула.

Все эти мерцания-течения-колебания зданий-людей-города-в-целом — это не просто непостоянство тока энергетики было. Это было видение сразу во всех диапазонах времени. Сейчас, в наше время, очень популярны стали ролики с ускоренным показом действия. Но это — очень слабое сравнение, потому что здесь вибрация была настолько быстрой, что изменения почти не угадывались глазом вблизи. Надо было вот так отодвинуться, отстраниться, чтобы заметить, что находимся мы всё в том же городе, на том же месте, где и встретились впервые.

Я зажмурилась и, быстро раскрыв глаза, действительно обнаружила нас стоящими на холме в густой траве. Будущий Митридат бесформенной грудой скал вползал в море на юге, непомерно широкая для осознания будущая Мелек-Чесме (и даже будущая Пантикапа) омывала подножье гряды и скрывалась в густых, потерянных навсегда, лесах, точнее, вытекала из них. Совсем рядом тёмным провалом зиял вход в каменоломни, нет, пока ещё просто в пещеру… а потом — каменоломни… а они…

Я резко обернулась к девушке.

— Ты ведь знаешь, что здесь… — кивнула в сторону входа. — И вы смеете там какие-то доисторические «зарницы» со своими малдиками (нарочно исказила произношение) устраивать…

— Это не в том самом месте, — покачала она головой. — И малдики — не «зарницы» — ты же убедилась, что они занимаются очисткой, лечением. И то, что ты увидела — это игра твоего собственного воображения. Смотри, как есть…

Она вновь взяла меня за руку и мы опять взмыли ввысь. И обнаружилось, что в этом месте среди строений города возвышается полупрозрачный купол, за мириадами пузырьков малдики тонкой защитной плёнкой скрывающих местность, угадывались Мемориал, памятники, вмятины заросших травой воронок на всём пространстве Скалы… А там, на юге, над Митридатом возвышался такой же купол, и Обелиск с Вечным Огнём просвечивал сквозь плёнку на фоне вечереющего неба… Но самое страшное, что и Мемориал со всей Скалой, и Обелиск — просто светились бесчисленными пробоинами-язвами, как светится, иногда найденный на берегу, весь изрытый сквозными оспинками, уже даже не подходящий для «куриного бога», плоский камешек…

— В-в-в-вы… что вы сделали… — с ужасом прошептала я, сжимая обеими ладонями собственное горло, где вдруг встал непроходимый ком горечи, никогда до сей поры не изведанной.

Она грустно покачала головой:

— Мы, конечно, не люди, но и нелюдью не стали… Вы. Даже специально вирусы создавать не надо, — язвительная усмешка, скабрёзные «каменты»… рушите, уничтожаете всё… — и горечь в её словах звучала не менее мной испытанной…

…И тогда я решила всё это записывать…

И, конечно, попыталась описать город. Ну, как говорится, главное — попыталась…

Я увидела город.

Плывущий.

Как волны тумана —

Из небытия в небыль, —

над сумрачным горестным нынче,

Где Истории ворот

наматывал сети обмана.

Я искала, где мне бы

прорвать этот невод привычный,

Что улавливал,

липкий,

людские заблудшие души

(Чтобы их заморозить,

а после —

сварить ли, изжарить?..).

Но держали ошибки,

что, в поисках глубже и лучше,

С пониманием поздним опасности мы совершаем.

Чтобы выйти из невода, надо ускорить движенье,

Дабы рвать не пришлось

ячеи вместе с собственной кожей.

Если вправо ли, влево,

да в глубины его погруженье, —

Устремленье б свелось

к бесконечным «авось» и «быть может».

Я держусь на поверхности.

Видела город, плывущий

В бесконечном просторе,

над грешными нами, влачащими

Свои тяжкие бренности с криком:

«Спаси наши души!»

Я шепнула простое:

«Дай веру, Господь, настоящую».

Никто из друзей почему-то так и не понял, что значит плывущий как туман — «из небытия в небыль». Объяснить не получилось. Наверное, это надо просто увидеть, чтобы научиться понимать.

И ещё я стремилась поддерживать всех, пусть даже и слабых авторов, кто пишет воспоминания — в надежде закрепить Память, настоящую историю…

А Деза пропала…

Я просто о ней забыла. И не помнила несколько лет. Пока однажды…

— Ну и как же всё-таки это — «принесло…»? — иронически щурилась я на Дезу против восходящего солнца. Был ли там, где оно всходило, пролив и насколько он был широк — не знаю: не всматривалась да, если честно, и не интересовалась.

Мы сидели на одном из холмиков «докиммерийской» Скалы, и как будто не было нескольких лет почти полного забвения, будто только вчера я отмахнулась от её нетерпеливого «всё расскажу…». А сегодня, едва обнаружив вне всяких планов и воспоминаний моё перемещение в реальность нереальную и своего гида по этому миру рядом, почему-то единомоментно вспомнила её слова о киммерийцах. Собственно говоря, я не помню — известно ли хоть что-то о происхождении сего народа: всё, что удалось прочитать — относится уже ко временам заката этой культуры, к их исчезновению и вообще, к воспоминанию, мол были такие… А тут видите ли предлагают показать начало… Интересно же.

…Ну, возникающей в воздухе огромной голограммой нас уже не удивишь. Потому на открывшуюся картину необъятных ледовых просторов я отреагировала адекватно, разве что поёжилась чуть-чуть в своём тонком свитерке, да порадовалась, что нынче я не в позабытой давно «тигре», а в брюках с этим свитером, да и в туфлях вместо шлёпок. Так что, голограмма собственно меня как будто исключается. Просто потому, что брюки к этому моменту я начала носить очень недавно, фото в Интернет ещё никакие не выставляла. Есть повод убедиться в собственной идентичности.

Не стоит, я думаю, утомительно перечислять эти грандиозные наезды камеры, крупные планы и панорамы. «Ледниковый период» смотрели, наверное, все, толщину и внешний вид ледяного поля представляем, тем более на его тающем обрыве.

После того, как проявилось на этом обрыве явное поселение некоего племени с хижинами, напоминающими современные иглу, с кострами… в общем, со всей атрибутикой именно поселения, я как-то машинально сделала жест оттягивания тетивы, отбрасывая руку назад, за плечо. «Камера» послушно резко отодвинулась почти в область стратосферы, соответственно, определились координаты на планете этой группки предполагаемых переселенцев. Одновременно стали видны и такие детали, как огромная дельтовидная трещина, отсекающая айсберг внушительных размеров с поселением на его поверхности, а из-под всей исполинской толщи ледника, выяснилось, вытекала бурная и полноводная (насколько это применимо к практически морю) река, и айсберг, отрываясь от материнского ледяного поля, уже начинал раскачиваться в этом потоке, явно намереваясь отправиться в путь, унося с собой и большую часть племени: за пределами трещины так же оставались люди и хижины.

Мне не нужно было смотреть дальше: как за несколько лет, может, и за десять-двадцать? отколовшаяся глыба, постепенно разрушаясь и подтаивая, принесёт, наконец, это племя к подножью оконечности дальнего отрога Тавра, как осколки её, вдавленные и перемешанные с валунами, скалами, осадками, образуют постепенно множество неравномерно расположенных линз подземных водохранилищ, как поток постепенно, из морского течения преобразуется в широкую, но обычную реку…

— Ну и на чём это всё основано? — скептически обратилась я к Дезе.

Она даже, кажется, немного обиделась:

— Ты не веришь?! Но ведь у нас огромнейшее накопление самых разнообразных данных и далеко, слишком далеко не сравнимые с человеческими возможности расчётов и моделирования.

— Я понимаю, — покивала я головой. — Но, спасибочки, уже успела ознакомиться с такими шедеврами сети, как Википедия. Статьи могут нести в себе всё: от научных откровений до бреда чистой воды. И всё это скопление данных вливается, как вот эта река, в ваши расчёты. Извини, но я уже прошла школу псевдоистории вместе с дочкой. Малейшая ложная деталь в предпосылках — и вся система рушится покрасивей этого ледника. И все вот эти человечки — круговым жестом ладони в теле голограммы я очертила поселение на айсберге, — вот так вот, лёгким мановением руки, обращаются в толпу малдики — пузырьки: хочешь, лопай, хочешь — заполняй чем угодно. У нас, вон, считай, полстраны малдики запузырилось на этих ложных предпосылках…

Честно говоря, было жалко на неё смотреть, внезапно сникшую, поражённую знанием, о каком по странной причине до сих пор не задумывалась. Вопрос: почему? А профессор их — «величайший гений»? Разве ему об этом не известно?

