Выше только небо

Горы

Жара. Или холод, не суть важно. Жара даже лучше….

Так или иначе, мы идём. Дождь или снег, туман или полуденный зной - мы идём.

Кто-то задумывается - зачем. Для кого-то смысл лишь в том, чтобы дойти. Взять эту, именно эту вершину, доказать ей и себе, что она и тебе по зубам.

Друзья, оставшиеся там, внизу, на нулевой отметке, не пошедшие вверх, уже не столь важны тебе здесь. Что толку в этой пустой, приземлённой жизни здесь – среди гор? Все мелочи, крошечные невзгоды ты оставляешь внизу. Да, здесь не важна эта городская, дымная и торопливая жизнь. Ей нет места в горах. Есть только две вещи, по-прежнему важные, важные даже на этой высоте: это та вершина, для которой ты здесь, и люди, пришедшие сюда для вершины. И правда: легче идти с рюкзаком в горах, чем внизу - с огромной ношей маленьких своих проблем.

Камни срываются под ногами вниз, ноги скользят по гладкой, обтёсанной временем, ветром, ледником и ногами поверхности. Ты спотыкаешься, и вкладываешь всю свою волю, всю жажду жизни, чтобы удержаться на ногах. Что помогает тебе в этот момент? Кто знает... Кто-то говорит – тренировки….. Я не отрицаю их значение, но одни лишь тренировки не могут спасти человека. Некоторые говорят - горы…. Да, пожалуй, что так. Ведь чертовски обидно не дойти до вершины пары сотен метров. Жалких двухсот метров после пяти дней тяжёлого, тяжкого труда, ежечасной борьбы за свою и чужие жизни. Ещё говорят- любовь. Да, это так. Ведь незачем возвращаться людям, которых никто не ждёт.

Идёшь. Давление падает на двухтысячной отметке весьма ощутимо. Кровь стучит в висках, удары сердца и дыхание всё сильнее вздымают грудную клетку. Вытираешь рукой лоб - он не становится суше, зато рукав куртки промокает насквозь. В туристический сезон в горах непрерывно идёт дождь. Дождь из пота туристов… Нет, не смешно, на самом деле - кап, кап, кап…..

Привал. Ты точно помнишь только первый, возможно- второй….. А дальше – сплошные горы, удары берец и турботинок по их костям грядам скал, ток крови в висках. Сплошная череда картин: скалы, небо, деревья, там, высоко- шапка ледника. Все эти моменты сливаются в один, в одну Вечность, простор, ветер и свободу.

Ноги отказываются идти. Чувствуешь, что не сможешь ещё раз выпрямить свою ногу, рвануть тяжёлое, потное тело вверх. Мне хорошо: я ношу на шее крестик и оберег. Вот в такие минуты я закусываю их цепочки и иду дальше. Раз меня спросили: Сколько ты сможешь пройти? Я ответил: Пока не упаду и ещё два раза по столько же. Это правда. Так можем идти все мы, люди, поднявшиеся выше нулевой отметки.

Два километра до вершины. Два километра - два часа. Кому-то смешно: скорость человека пять километров в час, значит до цели идти минут двадцать…. Тем, кому смешно, надо идти в горы. Там они поймут, что и сто метров подъёма могут выжать человека как тряпку, а десять метров спуска- измять и разорвать в клочья. И что десять километров в день- это жуткий кошмар… И повод для гордости. Что ты смог, понял и полюбил.

Вершина. Зачем слова «пик, утес, Олимп»? Скажи проще: выше только небо. И этого хватит.

Вершина. Из горла рвётся крик, хриплый и радостный. Вершина. Весь мир внизу. Выше только небо. Вершина. Простужено горло, второй день кашляешь, во рту вкус крови - но ты кричишь, показывая этим криком всему миру, что ты победил и в этот раз.

Вершина. Ты победил. Мы победили. И не важно, что на этот раз – восемьсот метров. Важно, что ты сумел оторваться от нулевой отметки. А раз так-значит и Эльбрус будет ждать тебя…

Запах дороги

Опять начинаю чувствовать зов дороги. Снова хочется пойти вверх, вперёд и вперёд, дальше и выше. Оторваться от нулевой отметки – и мощным шагом вперёд, вперёд, к солнцу и небу. Туда, где небо уже приобретает иной оттенок, где искрят снега под лучами оранжевого солнца.

Рвануться прочь из душного смрада города, бросить, оторвать от себя, от самой своей души всё лишнее. Опять почувствовать запах дороги… дороги, ведущей вверх и никогда – вниз. Да чёрт возьми, уже чувствуется он, бросается терпким своим ароматом в ноздри и дальше, дальше вглубь – в сердце.

Какой же он?.. А много там всевозможных мелких, крошечных запахов, оттенков, тонов. Вот – запах вокзала, поезда. Не пыльных матрацев и подушек, вовсе нет. Скорее холодный запах рельс и машинного масла; да что я: в запахе поезда не только лишь масло и сталь, там есть всё: и перестук колёс, и равнины предгорий, их сочный, буро-желтый, коричневый, серый и охристый цвет. Вы же знаете, как тянутся они за окном поезда, как краснеют и полыхают они заревом пожара заката. И длинные облака, рубящие своими багряными клинками закатное солнце, словно мечи… Пусть медленно… Но солнце всё ж гаснет под их ударами и падает вниз, чтобы воспрять утром вновь бесстрашным своим желтым светом на посеребрённых инеем пологих склонах холмов.

