Выше!

Глава 1

В 45-м году, ими было придумано как взрывчаткой пробудить самый тяжелый металл на свете.

Но это было скучно. И, в 46-м, немного посчитав, они уже знали, как поджечь океаны Земли. Это было уже лучше.

Но об этом им запретили даже думать.

Генералы ничегошеньки не понимали в таких вещах.

Но захотели попробовать — будет ли это работать вообще. И сделали одну такую машинку.

Ядерно перерождённый водород отказывался покорно ждать лучевого удара. И его сковали цепями космического холода.

А для этого потребовались горячие от работы электронасосы, гонящие по гудящим трубам фреон, уносящий даже малейший джоуль тепла, что смог пробраться внутрь серебристого кожуха. Целая комната, похожая на котельную, с генераторами, гудящими проводами, трубами. А в центре, на стальном каракасе…

Остров, разом ставший похожим на забытый в духовке пирог, определённо, стоил того.

Но комната с паровозным котлом в центре не годится для военных целей.

И военные опять послали их к чёрту уже окончательно.

В 52-м, у сверхтяжёлых изотопов железа обнаружились весьма интересные свойства. Рентгеновские лучи, заставляли их испускать невероятно мощное излучение.

На том бы всё и закончилось — записью в журнале лаборатории. Но тут сработали… Нет, предохранители не сработали. Запахло палёной проводкой.

— Чёрт, я горю! Горю! — кричал техник, который, решив сдвинуть дымящийся рубильник отвёрткой, подошёл слишком близко. Его рука, объятая пламенем, потекла с костей, как свечной воск. И он покатился в сторону, вопя от боли, а его конечность, стала похожа на корягу из красной, чёрной и белой шипящей как на сковороде массы пузырящегося мяса.

Если бы в стенах лаборатории не было толстых свинцовых плит, оставшихся здесь ещё с черт знает каких пор — кто знает, что бы произошло.

Чтобы остановить пожар, пришлось обесточивать всё здание.

Рентгеновское излучение, возникающее при пробуждении плутониевого демона будет куда мощнее, чем в лаборатории.

А если распылить железо обычной взрывчаткой? А потом взорвать заряд в фокусе зеркала из урана? А если …

Лос-Аламос учился понимать принципы гавват-тек, подбирал оптимальный изотоп для максимального выхода гамма-лучей.

К 53-му, они могли смело заявить генералам следующее:

«В каждом механизме, есть железо»

«Даже в человеке есть железо».

«Везде есть железо».

«Весь мир держится на железных гвоздях».

«И мы точно знаем как раскалить эти гвозди внутри ран мира добела».

В 54-м, в Неваде, расставили кучу танков и грузовиков. И даже построили домики -из настоящего кирпича и черепицы. Внутри была даже мебель.

И над всем этим возвышалась вышка с зарядом

В далёком бункере генерал Даббс ждал, глядя на часы…

Никто даже не почуял, как земля вздрогнула

Шторки были опущены — чтобы не пропустить ослепляющий свет. Но тут произошло то, что не учли. Броневые шторки были тоже стальные! И они вспыхнули!

И начали плавится, открывая взглядам простор солончаков по которому текла похожая на взбесившееся от дрожжей тесто масса густого пирокластического газа. Жар, куда более горячий, чем поверхность солнца, дышал в лица собравшимся в бункере.

Этого они не предусмотрели. Ядерное преобразование распространялось. И было одинаково сильным на любом расстоянии от эпицентра. Каждый «Шерман», каждый кусочек металлических профилей, каждый гвоздь… Даже кровь свиней, запертых внутри танков для испытания выживаемости.

Всё давало ей силу.

Даббса, упавшего на пол уже кучей красно-чёрного, сморщенного и весьма вкусно пахнущего мяса, узнали по очертаниям обугленных губ, вплавившейся в кожу фуражке и чудом оставшимся целым черным очкам.

Достаточно сильная наведённая индукция зажигала даже биологические микроэлементы. В этом всё дело было, в геометрически возрастающем от силы, от количества горящего железа градиенте поля — а не в инструменте, который держал тот техник.

То, что наблюдатели оказались чуть дальше и смогли, упав, проползти пару метров по горячему полу, только продлило их муки — бункер с его перископами, броневыми дверями, комингсами и перекрытиями из железобетона, стал жарче печей крематория.

