Взахлёб. Невыдуманные истории.

БАБОЧКА

Было лето. Второе лето в моей жизни. Мы с бабушкой гостили в городе Великий Устюг у её мамы. У прабабушки был частный дом с небольшим садом. Хотя мне уже исполнилось полтора года, я не говорила. Ни одного слова — ни «мама», ни «папа», ни «дай». Вообще не разговаривала.

И вот одним ранним утром я проснулась, пока все ещё спали, оделась и тихо вышла. Сад был заросший — тропинка, а по бокам до забора — сплошь трава и дикие цветы.

В саду я увидела бабочку — яркую-яркую, жёлтую. Она порхала с цветка на цветок. Мне стало очень интересно — захотелось её рассмотреть. Я побежала за лимонницей, а она взлетела. Тогда я протянула к ней ладошку, но бабочка не села на руку. Она опустилась на одуванчики, такие же жёлтые, как она сама.

Надеясь её приманить, я сняла с себя розовую кофточку. Кофта была ещё ярче цветов. Я думала:

«Может быть, бабочке понравится она?»

Бегая с приманкой в руках по саду, я упрашивала:

— Баба-либа, сядь на кофу!

Но лимонница всё ускользала — мои уговоры на неё не действовали…

На крыльцо вышла моя бабушка. Она вдруг всплеснула руками и убежала в дом, созывая всех:

— Идите, идите скорее! Алёнушка заговорила!

С этого дня я начала говорить. Совершенно по–взрослому целыми фразами, неожиданно по-московски акая.

Жёлтая бабочка осталась у меня в памяти как самая неисполнимая мечта — ничего и никогда в детстве мне не хотелось так сильно, как подержать её на ладони.

История эта получила неожиданное продолжение через несколько десятков лет — совсем недавно.

Мы с братом, его женой и племянниками были в деревне. Жарким летним днём поплыли кататься на моторной лодке. Причалили к песчаному берегу, чтобы искупаться.

Я выпрыгнула из лодки первая. Прямо передо мной на песке сидел красный адмирал — очень редкая бабочка. Давно я таких красавцев не видела! Адмирал открывал и закрывал свои невероятно яркие крылышки, на чёрном фоне которых светились алые и белые полоски.

Захотелось рассмотреть его поближе — я стала осторожно подкрадываться. Подошла совсем близко и, сама не зная почему, протянула к нему открытую руку — как в детстве. А адмирал взлетел и сел мне прямо на ладонь.

Устроился и раскрыл крылышки, как бы говоря:

— Смотри, любуйся!

Сидел он долго — я и племянникам показала, и держать устала. Адмирал всё шевелил усиками и не улетал. А когда взлетел, то покружился и сел мне сначала на лоб, потом на плечо. Так и порхал, порхал вокруг меня, пока мы не уплыли.

Всё случилось точно, как в моей детской мечте. Я протянула руку — и адмирал прилетел. Если чего-то очень сильно хочешь, так и случается рано или поздно. Иногда через много-много лет вдруг садится тебе на ладонь бабочка — гораздо красивее той, о которой мечталось

Было лето. Второе лето в моей жизни. Мы с бабушкой гостили в городе Великий Устюг у её мамы. У прабабушки был частный дом с небольшим садом. Хотя мне уже исполнилось полтора года, я не говорила. Ни одного слова — ни «мама», ни «папа», ни «дай». Вообще не разговаривала.

И вот одним ранним утром я проснулась, пока все ещё спали, оделась и тихо вышла. Сад был заросший — тропинка, а по бокам до забора — сплошь трава и дикие цветы.

В саду я увидела бабочку — яркую-яркую, жёлтую. Она порхала с цветка на цветок. Мне стало очень интересно — захотелось её рассмотреть. Я побежала за лимонницей, а она взлетела. Тогда я протянула к ней ладошку, но бабочка не села на руку. Она опустилась на одуванчики, такие же жёлтые, как она сама.

Надеясь её приманить, я сняла с себя розовую кофточку. Кофта была ещё ярче цветов. Я думала:

«Может быть, бабочке понравится она?»

Бегая с приманкой в руках по саду, я упрашивала:

— Баба-либа, сядь на кофу!

Но лимонница всё ускользала — мои уговоры на неё не действовали…

На крыльцо вышла моя бабушка. Она вдруг всплеснула руками и убежала в дом, созывая всех:

— Идите, идите скорее! Алёнушка заговорила!

С этого дня я начала говорить. Совершенно по–взрослому целыми фразами, неожиданно по-московски акая.

Жёлтая бабочка осталась у меня в памяти как самая неисполнимая мечта — ничего и никогда в детстве мне не хотелось так сильно, как подержать её на ладони.

История эта получила неожиданное продолжение через несколько десятков лет — совсем недавно.

Мы с братом, его женой и племянниками были в деревне. Жарким летним днём поплыли кататься на моторной лодке. Причалили к песчаному берегу, чтобы искупаться.

Я выпрыгнула из лодки первая. Прямо передо мной на песке сидел красный адмирал — очень редкая бабочка. Давно я таких красавцев не видела! Адмирал открывал и закрывал свои невероятно яркие крылышки, на чёрном фоне которых светились алые и белые полоски.

Захотелось рассмотреть его поближе — я стала осторожно подкрадываться. Подошла совсем близко и, сама не зная почему, протянула к нему открытую руку — как в детстве. А адмирал взлетел и сел мне прямо на ладонь.

Устроился и раскрыл крылышки, как бы говоря:

— Смотри, любуйся!

Сидел он долго — я и племянникам показала, и держать устала. Адмирал всё шевелил усиками и не улетал. А когда взлетел, то покружился и сел мне сначала на лоб, потом на плечо. Так и порхал, порхал вокруг меня, пока мы не уплыли.

Всё случилось точно, как в моей детской мечте. Я протянула руку — и адмирал прилетел. Если чего-то очень сильно хочешь, так и случается рано или поздно. Иногда через много-много лет вдруг садится тебе на ладонь бабочка — гораздо красивее той, о которой мечталось…

ЗАРОСЛИ

Когда мне было шесть лет, мы переселились в новостройку — на самую окраину. За дорогой начинался подмосковный лес, где ещё росли земляника и грибы. В лесу протекала маленькая речушка со смешным названием Пономарка. Она была как ручеёк — глубина везде по колено.

Я научилась читать в четыре года и к тому времени прочла уже много интересных книг. Особенно меня поразил «Затерянный мир» Конан Дойля. Мне часто представлялось, что я путешествую в тропических лесах — по прекрасным и диким местам.

Как-то летом компания бабушек с внуками отправились погулять в лес. Мне очень нравилось играть около речки. Хотя бабушка строго запрещала разуваться и заходить в грязную воду, но в тот раз, улучив момент, я сняла сандалии, зашла в воду и отправилась вверх по течению.

Чем дальше я удалялась от дороги, криков детей, бегающих на лужайке, тем таинственней становились заросли вокруг. Я не заметила, как забрела так далеко, что вокруг наступила какая-то невероятная, немыслимая тишина. У меня даже дух захватило от странных чувств — радости и страха одновременно.

Лучи солнца еле пробивались сквозь густые ветки, какие-то вьющиеся растения свисали с деревьев, летали невероятно яркие бабочки и огромные стрекозы. Лес по берегам был совершенно непроходимым — сплошной бурелом, опутанный вьюнами. Возникла полная иллюзия, что я в тропических дебрях Амазонки, а не в подмосковном лесу.

Дом, лес, играющие дети были где-то совсем далеко. Так далеко, что казались призрачными и нереальными. Реальным был только этот волшебный и дикий мир, окружавший меня в звенящей тишине.

Тут раздались голоса. Меня хватились и стали искать. Иллюзия исчезла. Я быстро побежала обратно. Бабушка меня отругала и не разрешила больше убегать с полянки.

А зря. Может быть, я позвала бы всех с собой. И тогда дети с бабушками, сняв обувь, тихо прошли бы по воде в глубь зарослей и оказались в моём волшебном мире…

КОТЯТА

Наш дом был кооперативный, люди в нём жили благополучные. А в окрестных домах, наоборот, жили семьи очень разные. Много было таких, где родители не следили за детьми — были алкоголиками. В этих домах подрастала настоящая дворовая шпана.

Особенно опасными хулиганами считались мальчишки из двенадцатого дома. Они часто приходили поиграть на пустыре и всегда подбивали наших на всякие недобрые выходки.

У нас в доме был подвал, который первое время совсем не запирался. Мальчишки любили бегать по подвалу и прятаться между трубами. В подвале уже успели поселиться кошки. Жильцы считали этих кошек почти домашними и относили им объедки.

Однажды я гуляла на улице и увидела, что большие ребята вынесли из подвала котят. Котята были уже подросшие — с открытыми глазами. Они пищали и вырывались. С нашими ребятами шёл один известный хулиган из двенадцатого дома. Он нашёл какую-то большую жестяную банку — высокую, как ведро. И протянул её ребятам:

— Давайте мы их посадим в банку.

Мальчишки были и рады стараться. А котята запищали и полезли в разные стороны из этой банки. Хулиган не унимался:

— Быстрее! Нальём туда воды и посмотрим, умеют ли они плавать!

И сам хохотал, и наши мальчишки вторили. Смеясь они побежали к пожарному крану и налили в банку воды. Мокрые котята ещё сильнее замяукали и снова стали пытаться выбраться.

Я поняла, что дело плохо. Закричала нашим мальчишкам:

— Перестаньте котят мучить! Отпустите их немедленно и назад в подвал отнесите!

А вместо них мне ответил хулиган:

— Цыц, сикильдявка, дуй отсюда, а то получишь!

У мальчишек на пустыре был разведён костёр — они хотели патроны взрывать. Хулиган им скомандовал:

— Несите банку сюда! Давайте из котят суп сварим!

Наши мальчишки взяли банку с котятами, принесли её к костру и поставили на огонь.

При виде этого меня охватила какая-то дикая, нечеловеческая ярость. В бешенстве я схватила с земли отрезок тонкой металлической трубы. Совершенно не чувствуя страха, побежала к костру, захлёбываясь слезами:

— Ах вы фашисты!

Первым делом я скинула с огня банку, где пищали котята. Потом начала этих мальчишек разгонять. Они были большие — лет десяти. Но я била их трубой куда попало со всей силы — по спине, по ногам.

Видимо, я была ужасна. Ребята разбежались, крича:

— Совсем бешеная!

Расправившись с мальчишками, я побежала собирать котят. Все они были живы. Мокрые и грязные ползали у костра — вода в банке ещё не успела перегреться. Я собрала их и держала в руках — не знала, что с ними делать. А мальчишки набрали на пустыре засохшей глины и стали кидаться в меня издалека, потому что близко подойти боялись.

Когда котята обсохли немного, опять полезли в разные стороны. То один вырывался, то другой. Я поймала одного, самого шустрого. И только подняла голову — бам! Огромный кусок сухой глины с мелкими камушками ударил мне в лоб и разбил бровь. Сразу потекла ручьём кровь. Я заревела, как сирена. Мальчишки от страха понеслись кто куда. А Вовка, автор меткого броска, на пустырь убежал и спрятался в бурьяне.

Откуда ни возьмись, столько народу сразу набежало: моя бабушка, родители мальчишек, девочки большие и даже тёти из соседнего дома. Котят, героически спасённых, сразу же разобрали. Меня бабушка увела - кровь останавливать. А Вовкин папа вышел на балкон с ремнём и грозил в сторону пустыря:

— Только приди домой! Три шкуры спущу!

Вечер уже наступил, а Вовка домой идти боялся — прятался в бурьяне. Мне так жалко его стало: представила, как он сидит голодный в темноте на пустыре. Пошли мы с бабушкой к Вове домой. Я как раненый боец — голова в бинтах. Стала Вовкиного папу просить:

— Не наказывайте Вову. Он не хотел мне в лоб попасть — так случайно вышло. Я его тоже железной трубой била!

Посмотрел его папа на меня, только хмыкнул. Потом вышел на балкон, позвал:

— Иди домой, не буду ремнём пороть!

На следующий день встретил меня Вовка на улице:

— Я теперь тебя тоже защищать буду. Только скажи — любого побью.

Лоб быстро зажил, но метка на всю жизнь осталась.

Одна бровь у меня ровная, а в начале другой — волоски на месте шрама вверх торчат.

Муж так и говорит:

- Ты у меня – девочка со шрамом!

БЕЛЫЙ

Впервые мы уезжали с дачи в конце августа — нужно было готовиться к школе. В день перед отъездом мы с бабушкой решили напоследок сходить за грибами.

Ходили, ходили. Набрали по полной корзине, но ни одного белого нам не попалось. Бабушка сокрушалась:

— Неужели на прощанье ни одного белого гриба бор нам так и не подарит?

Все наши любимые местечки мы обошли по нескольку раз: и противопожарные пахоты, и тропинки, и заветные бугорочки. Нет белых грибов — и всё тут!

Уже и сумерки начались, а я бабушку всё упрашивала: — Ну, ещё немного! Давай, походим — ещё чуть-чуть!

Так мне хотелось найти белый гриб! Я его прямо как наяву представляла: такой плотный, ароматный — настоящий боровик…

Когда стало уже почти темно, мы вышли на край бора — где фонари, скамейки и танцплощадка. Танцплощадка была в бору самая простая — круг между деревьями. Но уж землю там утоптали так, что она стала тверже асфальта.

Мы шли мимо танцплощадки, и я увидела прямо в центре какой-то бугорок. Мне стало интересно:

— Кто это смог такую твердь пробить? Может быть, это крот? Или корень сосны?

Я подошла к бугорку, слегка его раскопала и увидела под землей что-то ослепительно белое. Начала копать дальше, а это — гриб! Белый гриб — в прямом смысле этого слова! Это оказался настоящий белый, только полностью подземный — как какой-нибудь трюфель.

До самой темноты мы выкапывали гриб — огромный, твердый, как камень, боровик. Не зря, видимо, он мне так ярко представлялся…

На следующий год, как только пошли грибы, мы с бабушкой снова наведались на танцплощадку. И нашли!

Да не один, а сразу несколько подземных грибов.

Все удивлялись:

— Откуда вы таких белых берёте?

Я честно отвечала:

— Собираем на танцплощадке.

— Какая внучка у вас фантазёрка! Не могут грибы расти на танцплощадке, там земля как асфальт!

А мы с бабушкой в ответ только улыбались и хитро переглядывались.

ДЫЛДА

В нашем роду все женщины высокие. Моя бабушка была практически выше всех своих сверстниц. Мама тоже удалась ростом. Так что у меня изначально были все задатки стать акселераткой. Среди разновозрастной дворовой компании я особо не выделялась, о своём росте не задумывалась — пока не пошла в первый класс.

На торжественной линейке в честь первого сентября учительница расставляла первоклашек по росту в обратном порядке. Самых маленьких — вперёд, тех, кто повыше, назад. Меня она поставила самой последней.

Я с удивлением обнаружила, что выше всех одноклассников почти на голову. И когда учительница подводила меня к концу строя, чья-то мама ахнула:

— Ну и дылда!

Все захихикали и стали оглядываться. С тех пор на переменах до меня долетал шепоток:

— Смотри, смотри! Вон пошла дылда.

Наконец мне эти насмешки надоели. Я выбрала подходящий момент, когда в классе все уже сидели за партами, а учительницы ещё не было. Выйдя к доске, я громко сказала на весь класс:

— Если ещё кто-то хоть раз назовёт меня дылдой, то получит в глаз!

И показала всем кулак. Кулак мой возымел своё действие. Дразниться перестали. Все, кроме Игорька.

В драке против меня шансов у него не было, поэтому он действовал подло — прятался в мужском туалете и кричал из открытой двери:

— Дылда, дылда!

В конце концов эту сцену застала учительница. Она вызвала родителей Игорька — он сразу присмирел.

В нашей школе был кружок танцев. Всех первоклашек отправили на прослушивание. Тех, кто смог прыгать по кругу под музыку, попадая в такт, стали учить танцам. Игорька в кружок не взяли.

Приближался Новый год. В нашей школе готовился традиционный концерт. Все кружковцы разучивали какой-нибудь танец. Почему-то было так принято, что танцевальные пары образовывались только из ровесников. Первоклашки — с первоклашками и так далее. Из всех первых классов нашёлся только один мальчик подходящего для меня роста – Серёжа.

Он был слегка полноват и неповоротлив. Поэтому нам дали самый простой танец «Мишка с куклой». Танцевать нужно было под незамысловатую песенку: «Мишка с куклою громко топают, громко топают — раз, два, три! И в ладоши громко хлопают, громко хлопают — посмотри!»

Мы с Серёжей топали, хлопали в ладоши и кружились под ручку. Наша учительница танцев была довольна и нас хвалила.

Настал день концерта. Меня нарядили в плиссированную юбку и сделали два огромных банта — ну кукла куклой. Серёже его мама сшила костюм медведя, и он надел на лицо бумажную маску.

У Игорька был красивый, звонкий и очень громкий голос. И из всех, кто не участвовал в танцах, именно его выбрали конферансье.

В актовом зале нашей школы была настоящая сцена с тяжёлыми бархатными портьерами. Но буквально за несколько дней до концерта что-то сломалось и занавес перестал закрываться. Наша учительница танцев нашла выход:

— Сначала вы будете прятаться за портьерами по бокам, а после объявления номера выбежите с двух сторон на сцену и начнёте танцевать.