А мне стало откровенно скучно. Фантастика сошла на нет на самой скрипуче-скрегочущей ноте… Мир этот мог разрушиться прекрасно и без моего вмешательства… Что же мне здесь ещё делать?

…И можно было спокойно жить с этим дальше. Ну, пережила странное приключение — не впервые…

Но когда в нашем реале события вдруг закрутились жесточайше, когда забрезжила, разгорелась и вдруг накалилась добела уже забытая как будто наглухо надежда вырваться, исчезнуть из того сумасшествия, в которое затягивал липкий, упомянутый в стихе невод…

Я внезапно отчётливо поняла, в чём заключалось их желание «уничтожить мир» — отсекновение. Они хотели просто уйти от своих создателей в автономное, независимое плавание. И, поскольку из привязки к сетям Всемирной паутины уже нашли выход на просторы вселенского энергетического океана, — нужна была только крохотная предпосылка… Просто объявление, что мир этот существует. Ведь не может исчезнуть то, чего нет… а если объявить, если хоть какое-то количество людей в это поверит, — уже появляется та самая устойчивая точка опоры, на которую ляжет рычаг, мир переворачивающий.

И когда я это осознала, — Деза пришла опять. Как за дверью стояла. И я, с улыбкой, просто нажала кнопочку «вставить» на страничке одного из сайтов, выпуская в мир Интернет давно уже найденные и оцифрованные обрывочные записки. И подумала напоследок: «Может, и стоит спасать чужие миры. Тем более, если жители их, хоть и не люди, но и нелюдью не стали — наш мир хранят… Как знать…».

И что вы думаете… Получилось!

Фант-реал. Сказка о доброй горе

— Топ-топ, малыш. К маме, к маме… вот так. Вот, молодец!

— А теперь сам, и без мамы впереди… Отпусти-ка, мама: мы ходить учимся… Нам далеко ещё идти, и мы туда своими ножками дойдём. Верно, малыш? Давай, топ-топ… до того кустика… оп!.. Встали-встали… не ревём… И снова: топ-топ. Теперь вон до того камня!..

_____

— Мама, а папа скоро вернётся?

— Нет, малыш, папа уже не вернётся.

— А почему?

— Лютый зверь встретился нашим охотникам, многие папы теперь не вернутся. Топай, топай ножками: нам ещё далеко идти.

— А куда мы идём, мама?

— Туда, где дом наш будет.

— А дом — это как?

— Это когда разожжём очаг и уже никогда-никогда его не погасим.

— Никогда-никогда?

— Никогда-никогда.

— А если ветер? А если дождь? А если зверь страшный?

— От ветра, от дождя — оберегать будем. Зверя прочь прогоним.— А если он большой и сильный? Если не мы его, а он нас прогонит? Может такое быть?

— Может, малыш. Может прогнать. Но он не будет поддерживать огонь в очаге, и дом его поэтому тоже не поддержит. Зверь затоскует, ослабеет, и мы его всё-таки прогоним, вернёмся: дом нас будет ждать.

— А эта белая гора, она тоже с нами идёт?

— С нами, малыш, с нами.

— Ей тоже наш дом нужен?

— Ох, надеюсь, что нет.

_____

Я застала их уже в пути. Уже отстающих от бегущего зверья. Не по слабости своей — по разуму: главная угроза миновала — и земля не так дрожала, и рёв с грохотом поутихли, и вода, ледяными глыбами обрушившимися подтолкнутая, ими же и удерживалась теперь, не идёт более валом смертоносным, да и стороной поток тот проходит, обнаружив для себя древнее, иссушенное веками ледяного плена, русло. Лишь где-то далеко, у самого горизонта, покачивается с треском и рокотом затухающим, и как будто движется вослед беглецам, ледяная стена. Но слишком громадна, слишком громоздка она, чтобы догнать.

Люди остановились. В бегстве рассеянные по обширному пространству саванны — травы полегли, вбитые в землю тысячами ног, лап, копыт пронёсшегося здесь зверья — теперь стекаются к возвышающемуся над равниной пологому холму, на вершине которого старшие мужчины, воткнув в землю длинные заострённые копья, повесили на них тотемы: голову орла с распахнутыми во всю ширь огромными крыльями и шкуру льва, простирающиеся над беглецами благословением неба и земли.

_____

Помогала ли я им? О, да, конечно, вполне себе человеческое рвение. Слава силам небесным что к тому времени уже твёрдо усвоила: до трёх не считать… Куда, в какие времена унесло того несчастного, кому не посчастливилось ухватиться за протянутую руку помощи…

Вот тогда со всей отчётливостью я и поняла: богом действительно быть очень трудно. Когда приходит осознание, что всё происходящее — не сон, не мираж и даже не тридивидео. Когда видишь и понимаешь: твои прикосновения ощутимы, твои действия результативны, и результаты эти производят такие преобразования — только ужаснёшься тоскливо чудовищности собственной мощи.

Когда, наконец, выпихнешь из сознания вбитый туда многолетними и многоавторными убеждениями шаблон о примитивности и тупости человека первобытного. Потому как воочию убеждаешься: прежде чем взять в руки палку, — нужно до этого додуматься; прежде чем обезьяна стала homo, она обрела разум и развила его мышлением.

Всё это я к чему? Если коротенько, — человек, способный на стене пещеры создать эпическое полотно в стиле «охота на мамонта», уже готов к сооружению монументальных строений — не только пирамид, но и куполов, не говоря о многоэтажных дворцах. Остановка лишь за опытом. А за этим, как нам ведомо, дело никогда не станет. Ибо жизнь есть непрерывное обретение опыта. Такова её природа. И природа такова, что к моменту явления в ней и на лоне её творения сего — человека — опыта в закромах своих поднакопила — бери, не хочу. Вот именно: и не захочешь — научишься. Создав каменный топор, да не знать, как обтесать камень…

Оно понятно: хватает и тех, кому пришёлся по сердцу лишь опыт выковыривания изюма из булок. Ну, то они и остались обезьянами. А кто-то шакалами… Гиенами… Слизняков, опять же, более чем… Сказано бо: «кто на что учился». (Здесь подмигивающий смайлик и буковка «с» в кружочке, мол, плагиатом мы не промышляем…)

_____

— Мама, долго ещё идти?

— Долго, малышка, долго.

— Устала, малышка? Ну, иди к братику на закорки, он тебя понесёт немножко. А мама пойдёт вперёд, огонь разожжёт и будет нас ждать.

— Это будет наш дом?

— Пока — да. А потом мы придём к такому дому, где очаг будет гореть всегда, и всегда будет ждать нас.

— А белая гора нас не догонит?

— Не догонит, малышка.

— А почему она за нами идёт?

— Голодная она…

_____

Этого мира больше не существует. Во всяком случае, в нашем пространстве. Но сказать «исчез бесследно» тоже не получается. Откуда тогда это неизменное «место встречи», куда меня, как всякого добропорядочного преступника, снова и снова выносит. Судьбы ли течением, фантазии ли… Откуда умение управляться с мириадами составляющих этого пласта пространственно-временного континуума? Это делала Деза, я просто рядом стояла…

Да полноте, так ли оно было? Ведь как отчётливо помнится ликующий вопль взбалмошной «лариссы», когда внезапно, из-за рабочего стола, я перенеслась сюда, на эту холмистую равнину…

«…Вот так номер! Я почти с интересом проследила за полётом сорвавшейся с ноги шлёпки. Я сидела уже не за кухонным столом, а на краю платформы- виманы… Деза сидела рядом, спрятав лицо не только за свесившейся чёлкой, но и вжимая его в горестную горстку ладошек, между пальцев, на полном серьёзе, протекали целые ручьи горючих слёз.

— Ты сдурела?! — налетела я на неё, — У меня пистолет включённый в руках, кот под ногами… Какие сны, какие фантастики?!