Это не весь Запах Дороги. Не весь, конечно. Тут рассказывать можно месяцами, всего не упомнишь. Ты либо знаешь этот запах – либо нет…. Но его стоит стремиться узнать.

А будет так: проснуться резко, как от толчка, привычно стряхнуть с себя сон одним движением. Сесть аккуратно на верхней полке поезда, пружинисто кинуть тело вниз в такт с движениями вагона. Привычным движением привести подстриженные к походу волосы в порядок – от лба к затылку раскрытой пятернёй. Заправить футболку под тугой мощный ремень. Провести ладонью по тяжёлому ножу на правом бедре: «мы вернулись, брат».. И старая рукоять доверчиво ткнётся в ладонь: «мы вернулись»…

Сначала носки… Потом вдеть в ботинки с высоким берцем ноги. Заправить штаны – да не абы как, аккуратно, на весь день вперёд. И мощными рывками крепко затянуть шнурки, чувствуя, как врезаются в кожу ботинок прочный шнур. Ещё и ещё рывок, любимый двойной узел и шнурки заправить. Встать с колена, чувствуя, как расправляется туго натянутая ткань брюк.

Снять с крючка рядом с полкой куртку. Погладить вышивку – на ней названия моих гор и озёр… Улыбнуться, чувствуя, как прохладная ткань привычно обхватывает разгорячённое тело.

Взяться за рюкзак – серо – красный, весь до нити родной и знакомый. Хлопнуть его по боку, как старого друга. Надеть на плечи, щёлкнуть поясом, грудной стяжкой, крепко подтянуть, расправить складки одежды.

А поезд уже замедляет свой бег, и бьют в окно лучи великого горного солнца. И ходоки – такие же как я, и в то же время совсем, совсем другие – тоже щёлкают своими поясами, бережно достают из-под полок треккинговые палки… И слышен смех, и блестят радостно глаза блеском Дороги.

Вот, наконец-то, последний рывок поезда. Грохот сброшенной лестницы и тяжёлые удары ботинок по ней. Дум.. Дум…Думм… Прыжок, ноги согнуты, чтобы погасить удар о твёрдую насыпь. Приземлиться на носки, чуть присесть, чувствуя, как немного вдавливает в землю тяжесть рюкзака.

Выпрямиться, вдохнуть наконец воздух полной грудью. И среди миллионов запахов и звуков, привезённых поездом из далёкой и такой близкой рядом с ним Москвы, почувствовать несколько, пока незаметных, но совсем уже других запахов… И услышать, как скрипят под ногами уже не асфальт – но камни дороги.

И шепнуть тихо горам, небу, рекам, дороге: Я вернулся….

I

День 1

Ты просила сказать, уеду ли я на Эльбрус. Собственно, сегодня уезжаю. Не поминай лихом. Едем на десять дней или на две недели. Пока нет обратных билетов. На связь выходить буду, если найду зарядку для трубы. Пока, кажется, придётся обходиться полутора зарядками на всё время. Самолёт в 11.15.

В последнее время мне очень нравится вот эта песня, особенно присказка про "don't look da-da-down the mountain", и про дорожки и перекрёстки: Travis – Love Will Come Through.

Хочется спать – всю ночь собирал рюкзаки. В целом принимаю реальность спокойно. Надеюсь, в аэропорту всё пройдёт без накладок. Немного беспокоюсь, чтобы в моём деле, которое я оставляю на время отъезда, всё прошло без накладок, а мои заместители смогли найти общий язык.

Летим над горами в Минеральных Водах; до этого летели над низкими белыми облаками. Ладно, отрубаюсь со связи. Эльбрус, кажется, будет гораздо побольше. В Минеральных Водах высота гор где-то до 1400.

Я хорошо осознаю риски и огромный предстоящий труд, а также пробелы в снаряжении. Так что предвкушение – это скорее «как бы не сдохнуть».

Здесь очень крупные звёзды. И их много. И виден Млечный путь.

Сегодня брали пробы ионного поля для проведения научного эксперимента... Про идентификацию контрафактных лекарственных средств.

Завтра запускаем в 4 утра стратосферный зонд.

II

День 2

Подъём оказался не так уж и рано, в 5. До 6 нужно было запустить стратосферный зонд, поскольку недалеко от нас воздушное пространство закрывается с 8 до 20, и необходимо было, чтобы зонд успел пройти эту область.

Зонд запустили успешно, на относительно небольшом шаре, метра два в диаметре. На высоте в тридцать километров такой шар раздувается до размера трёхэтажного дома, а затем лопается. По плану наш зонд должен подняться на высоту в 20 км. Кстати – он поднялся и сел вполне удачно.

Кстати – при подъёме вертикальная скорость шара растёт. Связано это с увеличением разреженности воздуха и, опосредованно, с уменьшением его сопротивления движению шара вверх. Казалось бы, увеличение объёма шара должно увеличивать сопротивление движению вверх, и это, конечно, происходит, однако этот процесс не превосходит уменьшение сопротивления воздуха.

Так или иначе, скорость при подъёме растёт, но не по прямой или обратной пропорции (как, казалось бы, должна), а по более сложному графику, скорее по гиперболе, до определённого момента.