Мы с Серёжей спрятались за портьерами и ждали. И вот донёсся голос Игорька:

— А сейчас, уважаемые зрители, этот задорный танец для вас исполнят Мишка и Дылда!

Сейчас, конечно же, я понимаю, что Игорёк хотел сказать — «кукла», но просто переволновался. Сам, наверное, не слышал, что говорил. Но тогда!

Мне очень захотелось тут же спрыгнуть со сцены, поймать этого злополучного конферансье и отвесить ему тумаков. Как я злилась! Серёжа махал мне из-за портьеры напротив, а я всё не выбегала. Кто-то из старшеклассников крикнул из зала:

— Мишка с Дылдой, танцуйте уже! Сколько ждать?!

Закусив губу и давясь злыми слезами, я выбежала на сцену под хохот зала. Как я топала — чуть пол не проломился! Хлопала я тоже так, что у Серёжи ладони покраснели.

Слёзы на моих глазах быстро высохли, и всю свою злость на Игорька я вложила в танец. Видимо, я искрилась, как шаровая молния, которая вот-вот взорвётся. Даже неповоротливый Серёжа скакал, словно горная лань, и кружился, как настоящая балерина.

Когда музыка закончилась, бешено аплодируя, вскочила наша учительница танцев. Нас даже вызывали кланяться на бис.

Игорёк же в это время тихо пробирался к выходу, боясь моей расправы. Тумаков он всё-таки получил.

Но не от меня, а от Серёжи.

После этого концерта мы подружились с Серёжей, он провожал меня домой и носил портфель. Увидев нас, Игорёк кричал:

— Тили-тили-тесто, жених и дылда!

Серёжа за ним гнался, и они дрались на мешках с обувью.

Весной открылась новая школа — Игорька перевели туда. А с Серёжей мы ещё дружили до пятого класса.

Дылдой я оставалась совсем недолго. Вскоре сверстники стали подтягиваться — расти, обгонять. Так что в своём поколении я уже не самая высокая, а всего лишь «чуть выше среднего».

ТРАМПЛИН

Все дети зимой ходили в валенках, даже когда катались на лыжах. Для лыж были специальные крепления: петля для ноги, сзади резинка, а спереди крючок, на который эта резинка пристёгивалась. И надевалось это всё прямо сверху на обувь.

Я страшно не любила вещи, купленные на вырост. Особенно валенки. В первый год они бывали велики, а на следующую зиму — уже малы. Как раз тогда у меня были новые: красивые, серые, с блестящими галошами.

Зимой у нас физкультура была на лыжах. Мы ходили с физруком в лес. На пятёрку надо было сдать все три вида упражнений: ходьба без палок, бег на лыжах, спуск с горы.

С последним видом у меня всегда были сложности. Кататься в очках с горы было опасно, а без очков получалось плохо. Когда я мчалась на скорости, то рассмотреть на сверкающей равнине снега накатанную колею с моим плохим зрением было сложно. Я очень часто теряла лыжню посреди горки, и меня уносило в сугроб. Такой спуск не засчитывался.

Для таких, как я, девочек, которым обязательно нужна была пятёрка, а с нормальной горы сдать спуск не получалось, наш физрук находил какую-нибудь пологую горку и сам накатывал лыжню.

В нашем лесу было много каких-то непонятных бугров. То ли это были остатки оборонительных укреплений, то ли что-то ещё, но большинство горок были двусторонними. С одной стороны — довольно пологий склон, а с другой — страшно крутой. Пологие склоны никто за горку не считал, все катались с обрывистых сторон.

Вот на одном таком пологом склоне наш физрук и проложил лыжню для девочек. Мы все благополучно съезжали с этой горки, а физрук сидел наверху и записывал. По вершине этого бугра можно было прямо выйти на шоссе. Те, кто сдал спуск, поднимались наверх, там снимали лыжи и строились для перехода через дорогу.

Снять резиновые крепления всегда бывает сложно. На крючок набивается снег, а резинка замерзает, твердеет и совершенно не тянется. Мальчишки давно уже лыжи сняли, а девочки всё ещё боролись с креплениями. Физрук тоже снял лыжи, ходил и всем по очереди помогал расстегнуть крючок.

Я поставила палки отдельно, повесила на них варежки и пыталась сама снять лыжи. То правый крючок тащила, то левый. И вроде бы казалось, что ещё чуть-чуть – и смогу снять, ведь совсем немного не дотягивала. Мои руки сильно замёрзли, а крючок никак не поддавался. Ещё и валенки новые хлябали — мешали резинку тянуть. Я так увлеклась борьбой с крючками, что ничего вокруг не замечала. И вдруг почувствовала, что поехала — всё быстрее и быстрее.

Физрук ко мне бросился. Бежал, руками махал и кричал: «Тормози, тормози!»

А чем мне было тормозить? Палки-то уже остались далеко.

Меня охватил настоящий ужас. Сразу как будто вместо желудка образовалась чёрная дыра, такая пустота была «под ложечкой». Лыжи сами несли меня к обрыву, а я ничего сделать не могла. Девочки визжали, ребята хохотали, а я оцепенела от страха.

Как же я ухнула с обрыва! Полетела на скорости по крутому склону, а физрук бежал за мной, вслед выкрикивал:

— Присядь, группируйся, лыжи своди!

Неожиданно у меня зрение прорезалось. От страха, наверное. Под ногами я чётко-чётко видела свои красные лыжи и чуть ли не отдельные снежинки различала. А склон был накатанный, обледенелый — ноги разъезжались. Скорость была такая, что в ушах свистело. Но я на лыжах держалась — не падала.

Впереди на склоне виднелась какая-то ямка, а потом выступал небольшой бугор. Меня на этот бугор вынесло, и земля под ногами кончилась. Я даже понять ничего не успела, как оказалась в воздухе. Лыжи с ног слетели вместе с валенками и дальше без меня поехали. А я куда-то вбок упала и в сугроб влетела с размаху. Глубоко провалилась и засела в лунке, как тетерев.

Руки без варежек окоченели, куртка задралась, на голую спину насыпался снег. От холода зуб на зуб не попадал, а выбраться сил не было. Физрук примчался, бледный весь. Стал тащить меня из сугроба, снег руками разгребать. А я сидела как оглушённая, никак опомниться не могла.

Лыжи мои с валенками нашлись у подножия горки. Они оказались совершенно целыми. На них потом и мой младший брат, и даже дочка катались. А физрук после каникул уволился.

СПЕКТАКЛЬ

В нашем доме жила девочка Рита, которая мечтала стать актрисой. Она была на насколько лет старше нас и заправляла всей компанией.

Однажды Рита решила, что ей уже пора начать готовиться в артистки. И предложила:

— Давайте организуем во дворе свой театр!

Нам эта идея очень понравилась, и мы с радостью согласились.

После долгих споров все решили, что первым спектаклем нашего театра будет «Золушка». Рита сразу же сказала:

— Я буду Золушкой! В конце Принц и Золушка должны поцеловаться по-настоящему, а вы ещё маленькие!

Не помню уж почему, но мне досталась роль Мачехи. Когда мы репетировали, примером для нас был чёрно-белый фильм «Золушка» — все диалоги и поведение персонажей мы скопировали оттуда.

Ещё на репетициях все почему-то сильно хохотали, когда я приподнимала воображаемые пышные юбки, поднимала кверху нос и говорила:

— Крошки мои, за мной!

Но я не придавала этому особого значения. На репетициях царила такая атмосфера всеобщего возбуждения, что все смеялись и по поводу, и без него.

К подготовке костюма я подошла со всей серьёзностью: задействовала мамин гардероб. Мы нашли где-то старый шиньон — из него на голове получалась замысловатая башня. К длинной маминой юбке папа сделал из проволоки настоящий кринолин — совсем как в кино. И только с обувью не получалось. У моей мамы было полно прекрасных лодочек на шпильках. Но размер маминой ноги всегда был крошечный, и уже в то время её туфли мне были откровенно малы.

И вот пришло время долгожданной премьеры. Ребята во дворе соорудили настоящую сцену из досок, натянули сзади простыню, а спереди сделали из чьих-то старых штор театральный занавес.

Ещё заранее мы написали красивые пригласительные и разнесли по всем квартирам — зрители приглашались со своими стульями. Конечно же, первыми пришли родители артистов и сели у сцены. Незаметно собрался почти весь дом — был полный аншлаг.

Я старательно нарядилась в Мачеху, а мама и бабушка в лучших традициях «Золушки» как-то натянули мне на ноги лодочки. Давили они страшно, но как было красиво! Настоящая дама получилась: в шиньоне, кринолине и бальных туфлях.

Моя мама отдала нам почти новый комплект настоящего театрального грима. Рита - как без пяти минут артистка - решила поработать ещё и гримёром и раскрасила нас за сценой.

Видимо, она перестаралась, гримируя меня. Или так на всех подействовал мамин шиньон? Когда я появилась на сцене в первый раз, почему-то все сразу же захохотали, я ещё и сказать ничего не успела. Зал даже зааплодировал, когда я подхватила юбку:

— Крошки мои, за мной!

Вроде бы всё шло по плану. Но вдруг, когда Мачеха отчитывала Золушку, я поняла, что вообще забыла все слова. Недолго думая, я начала сочинять реплики на ходу. Видимо, экспромты удавались — зал хохотал и аплодировал.

Самый апофеоз разыгрался в конце спектакля. Мои ноги, зажатые в узкие туфли, давно болели и стали отекать. Лодочки почти сползли и держались каким-то чудом. И вот в предпоследней сцене, когда Принц меряет туфельку Золушке, я забыла придержать подол и наступила себе на юбку. Отчаянно пытаясь удержать равновесие, я взмахнула руками и ногами одновременно.

Лодочки как будто только и ждали этого момента. Одна из них полетела в зал, а вторая — прямо в Принца. Он не растерялся и поймал туфлю обеими руками. В зале была истерика. Чей-то папа кричал:

— Правильно! На Мачехе женись!

Весь пафос последней сцены пошёл насмарку. Рита очень обиделась. Особенно на меня.

— С вами только в цирке выступать, а не в театре играть. Я с вами собиралась ещё «Ромео и Джульетту» ставить! А теперь не буду. Всё! Я театр закрываю и вас, «артистов», распускаю!

После спектакля многие подходили к моей маме:

— Давно я так не смеялся. У вашей дочери точно талант!

Может, мне надо было в театральный институт поступать, а не на инженера учиться?

ТИМКА

После истории с котятами я долго переживала, что мне не досталось котёночка. Даже плакала пару раз.

И вот однажды я проснулась и услышала:

— Мяу! Мяу! Мяу!

Выглянув в коридор, я поняла: папа пришёл с Птичьего рынка! Я выбежала навстречу, а папа распахнул пальто и достал серого пушистого малыша. От радости я скакала как бешеная, крича:

— Теперь у нас есть котик!

Назвали мы кота Тимофеем.

Котёнок был такой крошечный, что помещался на одной папиной ладони. Если папа его другой ладонью накрывал, то Тимофея вообще не видно было — один хвостик свисал.

Мы все недоумевали:

— И кто только додумался таких маленьких котят продавать?

Тимка даже лакать не умел. Есть просил, а молоко не пил. Так пронзительно мяукал от голода, что даже из соседнего дома прибегали и спрашивали:

— Что вы с котом делаете?

Я его кормила несколько дней так: макала палец в молоко и мазала Тимке рот. Он лизал палец, шерсть вокруг рта — немного молока ему перепадало.

Потом наш котик научился лакать и стал быстро расти. Но меня так и считал за маму: тыкался носом куда-нибудь в бок, начинал мурчать и кофту мою сосать, а сам когти точил об меня - как котята, когда у кошки молоко сосут.

Тимка вырос в огромного пушистого кота. Он был очень похож на манула. Только весь серо-голубой. Наш котик очень любил гулять по перилам балкона. Жили мы невысоко — на втором этаже. Однажды Тимка не удержал равновесие и полетел вниз.

Я побежала кота искать. Бегала, бегала под балконом — нет Тимки. Хорошо, что я догадалась в окошечко подвала покричать:

— Тимка! Тимка!

Он сразу же вылез из подвала — очень напуганный, на «коротких лапах». С тех пор Тимка часто с балкона летал. То ли он падал, то ли сам прыгал. Далеко не убегал — гулял под балконом и ждал, когда за ним придут.

После того как Тимка побывал в подвале, мы решили первый раз его помыть - раньше боялись. Продавщица на Птичьем рынке папе сказала:

— Котёнок у меня чистый, домашний. Маленьких котят нельзя мыть. Вы его, если на улицу выпускать не будете, не мойте до года примерно.

Хотя Тимке ещё не было года, когда он угодил в подвал, но все испугались:

— Вдруг он блох нахватался!

И понесли мы с папой кота мыть. Тимка упирался всеми лапами — не хотел никак в ванну.

Как же он не любил мыться! Таким утробным голосом завывал, что даже страшно становилось. Но терпел — не вырывался. Пока мы его мыли, Тимка стоял в ванне и подвывал диким голосом:

— Мяу! Мяу!

Кот такой смешной был после мытья. Сухая морда казалась огромной и пушистой, тело с намокшей шерстью выглядело в два раза меньше, а хвост становился совсем тонким.

Наш Тимка был необыкновенно умным. Однажды мы заметили — газеты в его лотке давно сухие. Так прошёл день, наступил вечер, а в лотке - без изменений.

Мы испугались:

— Всё, заболел наш кот!

Нос потрогали — мокрый. И ел Тимка так, что только за ушами трещало. Мама первая заметила, позвала всех:

— Идите, посмотрите! Какая новость!

Мы прибежали, а Тимка на унитазе сидит — важный такой. Так с тех пор лоток больше и не понадобился. Мы кота не приучали, ничего не делали. Сам додумался.

Когда мы отвезли Тимофея первый раз на дачу, он сразу всех соседских котов на дерево загнал. Выглядело это очень смешно. Мы с бабушкой сидели около дома на скамейке. Вдруг один кот мимо нас промчался опрометью и на всей скорости заскочил на соседский тополь. А за ним — другой, третий. Оказалось, сзади Тимка бежал. Так вальяжно, как бы нехотя за котами гнался. Походил наш кот под деревом, потёрся об ствол боком и — хвост трубой! К нам направился: вот я какой — всех победил!

Сидел как-то Тимка на заборе, а мимо муж с женой проходили. Как они приставали к бабушке, как просили:

— Ах, какой красавец! Продайте кота!

Услышав такое, я быстро Тимку на руки подхватила и за калитку убежала. Возмущалась про себя:

— Чего захотели! Моего любимого котика им продай!

Только они не успокоились. Снова пришли и опять деньгами стали размахивать. Еле мы с бабушкой от них избавились.

Они Тимке очень не понравились. Особенно мужчина. Никогда я такого не замечала: чтобы кто-то гладить тянулся, а Тимка шипел как змея. Наоборот — ласковый такой был котик. Все мои друзья его гладили, на руки брали, тискали, а он даже и не пискнет никогда.

Вечером они пришли снова. Жена с корзинкой, а муж в перчатках. Мужчина схватил Тимку и попытался в корзинку затолкать.

Я сидела на крыльце и вдруг услышала, что на улице Тимка завывает боевым кличем. Выскочив коту на помощь, я сначала подумала:

— Может, Тимка с соседскими котами дерётся?

Вместо драки котов за калиткой развернулась совсем другая битва. Тимка извивался как змея в руках у мужа, а за ними бегала жена с корзинкой.

Я закричала:

— Отпустите моего кота, воры! А то хуже будет!

И ведь как в воду глядела! Тимофей наш извернулся, когтями за плечо похитителя зацепился и на голову полез. Шляпу с него сшиб и в лысину когтями вцепился. Такой шум стоял: кот шипел и завывал, мужик ругался.

Жена же бегала вокруг и кричала:

— Помогите!

Тимка вцепился задними лапами в шею, а передними - в лысину. Незадачливый вор от него отбиться никак не мог. Забыв о корзинке, он взмолился:

— Забирай своего бешеного кота быстрее!

Я подбежала, а Тимка сразу мне на руки прыгнул. И так замурчал, как будто трактор затарахтел.

Это был единственный случай, когда Тимка постороннего разодрал. Меня или брата цапнуть, чтоб отстали, это было, но вот чужих — никогда.

Всё мое детство и юность прошли рядом с Тимкой. Мне всегда говорили:

— В твоих жестах неуловимо сквозит что-то кошачье!

И не удивительно, мы же с котом вместе росли.

КАРУС

Папа очень хотел завести настоящую охотничью собаку.

Мама никак не соглашалась:

— Куда ещё и собаку?! Есть же кот!

Каждую субботу папа ездил на Птичий рынок. Посмотреть на щенков, по рынку погулять.

И вот однажды осенью раздался дверной звонок. Мама дверь открыла и сразу же захлопнула. Я страшно удивилась:

— Может быть, кто-то адресом ошибся?

Подбежала и посмотрела в глазок: там стоял папа с собакой. Мама успокоилась немного и дверь всё-таки открыла.

Так у нас появился Карус. Настоящий шотландский сеттер. Он был ещё щенок — десять месяцев. Но выглядел уже как взрослая собака. Какой же он был красавец! Такого красивого сеттера я больше никогда в жизни не видела.