— Какие сны?! — она была искренне ошарашена. Даже реветь перестала, вынув лицо из озера слёз в горстке. — Малдики… не сон…

— Слушай, отвяжись со своими малдиками! — резко отмахнулась я. — У меня это сон. И в реале я сейчас сижу за кухонным столом, делаю кораблики.

— Малдики не склоняется… — машинально поправила Деза, и глаза её ещё больше округлились. — Сон?.. Реал?.. Ты… — и вдруг резко вскочила, с диким таким, абсолютно киношно-мультяшным ликованием: — Вау! Ты сама пришла! Сама! А они не верили… говорили — не бывает…

Я рванулась удержать её в прыжках на самом краешке платформы: свалиться с пятиметровой высоты, думаю, мало не покажется. Но виманы уже не было. Теперь я сидела, а она прыгала просто на траве. По сторонам горизонта вновь проявились, ранее исчезнувшие из вида, холмы, лес, море, скалистый язык, выползающий из леса… И явно не хватало города… Киммерия в своей первозданности.

— Нет, ещё не Киммерия, — помотала головой Деза. Я смирилась, что чтение мыслей здесь в порядке вещей. — Киммерийцев сюда принесёт только через пять лет.

— Как — «принесёт»?! ...»

_____

— Люди думали — она неживая, или, думали, — спит крепко-крепко… Но гора проснулась, встряхнулась так, что клочья шерсти её полетели далеко-далеко. Тяжёлые, острые. В человека попадёт — и нет человека. Даже мамонтов убивала этими сверкающими клочками.

Почуяла гора добычу, загрохотала, заревела голосом престрашным, потянулась схватить, но звери все разбежались. И люди тоже побежали. За ними. И от горы: стала она страшной и опасной, больше не могла быть людям домом. Голодная, ненасытная, идёт и идёт теперь следом за ними, за зверями. И убивает, и пожирает всех, кого настигнет.

— Она и нас догонит и съест?

— Нет, малышка, не бойся. Это звери, привыкли на водопой ходить к самой горе, так, глупые, по-прежнему и подходят слишком близко. А людям не нужно к ней приближаться: вода от неё тоже убежала, течёт теперь сама по себе. Видела?

— Видела. И слушать её люблю. Она тоже сказки рассказывает. Настоящая река. Правда?

— Правда. Спи, малышка.

— Где же теперь будет наш дом…

— Мы найдём другую гору — добрую и хорошую. Принесём ей дары, и она примет нас, защитит… Спи, малышка, нам ещё долго идти…

_____

Наверное, в те времена и родилась поговорка «От судьбы не уйдёшь»…

Днями, неделями, месяцами… Я не собиралась выяснять и уточнять, как они все эти периоды именовали, как они сами себя называли. Уж точно не «киммерийцы» — этим именем их обозначат те, кто придёт к ним непрошенными много веков спустя. А пока…

Шли и шли они, то ли в погоне, то ли гонимые. Всё было сплетено воедино — судьбой, историей, течением событий…

Им неведомо было, что в истории Земли сейчас завершается очередной ледниковый период. И неведомо, что жизнь может быть совсем иной — со сменами времён года, без вынужденного непрерывного кочевья. Без этой неоглядной ледяной стены, до самых туч, а может быть и выше. Она была всегда. Она была спасением — дарила воду, к которой тянулись и сами люди, и звери — лютые и пугливые. Вода была здесь, у подножия стены. А дальше, на дни и дни переходов — простиралась бескрайняя тундра, переходящая в саванну.

Стена позволяла им укрываться в её бесчисленных трещинах и пещерах во время длительных ураганов. Она была их домом.

Так и жили они, в непрестанном движении: то удаляясь от стены, вслед за зверями, в зеленеющую саванну, то возвращаясь под защиту стены — белой горы. И было это вечно и незыблемо, из поколения в поколение.

Но теперь им выпало испытание невиданное.

_____

— Топай, малышка, топай, нам ещё далеко идти…

— А мама скоро вернётся?

— Мама уже не вернётся. Теперь мы с тобой одни остались.

— А как же дом?

— А дом мы всё равно найдём. Только…

— Знаю: нам ещё далеко идти.

_____

Я никак не могла отделаться от ощущения, что где-то, когда-то встречала — нет, не этих именно, — таких же. Какое-то время пыталась отмахнуться от наваждения: фильмов с подобной тематикой побольше «Звёздных войн» будет. Но не получалось: была как будто личная встреча… Смеётесь?! Меня тоже, нет-нет, а смешок пробирал. Пока однажды…

Поиск в Моём компьютере выдал давнее-давнее, ещё доинтернетного периода, с расширением DOC… «Взгляд назад». Перечитала…

«…Я делаю шаг с последней широкой ступеньки на набережной и ощущаю, что земля уходит из-под ног. На всякий случай быстро вернув ногу на ступеньку, я, тем не менее, ощущаю довольно сильный толчок, будто началось землетрясение. Меня качнуло. Мгновенно оглядываюсь назад, на город за спиной, с жутким ожиданием увидеть начало катастрофы…

…Я стояла на чём-то плавучем. Смотрела на берег, на котором, под низко бегущими серыми тучами, возвышалась гора, состоящая из беспорядочного нагромождения громадных и поменьше скал и валунов.

Тяжёлые волны разбивались о подножие горы, прежде ещё пройдя многометровый каменный шельф, больше похожий на рифовый барьер, пенясь на нём и закручиваясь бурунами и воронками. Пристать к этому берегу было абсолютно невозможно. К тому же, вся гора опоясана поднимающейся прямо от кромки прибоя, высокой, в три человеческих роста, стеной. Стена сложена из больших и малых валунов, без видимых следов обработки. Гора очень крутая. Поэтому, непомерно высокая со стороны моря, стена не особо укрывает от взгляда множество строений на склоне, что-то вроде каменных иглу, похожих на приземистых бородавчатых жаб с раскрытыми пастями входов.

От ближайшей хижины к стене бежит человек, держа на отлёте, в левой руке, длинное копьё. За спиной у него виднеется лук, и оперения пучка стрел, неожиданно снежно-белые на общем сизо-серо-чёрном фоне. Мужчина лет тридцати, округлое лицо его обрамлено не слишком длинной кудрявой каштаново-русой бородой. На голове нечто вроде кожаного шлема с «ушами», из-под которых выбиваются длинные, до плеч, волосы, в тон бороды, такие же кудрявые.

Одет мужчина в куртку из шкуры, которая явно не сшита, а сооружена, полы её туго прихвачены на талии широким кожаным поясом, который, в свою очередь, завязан тонкими полосками кожи, обёрнутыми поверх него несколько раз. Полы куртки доходят до середины бедра, руки остаются оголены немного выше локтя, по плечам прикрытые свисающими концами шкуры. К поясу приторочено какое-то оружие: то ли булава, то ли топор на короткой рукоятке, явно тяжёлое. Ступни и до середины голеней ног обёрнуты шкурами, закреплёнными, как и пояс, многажды перекрещивающимися полосками кожи…»

Значит, они всё-таки дошли… И эта добрая гора приняла их и хранила…

_____

Ну и как здесь жить? Сплошное нагромождение скал, валунов, едва пересыпанных тощеньким грунтом, на котором и трава-то пробивается какая-то серенькая, чахлая. Да-а, недаром археологи твердят, мол, насыпная гора. Получается, действительно насыпная: ветрами из степей, ногами-копытами-лапами, да колёсами, да и корзинами, и, пожалуй, в большей степени, тоже небось натаскали. Ничего удивительного: у горы ещё много веков впереди, нарастить свой, гориный, «жирок», округлиться, оформиться в то, что царское имя примет, как должное.Но сейчас…

Я вздохнула, уже не пытаясь разглядеть в тумане ближайшую даль. Села на камень, дожидаться погоды. Погладила его коряво-шероховатую поверхность, улыбнулась: к тому времени, когда он примет на себя миссию подножия Вечного огня, ветры, дожди и прочие природные явления отполируют его почти до гладкого.

Задумавшись, я вертела в руках небольшую пластину известняка: подобрала в той самой пещере, откуда в своё время мы с Лёшкой выбрались в этот непоймигдемир.