До отъезда смотрел даты былинного берега. Там было голосование по выбору дат, и у меня при взгляде на него возник вопрос: куда жать, если хочешь умереть?..

Сегодня, наблюдая за восходом солнца и запуском зонда, поймал себя на мысли, что в принципе можно ещё пожить. Так что в вопросе бед с башкой есть небольшая положительная динамика.

Ты, помнится, спрашивала, как у нас с коллективом и нет ли у меня проблем с английским. Только сейчас пришло в голову, что речь может идти о восприяции голоса на слух. Если речь об этом, то я, наверное, слишком прост, чтобы понимать такие намёки сходу, но уж каков есть. Что это: издержки прямолинейности мышления или банальная тупость – давно меня беспокоит. Работаю над этим, как завещал товарищ Ленин.

Сначала про коллектив: коллектив знакомый, львиная часть, процентов 40, участников из Проекта Чистота. В целом проблем с коллективом нет, хорошие люди. Многих из них знаю не первый год, Даниила – уже восемь или девять лет. Не могу сказать, что мы прямо-таки на одной волне, но общие темы для разговора точно есть.

Интересно говорили о регуляции лазания после нагрузок, узнал два новых способа, один опробовал, работает вполне хорошо. Узнал новое про хват треккинговых палок, раньше не обращал внимания на кое-какие вещи.

Теперь про слух: за этот год сильно продвинулся в качестве слуха и понял, как продолжать работать в этом направлении. Так что в целом проблем с восприятием нет. Уточняю, что для меня проблемы – это когда я вообще не понимаю человека, а не понимаю с пятого на десятое. Так-то издержки восприятия есть, конечно, но они не настолько велики, чтобы быть причиной для ссор и взаимных разочарований. Коммуникация на уровне, иногда удаётся даже шутить.

Товарищ отказался есть гречку на основании того, что в ней есть мясо, а мы потребляем гораздо больше мяса, чем необходимо. И рассказал прекрасную историю про то, что, например, в «Макдональдсе» продукты наполнены негативными эманациями, поскольку это конвейерное производство, ориентированное на извлечение максимальной прибыли при минимальных затратах. И технически вас ненавидит даже менеджер на кассе, который мечтает лишь о том, чтобы вы скорее отошли от него.

Короче – в «Макдональдсе» лучше не есть.

С этим сложно спорить, но пикантности ситуации добавляло то, что товарищ, отказавшись от гречки, заварил себе «Доширак» и рассказывал о вреде «Макдональдса», поедая дошик.

Сегодня забежали с 2500 метров на 3000. Не могу сказать, что это было максимально просто, но нагрузка довольно щадящая, и километраж приемлемый – не больше 5 километров в одну сторону. Это расстояние осилили за 4 перехода, или пару часов, в один конец. На подъёме сбил дыхание, появились предвестники головной боли, мушки перед глазами. Почему-то перенапрягается правая нога. Поиграл с высотой палок, шнуровкой, вроде помогло, по возвращении сделал массаж два раза, завтра посмотрим на результаты.

Спуск одолели вообще за два или три перехода. Не могу сказать, что это было сильным решением – при таком темпе сильно растёт травматичность. Упало три человека, включая меня. На вечернем собрании обозначил, что с заданным темпом на спуск тяжело справиться. Впрочем, отчасти темп оправдывала догоняющая нас гроза. Ближайшая горная речка поднялась на сантиметров двадцать и изрядно набухла грязью, смотреть на неё страшно.

На протяжении дня неоднократно ловил себя на мысли, что было бы круто рвануть с тобой осенью в Питер дня на 4, хотя бы с двумя нормальными ночёвками. Да, тут уже во мне говорит безудержный романтик, но в целом почему бы и да?... Просто твой живой интерес к поездке и радость, к счастью ли, к горю – много значат для меня. Однако не буду загадывать. Но эти мысли должны стать частью отчёта, который вы, сударыня, требуете. Хотя я долго сомневался, включать их сюда или нет.

Завтра должны забежать на 3800 и добраться до второго перевалочного лагеря. Вещей у меня немного – не больше 20 килограмм, прочие загружены куда сильнее. Пара аутсайдеров, которые вряд ли легко справятся с переходом, уже наметилась. Здесь играет роль возраст, количество мышц – в обе стороны – и степень загруза. Дрищ вряд ли справится с оборудованием и рюкзаком весом около 35. Не слишком молодой качок тоже вряд ли будет комфортно себя чувствовать на такой вертикальной дистанции, поскольку его мышцы требуют большого питания кислородом.

Тысяча триста метров – это действительно очень прилично за день, можно основательно пустить кровь носом. Меня пока такое миновало, но прецеденты в практике походов были.

Попробую завтра помочь тем, кто в этом нуждается, подхвачу часть их снаряги... Что до меня – на старте в своих силах уверен не был, однако теперь ощущаю Эльбрус вполне достижимым. Много спал – после завтрака, после обеда. Сейчас опять буду – это ускоряет акклиматизацию.

Обгорел. Пропали щёки. Потерю веса вижу килограмма в два.

III

День 3

Сегодня забежали с 2500 метров до 3800.