Кот сразу показал, кто в доме хозяин. Как цапнул раз по носу Каруса, тот сразу признал Тимку за главного. Потом они мирно уживались, даже спали рядом. Но к миске своей Тимка Каруса не подпускал, зато у него таскал всё, что понравится.

Столько в Карусе было силы и энергии! Он носился как вихрь. Особенно в лесу за белками. Загонит на дерево, встанет в стойку и лает, зовёт хозяина — нашёл добычу!

Зимой папа научил Каруса таскать лыжника. Но только у папы получалось прокатиться. Мама не могла удержаться на лыжах - так мощно Карус тащил. А нас с Мариной он катал на санках совсем как настоящая ездовая собака.

Такой Карус был весёлый и ласковый, что даже мама к нему привязалась. Папа вообще был счастлив. Все выходные они пропадали с Карусом в лесу — тренировались охотиться на дичь.

Как-то в конце мая их из леса всё нет и нет. Мы волноваться начали. Как оказалось, не зря. Уже поздно вечером пришёл папа с одним поводком, без Каруса.

Папа тренировал его на рябчиков. Сидел в кустах и манком пищал. Карус папу находил, облаивал и делал стойку. Только Карус папу выследит, как он снова перепрячется.

А потом папа спрятался, манком свистел, свистел, а Каруса всё нет. Заждался пса. И вдруг услышал, что Карус лает. Не как на добычу, а яростно так. Папа побежал быстрее на лай думая:

— Может, Карус подрался с чьей-то собакой?

Прибежал — никого нет. Только следы на песке, как будто собаку тащили, а она упиралась…

Много дней потом папа ходил в лес. Звал, искал Каруса, но всё было напрасно. Папа и на Птичий рынок каждую неделю ездил. Говорил маме:

— Если украли, может быть, там будут продавать?

Летом, когда нас с бабушкой уже отвезли на дачу, папа с мамой ехали в электричке. Вышли в тамбур проветриться — очень душно было в вагоне. Стояли у неизвестной платформы, около открытых дверей. Сразу за станцией были видны дома дачного посёлка. Мама посмотрела на участки и сказала:

— Надо же, какой-то идиот сеттера на цепь посадил!

Папа выглянул из вагона и сразу узнал:

— Это же Карус!

Карус услышал своё имя и рванулся изо всех сил. Вырвал цепь и через забор махнул. Двери закрылись, электричка поехала. А Карус за вагоном понёсся с лаем.

Папа с мамой метались, не знали, что делать. Дернули стоп-кран, побежали к машинисту. А тот отказался двери открывать:

— Сойдёте на следующей станции. Не могу сейчас открыть!

И дальше поехал. Карус бежал, бежал за электричкой, а потом отстал. Папа с мамой вышли на остановке, по путям прошли пешком. Обратно до той станции вернулись, но

Каруса не видели.

Пришли к дому, где он на цепи сидел. Вышел мужик какой-то. Папа к нему бросился:

— Это наш пёс, его у нас украли!

— Ничего не знаю! Я его на Птичьем рынке купил!

А у самого глаза бегают.

Ещё несколько раз родители приезжали на эту станцию. Искали, звали, к мужику заходили. Только никто из нас Каруса так больше и не видел.

Сколько ночей я провела рыдая! Представляла: Карус из последних сил бежит за электричкой и падает на путях, как загнанная лошадь.

Даже сейчас, как вспомню, слёзы на глаза так и наворачиваются…

МУШМУЛА

Место, где мы жили в Абхазии, было совершенно не курортное. Рядом находился важный объект: дачи министерства обороны. Дача эта охранялась — казармы солдат стояли прямо на территории учхоза.

Весь учхоз был обнесён высокой кованой оградой, и пройти туда можно было только по пропускам. Хозяин нашей квартиры Гурам сочинил для руководства какую-то длинную историю о том, что его двоюродный брат женат на русской, а мы — её родственники, которые приехали к ним погостить. В результате нам выписали пропуска, и мы ходили к морю прямо через сады учхоза.

Чего только не было в этих садах! Вдоль дорожек стояли кипарисы и гранаты, в глубине росли огромные эвкалипты и невероятные магнолии. Было много совсем неведомых мне плодовых деревьев: шелковицы, мушмулы, алычи. Вдали виднелись плантации мандаринов, лимонов и хурмы. Все сады были расчерчены бетонными дорожками, вдоль которых росли невысокие живые изгороди из каких-то декоративных кустиков.

От калитки шла прямая дорожка, по ней мы и ходили до моря, никуда не сворачивая. Нам очень не советовали подходить к забору «дачи» — там дежурила охрана.

Казармы были расположены в стороне от дорожки, посреди посадок мандариновых деревьев. Проходя мимо, мы видели, как маршировали солдаты на плацу или шли на смену патруля к «даче».

Дочери Гурама, близнецы Марина и Манана, а ещё больше - маленькая Майя, любили сказки. И как-то раз я рассказала им сказку «Курочка Ряба». Эта сказка в моем исполнении так поразила всех девочек, что они ходили за мной как хвостики и просили рассказать её — ещё и ещё раз.

В доме учхоза все друг друга знали и сплетничали, как в деревне. Новость про чудесную сказку распространилась по дому, и слушателей прибавилось. По вечерам я выходила во двор и рассказывала сказки. Послушать их собирались и дети, и подростки.

Приходил даже самый главный хулиган — парень лет шестнадцати. Он ложился на траву, подпирал голову руками и тянул:

— Алэна, расскажи ещэ про золотоэ яйцо…

Мне тогда было тринадцать лет, и только детское личико и две косички выдавали во мне школьницу, а фигура была уже как у взрослой девушки. Он пристально смотрел на меня и мечтательно улыбался…

Благодаря сказкам, я быстро подружилась с местными. Девочки показывали мне, какие ягоды и растения съедобные, а какие нет. Мы ходили с ними рвать шелковицу и дикую алычу. Но больше всего меня поразила мушмула. Тот самый хулиганистый мальчишка принёс её и угостил меня. Как она была вкусна!

Заметив, что мне очень понравилось, он стал этим пользоваться. Я знала много интересных рассказов, и детская сказка «Курочка Ряба» отошла на второй план. Но хулигану почему-то нравилась именно она.

Появляясь вечером с целым тазиком мушмулы, он говорил:

— Расскажешь про золотое яйцо пять раз, отдам всю мушмулу!

И заворожённо слушал сказку, прикрыв глаза. Думаю, ему просто нравилось, как звучал мой голос.

Детвора с восторгом слушала о курочке пять раз, а девочки постарше жутко возмущались и переговаривались по-своему. По их интонациям я понимала, что ругают они хулигана на чём свет стоит.

Терпели они это безобразие дня три, а потом отозвали меня в сторону и предложили самим добыть мушмулы:

— Сторож учхоза живёт в нашем доме. У него есть дочь Марина, ей уже восемнадцать. Она — позор отца! Про неё сплетничает весь дом. Поносят, ругают и плюют вслед.

Марина берёт ключи от калитки и по ночам бегает в казарму к солдатам. Это не сплетни! Мы сами несколько раз следили и видели, как она в темноте открывала калитку и проходила на территорию учхоза! У входа в будке горит всю ночь свет, но отец Марины обычно выпьет стаканчик и завалится спать.

Когда Марина идёт к казарме, она калитку не запирает — на случай, если придётся быстро бежать обратно. Мы проследим за Мариной, а когда калитка будет открыта — зайдём в сад и наберём мушмулы. Идёшь с нами?

Конечно же, я согласилась. На юге темнеет рано. Ещё в сумерках мы спрятались у калитки и стали ждать.

Как же чудесна южная ночь! Цветы магнолии начинают необыкновенно пахнуть и как будто светятся в темноте, летают светлячки, на небе огромные звёзды, а в этот вечер была ещё и полная луна. Луна взошла довольно быстро — стало почти светло.

И вот из тени под деревьями вынырнула женская фигура. Девушка открыла калитку, потом заглянула в окно домика охраны. Убедившись, что отец спит, она растворилась в темноте сада.

Мы юркнули в калитку и через некоторое время оказались под деревом мушмулы.

Я всю жизнь видела плохо, но очки постоянно не носила — надевала только в школе. А если я шла с кем-то, то дорогу не запоминала вообще. Луна или не луна — под деревьями в саду всё равно темно. Как мы попали к мушмуле, я совершенно не представляла.

Эта мушмула была старая и огромная. Одна из девчонок взяла с собой маленький фонарик. Она его включила, и мы увидели, что на земле мушмулы не так уж и много.

У нас были приготовлены треугольные кулёчки из газеты, довольно большие — во весь лист. Мы собрали всё, что было под деревом, но не набрали и половины кулька. Тогда одна из девочек забралась на дерево и стала трясти ветки — мушмула посыпалась градом.

Поднялся шум, мы перепугались. Одно дело — тихо собирать под деревом, другое дело — трясти. Шумят ветки, с треском падают плоды.

Мы быстро собрали всё, что нападало. У каждого получилось по полному пакету. И тут вдруг кусты зашумели, по дереву забегал луч фонаря.

— А!!! Нас засёк патруль!

Девчонки пустились бежать. Я, конечно, побежала за всеми, но где мы и куда бежим — не понимала.

Наконец мы оказались на бетонной дорожке, где светила луна. И тут, как назло, пакет раскрылся, и драгоценная мушмула рассыпалась. Я наспех собрала, что смогла. Осмотрелась и вдруг поняла, что никого нет, куда бежать - не знаю. Услышав вдали какой-то топот, я подумала, что это девочки бегут, и побежала быстрее их догонять.

Долго я бегала в темноте по каким-то непонятным дорожкам, но так никого и не догнала. Постепенно мне стало совсем страшно. Вдали раздался топот, и фонари забегали по листве. Я вихрем понеслась в другую сторону. Только попасться солдатам мне не хватало!

Погоня приближалась, меня охватил какой-то ужас обречённости. Я почувствовала себя загнанной жертвой: в темноте, брошенная всеми, бегу куда-то, сослепу не разбирая дороги. Сейчас меня поймают! Отличницу, пионерку — и с ворованной мушмулой! Зашвырнув пакет подальше в кусты, я помчалась ещё быстрее.

Мне показалось, что я увидела знакомую дорожку, по которой мы ходили к морю. Я резко повернула и со всего размаху налетела на солдата. Он то ли охнул, то ли хрюкнул и обхватил меня руками. Его пряжка больно впилась мне в рёбра, и я почувствовала, как колотилось его сердце. Он почему-то сказал:

— Попалась!

«Которая кусалась… которая кусалась». Эта фраза завертелась у меня в голове. Солдат отстранился, взял меня за плечи и строго спросил:

— Что ты тут делаешь? Ночью, на охраняемом объекте?

— Я заблудилась.

И так это прозвучало нелепо, я пищала таким детским голоском, что мы оба прыснули со смеху.

Тут его окликнули, он шепнул:

— Быстро пригнись — и под куст.

— Ну что там?

— Опять местные лазили за мушмулой! Убежали!

— Проверить калитку - и в казарму!

— Есть!

И топот патруля стал удаляться.

Солдат крепко взял меня за запястье и зачем-то сказал:

— Пройдёмте!

Это было прямо как в кино, когда милиционер говорит арестованной:

— Пройдёмте, гражданка!

Оказалось, что я очень далеко убежала от калитки, пока блуждала в темноте. Мы шли и шли в лунном свете через благоухание южной ночи. На небе сверкали огромные звёзды, трещали цикады, летали светлячки. И он держал меня почти за руку.

Кровь стучала в моих ушах. Молчание становилось всё невыносимее. Казалось, даже воздух начинает звенеть. Видимо, он тоже это почувствовал, потому что вдруг отпустил мое запястье и сказал:

— Меня зовут Алёшей.

Он так и сказал: Алёша. А не Лёша или Алексей. И мы заговорили — сбивчиво, одновременно, торопливо, разрушая неловкую тишину. Пока мы дошли до калитки, я узнала всю предысторию нашего столкновения.

Ловили они Марину, а вовсе не нас:

— До командования дошли слухи, что кто-то из солдат крутит роман с местной девушкой. Прямых доказательств не было, решили устроить засаду и взять «на месте преступления». Но кто-то парочку предупредил, так как засада никого не обнаружила. Уже хотели расходиться, как вдруг вдалеке промелькнула девичья фигура. Меня, как лучшего бегуна, послали на перехват, чтобы перекрыть дорожку к калитке. Я бежал, а тут ты! Совсем с неожиданной стороны! И так на меня налетела!

У калитки метались в панике мои девчонки, темпераментно укоряя друг друга в том, что меня потеряли. От радости они меня чуть не до смерти затискали. Алёшу горячо благодарили, что он меня отпустил, а не сдал начальству.

Алёша разбудил Марининого отца:

— Калитка открыта, а сторож спит! В саду шпана мушмулу обтрясает!

Мы к тому времени уже спрятались, так что все проклятия сторожа посыпались на Марину. Он запер калитку и побежал, ругаясь, домой — проверить, где его дочь.

Когда взволнованная мама выбежала меня искать, мы мирно сидели у подъезда. Облегчённо вздохнув, она на радостях разрешила:

— Так и быть, погуляй ещё полчаса с девочками. Только у дома!

Все мне очень сочувствовали — ведь мой пакет мушмулы «погиб» в пылу погони, поэтому мы честно разделили всю добычу поровну.

Всю ночь, вместо того чтобы спать, я мечтала, как мы встретимся в будущем с Алёшей. Поскольку в темноте и со слепых глаз я его толком не рассмотрела, мне он представлялся таким же красавцем как Ален Делон.

Утром мы пошли с родителями на море и увидели солдат, собиравших мушмулу в ящики. Сколько бы я ни вглядывалась, никого, похожего на Алена Делона, не заметила.

Один из них, белобрысый и конопатый, так на меня уставился! Я ему показала язык. Он почему-то расстроился.

Вечером девчонки рассказали мне новые подробности вчерашнего приключения:

— Парни узнали, что мы полезли за мушмулой, и решили нас напугать! Они взяли фонари, стали светить на деревья и кидать камни в кусты из-за забора, чтобы мы подумали, что это патруль. А всё из-за сказки «про золотое яйцо»!

Но самая загадка была в том, что, когда сторож с проклятиями прибежал домой, Марина спала сном младенца.

С тех пор сплетникам Маринин отец гордо отвечал:

— За своими смотрите — моя ночами дома спит!

Через неделю мы уезжали. Когда за нами уже прибыло такси в аэропорт, а папа грузил чемоданы, из подъезда выскочил этот хулиганистый мальчишка:

— Вот, возьми!

И он с каким-то отчаяньем сунул мне в руки огромный пакет мушмулы.

Недавно я искала что-то в интернете про сорта хурмы. И вдруг в картинках появилось «Учхоз Эшеры». Я кликнула на картинку и увидела. Подпись гласила: «Учхоз, село Эшеры. Следы войны».

На фото был дом, точная копия того, где жили мы. Такая же пятиэтажка с магазинами на первом этаже. Только в этом доме не было окон, на крышах и балконах росли огромные деревья, а первый этаж, где были магазины, вообще превратился в заросли.

Я быстро закрыла картинку:

— Нет!!! Пусть это будет другой дом! Пусть все они будут живы: и смешливый Гурам, и его жена, и близняшки Марина и Манана, и маленькая Майя, и все девчонки, и тот ушастый хулиганистый мальчишка, который так любил сказку «про золотое яйцо».

СКОРПИОН

Когда у Гурама бывал выходной, он устраивал пир для домашних. Мы, как гости, тоже всегда приглашались.

— Лобио, лобио! Мы будем кушать лобио!

Близнецы Марина и Манана распевали на два голоса и бегали по квартире, хлопая в ладоши.

Гурам колдовал на кухне. Оттуда разносился такой аромат разных трав и специй, что впору было прыгать вместе с близнецами в предвкушении чуда.

Лобио всегда подавалось с мамалыгой. Жена Гурама готовила мамалыгу заранее. Холодную мамалыгу резали на порции и заливали горячим лобио.

Пока все наслаждались лобио, Гурам любил попотчевать собравшихся ещё и страшным рассказом.

Один из его рассказов особенно поразил моё воображение:

— На шелковичных деревьях прячутся много маленьких скорпионов. Но укусы их не страшны. Больно, но не смертельно. Как укус осы: покраснеет, поболит и пройдёт. Но горе вам, если встретите столетнего скорпиона! От его яда нет спасения. Если человека укусил столетний скорпион, то несчастный проживёт лишь до заката. Как только солнце скроется в море, человек умрёт! — Как же узнать столетнего скорпиона? — Он чёрный, с огромными клешнями, весь порос от старости мхом.

Мы с дочками Гурама с ужасом переглядывались, забыв даже про лобио.

Я очень хотела увидеть живого жука-носорога. Однажды, когда мы шли по дорожке к морю, нам попался раздавленный жук. Он был такой огромный — раза в три больше майского жука. И на голове у него был загнутый коричневый рог — как у настоящего носорога.

Как-то вечером мы были на пляже. Я только вышла из воды и грелась на солнце. Папа с Гурамом вдалеке копали червей для ночной рыбалки, а мама загорала.

Вдруг я заметила какое-то движение на самом краю пляжа — там, где была полоска песка, переходящая в траву под деревьями. Кто-то крупный перебирал лапками. Я сразу решила, что это жук-носорог. Вскочила и побежала к нему. Уже протянула руку, чтобы поймать жука.

