Выход из Афганистана, топим буржуйку мылом и бизнес в Термезе

Глава 1

В самом начале 1989 года, в январе, начался вывод советских войск из Афганистана. В скором времени настала очередь нашей части. Мы больше полугода готовились к этому событию: приводили в порядок машины, обкатывали их, проверяя исправность; вывозили различное хозяйственное имущество и оборудование, которого за девять лет накопилось порядочно. Многое, конечно, оставалось афганцам. В первую очередь — все постройки, кое‑какая техника и имущество. Мы оставили казармы и офицерские модули полностью укомплектованными кроватями, кондиционерами и мебелью. А я попрощался с одной дизельной электростанцией — она была в очень хорошем состоянии.

Наша часть должна была выехать одной колонной. Накануне командир построил батальон на плацу, поздравил с выводом и поставил задачу на марш. Все были сильно возбуждены.

Перед выводом солдатам срочной службы задержали увольнение в запас почти на полгода, чтобы не присылать на их место молодёжь. В части осталось человек пятнадцать дембелей, которым не хватило места в автомобилях. Мне было поручено сопроводить их на военный аэродром Кабула, там сдать оружие, привезти в аэропорт Ташкента и только там оставить. Дальше они должны были добираться сами.

В Ташкенте чётко работала транспортная военная комендатура. Дембелей сажали на ближайший рейс и отправляли по Союзу, не допуская скопления и конфликтов. Бывало, что подвыпившие десантники начинали качать права — и дело могло дойти до драки.

После общего построения меня с дембелями на бортовой машине повезли на аэродром. Глядя на зимний вечерний Кабул мы невольно притихли. Видимо мысленно прощались с городом и страной, в которой провели часть своей жизни. Наш борт в Ташкент вылетал утром. Все бойцы — как положено, с боевым оружием и боеприпасами. Начальник службы артхимвооружения накануне мне весь мозг вынес, чтобы я проверил и перепроверил оружие, пересчитал патроны. Он заставил меня составить ведомость на передачу оружия по всей форме. После сдачи оружия на аэродроме в Кабуле я должен был поставить на ней печать и вернуть ему. Кому сдать оружие, где взять эту самую печать и кто её поставит — он не знал! Именно тот самый случай: «Иди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что!»

Каждый, кто служил в армии, хорошо знает дорогу в это место — и мне не впервой было туда ходить. Начинало смеркаться, когда мы приехали на аэродром. Нужно было срочно сдать оружие и найти ночлег для всей нашей группы.

Кое‑как разыскал капитана, который согласился принять оружие. Он повёл нас по рулёжной дорожке к нескольким контейнерам, стоявшим вдалеке, абсолютно без охраны. Пока добрели туда, стало почти темно — в Кабуле быстро наступает ночь. При свете фонарика капитан открыл контейнер. Я заглянул внутрь и обалдел: морской контейнер был забит автоматами под потолок. Они просто лежали внавал.

Я подумал, что мы сейчас часа полтора будем тут при свете фонаря сверять номера автоматов и считать патроны, но всё оказалось гораздо проще. Капитан скомандовал моим бойцам отсоединить магазины и закинуть автоматы в контейнер. «Как это — закинуть автомат, который ты чистил, холил и лелеял два года?!» — мы были ошарашены. Номера он не проверял. Подсумки со снаряжёнными магазинами бросили в соседний контейнер. Оружие сдали за пять минут!

Ведомость капитан подписал без разговоров и долго удивлялся, что она вообще была! Видимо, я был первый, кто принёс ему такой документ. Печать нашлась позже — в его комнате.

Разузнав у него, где нам переночевать, мы нашли обычную армейскую палатку на 40 человек, развёрнутую недалеко от взлётки. В палатке была печка‑буржуйка, двухъярусные кровати с матрасами и подушками — естественно, без постельного белья. На улице мороз около пяти градусов, в палатке примерно столько же. Вряд ли нашлись бы желающие раздеться.

Буржуйка — это хорошо, когда есть чем топить. Мы посмотрели вокруг палатки — топлива было не видно. И вообще, в Афганистане, а тем более на взлётной полосе аэродрома дрова редко валяются. Палатка огромная: ночь провести в ней при минусе — не очень‑то хорошая идея!

Пошёл я поискать кого‑нибудь, чтобы решить вопрос с обогревом. Тут мимо пробегал солдат из аэродромной службы. Переговорил я с ним — и через пять минут у нас был мешок банного солдатского мыла! «Что за бред? — думаю. — Мы же не в баню пришли». Не опытный был ещё, жизни не знал я тогда.

Боец без тени сомнения пояснил: «Растопите немного чем‑нибудь, потом мыло кидайте. Как растает — будет гореть. Мешка на ночь хватит». Удивились мои дембеля: два года прослужили, а такого не знали.