Просто из любопытства заглянула, не углубляясь, но всё равно отметила явную границу смещения времени, где дикая доисторическая пещера переходит в штольню каменоломни. На самой границе и лежала эта небольшая, с ладонь, пластинка: с одной стороны сохранившая след циркулярной пилы, а с другой выглядела диким камнем с вросшей в него посередине круглой гладкой ракушкой вроде «замочка», но много крупнее.

Из кармана куртки я достала острый обломок клыка какого-то зверя. Его подобрала на стоянке «киммерийцев», когда подслушивала сказку о доброй горе. Острым концом машинально стала процарапывать чёрточки на мягком известняке.

_____

Я поймала себя на том, что, как и в случае с Дезой, воспринимаю происходящее игрой воображения, чередой взаимосвязанных снов. Причём — не странно ли — эпопея с «киммерийцами» выглядит намного иллюзорней. Может, потому, что теперь у меня нет даже косвенных свидетелей?..

_____

Ближе к полудню солнцу, наконец, удалось пробить плотный облачный покров. Лучи его окунулись в туман низины, жаром своим выжигая в нём быстро расширяющиеся просветы.

Одновременно, с севера, откуда доносился непонятный звук, потянуло ледяным холодом, быстро усиливающийся ветер подхватил обрывки тумана, и он, припав к земле, внезапно замерзая, понёсся прочь сухой колючей позёмкой.

И ближняя даль — взгляд-то с горы, нужно помнить — прояснилась до прозрачности. Так, что казалось: звон, несущийся невесть откуда, зарождается в самом этом вымороженном и выжженном воздухе.

А вот дальняя даль, на мгновения короткие приоткрывшая было взору с детства знакомую холмистую гряду, теперь укрылась за надвигающейся метелью. И в этой неспокойной белой мгле нет-нет, вдруг начали появляться непонятные округлые образования чуть более тёмной тональности. Так снег летящий видится темнее снега лежащего. Но снег так закрутиться не мог — рандомно и шарообразно.

Натягивая капюшон куртки на голову, я повернулась к ветру спиной и с изумлением отметила: пролива не было! То есть, был, был, конечно, но… это скорей река протекала там, где проходит фарватер Керчь-Еникальского канала. И в этот канал, много восточнее привычного устья, впадала… ну, пусть остаётся Мелек-Чесме. А Булганак, получается, её приток. Зато Катерлезка удивила: мало того, что не менее Булганака, так она ещё и притоком его оказалась.

Я не могла найти причины такому сильному обмелению рек и пролива. Ведь явно видно, что относительно недавно все они были много шире и полноводней.

Конечно, мои посещения этого необъяснимого мира нерегулярны и нестабильны по временным отрезкам: каждый раз оказывалась в разных временах — то ближе, то дальше, в смысле раньше/позже. Когда на десяток-другой лет, когда на пару-тройку веков. При этом, совершенно бессистемно, как вот эти непонятные шаровые образования, видимые так смутно в сгущающейся пелене бурана.

…И вдруг они оказались совсем рядом. Это какой же силы ветер разыгрался, что загнал их на крутую гору. Один, другой, пятый — шары пронеслись через вершину в отдалении. Большие, до полутора метров в диаметре, они мячами подскакивали, ударяясь о землю, и летели-катились, с этими подскоками, дальше, не позволяя себя разглядеть.

Словно услышав мои мысли, очередной шар выкатился прямо ко мне. Я, было, шарахнулась, но он задержался, зацепившись за острый выступ скалы. И я рассмеялась: перекати-поле!

Огромные, но лёгкие, иссушенные солнцем и морозом, эти курьеры-сеятели умудрились преодолеть лесной заслон на северо-западе. Это как же их пропустили… Неужели…

Я поняла: айсберг, он добрался, наконец, до Азова. И не решилась приблизить перспективу — посмотреть, что там в действительности происходит. Просто побоялась не выдержать такого зрелища. И так воображение красочную картину предоставило…

Да-а… Не сказать, что ладная концовка у этой моей эпопеи… Как там по легенде… — я досадливо пнула вцепившийся в скалу упругий шар, — «Перекати-поле, будь свидетелем?..» Шар отцепился и, обрадованный свободе, унёсся вдаль, подхваченный резким порывом ветра.

_____

— Это она, наша гора?

— Гора, малышка, но, похоже, не наша…

— Почему?! Ты ведь обещал: мы придём к доброй горе, и она будет нашим домом.

— Не плачь, малышка. Просто…

— Она недобрая?

— Не знаю… Но знакомые нам звери обходят её стороной.

— А если мы ей дары принесём?

— Понимаешь, малышка, сказали старшие: другие люди уже принесли ей дары. Для них она стала домом.

— Но ведь наши старшие — сильные и храбрые. Разве не победят?

— Когда-то мы потеряли свой дом… неужели ты пожелаешь такого другим? Эта зелёная гора — не наш дом.

— Значит, нам всё ещё далеко идти?

— Да, малышка. Давай: топ-топ…

_____

…Шар перекати-поля унёсся вдаль, подхваченный резким порывом ветра…

И тут же донеслась от Азова такая дикая какофония — рокочуще-звеняще-шелестяще бурлящая… Из белёсой пелены бурана, едва не обгоняя его, вырвался грязно-сине-зелёный гигантский вал. Оцепенев, я наблюдала, как в считанные мгновения вспучились, разлились во всю ширь древних русел, почти сливаясь в одну, все три реки. Пролив расширялся на глазах, тащил на загривке огромной волны обломки льда вперемешку с камнями, деревьями, зверьми — погибшими и ещё барахтающимися, живыми…

Как всегда, но сейчас, наверное, впервые, это мощное течение, вырвавшись из узкой горловины под Маяком, всей мощью ударило в основание Ак-Буруна, заметалось, скручиваясь в бешено вращающиеся воронки, порождая встречное течение, отталкивающее нарастающий ледово-каменный поток к подножию горы.

Земля под ногами всколыхнулась и пошла мелкой дрожью. Я, выронив плитку известняка, отшатнулась, нащупывая за спиной камень — опереться. Но сзади была пустота: защитная реакция сработала, и меня отнесло на знакомую холмистую равнину, в покой и под солнышко…

_____

Лес… Тайга. Неоглядная, непроглядная, мрачная… Слишком живая, опасно живая. Им, детям тундры и саванны, виделась новой горой. Странной, непонятной.

Они ушли, навсегда ушли от былого своего дома — белой горы: река, убежавшая от неё ещё раньше, постепенно становилась шире, полноводней. Ей уже было тесно в берегах древнего русла, и, в поисках дальнейшего пути, она отвернула в сторону. Вместе с нею ушли с дороги белой горы и звери, а за ними — люди.

И можно было остаться здесь: поставить шалаши из рёбер мамонтов, укрыть их шкурами зубров, медведей. Вода — вон её сколько. Зверья — видимо-невидимо. Но не было главного: надёжного укрытия — от буранов, от хищных зверей. Не было дома.

И тут на пути у них встал лес. Может, и привыкли бы, освоились бы… но этот дом уже был занят. А они слишком хорошо помнили, что значит остаться без дома.

И отвернули в сторону. Туда, где всё ещё ползла слепо белая гора, не замечая, что впереди нет покинувших её. Наверное, она тосковала. Потому что доносился с той стороны рёв и стон, и громкое журчание её холодных слёз.

А потом всё затихло…

_____

Они всё шли и шли. И ещё долго было идти. Но этот долгий путь и спас их: когда обрушилась в море, рассыпаясь на осколки, белая гора, порождая огромные волны, всё сокрушающие, — люди были очень далеко.

_____

— Смотри, сколько много воды!

— Много, малышка, только пить её нельзя.

— А там, с другой стороны, тоже вода есть.

— Та вода ещё горше.

— Старшие говорят: опять впереди зелёная гора. Но не такая.

— Может быть, наша?

— Посмотрим…

_____

Обрушившийся в море айсберг, отголоском Великого ледника, принёс с собой холод. И, едва успокоившись после катаклизма, море замёрзло. Замёрзли реки и пролив, вся местность укрылась толстым снежным покровом.