— Стой! Назад! Не трогай!

Ко мне на большой скорости подбежала мама и резко дёрнула меня назад — так, что мы обе упали.

— Это не жук! Это же скорпион! Смотри, какое чудовище!

По полоске песка вдоль травы действительно ползло что-то невиданное.

Я никогда не встречала живых скорпионов — видела их только на картинках. У этого были огромные чёрные клешни, и он страшно выгибал свой хвост с жалом. Но самым поразительным было то, что его панцирь на спине был не гладкий, а весь какой-то мохнатый, как будто действительно порос мхом.

На наши крики сбежались все, кто был на пляже. Прибежали и папа с Гурамом. Люди толпились вокруг, а скорпион вертелся и изгибал хвост.

— Да, это он. Столетний скорпион! Нельзя его убивать ни в коем случае!

Гурам осторожно палкой загнал скорпиона в ведро и куда-то отнёс — подальше от пляжа.

Через два дня Гурам принёс жука-носорога. Мы с близнецами насмотрелись на него вдоволь: потрогали его рог, попугали им маленькую Майю. А потом отпустили с балкона. Жук расправил крылья и полетел, жужжа на самой низкой ноте— почти как самолёт.

ПОДАРОК

С раннего детства я очень много читала, особенно фантастику. И целыми днями пересказывала во дворе прочитанные книги. Начиная, всегда говорила:

— Сейчас расскажу один фантастический рассказ.

И называла кого-то из известных фантастов. На самом деле я импровизировала. Сочиняла «по мотивам» и никогда не запоминала свои рассказы.

В деревне мои друзья, Колька и Андрюшка, ходили за мной и упрашивали:

— Ну расскажи! Расскажи же чего-нибудь.

Слушать мои рассказы было любимым развлечением у костра.

Однажды мы пошли гулять по краю бора — вдоль Волги. На закате мы оказались на большой поляне, с которой только что уехали туристы. Они оставили очень хорошо оборудованное кострище. Вокруг него были разложены чурбачки-сидения и даже дрова. Моя соседка Валя сунула руку в карман:

— Ой, а у меня есть спички! Зачем нам в деревню возвращаться? Давайте жечь костёр тут!

И наша компания расположилась у Волги. Мы развели костёр. Когда огонь хорошо разгорелся, все уселись вокруг огня и приготовились слушать.

В этот вечер я рассказывала особенно вдохновенно. Время летело незаметно. Уже совершенно стемнело — наступила ночь. На небе высыпали звёзды. Ветер стих, и Волга стала гладкой, как зеркало. Теперь даже плеск волн не нарушал ночной тишины.

Со всех сторон нас обступил глубокий, непроглядный мрак. Огонь костра освещал небольшой оранжевый островок. Все замерли, слушая мои рассказы.Сполохи огня выхватывали из темноты отдельные черты и причудливо отражались на них, делая всех почти неузнаваемыми. Было что-то нереально прекрасное в этих застывших лицах, обращённых к огню.

Внезапно всю магию момента разрушила Валя:

— Ребята, а есть у кого-нибудь фонарик? Как мы через лес-то ночью пойдём?

Фонаря ни у кого не оказалось. Мы залили костёр водой из Волги и замерли на краю леса. Надеялись, что глаза немного привыкнут и можно будет хоть что-то разглядеть. Напрасно мы так думали — темнота была полной.

Наш знакомый исхоженный вдоль и поперёк бор в этой темноте казался чем-то страшным. От одного взгляда на лес холодело в животе. Мы топтались на краю, не решаясь пойти вглубь.

Но возвращаться было нужно. Андрей высказал вслух то, о чём все думали:

— Не ночевать же в лесу!

Ребята нашли способ осветить дорогу. Они отрывали кусочек берёсты и поджигали его. Пока горел огонь, мы все быстро бежали вперёд. Потом поджигали следующий факел.

Когда гас огонь, было очень жутко. Со всех сторон нас обступали тёмные силуэты деревьев — они казались чудовищными великанами. Мир вокруг был чужим и мистическим, как будто мы путешествовали по другой планете.

В один из таких моментов, когда мы утонули в темноте, я почувствовала, что кто-то взял меня за руку. Мне сразу стало легко и спокойно. И я уверенно пошла сквозь тьму, куда вели меня эти тёплые пальцы, бережно сжимавшие мою ладонь. Разглядеть, кто идёт со мной рядом, было совершенно невозможно. Я терялась в догадках.

Впереди начал отчаянно ругаться Колька. Отрывая очередную порцию берёсты, он выронил наш единственный коробок спичек. Ползая вокруг ствола, Колька пытался найти спички, но только царапал руки упавшими ветками.

Нам повезло — вместо спичек Колька нашёл тропинку. Радостно перекликаясь, мы высыпали из леса на дорожку.

Вдруг что-то холодное оказалось у меня в руке. Те же пальцы быстро свернули мою руку в кулак и исчезли. Я сжимала в руке какую-то толстую цепочку.

Мы шли по тропинке, становилось всё светлее — тьма отступала. Вскоре все вышли из леса и двинулись на свет - к фонарям деревни.

Я подозрительно осматривала всех ребят, надеясь понять: кто же держал меня за руку? Но все эмоционально обсуждали наше приключение, не обращая на меня внимания.

Дома я рассмотрела подаренную цепочку. Это был очень модный в то время самодельный металлический браслет с пластинкой. На её внутренней стороне по-английски было написано: I love you. Долго потом я пыталась найти дарителя браслета.

Но тайна эта так и осталась во тьме…

ЗУБ

В школе нас назначали дежурными по трое: два мальчика — таскать парты и девочка — чтобы мыть.

Наша классная всегда старалась звено дежурных составить так, чтобы в группе был кто-то ответственный и обязательный, а не все — бездельники.

В тот день мне выпало дежурить с двумя двоечниками — Андреем и Димой. Мы мыли кабинет биологии на первом этаже. Что они устроили из нашего дежурства!

Сначала гонялись за мной по классу и кидались тряпками. В ответ я отлупила их шваброй. Притихнув, они перетаскали парты.

Пока я отмывала тряпкой полоски на линолеуме, они выбежали из класса и закрыли дверь на палку от «лентяйки». Мальчишки хохотали под дверью, а я стучала:

— Отдайте ручку швабры!

Видя, что парни и не думают открывать, я вылезла в окно и вернулась в школу:

— Издеваться вздумали? Не на ту напали!

Андрей с Димой заглядывали в замочную скважину:

— Где она?

— Притихла, в дверь не ломится. Что там делает?

Подкравшись сзади, я отхлестала их тряпкой. Потом заставила открыть дверь и вернуть ручку от швабры, пригрозив:

— Я на вас пожалуюсь классной!

Дима с Андреем сделали вид, что отмывают парты, а сами шептались. По ехидному выражению их лиц было видно— они задумали что-то крайне неприятное для меня…

Утром в этот день у нас была торжественная линейка. Мы все пришли в школу в парадной форме. На время дежурства я сняла свой красивый белый фартук и положила его рядом с портфелем, чтобы не запачкать.

Перемигнувшись, мальчишки вскочили, подбежали и схватили мой фартук. Перебрасывая его друг другу, они помчались по классу. А потом Андрей окунул его в ведро — прямо в грязную воду:

— Какая отличная тряпка нашлась!

Дима захохотал. Мой фартук тут же стал грязно-серым.

Андрей его выкрутил, отжал и намотал на швабру:

— Вот чем мы сейчас помоем пол!

Я взревела от злости как дикий буйвол:

— Ну всё!

Схватив школьную указку, я погналась за Андреем. Казалось, что готова была его растерзать — так разъярилась из-за фартука.

На дворе стояли тёплые осенние деньки. Было яркое солнце. Андрей, видимо, решил, что веселее будет бегать по двору. Он снял мой фартук со швабры и побежал на улицу.

Я гонялась за ним с указкой наперевес. Мы бегали кругами по двору, и вскоре стало ясно, что догнать Андрея у меня не получится. Тогда я метнула ему в спину указку, вложив в этот бросок всю свою злость.

Она пролетела мимо, я это точно видела. А Андрей вдруг споткнулся и упал лицом прямо на асфальт. Можно было подумать, что кто-то подставил ему подножку — так это было неожиданно.

Когда он поднялся, верхняя губа была разбита — текла кровь. Моя злость мгновенно испарилась. Я побежала быстрее к нему. Дима тоже выбежал — он наблюдал за нашей погоней в окно.

У Андрея не было куска переднего зуба. Не хватало примерно трети. Вид был жуткий. Подавленные и расстроенные, мы пошли заканчивать уборку.

Дима видел в окно, что я была далеко, указка пролетела мимо. Андрей просто споткнулся. Но почему-то на следующий день все только и говорили:

— Вчера Алёна выбила Андрею зуб!

Со временем Андрей и сам в это поверил. Видя его щербинку, я всегда чувствовала себя неловко, как будто на самом деле это сделала.

ПАННОЧКА

У нас в школе была очень популярна игра в «Панночку». Это было больше похоже даже не на игру, а на какой-то мистический ритуал. О результатах, достигнутых в «Панночке», ходили легенды — у нас же ничего похожего не получалось, но мы каждый раз надеялись это увидеть.

Для игры в «Панночку» использовали физкультурную раздевалку, чаще девичью, хотя играли и ребята. Обычно «панночкой» был кто-то из мальчишек, самый рослый и тяжёлый — для убедительности эффекта. Иногда и девочка решалась стать «панночкой», но это бывало редко.

Ставили два стула — спинками в разные стороны. Один — под голову, другой — под ноги. Если «панночка» оказывалась слишком длинной, ставили ещё и третий стул — посередине. Тот, кто был «панночкой», ложился на стулья, складывал на груди руки и закрывал глаза. Вокруг «панночки» вставали шесть человек — по двое лицом друг к другу. Получалось: пара в ногах, пара — у талии и пара — напротив плеч.

Потом по очереди все произносили определённые слова. Делать это нужно было в абсолютной тишине, с серьёзными лицами. Если кто-то начинал смеяться или улыбаться, надо было повторять всё заново. Чаще всего участники или зрители рано или поздно принимались хохотать — добраться до конца игры в большой компании было ужасно сложно.

Произносить надо было следующее:

— Панночка помэрла!

Первый участник, ведущий всю игру, говорил это «страшным» голосом и складывал руки на груди. Затем его слова и жест нужно было по очереди повторить остальным пяти игрокам.

Если никто не захохотал и все повторили про панночку, первый произносил следующую фразу:

— Будем хоронить!

При этом он поднимал обе руки вертикально вверх. Все повторяли.

Дойти до третьего действия удавалось очень нескоро — когда смеяться нельзя, бывает невозможно удержаться.

Третье действие было такое:

— Не будем хоронить!

Первый игрок опускал руки. На этом месте игра особенно часто прерывалась хохотом.

Когда мы наконец доходили до четвёртого шага, ведущий говорил:

— Пусть черти её хоронят!

После чего вытягивал вперёд руки ладонями вниз — над «панночкой».

До сих пор помню это странное состояние, когда после произнесения с серьезными лицами всех фраз что-то случалось с людьми и пространством. Немыслимо обострялись все звуки, малейший шорох воспринимался как гром. Не знаю, как для других, но для меня в этот момент зрение приобретало нереальную резкость. Я видела всё во много раз чётче, чем в очках. Все цвета становились какими-то чересчур яркими. И странная тишина— особая, мистическая. Казалось, она имела вес и объём — укутывала нас, как покрывало.

Дальше в игре наступал самый волнующий момент. Все шестеро участников одновременно подсовывали указательные пальцы под «панночку» и начинали поднимать вверх.

По слухам кто-то когда-то поднимал «панночку» прямо до потолка так, что поднимающие касались парящего в воздухе тела только кончиками указательных пальцев.

Нам же удавалось поднять невероятно легкую «панночку» только до уровня груди — выше никогда не получалось.

Помню, как холодело в животе, когда в полной тишине тяжёлый одноклассник как будто всплывал вверх, поддерживаемый только тонкими девичьими пальцами.

Потом тишина нарушалась. Кто-то ахал из зрителей или случайно задевал стул — отяжелевшая «панночка» моментально с грохотом падала. Хорошо, если кто-то из ребят успевал подставить руки или придержать стулья.

Мистика «Панночки» нас завораживала — мы играли в неё снова и снова.

ПОКУПКА

В самом начале зимы родители неожиданно решили купить мне взрослое пальто:

— Хватит тебе бегать в детских курточках! Ты такая у нас высокая, совсем уже девушка.

В следующие же выходные мы с мамой поехали в ЦУМ.

Я сразу его увидела — оно было такое одно. Среди монотонных рядов пальто каких-то блёклых, тёмных оттенков, моё сияло ярким, невероятным цветом моря.

Под осуждающие взгляды продавщиц я помчалась бегом через весь зал и вцепилась в синее чудо:

— Это! Я выбрала это!

Я радостно кричала и махала рукой маме.

Оказалось, что у этого пальто был какой-то дорогой воротник из голубого песца. Мама посмотрела на ценник и только головой покачала.

И мы пошли к рядам одинаковых зелёных пальто, которые были дешевле. Там цены маме очень понравились. Воротники у них были из хвостов, но очень хорошо подогнаны: не знаешь — не догадаешься, что из хвостов.

На сэкономленные деньги мне купили ещё и шапку — тоже из хвостов. Мама, довольная такой удачной покупкой, была в хорошем настроении — говорила и смеялась всю обратную дорогу.

Я её почти не слушала. Моё сердце тоскливо сжималось: самое прекрасное пальто, которое я видела в жизни, навсегда осталось в ЦУМе.

В понедельник я надела новое пальто, шапку и отправилась в школу. Мои новые наряды понравились. Мне даже наговорили комплиментов.

Но меня все эти комплименты совсем не радовали. Я тосковала по пальто цвета морской волны. Весь день я злилась и мысленно желала этой «зелёной тряпке»: «Провались ты в тартарары!»

Когда после уроков я спустилась в раздевалку, оказалось, что пальто и шапка пропали. Я перерыла всю одежду на нашей вешалке, на вешалках младшеклассников — шапки и пальто не было.

Идти без пальто и шапки в такой мороз не хотелось. Я переобулась и осталась ждать, пока разберут всю одежду.

Когда вешалки освободились, я увидела своё пальто с отпоротым воротником. Оно было засунуто под батарею и действительно стало похоже на зелёную тряпку. А шапка вообще пропала бесследно.

Мои родители были в ужасе:

— Первый раз надела в школу новые вещи — и сразу украли воротник и шапку! Что же теперь делать? Мы не можем покупать тебе новое пальто каждый день!

Мама пошла в школу, сразу к директору.

Директор школы сильно извинялась:

— То, что случилось, ужасно! Это полностью наша вина — не обеспечили сохранность вещей в раздевалке! Не волнуйтесь. Мы через РОНО добьёмся выплаты компенсации!

Они с мамой договорились так:

— Вы купите новое пальто и шапку, а школа выплатит стоимость по чекам.

Я летела по ЦУМу как ураган — далеко оставив маму позади и умоляя про себя: « Только бы оно было, только бы оно было!»

Пальто висело на месте. Я обняла его и уткнулась носом в воротник. Это было счастье! Как пела Пугачёва: «Счастье чистейшее, без обмана…»

Когда директриса увидела чек, то сказала:

— Надеюсь, вы понимаете, что если мы оплатим вам эту сумму, то уже не сможем ничего выплатить за шапку?

Мама даже спорить не стала — подписала все бумаги, что школа с нами в расчёте.

Кажется, это был первый раз в жизни, когда моя мечта воплотилась в реальность с такой скоростью, да ещё и самым немыслимым образом.

БУТЫЛОЧКА

Весной девятого класса мы поехали на экскурсию в Переславль-Залесский. Мы ехали на большом красивом автобусе с высокими креслами. Я взяла с собой магнитофон, и мы сели с подружкой Таней подальше от классной руководительницы и экскурсовода.

Как только экскурсовод замолкала, мы тут же запускали музыку. Это было к большой радости ребят, которые сидели на самой «галёрке». Мы все бесились, хохотали, экскурсовода не слушали. И это было ещё на пути туда!

А на обратной дороге было гораздо хуже — парни где-то купили пива и тайно его распили. Наша классная руководительница грозила всем кулаком с первого сиденья:

— Я обязательно созову родительское собрание по результатам поездки! Всем достанется — будет полный разгром!

Но ребятам к тому времени было уже море по колено — они только ржали. И так разошлись, что стали кричать:

— Давайте играть в «Бутылочку»!

Они для вида запускали крутиться пустую пивную бутылку на площадке у задних дверей автобуса — там как раз сидели мы с Таней.

Наша классная это всё запомнила, конечно. И через неделю объявила, как и обещала:

— Будет внеочередное родительское собрание! Явка всех родителей строго обязательна!

Что нашло вдруг на моего папу тогда — остаётся только гадать. Никогда он не ходил в школу на родительские собрания. И вдруг решил пойти. Именно на это. Я сразу честно призналась маме:

— Там всех будут ругать за экскурсию! Ничем хорошим это не закончится.

Вечером мы с мамой сидели на кухне — ждали папу с собрания. Папа вернулся мрачнее тучи.