Какой‑то дрянью растопили печку и кинули кусок мыла. Сначала ничего не произошло: кусок потихоньку таял и тонкой струйкой стекал вниз, образуя небольшую лужицу. Она понемногу начала гореть. Бойцы разочарованно глядели в огонь, думая, что придётся провести ночь, греясь народным способом — прыгая, хлопая себя руками по бокам и колотя ногой об ногу.

Кто‑то бросил в печку ещё пару кусков мыла. Лучше бы он этого не делал! В конце концов мыло растаяло — и в буржуйке загудело пламя! Да какое! Через пять минут труба раскалилась и даже немного порозовела. Я испугался, что можем спалить палатку, и приказал больше одного куска мыла не класть.

Печка быстро прогрелась — и жить стало веселее. В палатке явно потеплело, но тут пришла новая беда: от мыла было очень много чёрного дыма, и он не хотел весь уходить в прохудившуюся трубу. Большое его количество расползлось по палатке, поднимаясь над кроватями. Через полчаса на уровне второго яруса стояла плотная пелена дыма, ниже было вполне нормально.

А бойцы‑то на дембель собрались! Оделись с иголочки: свежие подворотнички, награды, значки нацепили. Домой надо прибыть при полном параде. А тут дым, чад… Ни один из них спать не лёг, чтобы не испачкать форму. Всю ночь просидели у печки.

А я был в обычной полевой форме. Спокойно забрался на второй ярус — там было теплее, накрутил на голову бушлат, свесив рукав вниз, как хобот, и проспал всю ночь, дыша нормальным воздухом. Дымом пропах насквозь, зато выспался.

Утром, наскоро перекусив консервами из сухпайков, мы выдвинулись к месту посадки в самолёт. Рядом на стоянке стояли два борта, повернутые к нам грузовыми люками с опущенными рампами. Мою команду определили в первый самолёт. Он летел через Термез. Там мы должны были пройти пограничный контроль и таможню, потом — взлёт и в Ташкент.

Людей набилось под завязку! Разбег, взлёт — и вот уже по обоим бортам заискрились тепловые ракеты‑ловушки, отстреливаемые при взлёте. Два вертолёта проводили нас, прикрывая с двух сторон, отстреливая такие же ракеты. Летим!

Примерно через час лётчик объявил о пересечении государственной границы Советского Союза. Громогласное «Ура!» сотрясло воздух транспортного отсека!

Приземлились в Термезе, как мне показалось, в чистом поле: ни зданий, ни строений вокруг. Откуда ни возьмись, погранцы и таможенники набежали. Всем сказали выйти, вынести из самолёта весь багаж и предъявить для осмотра.

В нашем самолёте в основном летели дембеля, несколько офицеров сопровождения (как я) и человек двадцать гражданских. Солдат проверили быстро: у них вещей почти не было. У офицеров — максимум по две сумки. Обычно везли магнитофоны, одежду, часы, парфюмерию, ткань и остальное по мелочи.

Очень уставший капитан с огромными тёмными мешками под глазами подошёл к таможеннику с одним дипломатом. Таможенник, осмотрев его, и не увидев баулов с вещами цдивленно спросил: «А где деньги?» Капитан, показав пальцем под глаз, сказал: «В мешках», — чем сильно развеселил всю таможню.

Следом за капитаном досматривали женщину, не военнослужащую, у которой было… внимание! Пятнадцать мест багажа! Друзья, пятнадцать!!! Кем и сколько надо отработать в Афгане, чтобы намолотить денег на столько вещей? Об этом история умалчивает.

Хозяйка этого богатства сама не могла вынести из самолёта столько тяжеленных баулов. Помогал ей капитан с деньгами в мешках: он добросовестно вынес, а потом из последних сил затащил обратно все вещи. Таможенники очень долго досматривали эти пятнадцать баулов — работа такая.

Потом практически формально погранцы проверили документы и поставили печать о въезде в СССР. У меня до сих пор сохранился тот служебный загранпаспорт со всеми отметками. Я не сдал его в кадры, как требовалось, — оставил себе на память. Кадровик за мной бегал недели три и грозил наказанием за утерю паспорта. Но я не сдался!

Зато теперь иногда открываю его и глядя на отметки о пересечении границы, вспоминаю, как это было.

После всех проверок нас снова посадили в самолёт и доставили в Ташкент. Мои дембеля тут же потерялись, растворившись в толпе пассажиров. А я пошёл на выплатной пункт получать советские деньги.