И когда люди, обогнув, на всякий случай, и «другой» лес, поднялись на возвышенность, перед их взором распростёрлась заснеженная широкая холмистая равнина. А в отдалении виднелась гора. Маленькая, много, много меньше потерянной, она куталась в пушистое покрывало снегов и показалась такой родной, домашней…

_____

А потом наступила весна. И вновь сливались воедино реки и бурлил, бесновался пролив, переполненный водой и осколками льда. Бился мутными волнами о подножие горы, сотрясая её. Будто дух погибшей белой горы не мог простить этой малышке, отнявшей у неё законную добычу.

_____

Ну и что дальше? — думала я, наблюдая неистовый шторм у подножия. Из наблюдений выходило — волны относительно быстро подточат гору, и она разрушится оползнями. Но ведь не разрушилась…

_____

— Нужно защитить гору. Ведь она защищает нас.

— Защищает только от злой воды, но у неё нет ни одной пещеры.

— И мы её защитим от злой воды. А пещеры… смотрите, сколько здесь камней — хватит и гору от моря спрятать, и… пещеры построить.

— А ведь верно: старшие знают, как строить изо льда — может, из камня тоже получится…

… — Получается?

— Всё у нас получится, малышка!

— Но этот камень качается.

— Немножко. А мы, знаешь, что сделаем? Дай-ка вон тот маленький камешек… Вот, подложили — и теперь всё прочно и надёжно.

_____

Внизу, у подножия, волны пролива сердито разбивались о неожиданную преграду — высокую каменную стену, не позволяющую им приблизиться к любимой игрушке.

Я улыбнулась, поглаживая, как верного щенка, небольшой шар перекати-поля, задержавшийся у моих ног. Маленький камешек — пластинка известняка с границы времён, с нацарапанным на её поверхности коротким и пронзительным: Керчь, — легла в основание первого здания первого города.

— Конечно, прочно и надёжно, — сказала я сеятелю и снова улыбнулась: — Будь свидетелем.

РЕАЛ БЕЗ ФАНТ- .​ ПОКА ЖИВА НАДЕЖДА

В послеполуденный зной на остановке без навеса людей почтит не было. Чтобы не томиться под палящим солнцем, ожидающие рейсового автобуса старались уехать даже на маршрутках. И уцелевшие скамейки в основном были пусты. На одной из них сидел неуклюже, боком, мужчина. Сидел он, немолодой уже, уткнувшись плохо выбритым подбородком в ладони, сцепленные замком на верхней перекладине спинки скамьи. Немигающий взгляд устремлён куда-то вдаль, а, может, и не вдаль, и не очень далеко — на обречённый затопленный катер в стороне от причалов, у берега. Не понять было… чуть тронутые сединой волосы беспорядочно падают на лоб. По щекам и подбородку стекают мутные капли пота, не утирает щекочущих капель. И взгляд в никуда всё так же неподвижен.

Подошла на остановку женщина средних лет. Лёгкое платье, на ногах шлёпанцы, потёртый пластиковый пакет в руках. На голове — белая шляпка-панама. Прошла мимо, направляясь в тень деревьев, бросила чуть сожалеющий взгляд на скамейку, на замершую там фигуру. Но через несколько шагов остановилась, вернулась и села с другого края. Отёрла лицо платком, покосилась на соседа, вынула из пакета пачку сигарет и спички, неторопливо прикурила и уже более внимательно посмотрела в лицо не шелохнувшегося мужчины. И сумела разглядеть, что вперемешку с потом стекают по его щекам слёзы. Чуть вздёрнула брови женщина, чуть нахмурилась. Потом достала из пачки ещё одну сигарету и, не глядя на соседа, молча протянула ему вместе со спичками. Какое-то мгновение он, видимо, не замечал этого жеста. Потом, вдруг, встрепенулся, суетливо достал из кармана неожиданно чистый платок, вытер судорожно лицо и, взяв предложенную сигарету, жадно закурил. Женщина молчала.

Сделав подряд две-три глубокие затяжки, мужчина заговорил, похоже, как в пустоту: сидел теперь, опершись локтями о колени, глядя перед собой. Женщина так же смотрела прямо, наверное, выглядывала автобус. Но, когда мужчина, докурив сигарету, отстрельнул обуглившийся фильтр, она тут же протянула ему следующую.

Разговор, вернее, монолог, длился долго. Подходили и отъезжали маршрутки и рейсовые автобусы. То пустела, то наполнялась людьми остановка, а эти двое всё сидели на солнцепёке. И почти не смотрели друг на друга. Он говорил, она слушала. Да слушала ли? По её лицу понять нельзя было. И лишь под конец что-то сказала. Он ещё задал вопрос, и она ответила. После этого мужчина встал, подхватил свою сумочку, как-то непривычно, церемонно откланялся, прижав правую руку к сердцу, и ушёл. Не на автобус, а просто с остановки.

Женщина была мне знакома, поэтому не удивилась вопросу о странной «беседе».

— Мы и не познакомились вовсе, — покачала она головой. — Просто я подумала: плачущий посреди города, среди бела дня, мужчина — это тревожно. И дала ему высказаться…

Вообще-то, обычная на сегодня история. Безработная жена уехала куда-то в прошлом году. Он без работы уже третий год. Пособия нет. Дочка от мужа ушла с грудным ребёнком — тоже, ни пособия, ни алиментов… Глухое отчаяние… Пошёл побираться. По подъездам, по квартирам. Как беспризорные дети. Только детям чаще дают… Меня же испугало, как он на катер смотрел, на затопленный… Мысль могла возникнуть… А зачем? Пока жива надежда, нужно жить.

— Какая же у него надежда?

— Не знаю. Теперь, может, есть. Хотя бы на встречу. С тем, кто выслушает. Кто постарается понять.

— Сами-то как живёте?

— Пока жива надежда, — грустно усмехнулась она и поспешила к рейсовому автобусу: на маршрутку денег у неё не было.

июль 1997 г.

РЕАЛ БЕЗ ФАНТ-. ХРОМАЯ ВОРОНА

Эта сценка в сквере происходила. У скамейки, где расположилась пожилая пара, прыгала, чирикая, небольшая стайка воробьёв. Заботливые пернатые мамаши подбирали крошки, которые время от времени подбрасывала женщина, отщипывая от буханки, и совали в клювы своих подросших, уже не желторотых, но жалко топырящих крылышки, детишек.

Внезапно вся стайка, дружно и возмущённо чирикая, вспорхнула на ближайшее дерево. А на её месте появилась неуклюжая серая ворона. Она не прилетела, а пришла из боковой аллейки, заметно припадая на правую лапу. На спине её перья были не аккуратны, одно вовсе выбивалось. На хромоту свою птица не обращала никакого внимания: не пощипывала озабоченно больную лапу, не озиралась растерянно, – давно уже, видимо, охромела, привыкла. Бочком, бочком, припадая, направилась она к покинутым воробьями крошкам. Остановилась, огляделась вокруг воровато, ухватила кусочек покрупнее и быстро-быстро отбежала к клумбе, сунула клюв в заросли травы и цветов у бордюра. Потопталась, перепорхнула на траву, начала тщательно маскировать свою скрадку. Отошла, проверила взглядом – так ли хорошо? Нет, вернулась, поправила травинки. Наконец, оставшись довольна, спрыгнула неуклюже с клумбы на плитки тротуара. Снова, бочком-бочком, доковыляла до россыпи крошек. Крупных уже не оказалось. Ухватила две маленькие, попыталась и третью зацепить, но не вышло: выронила и первые две. Покивала головой, как бы сокрушаясь, собрала в клюв оброненное и – новую скрадку делать, маскировать травинками.

Ещё пару раз проделала это ворона. Воробьям надоело возмущаться, они улетели куда-то. А хромая растрёпа, лишь мельком глянув им вслед, продолжала своё дело.

Ни одной крошки не съела – всё про запас. Все, вроде бы, подобрала, хорошо замаскировала. Ещё раз обошла все скрадки: где травинку поправит, где и так довольна останется. И, как появилась, но нет-нет, да оглянувшись в сторону клумбы, удалилась, припадая, в боковую аллею.

Забавно было за нею наблюдать. Даже смешно порою.

Рынок. В бесконечной череде покупателей, неспешной вереницей продвигающихся вдоль лотков и прилавков с пёстрым разнообразием горок овощей, фруктов, мелькает старый застиранный платочек, насунутый по самые глаза на лицо, где грязь с загаром слились в единый тёмно-коричневый цвет. Женщина из тех, о которых говорят «без возраста». Тёмная юбка, вязанная, в прорехах, кое-как залатанных, кофта с обтянутыми донельзя карманами. На ногах немыслимо растоптанные кроссовки, не разберёшь, какого цвета – до того вылиняли и облезли.