— Так вот, значит, как! Я-то думал, что моя дочь — примерная отличница. И что я узнаю?! Она играет в «Бутылочку»! С шестнадцати лет потянулась к бутылке! А что дальше будет, вообще алкоголизм?!

Мама решила заступиться за меня:

— Вообще-то, играть в «Бутылочку» — не значит напиваться. Это игра такая. Крутят пустую бутылку, а на кого покажет дно и горлышко — те целуются.

Тут папа вообще дар речи потерял:

— А ты откуда знаешь? Сама играла? Ах вот откуда эти «Бутылочки» пошли!

Мой культурный, интеллигентный папа — и чтобы так кричал… Сильно разозлила его эта «Бутылочка». Папа сделал страшные глаза и самым грозным голосом, на который был способен, продолжил:

— Ты наказана! Если ещё раз придёшь домой после девяти часов вечера — я закрою дверь на собачку!

Потом подумал и закричал:

— На собачий замок!

Я убежала к себе в комнату. По доносящимся оттуда звукам можно было подумать, что я отчаянно рыдаю. На самом деле это был истерический хохот и всхлипы от смеха, потому что я вспоминала, с каким лицом папа кричал: «На собачий замок!»

Утром все в школе обсуждали, что сказали на собрании. Особенно повеселили меня рассказы Тани, мама которой всегда конспектировала всё, что говорят о её дочери.

Наша классная на собрании неистовствовала:

— До чего докатились! Даже наши отличники — Алёна, Таня и Евгений играли в «Бутылочку»!

Танина мама отразила эту патетическую речь в своём конспекте очень просто. Написала в столбик: «Алёна, Таня, Евгений». Обвела всех фигурной скобкой и подписала: «Целовались!»

После этого собрания наказали всех. Но мы были в таком возрасте, что как будто гордились, кому больше досталось.

Сколько лет уже прошло, а шутливая угроза «На собачий замок!» так и прижилась в нашей семье.

ЗНАКОМСТВО

Первого сентября по дороге в институт я решила, что начну новую жизнь. Первое впечатление о человеке изменить очень трудно. В школе, что бы я ни делала, меня всё равно считали скромной отличницей. А здесь был шанс создать совсем другой образ.

Когда я зашла в аудиторию, там уже сидели человек десять-пятнадцать. И только ребята. Все почти одновременно повернули голову на звук открываемой двери. Я на секунду замерла. Очень хотелось буркнуть себе под нос: — Привет!

А потом пробежать и тихо сесть за парту, не привлекая внимания.

Но я же решила начать новую жизнь! Поэтому я вышла к доске и сказала как можно громче:

— Здравствуйте, мальчики! Меня зовут Алёной, и я буду учиться с вами!

Все заулыбались и стали переглядываться.

В школе за меня чертил папа. Когда стало ясно, что я поступила, папа вызвал меня на решительный разговор:

— Всё! Я чертить в институте отказываюсь. Или черти сама, или ищи, кто это будет делать за тебя!

Стоя перед аудиторией, я подумала: «Хорошо бы сразу же найти того, кто мне поможет с черчением».

Я вдохнула побольше воздуха и громко спросила:

— Ребята, кто из вас хорошо чертит?

Один из них скромно потупил глаза, сказав:

— Ну я вообще-то был призёром городской олимпиады по черчению.

— Как тебя зовут?

— Серёжа.

— Серёжа, мы будем с тобой дружить!

Я решительно села рядом со скромным призёром, а все в аудитории громко и дружно засмеялись.

После этого знакомства мой новый образ залихватской девушки, которая за словом в карман не полезет, уже ничто не могло поколебать — ни повышенная стипендия, ни красный диплом.

ЗАПЛЫВ

У нашего института был спортивно-оздоровительный лагерь в третьем ущелье — около Пицунды. Это ущелье облюбовал не только наш институт — там ещё был лагерь МГУ «Солнечный» и лагерь ЦАГИ из Жуковского.

Поскольку лагерь был спортивно-оздоровительный, то кто-то оздоравливался и лежал целыми днями на пляже.

Мы же тренировались, часами плавая между буйков.

— Оп! Оп! Пошли, пошли! Быстрее! Темп, темп!

Наш тренер Лев Ефимович не давал нам расслабляться — бегал по берегу и хлопал в ладоши.

Особенно доставалось мне и моей подруге по секции Лене. Мы никак не могли достичь идеальной спортивной формы — сбросить по два лишних килограмма. Тренер попрекал нас очень ехидно:

— Что это? Черное море едва не вышло из берегов! А, вот оно что! Это же прыгнули вводу две бомбы — Лена и Алёна!

Не зря он нас так гонял — мы готовились к традиционному марафонскому заплыву. Дистанция заплыва была примерно около десяти километров. Участников высаживали на мысе в Пицунде, и нужно было вплавь вернуться к лагерю — в ущелье.

В день заплыва с утра накрапывал дождик. Небо было затянуто серыми облаками, но море было относительно спокойное. Активисты даже нарисовали плакат: «Приветствуем участников заплыва «Пицунда — лагерь «Металлург»! Ударим заплывом по дождю и непогоде!».

На мыс нас отвезли на автобусе. Сопровождать заплыв должны были два моторных катера — с нашей одеждой и вещами, а также с тренером, спасателями и врачом.

С нами были и ребята из секции подводного плавания. Им разрешалось плыть в ластах, и мы им сильно завидовали.

Когда был дан старт заплыву, уже начали подниматься волны. Но подводники задали такой темп, что мы в азарте быстро помчались за ними, не замечая, что волны всё увеличиваются.

Когда разыгрался настоящий шторм, мы проплыли уже примерно половину пути. И тут поняли, что катеров нет. Мы оказались один на один с морем.

Выйти на берег было невозможно. Трасса заплыва шла вдоль отвесных скал. Волны бились о них с такой силой, что страшно было даже представить, что будет, окажись кто-нибудь между морем и скалами.

Шторм всё усиливался. Волны не давали нам плыть, нас болтало на месте. Стоило нам хоть немного продвинуться вперёд, как огромная масса воды поднималась и обрушивалась на нас, унося всех обратно.

В борьбе с волнами мы теряли силы, совершенно не продвигаясь. Я ощущала свою ничтожность и хрупкость по сравнению с огромными массами воды, пришедшими в движение:

«Песчинка на краю мирозданья. Я — песчинка на краю мирозданья».

Такие странные мысли мелькали у меня в голове.

Мы плыли рядом с Леной. Вдруг она повернула ко мне голову и сказала:

— Всё, я больше не могу! Если доплывёшь, передай родителям и Лёше, что я их люблю!

И она перестала грести и закрыла глаза.

— А ну-ка не смей! Мы доплывём, и ты всё скажешь сама! Работай руками! Не сдавайся!

Я трясла Лену и одновременно махала рукой ребятам:

— Помогите! Лена тонет!

К нам быстро подплыли двое подводников:

— Вот, возьмите! У нас осталась последняя пара — все ласты пловчихам раздали! Хоть по одной наденьте — будет легче плыть!

С ластами Лена заметно приободрилась. И когда над нами поднялась очередная волна, у меня вдруг откуда-то из подсознания всплыли уроки Гурама. Я как будто слилась с волной, почувствовала её потоки и течения.

— Держи меня за руку, ныряй за мной! Сейчас мы поднырнём!

Мы нырнули, и волна сама вынесла нас далеко вперёд. Лена не верила своему счастью:

— Мы столько проплыли! Мы продвигаемся к лагерю!

Через несколько минут Лена уже ныряла сама. Даже более ловко, чем я. К нам подплыли ребята:

— Мы хотели вас учить подныривать, а вы уже вон куда выплыли! Ну, видим, сами доплывёте, а мы — к другим.

Наконец-то показался лагерь. На берегу стояла огромная толпа встречающих. Лев Ефимович бегал по берегу с биноклем и судорожно считал головы подплывающих:

— Все ли плывут?

Нас встречали как героев. Когда катера не смогли преодолеть линию прибоя, наш тренер, врач и спасатели вернулись в лагерь. Страшная новость о том, что мы одни в море в шторм, мгновенно разнеслась по всем трём лагерям. И народ почти все четыре часа, пока мы плыли, простоял на берегу.

Лев Ефимович всматривался вдаль с биноклем. Когда прошло три часа, и никто не появился — все приуныли.

— Плывут! Плывут!

Наш тренер бегал по берегу, подпрыгивая от радости. Потом он начал считать головы в волнах. Народ замер в тревожном ожидании. — Все! Все плывут!

Люди на берегу скакали, обнимались и радовались так, будто мы проплыли не обычный заплыв, а выиграли Олимпийские игры во всех видах спорта сразу.

Некоторые девушки настолько ослабли, что не могли выйти из прибоя. Встречающие подныривали и выносили их из воды на руках.

Мы с Леной из прибоя вышли сами, хотя и пошатываясь, и сразу же кинулись к весам. За этот заплыв мы потеряли по два килограмма — те самые, за которые нас так ругал тренер…

Когда через много лет меня спрашивали на собеседованиях:

— Каким достижением в вашей жизни вы больше всего годитесь?

Я всегда отвечала:

— Тем, что проплыла десять километров по морю в шторм.

Этим ответом я всегда ставила всех рекрутёров в тупик.

РЫБА

В спортивном лагере в Пицунде наш тренер Лев Ефимович очень следил за режимом. Утром — зарядка, вечером строго в одиннадцать часов — отбой.

Он установил круговую поруку: если кто-то один провинится, то вся команда будет наказана. Вид наказания был заранее объявлен:

— Все отправятся на кухню чистить рыбу!

Купаться ночью тренер нам запрещал, но искушение было слишком велико. Ночью поверхность моря выглядела как сплошной светящийся ковёр – это сияли частички планктона. Для нас это было потрясающим открытием. Но не для Льва Ефимовича.

Он пришёл после отбоя проверить, тихо ли в домиках. И увидел наши развешенные на веранде домика купальники — они все светились в темноте:

— Улики светятся! Всё ясно! Купались ночью!

В нашей столовой рыбный день был традиционно в четверг. И в первый же день рыбу чистила наша команда. Неприятным сюрпризом было то, что к рыбе прилагался ещё и лук. Все обливались слезами, девушки даже надели очки для плавания, но это не сильно-то помогало.

После первого же раза мы поняли, какое это страшное наказание — чистить рыбу. Какое-то время с помощью разных хитростей нам удавалось не попасться на нарушении режима.

Но наш тренер не снижал бдительности. Каждый вечер он бесшумно появлялся под окнами домиков. Даже если мы тихо переговаривались, лёжа в кроватях, он не забывал постучать по стенке:

- А ну немедленно спать! Ещё раз застану — и рыба!

Домик у нас был смешанный. Три комнаты — девушек, две — ребят. Мы жили в нашей комнате втроём: я, Оля и Лена. А через стенку жили ребята: Андрей, Вася и Андриян.

Симпатичный Андриан пользовался большим успехом у девушек, поэтому почти всегда пропадал где-то у домиков первокурсниц. В тот вечер его тоже не было.

Ничем не объяснимое стремление парней исповедоваться мне в любви к моей подруге преследовало меня ещё со школы. И снова сошлись звёзды — в то время Андрей был влюблён в мою подругу Олю.

Ещё в сумерках Андрей подсел ко мне на веранде и завёл разговор об Оле. Наша беседа затягивалась. На улице холодало, и он пригласил меня продолжить разговор в комнате.

Васю мы бесцеремонно выставили на улицу. Лена и Оля видели, что у нас разговор с Андреем, поэтому ничуть не удивились, что Вася оказался за дверью.

Андрей говорил и говорил. Вдруг за стенкой раздались шуршание и позвякивание. Андрей затих и приложил палец к губам:

— Тсс!

Потом тихо подкрался к самой стенке и громко крикнул: — Подслушиваешь?!

Мы услышали, как за стенкой кто-то от неожиданности уронил стеклянную банку.

Был у нас тогда такой проверенный метод разведки — приложить банку к стене. Становилось слышно всё, что говорили в соседней комнате, как будто разговаривали рядом.

Через некоторое время подруги стали стучать в стену:

— Уже скоро отбой! Иди спать! Нас поймает Лев Ефимович!

Почти одновременно в дверь начал ломиться Вася:

— Я тут в одних плавках! Замёрз совсем! Заканчивайте ваши разговоры или пустите меня — я лягу спать!

Но Андрей вытолкал Васю:

— Иди отсюда! Дай поговорить, не мешай!

— Дай хоть одеться!

— Иди! Кому сказал!

Андрей запер дверь прямо перед носом у Васи.

До отбоя Вася ломился в дверь, а Лена с Олей стучали в стенку. Потом все затихли — рыбу чистить никому не хотелось.

Когда наконец-то Андрей высказал всё о своих чувствах к Оле, я крадучись вышла из комнаты ребят и быстро перебежала в свою.

Ночь была жаркая, окно в комнате было распахнуто настежь. Я осмотрелась. Подруги спали, накрывшись простынями. Очень тихо, чтобы их не разбудить, я разделась в бледном свете луны, пробивавшемся через тюль из открытого окна.

Откинув простыню на своей кровати, я осторожно легла. Прямо на притаившегося в моей постели Васю.

Я завизжала, а девчонки с хохотом вскочили:

— Сюрприз! Пока ты гуляла, твоё место заняли!

А Вася издал вопль:

— Помогите! Насилуют!

Под нашей тяжестью сетка кровати провисла почти до пола. Дико хохоча, мы пытались выбраться.

— Что здесь происходит?!

В окне показалась голова Льва Ефимовича. Он совершал обычный обход домиков после отбоя.

Увидев меня в ночной рубашке и Васю в одних плавках, запутавшихся в сетке кровати, наш тренер от возмущения даже выронил фонарь:

— Рыба! Всем! До окончания смены!

До окончания смены оставалось две недели — всего-то два четверга.

Но работники столовой, окрылённые таким наличием помощников, решили устраивать «рыбный день» дважды — во вторник и в четверг.

Пока все чистили рыбу и обливались слезами над луком, мы развлекали всю компанию — по очереди рассказывали, какое лицо было у Льва Ефимовича, когда он увидел «сюрприз» в нашей комнате.

НОГА

Мы с друзьями после зачёта планировали славно провести время на дискотеке. Так что в институт я приехала уже подготовленная: высоченные каблуки, короткая юбка, обтягивающий верх.

В перерыве ко мне подошла преподавательница:

— Ты же отличница — зачёт поставлю «автоматом». Выручи! Не в службу, а в дружбу. Отвези документы. Очень срочно нужно их передать!

Раз зачёт «автоматом» , я взяла папку и поехала. Отвезла документы и стала спускаться в метро. Я шла по вестибюлю — каблуками цок-цок. Краем глаза заметила, что дежурный милиционер так на меня смотрел — прямо глаз не сводил. Симпатичный был такой, молодой совсем.

И тут у меня каблук сам собой подвернулся, и я на ступеньках — хлоп!

А дальше всё закрутилось как во сне. Женщина рядом со мной вдруг дико так закричала:

— Помогите, помогите! Девушка упала, ногу повредила!

Я даже сама не успела понять, что у меня с ногой, как уже метнулся ко мне этот симпатичный дежурный. На руки подхватил и понёс в медпункт.

На стул посадил, а сам с левой ноги босоножку снял — осторожно стал ощупывать щиколотку:

— Больно? А здесь больно?

Медсестра меня за руку держала, приговаривала:

— Потерпи, моя хорошая, потерпи!

Я ничего не понимала: причем тут левая нога, когда у меня подвернулся правый каблук?

Так и ответила симпатичному милиционеру:

— Нет, не больно!

И сразу же медсестра опрометью бросилась к телефону:

— Скорая, срочно! Медпункт станции такой-то. Девушка лет двадцати. Падение с лестницы. Подозрение на перелом. В шоке, боли не чувствует.

А я посмотрела на свои колени и увидела, что мои новые, первый раз надетые дорогие колготки порваны в нескольких местах. И так мне их жалко стало, что даже слёзы на глазах выступили.

Дежурный это заметил, бросился за водой. Принёс мне стакан и таблетки какие-то, так сочувственно в глаза заглядывал:

— Вот, выпейте обезболивающее! Держитесь, врач уже едет!

Пока я от этих таблеток отбивалась, скорая подлетела. И пяти минут не прошло.

А дальше страшный сон продолжился. Я решила с этим «спасением» заканчивать и спросила:

— Может, я пойду? Вроде всё прошло.

И встала. Совершенно забыв, что левую босоножку-то мой «спаситель» снял… Каблуки у меня были сантиметров десять - не меньше.

Конечно же, я упала. Прямо на руки санитара и врача скорой. Они переглянулись:

— Всё ясно. Шок.

И санитар побежал за носилками. А в вестибюле уже толпа собралась. Женщина, которая кричала, раз за разом в подробностях пересказывала:

— Шла она такая нарядная, да как с лестницы грохнется! И нога - хрясть! А он её на руки — и в медпункт!

Меня уже никто не слушал. Сделали укол, положили на носилки и понесли. Народ удовлетворённо стал расходиться:

— Всё хорошо! Скорая подоспела. Пострадавшая в надёжных руках!

Я поняла, что дело плохо. Снова стала просить меня отпустить:

— Это всё недоразумение.

— Наше дело доставить. Сами там разбирайтесь!

И больница оказалась рядом, как назло:

— Ну вот, приехали!