Хотя, возможно, их милосердно убила индуцированная в их крови гавват-реакция. Раньше, чем даже воздух, касающийся их кожи, и воздух внутри ещё мокрых лёгких — превратился в пламя. Как если бы их швырнули на дно цистерны с остатками авиационного бензина, кинув вслед дымящуюся сигарету.

Именно так и должен работать гавват-тек, или, на языке науки, гамма-индукционный заряд.

Те, кто увидел технику, песок и соль высохших древних озёр и останки бункера, превращенными в обугленные кроваво-красные тектиты, поняли, что задача решена и они победили.

Теперь не нужно было искать пути для увеличения точности или мегатоннажа. Все танки, все большие города и миллионы людей — всё равно что соломенные куколки, вымоченные в авиационном керосине…

Нужна только рентгеновская спичка.

И когда усовершенствованный заряд смогли, наконец, упаковать в лёгкий корпус стандартной бомбы калибра четырнадцать с половиной дюймов, чиновники Департамента Вооружений распорядились начать массовое производство новых пылевых бомб, принятых на вооружение под обозначением Марк 54.

Но это случилось давно, ещё в 55-м году.

Первый истребитель бежит, глотая, горячие миражи над раскалённым бетоном своей широко распахнутым, как у китовой акулы, пастью. С он прыгает в небо с оконцовки полосы уходя в небо, будто с трамплина -в пропасть. Он уходит почти вертикально. Огни, хорошо видимые в предутреннем сумраке, гаснут — и, утренний горный туман на освободившейся полосе снова вспыхивает синим пламенем полосе, рвущимся из сопла второй машины.

Выше!

Лениво вращается, смотрящая им в след, сдвоенная решётка локатора, как быстро бегущие назад часовые стрелки.

Новая огромная отметка, упорно идёт напролом, через плексиглас, сквозь паутину кругов, зон, малых и меньших квадратов, пытающихся прилипнуть, обездвижить… Но он слишком огромен, он рвёт белые нити планшетной паутины ударами своих огромных винтов и продолжает рваться в сторону Баку.

Ему присвоили номер, написанный мелом на пластике — 3080.

Это враг.

Он один, но его достаточно.

Скорость −380 км\ч.

Высота…

Планшетист глядит на отметки своих машин. Отмечать цели по идущему с радиопоста голосу — может, и не самая сложная профессия на свете, но и он понимает, что значит отметка 3080…

На политинформации им рассказывали про новые американские военные изобретения — ядерный напалм, мерзость пылевых бомб.

Он перерисовывает отметку монстра. А затем МиГов. Задерживает взгляд. Если бы его жизнь можно было сейчас обменять хоть на пару сотен метров высоты, бросить их чуть…

Выше!

«Уорл-бум-бум! Уорл-бум-бум!»

Наушники поют чужим, холодным голосом, идущим из изумрудной, мёртвой глубины болот.

Мощность глушилок огромной машины, идущей в двух тысячах от него, с небольшим превышением, такова, что не работает вообще ничего. Лампа захвата радиоприцела то вспыхивает зелёным, то опять гаснет. Раскалённое железо антенных решеток выжигает электронный глаз самолёта. Перегретые лампы «Изумруда» выключаются самостоятельно, не выдержав долгой работы. По ту сторону полыхающей во всех электромагнитных диапазонах радуги они видят только белый свет.

Спешно подвешенные К-5 стали такими же кусками металла, способными к полёту чуть больше, чем похожие на яйца чудовищной птицы топливные баки.

«Уорл-бум-бум! Уорл-бум-бум!»

Это единственный звук в тишине гермокабины. Двигатели работают тихо и на высоте всегда царит абсолютная тишина.

Чтобы хоть как-то разбить молчание и поверить, что он ещё не совсем не бессилен, палец топит кнопку стрельбы. Но в тугом шлеме и герметичной кабине звук очереди звучит глухим стуком детской лопатки по ведёрку.

Металл, равнодушный к его страданиям, плавит снег облаков, над которыми он скользит, течет, легко подымаясь всё выше и…

Выше!

… из-за своих огромных крыльев по каждому из которых можно гулять как по парку.

Он нырнул в облако и, на мгновение, бомбардировщик исчез из вида.Крупные, неправильные линзы капель ползли назад, сдуваемые напором встречного воздуха. Глядя на них, ему захотелось пить.