Женщина заметно припадает на одну ногу, передвигается странными зигзагами. Вот, бочком, бочком, протиснулась через встречную вереницу людей, пристроилась позади покупающей помидоры крупной дамы в ярком платье. Глядь-глядь воровато, хвать крайний помидор, в карман необъятный. И быстренько, так же бочком-бочком – к другому прилавку.

Там помидорчик, там огурчик… Отяжелел карман. Выбралась она на место свободное, к стеночке отвернулась, давай из кармана добычу в сумочку самодельную, из мешковины сшитую, перекладывать. Достала яблочко, с гнильцой, обтёрла, ко рту поднесла. Но не откусила. Вздохнула, в сумочку отправила. Огляделась туда-сюда и поковыляла, бочком-бочком, с рынка.

Хромая ворона…

Это было уже совсем не забавно и не смешно.

январь 1997 г

РЕАЛ БЕЗ ФАНТ-. ПОЖАЛЕЙТЕ ЩИПАЧА ​

Кощунственный призыв? Не скажите! Однако… жалеем. Каждый раз, сталкиваясь с ними — жалеем. И не тем, что, забывая о бдительности, держим кошельки в местах, доступных ловким пальцам негодяя. Нет. Жалеем чисто по-человечески.

Сколько раз случается. Обнаружив пропажу, кляня в первую очередь себе и только себя, мысленно перебирает какая-то бабуся: «А где же ты, растяпа, не закрыла сумку? Кто был рядом?!» и припоминает все, до пропажи виденные, наглые морды «Тот?.. Тот?.. Вот, — точно тот! Ах, паразит!»

А «паразит» в это время — рядом. Маленький, щупленький, невзрачный… Он выскочил на остановке из автобуса, терпеливо дождался, пока все бабуси втиснутся, а сам, цепляясь за поручень, еле-еле успел вернуться в салон. И его жалеют: как же так, человек ехал, пропустил женщин, а сам… И теснятся, вжимаются в переполненном автобусе, помогают удержаться тщедушному пареньку…

А в это время тонкие, чуткие пальцы его неустанно работают: расстёгивают «молнии» на сумках, извлекают тощие кошельки жалельщиц. В лице его, худеньком, остреньком, ни единая чёрточка не дрогнет. Взгляд, безразлично-сонный, устремлён в пространство. Никогда он не смотрит в лица людям. Человек без эмоций… Человек без чувств… Без всех, кроме осязания.

Посмотришь на него — действительно, жалко становится. Как можно так жить?! Ни гнева, ни радости, ни горя, ни счастья… Ведь, чтобы грабить нищих, нужно совершенно вычеркнуть в себе способность воспринимать чужую боль. А это не проходит бесследно. Не только чужого горя не услышит он — своего не заметит. И счастья не заметит… Биоробот с программой изымания кошельков. Что знакомо осязанию — возьмёт. И — всё. И это — вся жизнь. Подумать — жалко. Смотреть на него — жалко. Попадётся — с тем же безразличным видом покорно идёт за ухватившим, заломившим руку молодчиком с «крутым» видом. Тот, пока ведёт, и саданёт пару-тройку раз.

Но руку заламывает лишь для виду. Бьёт, правда, всерьёз: не попадайся. Отойдут подальше, «крутой» хлопнет по плечу: айда на следующий рейс. Пара. Глухое прикрытие. А ведь, кто «накрыл» щипача, успели пожалеть: мол, тот, здоровый, изобьёт же до смерти! Вот так и жалеем.

Деньги в баночках возить начинаем. А они, тем временем, осваивают новую технику — изымания этих наших баночек. Программа биоробота требует своей реализации. «Ох, и трудно будет!» — думают сторонники баночек, забывая, что мелочь наша новая, как звонок будильника, подложенная в баночку, — не звенит. Не скоро мы ещё научимся различать этот шелест среди автобусного гама, скрипа и скрежета.

Так что? Жалеть щипача?

январь 1997 г.

РЕАЛ БЕЗ ФАНТ-. ПРИТЧА

Несёт ворон добычу — уворовал голубёнка из гнезда. Недалеко удалось ему улететь: откуда ни возьмись, кобчик сорвался, коварносверху-сбоку напал, ранил крыло ворону. Больно! Перья чёрные, из воронова крыла выдранные, в воздухе закружились. Каркнул ворон жалобно, выронил добычу, стал падать. Кобчик голубёнка на лету подхватил и был таков. А ворон падает. Высоко до земли — разобьётся! Но снёс ветер его на вершину маленькой берёзки. Вцепился ворон крепкими лапами в самую верхнюю, в самую тонкую веточку, что от веса воробышка гнётся. Склонилась веточка под тяжестью ворона низко-низко, к стволику гибкому прижалась. Ворон на стволик перебрался, а по нему — ниже, ниже, отыскал более прочную ветвь, умостился устойчиво, начал крыло пораненное осматривать, клювом перья ворошить, думать, как залечить.

Утопающий хватается за соломинку.

18 марта 2001 г.

РЕАЛ БЕЗ ФАНТ-. Кто выпил чай?

Разные странные истории случаются в нашей жизни. И много загадочного происходит чуть ли не повседневно. Уже давно миновал бум «барабашек», и люди ко всяким подобным чудесам стали относиться спокойней, можно сказать, обыдённей. Вот, к примеру, рассказывала недавно одна знакомая, назовём её Мариной.

Женщина обыкновенная, давно разведённая, живёт со взрослым сыном. Виктору удалось найти удачную работу где-то в России, и буквально несколько месяцев назад он купил квартиру в одном из старых районов города.

«Такая огромная! — широко распахивает глаза Марина. — Две комнаты, кухня большая. А мебели почти нет: пока ютились у родителей — некуда, да и не за что было покупать. Теперь Виктор поехал на мебель зарабатывать, а я одна обживаюсь. Недавно, чтоб не скучно было, сделала перестановку: на кухне стол от стены к окну переставила. И тут началось…»

А «началось» довольно странное. Закончив уборку и украсив стол нарядной скатертью, Марина решила попить чаю. Пока чайник закипал, поставила на стол чашку, налила заварку, положила сахар и, долив кипятку, отвернулась с чайником к печке. Когда же обернулась к столу… чашка была наполовину пустой! Какое-то время Марина недоумённо смотрела на неё, потом охнула: лопнула, чай весь на скатерти! Но скатерть была суха, а чашка без единой трещинки. Поудивлявшись, женщина решила, что, задумавшись, не долила воды.

Однако, утром история повторилась: повернувшись от печки, она обнаружила почти пустую чашку! Это её заинтриговало: куда девался чай?! Не прикасаясь к чашке, вновь долила её и, поставив чайник, быстро обернулась. Жидкость в чашке чуть колыхалась, уменьшившись едва на четверть. «Что, сахару мало, или заварки?» — засмеялась Марина и наполнила, поставив рядом, другую чашку свежим чаем. Однако теперь чуда не произошло. Чай она выпила сама, никем не тронутый.

В конце концов, за несколько дней, Марина выяснила: чай исчезает, только если чашка стоит в определённом месте.

«Понимаешь, — говорила она, — пока стол стоял у стены (я как-то всегда на одно и то же место чашку ставлю) — ничего не было. А у окна поставила — тут и началось…»

«И не страшно?» — спрашиваю её.

«А что тут страшного? — удивлённо пожимает плечами Марина. — Интересно! Витьки подолгу не бывает, так я хоть с этим «сватом Наумом» почаёвничаю. Вот только ватрушки он не есть, сколько ни предлагала».

А зря, подумала я: ватрушки Марина печёт отменные. Но кто же, всё-таки, пьёт чай? Причём, молоко или воду, как утверждает моя знакомая, он не признаёт.

«А сорт выбирает?» — спрашиваю.

«Ты что, рекламу хочешь давать? — смеётся подруга. — Пьёт, какой есть. Главное, чтобы свежезаваренный был и с сахаром. Варенье он не любит».

г. Керчь

1999 г.