Здесь надо отметить, что в горах большое значение имеет акклиматизация к высоте. И если вчера мы забегали с 2500 до 3040 и уже на 2700 испытывали значительную усталость, то сегодня бросок с 2500 до 3040 дался уже гораздо легче, несмотря на то, что тащили мы на себе уже не штурмовые рюкзаки по 5–7 килограммов, а полноценные походные, от 20 до 35 кило.

Но одних суток акклиматизации было явно недостаточно – уже на 3200 появилось сильное чувство усталости, хотя это и был всего четвёртый час восьмичасового марша.

У одного из наших началась горная болезнь, и мы отправили его обратно в лагерь на 2500. Рюкзак его взяли с собой, и некоторым приходилось тащить два рюкзака за раз.

Я к тому времени изрядно вырвался вперёд вместе с проводниками. Мы опережали основную группу минут на 30–40, и это меня вполне устраивало: мне всегда было тяжело выдерживать низкий темп. Для меня до сегодняшнего дня было проще проходить сложные участки в высоком темпе. Однако сейчас начала изрядно сказываться высота. Если в начале маршрута, на отметках 2500–2700, при хорошем темпе мне особо не приходилось задумываться о дыхании, то уже при заходе на 3040 на каждые 50 шагов вверх по подъёму необходимо было делать остановку на 10 вздохов для нормализации дыхания и обеспечения мышц кислородом. После выхода с подъёма на плато этот темп сохранился, но теперь я останавливался каждые 70–100 шагов. Однако это был всего лишь второй подъём из ожидавших нас пяти, и позже паузы между моими рывками увеличились до 20, 30, а после – и до 50 вздохов.

Позже я понял, что уже не способен сделать 50 шагов, и сократил объём ходьбы до 40, 20, а после – до 6 шагов. Теперь на каждые 6 шагов приходилась пауза на 6–12 вздохов.

Организм требовал продолжительных остановок. Несколько раз по ходу маршрута мы приваливались на 20–30 минут, ожидая подхода или хотя бы появления в зоне видимости основной группы. Однако позже, при переходе отметки в 3500, несмотря на все ухищрения по питанию мышц – углеводные батончики, регулярные остановки для нормализации дыхания – силы кончились совершенно, и остро ощущалась необходимость длительной остановки. Тем не менее длительная остановка в районе ледниковой шапки была весьма чревата, так что я продолжал идти.

Самый большой облом ощутился, когда мы вышли к какому-то лагерю, но выяснилось, что это не наш лагерь, а до нашего осталось ещё 300 метров по камням и ледниковому языку.

На языке сильно ощутилась разница между треккинговыми и горными ботинками. На каждый шаг сильно разъезжались ноги. Впрочем, на камнях ботинки тоже скользили. От разбитой головы один раз меня спасла только хорошая тренированность. Думаю, на спуске проблем будет гораздо больше – спуск, как правило, сложнее подъёма.

Наконец показался наш лагерь. До него оставалось метров 50. На этом отрезке пути я отдыхал около 10 раз.

Забросил рюкзак на нары и вышел на улицу, чтобы подышать. Неожиданно обнаружил, что всё, что могу сейчас делать, – это именно дышать. И дышал. Правда, от рабочего объёма лёгких оставалась где-то треть. Позже встал и чуть не потерял сознание: на этой высоте лучше бы избегать резких движений и перемещаться так, как будто ты двигаешься в скафандре. Впрочем, иначе я в принципе двигаться не мог.

Действительно, единственным из того, что я мог делать, было дышать. И я дышал. Выпил две кружки горячего чая с большим количеством сахара, одну кофе, и меня немного отпустило, но всё равно основной моей функцией оставалось дыхание. Температура опустилась градусов до минус десяти, так что перед ночёвкой я оделся в зимний комплект одежды и залез в спальник. В лагере не было отопления, так что такой ход показался мне оправданным. Однако я не учёл одного: ночью ко мне пришла горная болезнь. Температура поднялась градусов до 40, началась тошнота, озноб, прихватило сердце до такой степени, что на его подачах у меня начали дёргаться ноги.

Я разделся до трусов, но это не сильно-то помогло. Подождал немного: неудобно было беспокоить товарищей, уже заснувших, однако подозрения на горную болезнь, ковид и перетрен не давали мне покоя, так что после пары часов моральных терзаний я разбудил нашего врача. Он снял симптоматику и посоветовал ещё и открыть дверь в лагере. Признаться, я рассчитывал на таблетку жаропонижающего, но и открытая дверь, и минус десять мороза тоже отлично сделали своё дело: моё голое тело в трусах относительно быстро остыло, так что часам к пяти утра я даже смог заснуть минут на 20. Остальное время лежал с закрытыми глазами, чтобы стимулировать процессы восстановления и акклиматизации.

IV

День 4.

С утра симптомы горной болезни отпустили, осталось только ощущение, что у лёгких работает только верхняя треть. Товарищи говорят, что после серьезного марша это нормальное ощущение; однако в моей жизни было достаточно серьезных маршей, и с такими симптомами столкнулся впервые. Сперва вообще грешил на вернувшуюся астму и готовился к возможной пункции лёгких в случае ураганного отека бронхов, но мои опасения оказались беспочвенными. Впрочем, малейшее напряжение по-прежнему требует остановки активности и восстановления дыхания, включая, например, подъем с койкоместа.