Он запускает двигатель ракеты. Отцепляет, бросая как камень из пращи, надеясь на самоликвидатор.

Снаряд, показавшийся майору Ленаски, вихрем из дыма и огня, пролетел мимо прозрачной полусферы кабины управления и лопнул огненным шаром далеко впереди и ниже — но его осколки, которые нагнал бомбардировщик, наделали несколько дыр как раз под тем местом, где была когда-то носовая турель.

Большой как три четверти настоящей Земли — и даже с самыми настоящими меридианами из алюминиевого сплава, — тот лопнул и ледяная вьюга из тысяч мелких, острых как стекло, осколков, ворвалась внутрь.

От воя пересёкшей курс машины заложило уши. Затем, как грохочущий горный обвал, на задрожавший, потерявший обтекаемость, корпус, обрушилась ударная волна из сотен тонн воздуха.

Будто серебряная капля быстрой ртути, ускользал он из прицельной сетки этой сволочи. Но не может же везти ему вечно!

«Уорл-бум-бум! Уорл-бум-бум!» — соглашалась со всеми его мыслями бортовая станция постановки помех, мурчащая как учуявший проходящую мимо хозяйку дремлющий на крылечке кот. Но он едва слышал её через адскую вибрацию обшивки.

Всё их спасение было в том, чтобы как можно быстрее достичь высоты в шестьдесят тысяч футов.

Штурман не отвечал. Наверное, провода перебило. Или на нижней палубе разбило панель…

Ленаски пощелкал переключателем внутренней связи и так, и эдак. Лампа загоралась, но в наушниках не раздавалось даже шипения. Тихо как в морге.

Нехорошие какие мысли… Особенно сейчас.

— Джекинс! — вытолкнул Ленаски из себя, отведя от губ маску из которой била струя теплого воздуха, — Вниз!

На разведчике осталась всего одна пара пушек — в корме. Но на шестидесяти тысячах огни не понадобятся, сердце маленького отважного истребителя остановится само.

Не выдержит

Ведь там так холодно, что замерзает даже огонь. Только солнце, белое ядерное солнце, достаточно горячо, чтобы долго гореть, плавить вечные кобальтовые льды неба. Но даже оно, когда-нибудь, остынет в них — как брошенный на снег кусок раскалённого железа.

Шестиметровые винты уже не толкают на сорока тысячах вперед с нужной силой. Пара нажатий кнопок на пульте — и подогретый керосин (Второй пилот должен был уже вернутся… Куда же запропастился этот чёртов Джекинс?), как теплое утреннее молоко, течёт по трубам внутри крыла к четырем капризным деткам, спящим в колыбелях подвесных гондол.

Только питаемые запасами крови, гонимой жизнью, ревущие как сотня забиваемых вовремя гекатомбы быков, механические сердца машины могут продолжать жить в звездных льдах…

Форсированные сопла реактивных моторов полыхают белым огнём как костры Королевской Стражи в Массачусетсе в которых очищали ведьмины души, чтобы они смогли вознестись к небесам.

Если бы их последний враг попал под десятиметровый факел раскалённых газов или ударился бы о крыло…

Машина бы точно смогла бы выдержать. Они бы дотянули до Турции

Мысленно, Ленаски даёт себе пощёчину.

Чем крутить в голове бесполезные мысли, как надоевшую мелодию по радио, лучше займись своим прямым делом — попытайся угадать откуда опять появится юркий ястребок!

И разворачивайся, так чтоб подставить его под стволы кормовой турели.

Кровь внутри пальцев, закоченевших в мокрых перчатках, похожа на талую воду. Или виски — пополам со льдом. А стойка штурвала— как ядро каторжника. И он тащит её, тащит. На себя. А с ней — весь планетарный вес медленно задирающего нос бомбардировщика.

Ленаски любит свой самолёт.

Жаль, конечно, что сбросить мешающий ему, утяжеляющий машину, полный ненужного сейчас керосина, подвесной бак можно только с пульта бомбардира, на нижней палубе — а послать больше некого.

Но он не будет винить её ни в чём — даже если сегодня погибнет.

Ядерное солнце высоты, глянувшее сквозь остекление, заставило поднять руку, защищая глаза…

Выше!

Пока — он может только уклонятся, едва-едва виляя на изначальном курсе. Иначе — будут потеряны драгоценные мили в час и разведчик не сможет подняться…

Выше!