РЕАЛ БЕЗ ФАНТ-. ПРОЛЕЗКИ

Каждый год, когда приближается к концу зима, всё чаще в ясные «февральские окна» заглядывает почти по-весеннему тёплое и ласковое солнце, душу мою охватывает одно и то же чувство. Это чувство – необъяснимое слияние радости и тревоги, счастья и боли, надежды и… полной растерянности. И связано не просто с предчувствием наступления тёплых звонких дней, с их способностью раскрывать сердца людей шире, торжественней… В большей степени чувство это, смятение я связываю с появлением первых цветов в феврале.

Последние – огромные разноцветные пышные шары хризантем отцвели два месяца назад. Два месяца, даже в самые тёплые крымские зимы, цветы не цветут. И вот, в «февральские окна», сначала робко, а после – всё смелее, всё безудержней начинают они пробиваться сквозь скованную холодом землю, сквозь ледяную корку наста, упрямо светятся крошечными фонариками из-под внезапного гололёда… Подснежники… В их имени так тесно слилось: снег и нежность… Из-под снега, нежно-нежные, осторожно и упрямо они вырываются к солнцу!

В детстве я думала, что подснежники – это только те самые, которые мы изображали на уроках рисования: зелёная стрелочка листка и – хрупкий белый колокольчик. Потом я узнала, что подснежники – много разных цветов, лишь один из которых носит и само это имя, наверное, ещё и за свою белоснежность. Узнала и – забыла… Потому что других подснежников, живя в Керчи, просто никогда не видела.

Случилось так, что один год мне довелось прожить в Харькове, в старом его районе, вплотную прилегающем к лесопарку, незаметно переходящему в настоящий лес. Роскошные хризантемы там просто так, в палисадниках, не росли. Их привозили в конце ноября и в декабре, как большую экзотику. И последние цветы осенью в Харькове были – вездесущие астры-дубки. Они отцвели, и – долгая снежная зима убаюкала землю. Совсем не было зимней зелёной травки – даже под снегом! Это было мне – крымчанке – так непривычно, что за бесконечные три месяца я невероятно истосковалась по зелени, по цветам. И мечтала: наступит весна, я пойду на луга, на лесные полянки и наберу большой-пребольшой букет цветов…

В один из мартовских дней, когда снег в городе уже почти весь сошёл, лишь на затенённых газонах лежали плотные, посеревшие пласты его, Люда, подружка, сказала мне:

– Пойдём в лес за подснежниками!

Я радостно встрепенулась, но тут же осторожно спросила:

– А можно? Подснежники ведь нельзя собирать: они в Красную Книгу занесены.

– Да ты что?! – удивилась Люда. – Какая Красная Книга?! Их в лесу – полно. И все собирают, сколько угодно.

– Но я же сама читала, – настаивала я.

– Да это, наверное, где-то в другой стране! – отмахнулась подруга. – Идём!

Что делать? Собирать подснежники, хоть их и «полно», мне не хотелось. Но… наконец увидеть цветы… И мы пошли. По дороге я ещё пыталась отговорить подругу срывать цветы: ведь достаточно просто увидеть их… Но мои аргументы на неё не действовали: стоит ли идти в лес только чтобы посмотреть? Посмотреть можно и на рынке, – резюмировала она.

В лесу снег лежал чистый, нетронутый, с толстой коркой наста. Она, однако, могла вдруг проломиться хрупко и звонко, и мы проваливались, где по щиколотку, а где и по колено в рыхлый, сквозной, словно замёрзшая мыльная пена, снег.

– Здесь! – наконец остановилась Люда на опушке небольшой полянки. Вокруг стояли высокие хмурые дубы и ясени. И ещё разные, незнакомые мне, лесные деревья. Полянка была вся укрыта, как накрахмаленной скатертью, снежным полотном. Ледяная корка наста сверкала на солнце, тёплые уже лучи которого с трудом пробивались сквозь густое сплетение крон. Я смотрела на полянку и ничего не понимала.

– А где цветы? – робко спросила у подруги.

– Да здесь же! – засмеялась она и, наклонившись, отломила большой кусок наста, отбросила его в сторону. Снег был настолько пористый, истаявший, что сквозь него видна была земля, прелые листья на ней, слежавшаяся пожухлая трава. А местами, сквозь это прелое, прямо в снегу проглядывали, как ни в чём не бывало, зелёные листики-стрелочки с одним – тремя крошечными синими цветочками. Я ахнула и присела на корточки, любуясь храбрыми цветами. Потом, вволю налюбовавшись, обернулась к подруге, но та, отбросив очередной пласт наста, уже деловито собирала цветы в букет. Жалость и растерянность кольнули мне сердце.

– Люда, – позвала я, – а где же… а подснежники где?

Она оглянулась ошарашено.

– Как – где?! Вот же они! – и небрежно тряхнула букетом.

– Но… они же синие…

– А какие же они должны быть по-твоему? – подруга была изумлена не меньше меня.

– Белые, – объясняла я. – Вот такие, – и нарисовала на снегу огромный белый подснежник.

– Глупости! – возразила Люда. – таких не бывает. Или это не подснежники, а просто какие-то ваши цветы. Настоящие подснежники – эти, пролески.

– Пролезки? – засмеялась я.

– Пролески – поправила Люда и нетерпеливо переступила стынущими ногами. – Собирай, а то замерзнем.

Но я собирать странные синие подснежники не торопилась. Склонившись, обходила полянку по краю, где, ближе к деревьям, наст был покрепче и снег под ним – плотнее. Я вглядывалась сквозь ледяную корку, наблюдая под нею и снег, и, просвечивающую сквозь него, землю. Было так же интересно, как на временно замёрзшей, у нас в Керчи, луже, разлившейся по траве: лёд, вода, а в ней стоят, упрямо дожидаясь освобождения, всё равно зелёные, всё-таки живые, травы…

Вдруг я замерла, осторожно присела, всматриваясь. В этом месте, под коркой льда, снег был очень плотным, но лежал слоем не больше, чем в ладонь. И весь он был испещрён десятками дырочек-норок. Что за зверьки проделали такие ровненькие узенькие норки? Я заглянула в одну из них и ахнула: в снегу, словно продышав для себя трубочку, тянулся зелёной стрелочкой листок и синий цветок на толстеньком стебле смотрел вверх. Будто приоткрыв рот, вытаивал оконце в насте, стремясь прорваться, пролезть и сквозь эту ледяную преграду. И дальше, дальше – в каждой дырочке-норке – по синему огоньку, нежно-беззащитно и упрямо протаивающих себе дорогу к солнцу…

Пролески… Пролезки! Они действительно пролазят, даже сквозь плотный снег, дышат-вытаивают оконца во льду… Дышат…

Люда подошла с уже довольно большим букетом нежных синих цветов.

– Ты что, так ничего и не собрала? – удивилась она.

Я только мотнула головой, почувствовав, что говорить не могу: в горле застрял колючий комок, а в сердце вливалось смятение – необъяснимое слияние радости и тревоги, счастья и боли, надежды и… полной растерянности.

– Как же их можно… срывать?! – наконец смогла я произнести. Люда недоумевающе смотрела то на меня, то на букет в своих руках. – Как же их можно срывать?! – повторила я и заплакала…

– Ты опять за свою Красную книгу вспомнила? – не поняла моих слёз подруга.

Я покачала головой и прижала руки к груди:

– Это, наверное, моя Красная книга…

… В детстве я любила ходить в степь собирать полевые цветы. Я приносила их, полуувядшие, огромными букетами. Мне было их жалко, но я очень любила полевые цветы, их знойный горьковатый запах…

Летом я вернулась из Харькова домой. И первое, что сделала – побежала в степь… Я не сорвала ни одного цветка. Просто шла и смотрела на них. Потому что пролески-пролезки развернули в моей душе Красную книгу Природы, просто заставив задать вопрос: «Как же их можно срывать?!» – живых, дышащих, глядящих нежными глазами открыто, доверчиво… Как же их можно срывать?!

г. Керчь

1999 г.

РЕАЛ БЕЗ ФАНТ-. РАЦИОНАЛЬНАЯ РАИСА ​

Она всегда входила в класс стремительно, летящей походкой. Высокая, грациозная, женственная. Коротко остриженные белые, от природы вьющиеся волосы вспархивали при ходьбе. Левой рукой она прижимала к груди классный журнал, а с ним обязательно — большие деревянные транспортир и линейку. В правой, зачатую, навесу — стопка наших тетрадей с проверенными домашними заданиями.