Все-таки вахта у нас экологическая, так что сегодня после завтрака и до обеда собирали мусор у своего и соседних лагерей. Руководитель экспедиции посмотрел на меня и предложил остаться у нашего лагеря; я возражать совершенно не стал, поскольку испытывал большие сомнения на предмет того, что смогу дойти до ближайшего видимого лагеря. Сейчас перемещаюсь в своеобразном режиме: встал на камень, подумал секунд тридцать, куда поставить ногу, шагнул ещё раз. Со стороны, наверное, выглядит это так себе, особенно на фоне никуда не уходивших проблем с равновесием. Впрочем, таков путь.

Так вот, собирал мусор. Мусора было много разного: одних только влажных салфеток набежало чуть не полмешка. Попадалось и снаряжение, очень хорошее. Я, вроде, неплохо зарабатываю, но такого снаряжения позволить себе не смог бы. Попадались и кислородные баллоны и маски - видимо, человек очень беспокоился, как бы ему с комфортом на 5600 забежать. Комфорт он себе обеспечил, а потом баллоны и маски ему перестали быть нужны, и он их взял и выбросил. Прямо посреди лагеря. Такой вот человек, видимо, попался, любящий комфорт, отлично обеспеченный, но невоспитанный, как свинья.

Попались ещё вкладыши для альпинистских ботинок, женские, размер на сороковой. Почти новые надевай да носи. Дорогие. Впрочем, двойные альпинистские ботинки мне дешевле сорока тысяч в принципе не попадались. Забежала барышня в этих дорогущих ботинках на Эльбрус, а после вкладыши из-под них взяла и выбросила, чтобы спускаться легче было. Так пресловутая рациональность серьезных альпинистов стирает человеческое лицо. К слову об отдыхе за двести тысяч: вот в конкретно этом случае в отдых меньше двухсот и не было вложено. А зачем? Чтобы оставить свои вкладыши от ботинок на фоне самой высокой вершины Европы?...

Залез под вагончик, выгреб откуда мусор. Вылез обратно наполовину, ноги остались под вагончиком, долго не мог отдышаться, минуты две дышал. Потом вылез целиком.

Влажные салфетки. Снова они попались. Попадались они белые, грязные, коричневые и жёлтые. Я убирал в мусорный мешок все, без разбору. Вот тоже человек любил чистоту, комфорт, мылся этими салфеточками, подтирался, любил чистеньким ходить, и гадил, гадил, гадил вокруг себя без остановки. Казалось бы - отхожее место отсюда метрах в двадцати, поди да выкинь туда, но нет, нашему чистюле тяжеловато дотуда дойти. Вот же речка, двадцать шагов до нее, поди да умойся сколько хочешь, я сегодня два раза уже умылся. Что вода ноль градусов - это не беда, только кожа на лице чище станет. Так нет, надо разбросать салфеточки вокруг себя, чтобы чистым ходить.

Чай. Много упаковок от чая, хорошего, дорогого, я бы себе такой не купил. Наверное, не меньше половины мешка. Хороший чай, позаботились о себе люди, экономить не стали. Убирать за собой тоже. Примерно про это заголовок есть в моей методике "старайся, чтобы содержание твое было более здоровым, чем изысканным"...

Попили люди чаю, взяли и выкинули заварку и пакетики прямо под себя. Потом ещё, наверно, не раз пили чай на том же месте и снова бросали. А может, место им отчего-то разонравилась, и они пошли искать следующее место, чтобы чаю попить. Не знаю; я лично нашел три таких местечка для чаевничания.

Потянул за какой-то пакет, на руку в рабочей перчатке пролилось что-то коричневое и густое. Оказалось, кофе, к большой моей радости. С кофе у меня и раньше были непростые отношения; теперь, чувствую, они и вовсе сложными станут.

Вспомнилась бывшая невеста. Что бы она сказала, увидев меня здесь и сейчас?...

Подумалось: "Вы говорили, что нам пора расстаться, что вас измучила моя шальная жизнь, что вам пора за дело приниматься, а мой удел - катиться дальше вниз"...

Что это, движение вниз? Экологическая вахта на Эльбрусе и ее нынешнее замужество - зная ее, не сомневаюсь, счастливое для их обоих. Думаю, она бы хорошо меня поняла, она вообще хорошо меня понимала.

Погода здесь меняется стремительно. Только что была жара, и солнце пробивало сквозь два слоя ткани своими жестокими лучами. Теперь на нас набежало облако, и видимость уже не дальше двадцати метров. Наверное, это как в Англии; в том году я решил поехать туда на новый год, но этого совершенно не случилось к моему сожалению, надобность в этом отпала. Будем считать нынешние события русской адаптацией английского вояжа.

Собирал консервные банки. В некоторых была вода, ноль градусов, вода сильно холодила пальцы через рабочие перчатки. В одной консерве оказалась недоеденная тушёнка, протухшая, конечно. Вывалил ее на камень, и в лагере повисла вонь протухшего мяса. Запах смерти. Вот отдыхают люди, а после себя оставляют вот это. Как так можно?.. Спортсмены. Лицо нации. Позорище.

Залезал между камнями, пытался дотянуться до особенно глубоко завалившихся пакетиков. Камни шевелились. Особенно неприятно было, когда надо мной шевельнулся камень килограмм в двести - из-под него я бы в нынешних своих кондициях не вылез.