Полоски желтого света то подкрадывались к центру, то отпрыгивали, в испуге, назад. Подвижное кольцо опять конвульсивно дрожало в прицеле.

Он заранее ввёл размеры «Стратофортресса», примерно верные, как ему тогда казалось… Но кольцо выхватывало лишь малую часть гиганта, мелькавшего в раз за разом гасшей, улетавшей за границы стекла сетке прицела.

Дважды точка прицеливания, золотой солнечный зайчик, ложилась точно на толстое крыло, плясала между четвертым и шестым двигателями- и тут же терялась, в широких инверсионных полосах мокрого пара, начинающихся у конусов тусклых, как если бы их делали из старинного серебра, обтекателей.

Тварь из серого магния ощущала как он задевает тонкие, полупрозрачные, колыхающиеся на ветру органеллы радарных магнитных лучей — и опять валилась на бок.

Ускользал, то влево, то вправо, по синему и белому мрамору на своей скользкой мокрой от конденсата шкуре.

Набирал высоту, шевеля огромными плавниками-крыльями.

Он очень не хотел принимать в жёсткую морщинистую шкуру острые разрывные бандерильи. Возможно, попало, одна или две, но этот великан даже не вздрогнул.

И опять ушел на с разворотом, набирая высоту, а огненные трассы оставшихся снарядов короткой очереди прошли точно под винтами, работавшими не так, как положено по всем известным законам природы и геометрии.

Винт должен тянуть.

Выше!

К солнцу.

К хорошему.

В завтра.

В счастье.

В небо!

А эта тварь была устроена по-другому. Лезвия винтов толкали. Вбивали в нежелающую принимать этот огромный стальной угловатый костыль чистоту, безмятежность и святость небес.

Уже просто поэтому его стоило сбить.

Он хотел бы, он снова нажимает на кнопку спуска.

Но это возбуждающий в нём только отвращение, мокро сверкающий левиафан в лучах высотного солнца, живёт и дышит разреженным воздухом такой высоты. Он опять уходит. Ему это легко.

Один поворот вертикальных плавников.

Он набирает и набирает высоту.

Широкие плоские крылья удерживают его на плаву даже в таком редком воздухе. Кажется, он может вообще остановить моторы -и полетит, ловя здешние вечно дующие ветра…

А его держит здесь только скорость! Уже целую вечность, несколько минут, как бешеные обороты турбин, спрятанных далеко, в сплющенном фюзеляже, у двадцатого шпангоута — стали ощущаться всем телом.

Но обороты — максимальные! Он не выдавит из них больше! Турбины уже плачут от боли, как лошади, по бокам которых катится пот и высеченная безжалостными шпорами кровь.

И самолёт летит вперёд, как разогнавшийся паровоз по рельсам, почти не слушаясь управления.

Огромные плоскости, целые улицы, поля металла, на которые он мог бы посадить свой МиГ — пролетают, грохоча, в поле оптического прицела.

Даже здесь он слышит шум лезвий огромных пропеллеров, рубящих в куски мирный воздух

«Это не самолёт».

«Это упырь» .

«Не мёртвое, не живое — собрали из металла, вытолкнули из цехов. Точно также женщина выталкивает из себя трупик младенца. Его заставили родится».

Пилот МиГа в ужасе глядит на медленно открывающиеся гигантские створки.

Девочки в валенках, усталые женщины — все они поднимают голову, поправляют съехавшие платки. Они все видят видят огромный самолёт. И маленькую черную точку -его перехватчик. Им интересно.

«Он же, и в самом деле, жаждет крови!»

Да, он в само деле у видел их совсем близко. даже родинку на пухлой щеке…

Хочется крикнуть им: «Бегите!»

Но как ему докричаться до них — сквозь помехи?

Десятидвигательный вурдалак очаровал их и они неподвижны. Они смотрят на него.

Сейчас бомболюки откроются и… Будет поздно.

Бомба выпьет их кровь.

Бомбардировщик напьётся крови женщин и детей досыта. Он будет парить над кипящим кровавым морем, уточняя характер поражения.