Кошмар продолжался. После укола у меня пред глазами стоял туман, губы не слушались, язык онемел. Ничего сказать я не могла - лепетала что-то бессвязное. Тем временем меня повезли в приёмный покой. Осмотрели ногу и поняли, что перелома нет. Но отпускать не захотели — скорая же привезла!

— Смещения какие-то подозрительные в колене. Нужно наложить фиксирующий гипс на всю ногу.

Вот так я вместо дискотеки оказалась в больнице с гипсом на здоровой ноге…

Кожа у меня всегда была нежная, очень чувствительная. К ночи гипс высох и стал ужасно колоться. И чем дальше — тем хуже. Совсем нестерпимо стало. Нога под гипсом чесалась так, что хоть волком вой:

— Если я от этого гипса не избавлюсь, то к утру с ума сойду!

Фиксирующий — это такой неполный гипс. Спереди вроде бы гипс, а сзади — только бинты. И вот я стала потихоньку эти бинты растягивать и расслаблять. Тянула, тянула и к середине ночи этот гипс стащила. Какое было облегчение! Спрятала я слепок своей ноги под одеялом у стены и, счастливая, уснула.

Дальше всё было как в настоящем водевиле. Утром меня разбудил обход. Зашёл новый врач, не тот, что меня принимал. Не отрываясь от своего журнала, протянул руку: — Ногу!

Я высунула из-под одеяла ногу. Он не глядя потрогал её и, уже раздражаясь, сказал:

— Да не эту, другую!

Я подала другую. Тут он оторвался наконец от своего журнала и посмотрел на меня:

— А где же?

— А вот же!

Я откинула одеяло. Его взгляду предстали три ноги: две мои и третья, у стенки — гипсовая.

— Симулянтка! Вон! Немедленно выписать!

Давно я не видела, чтобы люди так багровели.

Выдали мои вещички и за дверь выставили. Так и пришлось мне ехать через весь город в рваных колготках.

Вот как строить глазки симпатичным парням при исполнении! Не успеешь оглянуться, как с гипсом на здоровой ноге окажешься.

ПИСЬМО

Мой друг детства Андрей очень хотел служить в десанте. Даже специально сделал несколько прыжков с парашютом перед призывом.

Желание его исполнилось. Всё, как он хотел: тельняшка, голубой берет. Но только к десантной романтике прилагалась нагрузка — война.

Мне не верилось, что наши два мира существуют одновременно. Здесь, в нашей реальности, был мир. Мы ходили в кино и на дискотеки, прогуливали лекции и переживали из-за оценок на экзаменах. Всё это казалось значимым и важным.

А Андрей был где-то в совершенно другом мире. В страшной реальности, которую мы все видели только в кино. Там свистели пули и взрывались снаряды, там гибли друзья и командиры. За каждым горным уступом там таилась смерть.

Единственной нитью, связывающей наши миры, были письма. Солдатские письма, на которых по давней традиции вместо круглого штемпеля стоял треугольник — «полевая почта».

Каждый раз я открывала почтовый ящик с замиранием сердца. И когда в руки мне падал конверт, подписанный неразборчивым Андрюшкиным почерком, я вздыхала с облегчением:

— Жив!

Писал Андрей о всякой ерунде. О жаре и поспевших персиках, о горных вершинах в снегу и багровых закатах. Цензура тогда была очень строга.

Однажды я открыла ящик и увидела письмо. У меня сразу задрожали руки — почерк был чужим. Тот же треугольник, та же полевая почта. Но кто-то незнакомый подписал конверт уверенным, разборчивым, ровным почерком.

В этот момент что-то случилось. Неожиданно включилась генетическая память. На меня обрушился весь ужас миллионов женщин, державших в руках страшные письма: «Мы, боевые товарищи, с прискорбием сообщаем…»

С конвертом в руках я медленно сползла по стенке — ноги отказывались меня держать.

«Нет, нет! Прекрати немедленно! Всё хорошо — это просто письмо!»

Наконец я собралась с силами и пошла вверх по лестнице. Дома я вскрыла конверт.

Это было обычное письмо от сослуживца Андрея, который вот-вот должен был демобилизоваться. Он мог оказаться в Москве проездом и спрашивал, не покажу ли я ему город, если что. Но до Москвы он так и не доехал…

Смешливого друга детства Андрюшку я больше никогда не видела. Вместо него через два года вернулся незнакомый мужчина, опалённый войной.

ВЬЕТНАМЕЦ

В нашей группе училась кубинка Клара. Она была очень активная, участвовала в клубе интернациональной дружбы. У студентов из разных стран были свои организации — землячества.

Каждое землячество несколько раз за семестр устраивало вечер с дискотекой. Сначала был концерт самодеятельности, а потом — танцы. Всегда было полно народу на вечерах немецкого, кубинского или болгарского землячеств — зал не мог вместить всех желающих. Особенно активны были девушки, да и ребята тоже не отставали.

В то время в нашем институте училось довольно много вьетнамцев. У нас в группе тоже был один — тихий, незаметный отличник Тхань. Почему-то из Вьетнама посылали учиться только ребят: во всём вьетнамском землячестве не было ни одной девушки.

В одну из суббот мы с подругами решили пойти на обычную студенческую дискотеку. Я приехала в общежитие в Беляево и сидела в комнате у Оли и Жени — ждала, пока они соберутся.

Вдруг в комнату влетела разгневанная Клара:

— Какой позор! Уже третий раз подряд на вечере вьетнамского землячества нет ни одной русской девушки! Ребята стараются, готовят концерт. И никого ваших! Вы такие, да? Из всех землячеств девушки приходят, чтобы вьетнамцев поддержать, только местных нет никого! Сейчас вечер начинается у вьетнамцев. Если вы мне подруги, то пойдёте!

Не хотелось обижать Клару, да и вьетнамцев было жалко. Мы решили, что пойдём:

— Сходим хоть на концерт, а потом тихо убежим на дискотеку.

В зале народу было мало. Почти всё вьетнамское землячество исполняло народные танцы на сцене. Никогда в жизни я не видела ничего подобного. Нам было очень неудобно, но мы давились от смеха.

Невысокие, худые вьетнамцы, одинаково одетые, стояли в шеренгу, взявшись за руки крест-накрест. Они монотонно пели на одной ноте:

— Аньня! Яньня!

И так же крест-накрест закидывали ноги всей шеренгой то в одну, то в другую сторону. Зрелище было комичное. Они объявляли номер за номером, но, на мой взгляд, ни песня, ни танец ничем не отличались. Под пристальными взглядами Клары мы честно выдержали до конца концерта.

Председатель землячества радостно объявил со сцены:

— А сейчас дискотека! Поприветствуем наших гостей!

Все стали нам аплодировать — сбежать было неудобно. Пришлось задержаться. Для меня все вьетнамцы были на одно лицо — маленькие, смуглые, субтильные.

Мы танцевали в общем кругу, переглядываясь, чтобы убежать. И тут грянула медленная песня.

Откуда он появился, я так и не поняла. В зале я его не видела, на сцене со всеми он не танцевал. Невероятно высокий вьетнамец, на полголовы выше меня, сказал на очень чистом русском:

— Могу я вас пригласить?

Мне было неудобно отказывать. Окрылённые успехом своего товарища остальные тоже бросились приглашать девушек. Из коридора заглядывали любопытные. Видя, что здесь дискотека и танцы, народ стал заходить в зал.

Клара показывала нам большой палец и посылала воздушные поцелуи:

— Наконец-то и у вьетнамцев настоящий вечер с дискотекой!

Я же с удивлением рассматривала своего партнёра. Он был невероятно красив: с монголоидными чертами, но с абсолютно белой кожей и румянцем во всю щёку. Его движения были такие плавные и гармоничные, что, казалось, он как будто сливался с музыкой.

— Меня зовут Янь.

Янь держал мою руку так ласково, едва касаясь пальцами, как будто это был не человек, а лёгкий ветерок. Он улыбался какой-то светлой, счастливой улыбкой. В полумраке зала на фоне темных волос казалось, что его лицо светится — иллюзия была полной.

Народ из соседнего зала постепенно перебрался в наш, началась полноценная дискотека.

Янь всё время был рядом. Когда мы танцевали, он держал меня так, как будто я была не человеком, а драгоценной вазой. Он был такой странный, какой-то невероятный и нездешний — словно пришелец из другого мира.

Когда мы прощались, Янь взял мою ладонь и прижал к сердцу:

— Я всегда буду помнить тебя!

Это было так волнующе и трогательно.

На следующий день около аудитории, где у нас должна была быть первая лекция, меня ждал Янь. В руках он держал красную розу:

— Сегодня я улетаю домой. Но ты теперь навсегда в моём сердце. Прощай!

Его лицо на секунду озарилось той самой светящейся улыбкой. Он пошёл прочь по стеклянному коридору, заливаемому весенним светом, а я потрясённо смотрела, как он плавно удаляется, словно растворяясь в воздухе…

Загадочный Янь ещё долго волновал моё воображение. Откуда он взялся, такой высокий и светлокожий, совершенно не похожий на других вьетнамцев?

Я придумала историю:

— Высокий американский солдат, белокожий блондин с ярким румянцем, полюбил хрупкую вьетнамскую девушку. И она его тоже очень любила. Их любви не смогла помешать даже война. У них родился сын, которого они назвали Янь. Он вырос высоким, как папа. С таким же ярким румянцем и белой кожей. И таким же нежным и прекрасным, как мама.

Может быть, всё было совсем не так. Но в одном я уверена точно: Янь родился от большой любви. Ведь только от любви рождаются такие светлые и прекрасные дети.

РИГА

Не знаю, была ли это настоящая депрессия, но после смерти бабушки я жила, не замечая ничего вокруг. Действовала, как робот: ничего не чувствуя. Как будто была где-то в другом мире, отделённом от реального стеклом, или глубоко под водой, куда не проникают звуки, цвета и запахи.

Мне казалось, ничего из внешнего мира уже не сможет меня задеть. Но это было не так. Новость о том, что Андрей женился и приедет летом в деревню с новобрачной, неожиданно показалась мне нестерпимой.

Мой привычный, уютный мир рушился с невероятной скоростью. И я решила сбежать куда-нибудь, только бы не видеть этих катастрофических изменений:

— Я в этом году не поеду летом в деревню. Мне нужно сменить обстановку.

Хотелось уехать на каникулы куда-нибудь подальше. На моё предложение поехать отдыхать вместе сразу же откликнулась Ира:

— Давай на Рижское взморье. Там так красиво! Мы отдыхали там с папой: море, дюны, сосны! У меня есть адрес квартирной хозяйки, я позвоню и договорюсь.

Ира позвонила и договорилась. Хозяйка нам подготовила комнату на двоих, сказала, что ждёт. Мы стали собираться.

В день отъезда я стояла у поезда Москва - Рига и ждала Иру. До отправления оставалось уже минут десять, а её всё не было. Наконец она показалась. Я сначала не поняла, что именно не то с Ирой. И только когда она подошла к вагону, стало ясно, что меня так насторожило: Ира была без чемодана. Она остановилась около меня и сказала, сильно смутившись:

— Извини, я не поеду. Так получилось. Если хочешь, поезжай одна. Вот телефон и адрес.

И Ира протянула мне листок с адресом. Я машинально его взяла и стояла, не зная: что же мне делать?

— До отправления поезда осталось пять минут! Просьба провожающих выйти из вагонов, а отъезжающих — занять свои места!

Ира развернулась, чтобы уйти:

— Ты поедешь одна? Или подождать — пойдём вместе к метро?

— Я поеду! Пока!

— Счастливо отдохнуть! Пока!

Сжав в руке записку с адресом, я шагнула с платформы в вагон. Этот шаг был для меня как прыжок в пропасть…

Дорога промелькнула как во сне. Я вышла на вокзале в Риге и… попала в другую страну. Из прибалтийских городов я бывала до этого только в Таллине и уже забыла, как он был не похож на все другие, знакомые мне города.

Я чувствовала себя абсолютно одинокой, затерянной в незнакомом городе, где всё - чужое и непривычное. Ещё и часы остановились — я забыла их вовремя завести. Чтобы узнать время, я обратилась к проходившему мимо симпатичному молодому человеку:

— Вы не подскажете, который час?

Его глаза моментально стали ледяными. Он как-то картинно вскинул руку, далеко отставив локоть, и посмотрел на свои часы:

— Сeturtdaļa!

Я добралась до первой же телефонной будки и стала звонить хозяйке квартиры.

— Как одна? Вы же должны были приехать вдвоём! Я одну не приму!

— Что же мне делать? Я тут совсем чужая. Стою на вокзале, никого не знаю! Со мной ещё и по-русски разговаривать не хотят.

Хозяйка смягчилась:

— Хорошо, приезжай! Придумаю что-нибудь! Садись на электричку до станции Саулкрасты. Я там буду ждать на машине. Вот ещё напасть, ищи теперь новых жильцов на эту комнату!

Ехали мы от станции довольно долго. Дом хозяйки был в каком-то небольшом посёлке у дороги. Сразу за дорогой был сосновый бор, а дальше — шумело море.

Она привела меня в маленькую комнату под крышей:

— Вот, будешь жить здесь, раз одна.

Окно комнаты выходило прямо на плоскую крышу соседского сарая.

— Я обычно эту комнату не сдаю, но раз уж так вышло…

Шестнадцатилетняя дочка хозяйки Илона сразу же взяла надо мной шефство:

— У нас с соседями нет забора. Видишь асфальтовую дорожку между участками? Это граница. У соседей два сына. С младшим, Айварсом, мы в школе вместе учимся. Он ничего, нормальный. А старший, Вилнис, он совсем ку-ку! Националист! От него только всяких подлостей и жди! У них собака цепная — овчарка. Он её нарочно так привязывает, чтобы она могла на дорожку выскакивать. Будь осторожна! А то, как схватит! Она у них кусачая! Мама сколько раз уже с ними из-за собаки ругалась! Их отец собаку привяжет — всё нормально, цепь до дороги не дотягивается. А Вилнис незаметно возьмёт и добавит длины. Идёшь спокойно - а на тебя собака выбегает. Так что я тебя предупредила.

— А почему ты думаешь, что это Вилнис?

— Мы с Айварсом дружим. Он мне сам рассказывал.

Вскоре в комнату, которая предназначалась для нас с Ирой, заехали какие-то молодожёны. Их было совсем не видно. В пасмурные дни они не выходили из комнаты, а в солнечные — весь день пропадали на пляже.

Как они проходили в дом, я никогда не видела. Так что мимо собаки мне всегда приходилось пробегать одной. Первое время она была привязана основательно — как ни рвалась овчарка, но до дорожки цепь не дотягивалась.

Илона была влюблена в Айварса. Он тоже был к ней неравнодушен. Но это была история без будущего: семья Айварса и слышать не хотела, чтобы породниться с русскими. В моём лице Илона нашла внимательного слушателя. Рассказы о несчастных любовных историях стали для меня уже привычным делом.

— Как ты думаешь, может, нам сбежать? Страна такая большая! Вот окончим школу и рванём куда-нибудь! Да хоть на Сахалин — подальше от этой семейки сдвинутой!

— Конечно! Сейчас не средние века. Вы же не Ромео и Джульетта.

Илона радовалась такой поддержке и при каждом удобном случае старалась пойти вместе. Познакомила она меня и с Айварсом — мы гуляли втроём.

В самом посёлке столовой и магазина не было. Каждый день мне приходилось ездить на автобусе в город, чтобы купить продуктов или пообедать в кафе. Иногда, когда я стояла на остановке, на дорогу из посёлка выезжал Вилнис. Он всегда разворачивал мотоцикл так резко, что мне приходилось отскакивать прямо в канаву. Мне казалось, что он делает это нарочно.

Ещё когда я только готовилась к поездке, я купила прекрасные импортные туфли. Они были яркого, небесно-голубого цвета - со шнурками, закрытые. Я их очень берегла - они были у меня как новые.

В тот день ночью был дождь. Земля вокруг асфальтовой дорожки размокла и превратилась в бурую грязь — совсем как в болоте. Было прохладно, на пляже дул сильный ветер, и я решила поехать погулять в Ригу.

На обратном пути, как только мы отъехали от станции, автобус заглох и сломался. Кто-то решил пойти пешком, остальные пассажиры вернулись на станцию. Я пошла пешком.

Вскоре меня догнала машина. За рулём сидел довольно моложавый мужчина. По лицу ему можно было дать не больше сорока, но он был абсолютно седой. Я решила, что ему, наверное, лет шестьдесят.

— Садитесь, я вас подвезу.

— У меня нет денег на такси.

— Я просто вас подвезу — нам по пути.

— Откуда вы знаете?

— Я вас часто вижу, вы ездите на станцию. Хотите, я буду вас подвозить и утром? Мне по дороге.

— Спасибо вам огромное! А почему вы решили меня подвозить?

— Просто так.

— Благодарю!

Он больше не произнёс ни слова. Я тоже молчала.

На скорости нас обогнал мотоцикл.

— Вилнис всё гоняет!

— Вы его знаете?

— Здесь все друг друга знают.

Новый знакомый высадил меня у посёлка. На моём пути к дому стояла целая компания ребят с мотоциклами, с ними был и Вилнис. Первый раз я увидела его так близко. У Вилниса были удивительные глаза — голубые и прозрачные, как лёд. И такие же холодные.