Перед выходом каждый заказал себе сколько хотел рублей. Их снимали с личного счёта и выдавали в кассе в аэропорту Ташкента. Стоим в очереди в кассу — все пассажиры нашего самолёта. Кстати, тогда кассиры в банках работали без компьютеров. Как они находили, кому и сколько денег надо выдать, ума не приложу, но очередь двигалась быстро. Припоминаю, что у нас были какие‑то бумажки с печатью, где стояла нужная сумма.

Следом приземлился второй борт, который в Кабуле стоял рядом с нашим на посадке. Он прилетел сразу в Ташкент, и его пассажиры проходили таможню и пограничный контроль в Ташкенте. Это происходило в том же терминале, где я стоял в очереди в кассу.

Вдруг слышу знакомый пронзительный голос — материт на чём свет стоит всю таможню с погранцами и их родственников до пятого колена. Присмотрелся — и точно! Один из таможенников досматривал багаж Антонины, продавщицы из магазина моей части. Она вместе с ещё одной женщиной, библиотекарем, прилетела вторым бортом и как раз проходила таможню.

Как потом я узнал, у Тони был перебор. Везла она два одинаковых двухкассетных магнитофона, а по правилам разрешалось беспошлинно ввезти по одной штуке товара каждого наименования. Мы поступали более тонко: по своим каналам брали справку в штабе армии, что вывозим имущество человека, который выполняет боевую задачу, — и тогда пошлину не платили. Она не могла этого не знать; скорее всего, не придала значения — и пришлось бедняге заплатить в доход государства половину стоимости двухкассетника.

Все деньги, которые Тоня заказала на выплатном пункте, она потратила на пошлину. От такого горя запила девушка по‑чёрному! Они с библиотекаршей сняли комнату возле аэропорта на ночь. И Тоня всю ночь бухала в одиночку, оплакивая потерю.

Я тоже переночевал у товарища, который вышел немного раньше и снимал жильё у аэропорта. На следующий день мне нужно было лететь в Термез — встречать свою часть.

Прибываю в аэропорт — и вижу картину! Половина моих дембелей, которые вчера потерялись, помятые и невыспавшиеся, сидят в зале ожидания. То ли билетов им не хватило, то ли рейсов не было в нужные направления. Всю ночь провели в зале на неудобных креслах, а под утро их нашла расстроенная Тоня — и теперь они по очереди куда‑то её водили, успокаивали.

Дембель из моего подразделения, Сергей, попросил у меня в долг 10 рублей. Кажется, ему не хватало на билет. Не рассчитал человек, потратил лишнего. Я дал. Надо отдать должное — деньги он потом выслал.

Самое главное, что все живые, здоровые — и с десантурой не подрались! Я свою задачу выполнил и с чистой совестью улетел в Термез. На следующий день встречал там колонну своего батальона. Предстояло передать технику, имущество, личный состав в другие части. Наш батальон расформировывался под чистую.

Целый месяц я занимался тем, что считал и пересчитывал имущество, передавал технику, людей, оружие и химзащиту. Порой доходило до курьезов.

Подвижную мастерскую ДМ‑2 принимал у меня один принципиальный старший лейтенант. В кунге этой машины оборудованы рабочие места, установлены приборы, а в верстаки встроено море ящиков, в которых в отдельных отсеках хранятся сотни радиодеталей! Все они внесены в опись. Естественно, деталей там было кот наплакал: никто не занимался их списанием и пополнением в Афгане.

Я, конечно, подготовился: списал всё, что смог, но оставались нюансы. Они постоянно вылазили отовсюду: то не хватает химзащиты, то аккумулятор на автомобиле не того года выпуска! Я этому вообще не придавал значения! Кто на войне смотрит на год выпуска аккумулятора! Но принимающий на войне не был и ему, кровь из носу, подай штатный аккум. Очень придирчивый был товарищ!

Однако я нашёл его слабую сторону. Дело в том, что перед выводом я вывез в Термез и установил на территории части свой кунг, снятый с автомобиля. В Афганистане в нём была оборудована аккумуляторная. Теперь же это был склад, в котором хранилась всякая всячина — от телефонов и радиостанций до пылесосов. Списанное, но вполне годное имущество. Пришлось потом это всё оставить в Термезе — жалко до сих пор!

Как оказалось, мой принимающий, а скорее всего его жена остро нуждалась в пылесосе. Естественно, все вопросы с недостачей я легко решил, подарив человеку отличный советский пылесос «Вихрь». Потом неоднократно помогал сослуживцам различным имуществом решать вопросы по недостаче.

Но это всё дела служебные. Теперь расскажу немного о личной жизни.

От места, где мы расположились, до Термеза было километров пять, может, десять. Город мне показался маленьким, хотя это областной центр. Была там одна улица, на которой было аж десять ресторанов! Десять ресторанов! И это в советское время, когда и кафе‑то было не в каждом районе города.