Вообще собирал так: одевал сидушку, и садился ей на камни у куч мусора. Сил нагибаться лишний раз не было, так что экономил ресурс тела, как мог.

Металлическая ложечка попалась, новая почти. Небось взял кто-то ложечку из маминых запасов, а потом устал ее тащить и бросил ее прямо тут.

Ведь явно же люди старались жить как можно лучше, собирались, готовились. Поймать бы их, посмотреть в глаза, да спросить: "Вот ты стремишься хорошо жить, видно же. Отчего же ты так плохо живёшь? Почему гадишь ты, а стыдно за тебя - мне?"...

Я же сам ненавижу прибираться, но сейчас мусор собираю с каким-то остервенением. Из последних сил, переводя дыхание, делая паузы по тридцать секунд, чтобы выбрать,куда поставить ногу.

Собрали двенадцать мешков мусора, моих из них было пять. Конечно, ребятам сложнее моего пришлось - они же эти мешки тащили от соседних лагерей. А я просто воспользовался возможностью никуда не ходить.

Обнаружил по ходу дела проблему: слишком быстро садятся батарейки для слухового аппарата. По штату их должно было хватать часов на двадцать, а теперь они вылетают за шесть часов. Если мой расчет верен, то моего четырнадцатидневного комплекта хватит на четыре дня. Последние три дня экспедиции товарищам придется иметь дело с полностью глухим товарищем. Попробую перейти в режим экономии батареек. Это, конечно, не очень удобно, но иного выхода из ситуации пока не вижу.

Происходит это из-за пониженного давления и пониженного содержания кислорода в воздухе, батарейки не набирают достаточно кислорода для полноценной активации.

Как человек взрослый, рассказал товарищам о проблеме, чтобы ситуация не стала сюрпризом. Наш физик, он же оператор зонда, предложил сразу два варианта: поробовать зарядить батарейки от проводов, и запихнуть батарейки в барокамеру, чтобы в них попало больше кислорода. На резонный вопрос, где взять барокамеру, он ответил: взять бутылку и попрыгать на ней. Прыгали минуты две не бутылке. Уже отработанные батарейки после этого живут 13 минут, что не намного превышает аналогичный результат для остаточного заряда аккумулятора. В следующий раз запихнем новые батарейки в бутылку перед запуском, идея-то сама по себе очень здравая. Завтра попробуем зарядить батарейки от проводов. Конечно, на упаковке там написано "не заряжать", но физик убеждает, что речевой процессор от этого сгореть не должен, максимум сгорят батарейки. Хотя они для слуховых аппаратов делаются по высокому стандарту безопасности, и самовозгораться в принципе не должны. Завтра узнаем.

V

День 5.

Чудный сон мне приснился: сначала оказалось, что одна барышня целуется как никто другой в моей жизни, от такого напора я опешил и подсдал, потому что не был готов к такому темпу. Ответы приходилось направлять точно и размеренно, но, надеюсь, я бил не как уставший боксёр, а как главный калибр линкора эпохи Второй мировой войны. На удивление, куревом у неё изо рта не пахло.

После этого я спросил у неё, был ли это многообещающий аванс или женская шалость. Она ничего не ответила, так что я счёл себя относительно свободным.

Буквально через пару часов мне позвонила бывшая и сообщила, что завтра разводится. Я уточнил, не значит ли это, что она хочет замуж за меня, она сказала, что да, как раз это – то, что нужно. Я уточнил, когда она хотела бы выйти замуж, она сказала, что послезавтра. Я подумал, что двадцать косарей в кармане как раз хватит на кольцо и регистрацию, а такой шанс упускать нельзя. Вопросы с жильём решить можно и потом, за пару месяцев. На свадьбу лично мне нужно будет пригласить всего троих друзей. Так что я сказал: «Нну, договорились».

Меня не покидало некоторое сожаление по поводу не развившейся истории, но поскольку конкретного ответа от неё не получил, моя совесть оставалась чиста.

***

Подъём был в 4 утра, в 5 мы были уже на марше. Сегодня было необходимо найти следы экспедиции 1826 года. Из достоверно известной информации было: 1) описание места лагеря экспедиции, оставленное одним из её участников; 2) информация о численном составе экспедиции (более 30 человек); 3) упоминание о вырубленной в скале на месте основного лагеря экспедиции перевёрнутой звезды с инициалами по углам.

Собственно, выходило, что экспедиция остановилась на берегу ледникового озера, среди скал, в очень холодном, каменистом месте, таким образом, что от скал был виден пик Эльбруса. На одной линии с ним должна была быть конусообразная скала.

Собственно, руководитель экспедиции наметил два места, где, предположительно, могла располагаться стоянка экспедиции. К одному из них мы и двинулись. Меня изрядно огорчило то, что двинулись мы на спуск, и спустились за пару часов метров на пятьсот – снова набирать высоту после того, как лёгкие только-только пришли в норму, совершенно не хотелось.

Через некоторое время мы прибыли к нужному нам озеру. Маршрут оказался непростым, по вулканическим шлакам, сыпучему грунту и крупным камням. Однако справились, уложились всего в три-четыре привала. Видели фенека. Здесь вообще очень немало живности: суслики, крысы, орлы, теперь вот лисички. Правда, странно было увидеть лисицу на отметке в 3800: суслики мне здесь на глаза уже не попадались.