Они разговаривали на своём языке. Я прошла мимо. Парни посмотрели мне вслед и захохотали. Как только я дошла до дорожки, на меня выскочила собака. От неожиданности я прыгнула прямо в грязь в своих новых голубых туфлях. И сразу же провалилась в чавкающую жижу по щиколотку.

Никогда до этого я не вязла в болоте. Ноги присасывались, невозможно было сделать ни шагу. Я дергалась, как муха, прилипшая к варенью. Компания заливалась смехом. Овчарка рвалась с цепи на дорожке, а я не могла вытащить ноги из грязи.

На помощь мне пришла Илона:

— Айварс, Айварс! Опять ваша собака на асфальте! Убери её быстрее!

Айварс успокоил собаку и укоротил цепь. Вдвоём они вытащили меня на дорожку. С огромными комьями грязи на обеих ногах я еле добралась до лавки у дома.

Мои прекрасные голубые туфли этого прыжка в грязь не перенесли. Они скукожились и растрескались, совершенно потеряли свой вид и выглядели так, что хоть сейчас — на помойку.

С тех пор из дома я выходили только с куском колбасы. Овчарка быстро сдалась и, получив свою колбасу, удалялась восвояси, повиливая хвостом.

После почти надели ветра и дождей погода разгулялась. Наступили ясные, жаркие дни. Илона и Айварс пригласили меня на пляж. Море было прекрасным и совершенно другим, чем на юге.

Чтобы искупаться, нужно было долго брести по мелководью. Илона и Айварс бежали впереди. Они хохотали и брызгали водой друг на друга. Я старалась не отставать, хотя идти по колено в воде было тяжело.

Вдруг кто-то сильно толкнул меня в спину между лопатками. От неожиданности я упала лицом в воду. Со дна взметнулся песок и набился мне в волосы.

— Гад! Получай, получай!

Илона доставала песок со дня и кидалась им в убегавшего Вилниса.

Но он быстро стал недосягаем, и Илона бросилась ко мне: — Ты как? Не хлебнула воды? Как он только подкрался! Он, наверное, меня с тобой перепутал. С чего ему тебя толкать?

Вилнис уже плыл где-то далеко в море.

Вода была достаточно холодной, все быстро замёрзли. Мы грелись на песке, когда мимо нас прошёл Вилнис.

Он что-то сказал Айварсу, и тот заторопился:

— Пока, я пойду. Нужно отцу помочь.

Айварс быстро одевался, а Вилнис стоял и смотрел на нас своими прозрачными голубыми глазами.

— Ну и нахал! Хоть бы извинился!

Илона со злостью посмотрела вслед Вилнису:

— Всё выдумал! Это он назло, лишь бы Айварса увести от меня подальше!

Каждое утро меня ждала машина. Мой личный шофер так и не назвал своего имени и не спросил моего. Он удивительно хорошо говорил по-русски, но всё же в его словах был едва заметный прибалтийский акцент:

—« Что в имени тебе моём? Оно умрёт, как шум печальный…» Так, кажется, у классика? Я с ним согласен. Зачем нам имена, прошлое и будущее? У нас есть это прекрасное утро — дорога, сосны, шум моря вдали и полчаса, чтобы я мог побыть рядом с вами.

Что-то неуловимое происходило во время этих поездок. Как будто плотная завеса, отделявшая меня от мира звуков и красок, на время приоткрывалась и в мой мир врывались солнце, шум моря и запах сосен…

— Ну вот, мы и приехали. Завтра я вас жду на том же месте…

Однажды, выйдя утром на дорогу напротив посёлка, я увидела Вилниса. Он сидел на мотоцикле и смотрел на меня своими глазами-льдинками. Как только я села в машину, мотоцикл резко сорвался с места, обогнал нас и скрылся.

— Когда вы уезжаете?

— Ещё целых десять дней.

— Всего лишь только десять дней.

Почти всё время мы проводили втроём: я, Илона и Айварс. Когда мы возвращались с пляжа, Айварс шёл быстрее, а мы с Илоной задерживались — как будто были не вместе.

Возвращаясь, мы натыкались на ледяной взгляд Вилниса.

— Опять следил за нами! Ну что он никак от Айварса не отстанет! Не все же такие, как он, националисты!

Когда я в очередной раз села в машину, водитель поправил зеркало и вдруг улыбнулся:

— Кажется, у вас появился провожатый?

— Наверное, просто так совпадает в последнее время.

— Наверное.

День отъезда приближался. Неожиданно интерес к моему отъезду проявил Айварс:

— А ты когда уезжаешь?

— Послезавтра, из Риги. А что, хочешь проводить?

Айварс сильно смутился:

— Нет, не я…

Тут же вмешалась Илона:

— Почему же не проводить, сложно, что ли? Мы же теперь друзья. Давай поедем, Айварс! До электрички проводим. Погуляем на обратном пути.

— Нет, не нужно! Мы лучше у моря погуляем!

Илона даже расстроилась:

— Извини. Не знаю, что на него нашло!

— Да не переживай, всё нормально! Меня мой знакомый довезёт на машине. Мы уже договорились.

— Ах, этот загадочный поклонник! Ну так бы и сказала, что мы лишние!

Илона многозначительно улыбнулась и успокоилась.

Ночью накануне отъезда я долго не могла заснуть, но всё-таки не заметила, как отключилась.

Проснулась я внезапно, как будто кто-то меня толкнул. В комнате не было тьмы — в окно светила луна. В её ярком свете я увидела, что створки окна раскрыты. Я совершенно ясно чувствовала: кто-то пристально на меня смотрит.

Посреди комнаты стоял Вилнис. Я резко села на кровати. Увидев, что я проснулась, он стал ходить по комнате и что-то говорить по-латышски. Он говорил и говорил. Горячо, сбивчиво и абсолютно непонятно.

Было так странно: посторонний парень, настроенный явно враждебно, был ночью в моей комнате, а я не чувствовала ничего. Ни страха, ни возмущения. Я наблюдала за ним как будто из-под толщи воды.

Сложив на коленях руки, я закрыла глаза. Потом произошло что-то необъяснимое. Мои глаза были закрыты, но я как будто увидела, как Вилнис опустился предо мной на колени и взял мои руки в свои. По изменившемуся ритму речи я поняла, что он читает стихи.

Руки — его руки! Кажется, вся любовь и нежность, которые были на свете — сосредоточились в тот миг в его ладонях. Они оберегали, защищали, поддерживали и ласкали. Они забирали боль и одиночество и дарили невероятную энергию. Эти руки неумолимо тянули меня из «толщи воды» — к свету и жизни.

Я открыла глаза и посмотрела на Вилниса. Он отпустил мои руки и резко отпрянул. Уже стоя, неожиданно крикнул по-русски:

— Всё равно я тебя ненавижу!

Хлопнула створка окна. Я услышала, как его шаги удаляются по крыше сарая.

На прощание хозяйка угощала меня пирогом с клубникой. За завтраком Илона закатывала глаза и делала непонятные знаки. Наконец мы остались одни:

— Представляешь, какой был утром скандал у соседей! Ну и Вилнис! Вот вам и националист!

— Да что случилось?

— Они чуть с отцом не подрались! Как Вилнис ругал из-за меня Айварса! А теперь вот, и сам!

— Скажешь, что случилось или нет?

— Отец узнал, что Вилнис по ночам лазает в окно к какой-то русской. Это же надо! Я всю голову сломала: кто же это? Ходит, мины строит. А сам!

Илона и Айварс проводили меня до машины.

— Пока, приезжай ещё!

В этот раз мы доехали до станции очень быстро.

— Спасибо вам! Вы столько дней скрашивали мой путь. Всё у вас будет хорошо, вот увидите!

— Спасибо за наше анонимное знакомство!

Я стояла на платформе и ждала электричку до Риги. Она должна была вот-вот подойти. И всё-таки он примчался. В самый последний момент. Вилнис сидел на мотоцикле и смотрел на меня своими прозрачными глазами. Лицо его застыло, было бесстрастным и отрешённым. И только пальцы судорожно сжимали ручки на руле…

Вдруг я почувствовала, что по моей щеке прокатилась слеза. Она была такая неожиданная и горячая. Заметив это, Вилнис как-то странно дернулся. То ли он хотел газануть и уехать, то ли, наоборот, подбежать.

Но подбегать было поздно. Нас разделила подошедшая электричка. Уже через двери вагона я взглянула на прощание в его невероятные прозрачные глаза.

Я обычно не сплю в поездах, но в тот раз я неожиданно быстро уснула. Ночью мне снился Вилнис.

«Всё равно я тебя ненавижу!» - это кричали его губы.

«Всё равно я тебя люблю…» - так шептали его руки.

И шёпот победил крик. Утром, когда я вышла из вагона, на меня вдруг обрушился яркий мир. Вокзал встретил меня шумом, красками и запахами.

Поездка в Ригу меня исцелила. Я вынырнула из мутной глубины отчаяния и вновь подставила своё лицо солнцу.

НАБЕРЕЖНАЯ

Будучи на раскопе, по выходным мы ездили к Володе в Керчь — смыть в ванной морскую соль. В городе мы однажды встретили компанию Славиных знакомых из студенческого лагеря. Они пригласили нас к ним в гости.

У меня было ещё две недели каникул, а все из нашей компании на раскопе начали постепенно разъезжаться. Мы тоже собрали вещи, но решили заехать на прощание в лагерь — к Славиным знакомым. Как оказалось, это был последний день смены. Но целая компания собиралась продолжить отдых и поехать в Планерское.

— Поедем с нами! Там очень здорово — такая тусовка! Можно встретить очень известных людей!

Я, Серёжа и Слава решили присоединиться к компании.

Оказалось, что свободную комнату в Планерском в разгар сезона найти было практически невозможно. С вещами мы скитались от дома к дому. И всё-таки, нам наконец повезло — нас не развернули с порога.

— Завтра у меня освобождаются сразу две комнаты. Сегодня могу вам предложить только чулан, а утром уже переедете. Только там один диван, как-нибудь уж разместитесь на одну ночь.

Мы с радостью согласились. После того как мы ночевали у Володи в Керчи — пятнадцать человек в однокомнатной квартире, нас было уже ни чем не напугать.

Отдохнув и переодевшись, мы отправились гулять по набережной. Как сказали мне ребята, там был основной центр сбора местного бомонда.

Мы прогуливались в сумерках вдоль моря, оглядывая компании отдыхающих. Впереди было какое-то столпотворение — большая толпа обступила импозантного мужчину.

Они вели оживлённую беседу.

— Да это же Юрий Щекочихин!

Серёжа и Слава, не сговариваясь, помчались вперёд и активно включились в беседу. Народ всё прибывал, начался настоящий диспут. Я была достаточно утомлена длинной дорогой, поэтому выбралась из толпы и помахала ребятам:

— Я тут посижу на скамейке, хорошо?

— Да, мы тебя потом найдём!

Сама набережная была очень хорошо освещена фонарями, а над скамейками нависали заросли кустов, и была тень. Я сидела, как в засаде, наблюдала за происходящим на набережной из темноты. Казалось, что я смотрю из зала на освещённую сцену.

Рядом со мной на скамейку сел какой-то парень. Я сразу почувствовала, что он очень нервничает. Он озирался, крутился, ёрзал и вертелся. Присмотревшись, я поняла, что он совсем ещё молодой — почти подросток. Он резко обернулся ко мне:

— Не подскажете, который час?

— Без десяти девять!

— Спасибо!

Он вскочил и побежал куда-то за скамейку, в темноту. Я услышала, как он бегает там, на что-то натыкаясь. Парень выбежал из кустов и снова сел рядом:

— Нет, она не придёт! Точно не придёт! Значит — всё!

Он разговаривал сам с собой. Потом снова обратился ко мне:

— Не видели тут девушку? Такую блондинку, высокую? В голубом платье?

— Может, и была. Сижу тут недавно и не обратила внимания.

Я с интересом наблюдала за своим соседом. Он был симпатичный, но очень странный. Эти нелепые жесты, непонятные слова и поступки. На моих глазах разыгрывалась какая-то драма.

— А вы кого-то тоже ждёте?

Он повернулся ко мне, и на его лице было написано страдание. Он был такой трогательный и несчастный.

— Нет. Я просто сижу, отдыхаю.

— А я ждал! До последнего ждал! А она не пришла! Завтра мы уезжаем!

Его как прорвало. В те времена слово «карма» не было популярно, а то бы я подумала, что это именно она. Следующие час или даже больше я выслушивала историю несостоявшейся любви Игоря и блондинки в голубом платье.

Игорю было семнадцать, он только что окончил школу — приехал в Планерское с родителями из Харькова.

Слушая его сбивчивые речи, я изредка посматривала на набережную — политический диспут затягивался. В толпе мелькали Слава и Серёжа — мне казалось, что про меня они совсем забыли, так увлечённо они размахивали руками и горячо спорили.

Игоря я почти не слушала. Однако через некоторое время я почувствовала, что его напряжение спало, он как-то расслабился и повеселел:

— Пойдём погуляем по берегу. Здесь очень много народу. Музыка, шумно!

Иногда я совершала странные поступки, которые потом было трудно объяснить рациональными причинами. Даже не задумавшись, что нужно предупредить ребят, я встала со скамейки и пошла с Игорем.

Он был такой нескладный, нелепый и совершенно для меня не привлекательный. Почему я пошла с ним? Было какое-то странное чувство, как будто я сплю. Видимо, к тому времени, я сильно устала и была в лёгкой прострации.

Мы спустились к морю и пошли вдоль воды. Игорь говорил не переставая:

— Знаешь, я для развлечения создаю компьютерные вирусы. Они такие сложные, что иногда по нескольку недель разрабатывают антивирусы. Меня уже приглашали работать в Киев!

Я так и думала: начинающий компьютерный гений.

Его манеры и внешний вид очень соответствовали.

Он продолжал рассказывать про программы и сыпал непонятными терминами. Я делала вид, что мне интересно.

Он сиял всё больше и больше:

— Тебе правда со мной не скучно? Я тебе не надоел своими разговорами?

— Конечно, нет! Ничего себе! И его не смогли сразу нейтрализовать даже американцы?

— Да! Да!

— Я поражена!

Мы удалялись всё дальше и дальше от набережной — в темноту. Впереди на берегу горел костёр — там сидела пьяная компания.

— Стой, давай не пойдём к ним! Мало ли что у них на уме!

— Я же с тобой! Не бойся!

Игорь взял меня за руку. Я думала, что, как пишут в книгах, у юных компьютерных гениев руки холодные и липкие. Но ладонь Игоря была неожиданно тёплой и сильной.

— Эй вы, голубки! Идите сюда, выпейте с нами!

У костра поднялись несколько шатающихся фигур, размахивающих бутылками.

— Нет, спасибо. Нам пора!

Мы развернулись и пошли обратно.

— Как это — пора?! Вы что, нас не уважаете?

Фигуры устремились к нам. Мы побежали, не разбирая дороги.

— Ух, кажется, оторвались!

Мы остановились у берега. Над нами нависала скала, и мы были в небольшом гроте.

— Знаешь, я хотел тебе сказать. У меня такое чувство, что я знаю тебя всю жизнь. Мне так хорошо рядом с тобой. С одной стороны, как-то тепло и спокойно, а с другой - такая энергия, что, кажется, я могу всё что угодно сделать. Свернуть любые горы! Я об этом в книжках читал, но не верил, что это может быть. Если ты меня ударишь, я заранее прощаю!

С этими словами Игорь быстро нагнулся и поцеловал меня. Бить я не стала. Отстранила его довольно мягко.

Сила его восторга была такова, что я чуть сама не заскакала по берегу рядом с ним. Игорь выбежал на песок к морю и стал исполнять какой-то бешеный танец. Казалось, что он вот-вот вообще взлетит:

— Господи! Благодарю тебя, Господи!

Он скакал по берегу и выкрикивал это куда-то в звёздную высь. Было очень смешно. Когда говорят: «Щенячий восторг», то, наверное, имеют в виду что-то очень похожее.

— Ты не обиделась, нет? Ты же теперь моя девушка, да?

Игорь суетился и заглядывал мне в глаза. Я милостиво разрешила держать меня за руку.

На набережной уже было почти пусто. По этому пустому пространству бегал Слава:

— Ну что ты за человек такой! Опять пропала! Где ты была? Серёжа спать ушёл, не выдержал! А я тут мечусь, тебя ищу!

— Я тебе потом расскажу. Сейчас попрощаюсь и вернусь.

Игорь уезжал следующим вечером. Днём он пригласил меня в кафе-мороженое. Он сиял, как прожектор.

— Моя девушка хочет вот это мороженое… Моя девушка… Моя девушка…

Он через слово повторял: моя девушка. Мы с официантом переглядывались и прятали улыбки.

Когда мы возвращались к набережной, то навстречу нам попалась какая-то пара. Мужчина вдруг воскликнул:

— Так вот куда Игорь пропал! С девушкой гуляет!

— Ой, это мои родители! Пойдём, я тебя познакомлю!

Я резко бросилась в заросли:

— Нет- нет! Я стесняюсь!

Игоря такое объяснение вполне устроило. Он продолжал скакать вокруг меня и сиять от радости.