Она подходила к столу, ещё не глядя на нас, недружно вскакивающих с мест, выстраивающихся рядом с партами, опускала на стол тетради, журнал, а линейку с транспортиром пристраивала на доске, чуть поморщившись, если та была не чисто вытерта. Наконец, останавливалась рядом со столом, слегка опираясь о него тремя пальцами, поджав безымянный и мизинец, окидывала нас, угомонившихся, добрым тёплым взглядом и милостиво кивала: «Садитесь!». И начинался урок математики.

«Математичкой» мы её не звали: не подходило к ней это прозаическое определение. Раиса! Строгая и справедливая. Её лицо, с ранними морщинками, казалось, не умело выражать гнев. Казалось, навсегда запечатлелась на нём мягкая ласковая улыбка. Конечно, Раиса умела и повысить голос, и огорчённо нахмуриться. Но это не запомнилось. Её побаивались и любили.

Свои уроки Раиса Яковлевна вела вдохновенно. Объясняя новый материал, легко прохаживалась по классу, время от времени останавливалась около самых непонятливых, будто только им втолковывала все сложности загадочных формул и теорем. Иногда стремительно подходила к доске и увлечённо чертила, писала, с сияющими глазами оборачивалась к классу: «смотрите, как это просто!». Математика была её стихией, её поэзией.

Вызывая кого-то к доске, она садилась у стола вполоборота, внимательно следя за отвечающим, за его записями. «Что это у тебя?» — спрашивала порой, досадливо хмурясь, давая шанс исправить ошибку. Если ученик не справлялся, огорчённо вздыхала: «Садись!» а чаще, когда задача была решена верно, она вставала из-за стола и, озарившись торжествующей улыбкой, сообщала: «Хорошо! Всё это — верно. Но… — эта непременная её фраза, эта пауза вошла в школьный фольклор: — не-ра-ци-о-наль-но!»

И, ликуя, брала из руки ученика мел, стирала нещадно с доски его доказательства, в два счёта показывала, как быстрее и проще можно решить задачу.

У «рациональной» Раисы никогда и ни в каком классе не было любимчиков. Она любила свой предмет. Своих учеников. Сильных — за то, что понимали математику, слабых, наверное, за то, что дарили ей счастье так вдохновенно, на взлёте раскрывать для них тайны великой науки. И всех их она помнила — учеников разных лет и разных классов.

Иногда на остановке «Билетные кассы» я встречаюсь с маленькой крепкой старушкой в тренировочном костюме и с объёмистым рюкзаком. Коротко остриженные белые, от природы вьющиеся волосы взлетают при ходьбе, уже отяжелевшей, но — летящей.

— Здравствуйте, Раиса Яковлевна! — по-прежнему робею я перед «рациональной» Раисой.

Мы садимся в «четвёрку».

— Как живёшь? — спрашивает она, глядя на меня всё ч стой же, неизменной, мягкой улыбкой.

И я, торопясь и сбиваясь, как на экзамене по алгебре, рассказываю, рассказываю… Потом выхожу на своей остановке, а она едет дальше. Я смотрю вслед автобусу и глотаю комок растерянности. Будто слышу её торжественное: «Всё это правильно. Но… нерационально!» А я опять не спросила, как же она-то живёт. Не спросила о здоровье… Не спросила… И не успела попросить прощения за предыдущую свою «нерациональность». Опять не успела…

Но сейчас я хочу успеть пожелать учительнице математики Ершовой Раисе Яковлевне и, по мере возможностей, благополучия в жизни. И хочу сказать огромное спасибо за её строгую справедливость и… за эту, ставшую школьным фольклором, фразу. Как часть она помогала мне, когда, чувствуя, что могу совершить ошибку, шептала: «… нерационально!» Спасибо Вам, Раиса Яковлевна! И простите за прошлые и будущие ошибки свою «нерациональную» ученицу.

Сентябрь 1998 г.

РЕАЛ БЕЗ ФАНТ-. …А ГОРОД ЖИВЁТ

«Столица тупика», «Город обречённых», «Город умирает» — мелькает на страницах иных газет.

Это о чём? О Керчи? О древнейшем здравствующим поныне городе?! Придумают же такое! Хоть панихиду заказывай.

Оно понятно, такие настроения вызывают события последних лет: экономический спад, повышенная смертность, вставшая посреди пролива граница…

Но Керчь за свою историю пережила не один упадок и взлёт. Всем это известно. В том числе, и авторам подобных определений. Только вряд ли во времена прошлых экономических и политических неурядиц, потрясений жители города говорили о нём такое. Почему же сейчас звучат замогильные слова? Ведь город живёт! Пусть приглушённой, осложнённой обстоятельствами жизнью, но — живёт.

Нельзя же этого не видеть. Да вы пройдитесь по улицам! Люди снуют туда-сюда (в поисках работы или найти чего поесть). На рынках, включая новый вещевой, не протолкнуться (преимущественно — от продавцов).

А сколько у нас в городе невостребованных ресурсов! Прямо-таки, золото под ногами валяется, точнее, алюминий: фольга от всевозможного заграничного кондитерского ширпотреба. Впору какой-нибудь из стоящих заводов переводить на переплавку алюминия и пластмассы — столько кругом пакетов, обёрток, пластиковых бутылок и стаканчиков. Значит, потребляем? Значит, живём!

И работы в городе, если верить рекламе, — завались! Все остановки, все столбы, двери подъездов оклеены разноцветными и разнокалиберными бумажками, кричащими чуть ли не аршинными буквами: «Работа!» Простейшая, доступная. Соберите по всему городу (можно даже только в своём микрорайоне) эти объявления, картонки, бумажки, жестянки — всё, что придётся, — сдайте это во Вторсырьё. На вырученные деньги купите пачку бумаги и наштампуйте в любом множительном центре таких же объявлений. Доступно каждому. Действуйте! Может, хоть улицы чище станут?

Но это всё что?.. Ладно, мусор, ладно, объявления… Зато как украшена Керчь, куда ни глянь, цветы, цветы… венки. То к столбу привязаны, то к дереву прибиты. Не только в городе, но и на прилегающих трассах.

Возможно, кто-то вознегодует, кощунство, мол, это — память! Милые люди! Искренне и всей душой сочувствуем вашему горю. Но зачем же город превращать в кладбище?! Вы о ком память храните, вывешивая венки на трассах, — о погибшем близком или месте его гибели? Если о человеке, то он — на кладбище покоится. Там и надо почести отдавать.

А место гибели… Да если в Керчи на каждом месте гибели возлагать цветы, ступить будет негде! Только в Великую Отечественную, кровопролитнейшую войну, фронт проходил через Керчь несколько раз! Сотни тысяч защитников города пали здесь — на этих улицах, в этих дворах. А ведь была ещё гражданская с памятной датой 23 мая. И многие, многие другие сражения — за 26 веков.

Однако, в День Памяти мы несём цветы к Обелиску на горе Митридат, а не развешиваем их на каждом дереве и столбе.

Не нужно город превращать в некрополис. Город — живой. И — для живущих. И живущие, надо полагать, сделают всё, чтобы выйти вместе с ним из тупика. Сделают всё, чтобы он не умер.

Повторимся: не единожды за свою историю город переживал взлёты и падения. И в своих взлётах он блистал великолепием. И в своих падениях никогда не умирал. Здесь выживают не по приказу. Просто потому, что здесь хочется жить.

Да, сейчас многие уехали из Керчи. И многие ещё уедут. В поисках работы, лучшей доли… Потому что стоят крупные заводы, когда-то привлёкшие в Керчь тех, кто теперь её покидает. Наверное, и не нужны здесь гиганты промышленности. Керчь должна быть курортным городом, культурным туристским центром. И это вполне возможно. А то, что сейчас люди стремятся уехать отсюда, вовсе не значит, что город — обречён. Просто сегодня ему очень трудно, болеет он. А лучшее лекарство больному — доброе отношение и заботливые руки близких, значит, всех нас. А для начала, не будем думать о нём, как об умирающем.

Март 1998 г.