Так вот, прибыли к озеру и начали обходить его по периметру в поисках возможных следов экспедиции двухсотлетней давности. Понятно, что внешних следов от временного лагеря за такой срок остаться могло слишком мало, и мы делали ставку на поиски высеченного изображения перевёрнутой звезды. Я хорошо понимал, что за этот период рельеф и высота ледниковой шапки могли сильно измениться. В горах рельеф вообще меняется стремительно. Кроме того, меня сильно беспокоила вероятность сохранности наскального изображения: за этот временной период надпись несомненно подверглась нескольким десяткам тысяч циклов заморозки, так что эрозия её, при размещении в мягком скальном массиве, могла быть очень значительной. Так что сохранность надписи вызвала у меня, как у человека с высшим архитектурным образованием, большие сомнения.

Первичные поиски успехами не увенчались, так что мы оставили снаряжение на берегу озера и предприняли уже локальные индивидуальные поиски. Работа велась и с помощью металлодетектора, чтобы суметь обнаружить возможный металлический след экспедиции. За время поиска с помощью металлодетектора было обследовано не менее трети периметра озера. Однако обнаружить с его помощью удалось только две консервные банки (хорошо, что не снаряды времён Второй мировой). В целом грунт был сильно загрязнён железной рудой, так что металлодетектор часто давал ложные срабатывания.

Меня изрядно смущал район поиска: было видно, что коллеги ищут либо на грунтовом берегу обмелевшего за двести лет озера, либо в местах, для лагеря неподходящих из-за малого размера, высокой каменистости или сложного спуска к воде.

Так что, по заветам родной российской милиции, я решил мыслить как преступник, чтобы поймать преступника. Вдобавок я сделал ставку на не очень опытного преступника, потому что сильно сомневался в достаточности опыта состава экспедиции 1826 года: вряд ли городские учёные той эпохи могли иметь специалитет по навыкам выживания. Короче говоря, я старался смотреть взглядом профана с рекурсией на 200 лет назад.

Таким образом, для серьёзного поиска мне оставалось не так много вариантов. Мой взгляд наткнулся на ложбинку, оставленную языком ледника и спускающуюся далеко вниз, в долину. По ложбинке поднимался холодный воздух с соседнего ледника. Я, будучи в куртке и двойном комплекте термобелья, продрог буквально за две минуты. Разбить в такой ложбинке лагерь на ночлег, при отсутствии адекватных теплоизоляции и снаряжения, значило обречь людей на муки от холода. А технологичному снаряжению двести лет назад было взяться неоткуда. Прочие, подходящие для ночлега и разбивки лагеря места, были значительно теплее. Но, на первый взгляд, на момент разогретого маршем тела, послемаршевой усталости, с учётом удобного спуска от ложбинки к воде, это место могло показаться привлекательным для ночлега. Поэтому, возможно, и мог быть отдан приказ разбить стоянку здесь. Я бы такой ошибки не допустил, но условный учёный вполне мог бы – здесь ставка на человеческий фактор вполне себя оправдывала.

Далее я обследовал ближайшие скалы, при этом внимание уделял не наиболее крупным массивам, а удобным для человеческого восприятия без учёта современного стремления к пафосу и гигантомании: в XIX веке определённого рода дефектам восприятия взяться было неоткуда, поскольку они не были воспитаны в человеческом сознании средствами массовой информации.

Так мне попалась на глаза относительно небольшая скала из красного, легко крошащегося камня, с весьма интересными следами эрозии, по форме близкими к перевёрнутой пятилучевой звезде. На углах звезды явно были видны утолщения, которые, с моей точки зрения, вполне могли быть остатками букв, съеденных за двести лет эрозией относительно мягкого материала. Да и углубления в форме перевёрнутых пентаграмм с утолщениями на концах примерно на уровне человеческого роста, повёрнутые строго в направлении пика Эльбруса и конусообразной скалы на противоположном берегу озера, не слишком часто возникают в результате естественных природных процессов.

Я тщательно отфотографировал свою находку и показал её руководителю экспедиции. Ему находка понравилась. Мы тщательно сняли всю возможную информацию по месту находки, включая координаты и образцы красного камня для последующей геологической экспертизы. Место нахождения предположительной пентаграммы идеально подходило под оставленное участником экспедиции описание по всем возможным (пяти или шести) критериям.

В группе начались прения о том, что такая сохранность надписи не может быть достаточным аргументом для надёжной идентификации места стоянки. Я с этим совершенно был согласен, однако после ещё полутора часов поиска альтернатив на нашем берегу озера найдено не было, так что моя находка была принята за рабочую версию.

Результатом своего поиска я оказался вполне доволен. Надеюсь, мои предложения окажутся верными, и, таким образом, мне удастся внести свой небольшой вклад в решение задач экспедиции и науку.