Двигатели его поршневых моторов, — каждый размером с его истребитель, — будут с наслаждением пить испарённую кровь воздухозаборниками. Пахнущие горячим мясом поршни, ходящие вверх-вниз, будут втягивать и пережевывать забившую всё полости под капотом, рубиново-красную пульпу — измельчённую, перекипевшую плоть, которая не ещё не забыла, что ещё минуту назад была живой. Один сплошной ожог, нанесённый на холодную поверхность металла, истекающий в горячее нутро мотора солёным кипятком белёсой лимфы…

Именно так работает гавват-тек и он знает это

Горячий мозг пилота Лемехова видит эти секунды будущего так, будто всё уже произошло и он, бессильный изменить уже произошедшее, летит над огненным морем рядом со спокойно, расслабленно плывущей по бесконечной поверхности воздушного океана гигантской серебряной рыбой — потрошить которую снарядами уже бесполезно.

Но это- только должно произойти.

А здесь и сейчас, на бомбовом курсе, машина должна быть неподвижна. И это его шанс…

Щелчки — оглушительные в тишине кабины, — следуют один за другим.

В бесполезных заходах он исчерпал снаряды. Да и топливо…

Можно вернуться.

Как сделал его ведомый.

Он сделал всё, что мог.

И он не один в этом небе.

С юга, на наиболее вероятных направлениях, под Баку, стоят дивизионы тяжёлой стратосферной артиллерии. Наверняка, они успеют задрать стальные хоботы в небо и развернуть массивное основание на нужный азимут — и даже открыть огонь. Но что если десятидвигательный идёт слишком высоко? Или обманет, обойдёт их? Или очарованных вампиром не разбудят даже раскаты артиллерийского грома?

Сейчас, он -и этот бомбардировщик, — одни во всём огромном космосе.

И нет никаких дивизионов.

Упырь.

Он должен его убить.

Бомбардировщик продолжает подниматься…

Выше!

Почему же он уже он не может?!

Крупные слёзы катятся щекам истребителя.

Солнце, яростное, ядерное солнце высоты — такое, которого никогда не увидишь на земле, — полыхает в них как бриллианты.

Если он уйдёт на восемнадцать тысяч — его не достать.

«Да бегите же!»

Он кричит, но люди в его видениях будто бы стоят по ту сторону мутного и толстого стекла. Они смотрят на огромный, видный даже отсюда самолёт.

Алюминий крыла, похожего на брошенные назад, в отчаянном прыжке, руки, вспыхивает под касанием солнечного луча — будто серебро.

Упыри боятся солнца.

Мертвецы боятся серебра…

В форсажной камере, один за другим, синим кобальтовым пламенем, догорают оставшиеся сотни килограммов топлива, пока пилот Лемехов, глядит на непобедимое солнце. Его глаза, мокрые от слёз, могут смотреть- сегодня, они имеют право смотреть, -не мигая.

Его губы шевелились.

Он просил у солнца храбрости. Он просил у него силы.

И тут, его душа, большая его часть умерла. Обороты турбины начали падать. Огонь в них погас. Топливо выгорело полностью. Какая-то энергия ещё осталась в гидравлике систем, но машина была уже мертва.

Выше…

Он уже не взлетит.

Истребитель был уже мёртв. И пилот Лемехов тоже был мёртв. Но он он взлетел достаточно…

Высоко…

… чтобы непобедимое солнце услышало его простую просьбу воина.

И теперь он знал, что удар серебряного корпуса, падающего почти с двадцати тысяч метров, на неповоротливую тушу из мёртвой магниевой плоти, придётся точно в огненное сердце упыря. Его гигантские крылья сложатся, схлопнутся в огненном шаре…

12 октября 1957-го года стратегический фоторазведчик RB-36H (51-13741) майора Ленаски, вылетевший с турецкого аэродрома Адана, был уничтожен тараном дежурного МиГ-19 9-го ГИАП. Майор Ленаски имел задание как можно глубже проникнуть на территорию СССР и отснять подходы к крупным промышленным центрам. Возможно, неудача его миссии, стала одним из факторов, что заставили пересмотреть, а затем и вовсе, отменить, план «Shutdown» предусматривавший полномасштабную бомбардировку стран Варшавского Договора всеми имеющимися у Стратегического Командования пылевыми бомбами, выполненными по технологии гавват-тек.

Возможно, только поэтому Земля осталась такой какой есть — тихой, зелёной планетой. Ведь никто не может сказать — к каким экологическим и даже геологическим последствиям могло привести неизбежное при таком масштабе бомбардировок, массовое ядерное пробуждение гавват-железа в недрах планеты.