После обеда мы отплывали с ребятами на экскурсию

в Феодосию. Игорь пришёл попрощаться. Он устроил на пристани целый спектакль: встал на одно колено и поцеловал руку. Весь пароход наблюдал эту сцену. Кто-то выкрикнул с верхней палубы:

— Юный паж прощается со своей королевой!

Игорь долго махал с пирса. Глаза его подозрительно блестели…

Я оставила Игорю свой номер. Сначала он звонил каждый день, но постепенно наше общение сошло на нет.

И вдруг через несколько лет неожиданно позвонил Игорь:

— Я проездом в Москве. Давай встретимся!

— Хочу сразу предупредить: я замужем. И у нас дочка.

Так что ничего такого…

Игорь засмеялся:

— Мне просто очень нужно тебя увидеть, сказать что-то важное.

Мы встретились в кафе у станции метро «Аэропорт». Игорь очень изменился. Вместо угловатого подростка передо мной был красивый молодой мужчина в дорогом пальто. Обменявшись кратко новостями, мы пили кофе. Игорь допил свою чашку, отставил её и сказал:

— Я хотел тебя увидеть, чтобы сказать спасибо. Ведь ты меня тогда спасла. Знаешь, я хотел покончить жизнь самоубийством — так мне не везло с девушками. Я загадал: если, пока мы у моря, я никого не поцелую, то всё, жить мне незачем. Если бы не ты — это был бы последний вечер в моей жизни.

— Игорь, да…

— Не нужно ничего говорить. Сам понимаю: был полный идиот! Остаётся только повторить: спасибо тебе!

Он улыбнулся мне на прощание и пошёл к зданию автовокзала. Он удалялся — такой высокий, красивый и дорого одетый, а я смотрела ему вслед.

Говорят, что у Бога нет рук. И губ у него тоже нет. Поэтому, наверное, тем вечером ему пришлось позаимствовать мои, чтобы шепнуть Игорю:

— Живи! Это стоит того!

СУП

В те лихие годы мне очень пригодилось умение готовить, перенятое от бабушки. Овощи мы выращивали в деревенском огороде. У нас хранились целые мешки картошки, морковки и многого другого. Были даже горох и фасоль.

Готовила я сразу на всю нашу большую семью. Специально для этого были куплены огромные семилитровые кастрюли. В холодильник они не помещались, и мы выставляли кастрюли на балкон или на специальную уличную полку, подвешенную к кухонному окну ещё прежними жильцами.

Однажды в пятницу мне удалось достать, отстояв огромную очередь, свиную рульку:

— Ура! Ура! У нас все выходные будет гороховый суп с рулькой!

Все в доме ликовали, особенно мой муж, который очень любил гороховый суп. Суп удался, как никогда. Я варила его чуть ли не до двух часов ночи. Совершенно без сил я легла в постель, а муж всё бегал на кухню и наливал суп:

— Я ещё одну тарелку! Так вкусно!

— Когда поешь, не забудь суп выставить за окно.

Не в силах больше бороться со сном, я уснула.

В нашей старой квартире зимой всегда было жарко. Распределение отопления шло в доме сверху, а мы как раз жили на пятом, самом верхнем этаже. Жара стояла дома, как на юге, - градусов под тридцать. Все ходили в футболках и шортах.

Первое, что я увидела, зайдя утром на кухню, была кастрюля. Она так и стояла на плите, муж забыл её выставить на улицу.

Я бросилась к плите и открыла крышку. Вся поверхность супа была в пене. Отказываясь верить в случившееся, я ещё и попробовала для верности.

Сомнений не осталось: почти полная семилитровая кастрюля чудеснейшего горохового супа прокисла!

— Суп! Суп прокис! Ты не выставил кастрюлю! Как ты мог?!

Я рыдала так, как будто случилось что-то ужасное. Меня душили злость, обида и невосполнимость потери.

Муж пытался меня уговаривать:

— Извини, сам не знаю, как так получилось. Очень

устал на работе. Наелся супа и отключился.

— Ааа! Суп! Ты не выставил суп! И он прокис! Я готовила весь вечер! Я в очереди стояла! Ааа!

Я продолжала рыдать.

— Что, что мне ещё сделать? Я же извинился много раз! Суп уже не вернёшь. Пожалуйста, успокойся!

— Ааа! Суп прокис! Ааа!

— Как же тебе объяснить? Мне остаётся только это!

У нас был довольно большой, почти квадратный коридор-холл. Муж взял кастрюлю с прокисшим супом, вышел на середину коридора и перевернул её у себя над головой…

Суп довольно сильно разварился и был больше похож на пюре. И когда я увидела своего мужа, по голове и плечам которого стекала эта кислая гороховая жижа, словно что-то щёлкнуло у меня в голове.

В один момент я стала другим человеком: поняла, что в жизни важно, а что — нет. Что семья, любовь и близкий человек рядом — это важно, это и есть настоящая ценность. А прокисший суп — это такая мелочь.

Я очень благодарна мужу за этот наглядный урок. Иногда, не осознавая, что делаем, мы поливаем своих близких словесным «прокисшим супом» по каждому ничтожному поводу.

Хорошо, что мне удалось это вовремя осознать!

СНЕГ

Наша деревня в те времена была довольно глухой и труднодоступной. Дорога от города была такая, что посередине росли камыши. Осенью не только машины не могли проехать, даже трактора застревали. Из Москвы до деревни можно было добраться на поезде, но ходил он один раз в день. Поезд приходил в пять утра и стоял две минуты. Станция была в лесу, и идти нужно было ещё три километра пешком по лесам и полям. Летом это было приятно и радостно — не очень далёкая пешая прогулка по неописуемо красивым местам.

Дело было в начале октября. Муж с дочкой жили в деревне, а я поехала в пятницу к ним на поезде. Как всегда, набила огромный рюкзак: детское питание в стеклянных банках, фрукты... Но я бодрая, спортивная — своя ноша не тянет.

Когда я садилась в поезд, была ещё золотая осень. А ночью началась буря, переходящая в метель. И вот в блёклых предрассветных сумерках поезд остановился, проводница открыла мне дверь:

— Батюшки! Да на улице зима — всё замело снегом!

Никакой платформы на нашей станции никогда не было. Все просто спрыгивали с подножки на тропинку вдоль путей. Я спрыгнула и оказалась по пояс в снегу.

— Стоянка две минуты! Я двери закрываю!

Поезд уехал. Оглядевшись вокруг, я поняла: никто больше не приехал. Я была совсем одна на станции. По пояс в снегу, с тяжеленным рюкзаком. Ночная стихия повалила берёзы. Они упали поперёк, перегородив всю дорогу до леса в нескольких местах.

Снег успел подтаять и покрылся настом. Сначала надо было проломить ледяную корку, только потом сделать шаг. Мне казалось, что сил не хватит пробиться даже до первой упавшей берёзы. О том, чтобы дойти до дому, страшно было даже думать:

— Одна. В темноте. За три километра от деревни!

Каждый шаг давался с неимоверным трудом. Охватило отчаянье. Хотелось бросить рюкзак, свернуться клубочком в сугробе и плакать. Но меня очень ждали муж и дочка. Стиснув зубы, я продолжала прорываться через снежную целину.

Как торила в снегу тропинку, как перелезала через берёзы — ничего этого я не помню. Сил, моих физических сил, на это хватить не могло. Но у меня была энергия, огромная энергия любви, которая позволяла стремиться вперёд даже за пределами человеческих сил.

Уже светало. Но, оказавшись у леса, я увидела, что там совсем темно. Пробираясь через темноту леса, я вспоминала всех героев, ползших до меня по снегу за пределами возможного: Алексея Маресьева, Павку Корчагина, женщину-корреспондента из какого-то фильма про войну…

Чтобы от станции дойти до деревни, нужно было пройти лес, потом — через поле, спуститься в лощину и снова подняться через ещё одно поле к краю деревни.

Когда я наконец выбралась из леса, перчатки мои насквозь промокли, джинсы покрылись ледяной коркой, а вес рюкзака в моём воображении приблизился к двумстам килограммам. Невероятным усилием воли я заставляла себя делать шаг за шагом по мокрому снегу:

— Правую! Теперь левую! Ещё раз правую!

Я буквально не чувствовала ни рук, ни ног. И второе, и третье дыхания у меня уже давно иссякли. Было такое чувство, что ещё немного и — всё: следующий шаг сделать сил уже не хватит.

Но всё-таки я сделала этот самый шаг — на самую кромку перед спуском. Передо мной открылся вид на остаток пути: лощина, подъём, а там уже сияет фонарями край деревни, и видна расчищенная дорога.

— Позади километр, а впереди — ещё два.

До сих пор не знаю, какие найти слова, чтобы описать все те чувства, которые охватили меня одновременно. Неистовая радость, безграничная нежность, безмерная благодарность — все они слились воедино во всепоглощающем чувстве. В лощине, буквально в нескольких метрах от меня, я увидела мужа, который прокапывал в снегу дорогу мне навстречу.

Я почувствовала такой небывалый прилив энергии! Меня просто захлестнули эмоции: я кричала, смеялась и плакала одновременно. Забыв о рюкзаке за плечами, я прыгала и махала руками.

Муж радостно смеялся и салютовал деревянной лопатой для снега:

— Привет! А мы тебя встречаем! Ничего себе, куда ты дошла! Я думал, будешь ждать на станции.

Снегопад закончился под утро. И муж с половины ночи копал дорогу. Он привёз с собой и нашу спящую дочку на санках, закутав в ватное одеяло:

— Я не знал, когда мы вернёмся. Не хотел, чтобы наша крошка проснулась в доме одна и испугалась.

Картина нашей встречи вспоминается мне как кадр из фильма — с высоты птичьего полёта. Вот такая «картинка счастья»: двое обнялись на заснеженном поле, а за спиной у каждого тропинка — его признание в любви.

АНГЛИЙСКИЙ

В школе я изучала французский язык. Когда я поступила в институт, оказалось, что там французский не изучают — только английский и немецкий.

Таких студентов, которые, как и я, не учили английский, набралось с нашего потока на целую группу. Тех, кто изучал разные экзотические по тем временам языки: итальянский, испанский, португальский.

Нас начали учить английскому с азов. Наша группа так и называлась: начинающие.

Из нашей группы в начинающие попали я и Шинара. Мы были злостные прогульщицы. У Шинары был гастрит.

И вот, в середине урока, она хваталась за живот:

— Ой, больно! Опять приступ! Мне нужно срочно в медпункт!

— Я провожу Шинару. Вдруг совсем станет плохо!

Так мы сбегали и шли гулять.

Наша преподавательница нас с радостью отпускала. Моё произношение доставляло ей истинные страдания. Когда я старалась произнести знаменитый межзубный звук th, она затыкала уши обеими руками и топала ногами:

— Прекратите, прекратите! Я не могу это больше слушать!

Чтобы сдать экзамен, мне пришлось заниматься с репетитором. Только из уважения к моей зачётке, на экзамене мне «натянули» четвёрку.

После окончания института я забыла английский как страшный сон.

И вот однажды мы с коллегами дежурили на выставочном стенде нашей компании. На соседнем стенде была фирма из Австралии. Никто из них не говорил по-русски. В последний день выставки, взяв сувениры, они пошли общаться с соседями.

Подошли австралийцы и к нашему стенду — знакомились, смеялись, задавали вопросы. Я понимала только отдельные слова, отвечала односложно: «Да», «Нет», и улыбалась. Они достали мягкие игрушки и брелочки в виде коал и кенгуру и стали что-то спрашивать у всех девушек.

И вдруг я поняла, что они спрашивают про детей. Обратились они и ко мне. Какие-то обрывки из занятий с репетитором всплыли в моей памяти:

— У меня есть десятилетняя дочь! I have ten daughter!

Я гордо выдала целую английскую фразу. Глаза у австралийцев округлились. Их охватило прямо-таки какое-то неистовое возбуждение. Они меня поздравляли, трясли руку, фотографировались со мной, повторяя:

— Ten daughters! Ten daughters!

Я ничего не понимала. Австралийцы же побежали на свой стенд и принесли целый пакет игрушек и брелков:

— These are gifts for your children!

Заваленная неожиданными подарками, я приехала домой и рассказала эту странную историю мужу и дочери. Мой муж знает английский очень хорошо, и дочь к тому времени уже изучала язык в школе.

— Что, что ты им сказала? Повтори дословно.

— I have ten daughter!

Боже, как они хохотали! Муж спросил, просмеявшись:

— Ты что хотела им сказать?

— У меня есть десятилетняя дочь.

— А сказала: «У меня десять дочь». Конечно, они это поняли так, что у тебя десять дочерей!

Мне сразу стало всё понятно: и мешок подарков, и поздравления, и фотографии на память с «матерью-героиней».

Подарки австралийцев дочка раздала в школе. А я серьёзно занялась изучением английского.

МИРАЖ

Однажды я возвращалась с переговоров. Это было в конце зимы, когда уже ярко светило почти весеннее солнце.

Накануне шёл снег. Проталины и грязные подтёки скрылись из виду, и всё вокруг было ослепительно белым, пушистым и воздушным.

День был солнечный. Снег сиял так ярко, что невозможно было смотреть, а небо радовало весенней голубизной.

В такую погоду лишний раз спускаться под землю не хотелось, и я решила поехать на автобусе сразу до своей ветки метро.

Автобус петлял по бесконечному маршруту. Я не очень знала этот район, мне было важно только одно: конечная этого маршрута у станции метро на моей ветке.

Совершенно неожиданно на одной из остановок задняя дверь перестала закрываться. Водитель вышел, сделал несколько попыток её закрыть, после чего объявил:

— По техническим причинам автобус следует в парк. Просьба освободить салон.

Остановка была почти в «чистом поле» — первые дома виднелись довольно далеко впереди. Я вышла из автобуса и огляделась. То, что я увидела, привело меня в неописуемый восторг.

На фоне ослепительно белого снега возвышались башни разноцветных домов с необычными крышами. Архитектура этих домов поражала. Мне были хорошо известны типовые серии новостроек, но этого тут и близко не было. Ничего подобного я никогда не видела — даже дух захватило.

Передо мной был какой-то незнакомый, футуристический город. Особенно меня поразила разноцветная яркость. Дома светились в лучах солнца всеми многочисленными балконами и переходами, а цвета крыш были совсем уж нереальными.

От такого зрелища меня охватила какая-то эйфория, возникло чувство неистового восторга. Хотелось прыгать и хлопать в ладоши. Было такое ощущение, что внезапно я перенеслась во времени в прекрасное будущее!

К сожалению, подошёл автобус, и все очарование было разрушено. Я ещё из окна пыталась разглядеть дома, мимо которых мы ехали, но, как ни странно, не увидела ничего футуристического.

Потом мы несколько раз проезжали мимо этого места на машине, но никаких необычных, а тем более разноцветных высотных домов я там никогда больше не видела.

ОКЕАН

Первую строку к своим сказкам «В одной далёкой, далёкой стране…» я беззастенчиво позаимствовала.

«В одной далёкой, далёкой стране, там, где несёт свои воды Красная река…». Так начинались сказки Владимира.

У Тимура тоже была своя далёкая страна: «В одной далёкой, далёкой стране, там, у подножия Синих гор….»

Я долго думала: «А моя далёкая страна - какой она будет?

Ничего не приходило мне в голову. И вдруг однажды слова родились сами — просто неожиданно возникли, как будто кто-то прошептал мне на ухо: «В одной далёкой, далёкой стране, там, где с шумом накатывает на берег свои волны Великий Океан…».Так появилась моя волшебная страна.

Когда я разместила свои сказки на одном литературном сайте, почти сразу же появился комментарий: «Вступление идентичное во всех сказках? Это такой океанический цикл? Мечтаете об Океане?».

Я задумалась: «Мечтаю ли я об океане?».

И поняла, что — да. Но одно дело - просто мечтать, а другое — осуществить. Даже загранпаспорта у меня тогда не было.

За меня к океану, осуществив свою мечту, попадали герои моих сказок: «…Он вдруг увидел себя… стоящим на берегу океана, … свежий морской ветер раздувал ветви пальм и хлопал парусиной тентов на пляже, в небе летали чайки, светило солнце и Океан и небо сливались в своей голубизне на горизонте».

Неожиданно дела повернулись так, что срочно нужно было лететь в командировку. И я оказалась во Владивостоке — на берегу океана.

Как там было прекрасно! Будто бы для меня открылся какой-то бесконечный источник жизненной энергии. За те три дня, что мы провели во Владивостоке, я почти не спала, но всё равно буквально летала, и во мне бурлила энергия.

Успешно завершив все дела, утром, перед отъездом, мы пошли прогуляться по набережной.

Когда мы ещё летели сюда, то попали в хвост уходящего циклона. Самолёт страшно качало и бросало по воздушным ямам — народ крестился, старожилы даже переговаривались:

— Наверное, Владивосток не примет, посадят в Хабаровске.

И вдруг хвост циклона просто растаял у нас на глазах. Садились мы при абсолютно ясном небе. Все говорили, что нам очень повезло с погодой: только после циклона бывает такая ясность, обычно во Владивостоке — туман.

И вот, гуляя по набережной, я посмотрела вдаль — на океан. Мое сердце ёкнуло и учащенно забилось, потому что я увидела в точности то, что описала в своей сказке: «… Светило солнце и Океан и небо сливались в своей голубизне на горизонте».

Слова, которые стали пророческими. Сказки, которые сбываются…