Обычно вечером, после работы, мы брали такси и ехали в Термез. Заезжали всегда на эту улицу с одной стороны и сразу заходили в первый ресторан. Ужин на двоих — из двух цыплят табака, двух салатов и бутылки водки — стоил десять рублей. Тех цыплят табака я помню до сих пор: больше ни разу мне не попадались такие вкусные. Кстати сказать, самый лучший лагман я тоже ел в Узбекистане! После той пищи, которую готовили повара в армейской столовой в Кабуле, это было райское кушанье.

Дальше программа была обкатана до мелочей: мы шли по улице, по очереди заходя в каждый ресторан, и в конце брали такси и ехали в часть. Никто не напивался — ведь с утра снова за работу. Всем хотелось как можно скорее покончить с передачей и умчаться в отпуск!

В конце концов у нас с товарищем закончились деньги, которые получили на выплатном пункте. Денег нет, сберкнижки нет, а зарплата шла на счёт в банке — снять невозможно. Дошло дело до продажи ткани, которую мы купили в Афгане именно для этого.

По совету бывалых людей мы брали ткани, которые нравятся узбекам: очень яркие, цветастые, блестящие — одним словом, восточные! Я положил в сумку два отреза по 3 метра, а товарищ — один отрез.

В такси разговорились с водителем‑узбеком. Спросили, где продать ткань. Он тут же предложил поехать к нему домой и показать его жене.

Цена ткани в Термезе была около ста рублей за метр! К примеру, зарплата инженера в СССР была 120 рублей в месяц.

Приехали на окраину города. Темно, вокруг — маленькие домики с плоскими крышами. Зашли в один из них и сразу попали то ли в сени, то ли в кухню, а может, это был коридор метра полтора шириной, у одной стены которого стояло пар семь детских сандалий разного размера, а дальше — газовая плита и кухонная утварь. В конце коридора — вход в комнату.

Входим. Метров 20 квадратных, на полу — ковёр с восточным рисунком. На ковре — цветные подушки. У одной из стен — шкаф до потолка с кучей ящиков и дверок. Больше никакой мебели.

Хозяин предложил сесть на подушки, а сам взял наши сумки и вынес за дверь, где его ждали женщины: его жена и пара соседок, которых она успела позвать. Пока женщины смотрели ткань, приценивались, он угощал нас тёплой водкой из чайных пиалок.

Женщины выбрали 2 отреза — мой и моего товарища. Таксист попросил скидку. В общем, сошлись на 250 рублях за каждый. То есть каждый отрез продали за две месячных зарплаты инженера!

Я тогда ещё подумал: откуда у таксиста на ушатанной «Волге» такие деньги на ткань? А узбек достал из шкафа увесистую котлету из двадцатипятирублёвых банкнот и, не моргнув глазом, отслюнявил нам пятьсот рублей — как будто каждый день покупает на такую сумму.

Немного озадаченные, возвращаемся в часть. Да, кстати, таксист взял с нас деньги не только за проезд, но и за водку, которой угощал — что совсем было не похоже на восточное гостеприимство.

До убытия в отпуск, а потом и к новому месту службы оставалось совсем немного времени. Я почти закончил все дела и несколько дней ждал, пока кадровики оформят документы.

Как‑то раз после обеда все расползлись по своим кроватям отдыхать. Жили прапорщики и младшие офицеры в одной большой комнате, которая называлась Ленинской, но временно была превращена в казарму. На стенах — плакаты с лозунгами и высказываниями об армии, связистах и прочий антураж советского воинского реализма. Вдоль стены установлены армейские кровати с панцирными сетками. Ложимся головой к окнам, ногами к центру.

Немного расслабились, кто‑то успел заснуть. Вдруг — громкий крик: «Мужики, дырка!» Прапорщик вскакивает, садится на кровать и с безумными глазами, вытянув руку вперёд, пальцем тычет в противоположную стену: «Дырка! В стене дырка!»

Кое‑как успокоили. Отпустило беднягу.

Бывали и другие случаи. Видимо, люди устали от постоянного напряжения и порой чудили. Один человек, который спал недалеко от меня, ночью с криком «Выходим!» вскочил на ноги на кровати и вышел через закрытое окно на улицу, вынеся головой стекло. Хорошо, что мы жили в щитовом одноэтажном доме: до земли было от силы полтора метра. Ушибся, но не сильно. Немного поцарапал стеклом голову и руки.

Долго потом ещё война не отпускала людей.

Итого, пробыв в Термезе около месяца, в середине февраля 1989 года я уехал в отпуск. А впереди меня ждал славный город Уссурийск Приморского края! Официальный вывод войск 14 февраля я смотрел по телевизору.