Обратный путь выдался ничуть не легче, чем наше первое восхождение на 3800. Мы прошли очень странным маршрутом, сбросили высоту чуть ли не до уровня зелёной зоны, от чего у одного из членов группы пошла носом кровь. При том, с моей точки зрения, сброс высоты был совершенно не нужен. Чтобы вернуться в лагерь, нам было бы достаточно идти в пределах видимости ледниковой шапки, и через пару часов мы бы вышли к лагерю на отметке 3800. Однако последовал значительный сброс высоты, потом – очень странные перемещения по местности, которые вызывали у меня сильное недоумение. Чего только стоила попытка найти тропу («дорогу») в лагерь, с учётом того, что нам было совершенно точно известно, что к лагерю не ведёт явно считывающаяся тропа. В ходе этих эволюций я дважды чуть не сломал ногу, один раз сохранение ноги стоило мне треккинговой палки. Палка осталась основательно погнутой, что с учётом перспективы восхождения на вершину совершенно не радовало. Впрочем, кости голени в аналогичной ситуации лопнули бы как спички. В какой-то момент я основательно распорол руку о камень, но ни у кого из наших не оказалось с собой перекиси водорода, что тоже вызывало ряд вопросов к уровню подготовки экспедиции. Перекись была у меня, но в лагере, по той причине, что я забыл переложить её в штурмовой рюкзак. Остановил венозное кровотечение лейкопластырем, надел перчатки и далее следовал по маршруту уже в перчатках. Последней каплей стало решение ведущего по маршруту и руководителя пойти в обход горы, хотя необходимости в этом не было: в зоне видимости в нужную сторону был вполне проходимый спуск. Собственно, в этот момент группа разделилась на две – по четыре и пять человек. Четверо пошли в обход, пятеро, включая меня, двинулись по прямой. Сказать, что я был в ярости, – значит ничего не сказать: принимать такие сомнительные решения в выборе маршрута очень тяжело характеризует компетентность руководства. Из-за резкого сброса высоты у одного из наших сильно пошла носом кровь.

Так или иначе, мы поднимались примерно с 2900 метров до 3500, но по несравненно более сложному маршруту, чем два дня назад. Если ранее нам необходимо было пройти по камням около ста – ста пятидесяти метров по направлению вверх, то сегодня все шестьсот метров нам предстояло пройти по тем же камням и сыпучему грунту, без каких-либо тропинок или намёков на дорогу. Каждый шаг становился акробатическим этюдом, и для каждого перемещения приходилось задействовать всю свою тренированность, чтобы сохранять равновесие. Целостность ног и головы подвергалась опасности каждую секунду. Не раз меня выручала только большая ловкость и изрядная доля удачи.

Подъём выдался более тяжёлым, чем два дня назад. К финальному отрезку уже выдыхал с хрипом-свистом, по звуку близкому к тому, что издаёт чайник в тот момент, когда начинает закипать на газовой плите. Должен отметить лояльное отношение моей группы и её руководителя к необходимым мне перерывам-привалам: они останавливались сами и начинали перемещение только после того, как удостоверялись, что я в норме. Такая забота меня очень тронула; но в душе поселились большие сомнения насчёт того, что со своей дыхалкой я смогу забежать на 5600 без бронхорасширяющих препаратов или кислородной маски. К счастью, завтра у нас ожидался акклиматизационный забег на 4300 перед подъёмом на Эльбрус, который дал бы представление о влиянии ещё больших высот на мои лёгкие.

Ночь прошла спокойно, без повышений температуры и лихорадки – сказывалась акклиматизация. Однако дышать полной грудью я всё ещё не мог.

VII

Уточнение маршрута первовосходителей экспедиции 1829 г.

Уточнение маршрута первовосходителей экспедиции 1829 г.

Главной задачей участников экспедиции «Эльбрус 1829» стал поиск места штурмового лагеря экспедиции первовосходителей на восточную вершину Эльбруса генерала Эммануэля 1829 года. Обнаружение этой точки могло положить конец спорам историков и краеведов об историческом маршруте восхождения и позволить сформировать еще один туристический маршрут.

Поиск этой точки основывался на дневниковых записях участников экспедиции Адольфа Купфера и Эмиля Ленца, а также представления о том, каким маршрутом можно было бы впервые подняться на восточную вершину. Адольф Купфер в своих воспоминаниях об участии в экспедиции довольно точно описывал место, выбранное для штурмового лагеря, – «подножие конического холма, в низине, защищенной огромными массивами черного трахита, посреди которой образовалось скопление воды из снега; ни следа растительности, разве что малое число лишайников покрывает утесы; это место лишь на какую-то сотню футов ниже границы вечных снегов». Другим ориентиром для поисков должна была стать пятиконечная звезда с инициалами ученых, высеченная архитектором Бернадацци на одной из порфировых скал и описанная в своих записях Эмилем Ленцем - «доказательством нашего пребывания там и ныне служит заметный знак, высеченный архитектором Бернадотти (пятиконечная звезда с инициалами по углам: Б, К, Л, М, М): Меер, Менетри, Бернадотти и … кто же? угадай!».

Основываясь на этих данных, поиски было решено начать к востоку от альп лагеря на 3800 м.н.у.м. На берегу озера, со снеговым и ледниковым питанием, на отдельно стоящей скале (43°23'23.7" N; 42°30'00.2" E), сложенной из туфо-брекчии андезитового состава, добровольцем экспедиции Григорием Чивиковым была обнаружена высеченная пятиконечная звезда с лучами длиной около 20 см оканчивающимися кругами, глубиной около 3 см. По мнению сотрудника Геологического института РАН доктора геолого-минералогических наук Евгения Николаевича Терехова, так могла пострадать от морозного выветривания пентаграмма, высеченная Бернадацци. Таким образом, по совокупности признаков, можно утверждать, что обнаруженное место является местом штурмового лагеря экспедиции 1829 года.