Выбор Свездиго

Глава 1

Выбор Свездиго

Глава 2

Выбор Свездиго

Повесть

(фантастика)

"Мне приснился шум дождя

И шаги твои в тумане,

Все я помню, в небо уходя,

И сказал всему - "До свиданья!"

Свездиго сделал несколько резких махов руками и подтянул повыше тяжелые брезентовые штаны с ватным утеплителем. Все равно снизу было прохладно. Тогда Свездиго потоптался на месте, постукивая носками валенок о голенища, застегнул на верхнюю пуговицу фуфайку и оправил широкий брезентовый фартук. "Какой, однако, веселый морозец сегодня, - подумал он. - Крепачек".

Несмотря на морозное утро, народу на рынке было много. Потенциальные покупатели двигались по проходу, составленному из двух рядов бакалейных лотков, небыстрым потоком средней плотности. Лица покупателей были серыми и одутловатыми, взгляды рассеянными, а движения неверными и заторможенными. Никто из них за целое утро так и не глянул на заполненный сушеной рыбой лоток Свездиго, не подошел к нему, не поинтересовался ценами. Это было понятно, так как погода точно была неподходящей, она никак не располагала к ранним пивным возлияниям, да и вообще зимой сушеная рыба шла плохо. Но все же шла.

Как бы заботясь о своем скромном бизнесе, Свездиго сделал хмурое и озабоченное лицо, а затем принялся ворочать свою сушеную рыбу, раскладывая ее по поверхности лотка то так, то эдак.

Если честно, его товар выглядел не очень аппетитно. Опытный любитель пивных заплывов с первого же взгляда мог определить, что перед ним рыба не первого и даже не второго года засушки, и она валяется на этом лотке уже черт знает сколько времени. Лещи усохли до такой степени, что сквозь их чешую легко прощупывался и просматривался скелет, черноморские бычки напоминали своим видом мумии зубастых головастиков-переростков, а покрытые грязными соляными разводами карпы почему-то все как один были одноглазыми. Перекошенные сухие челюсти, кривые раздавленные тулубы, мутные от соли глаза располагали к грустным размышлениям. "Не лоток, а наглядная иллюстрация к проигрышу в эволюционной гонке, - думал Свездиго, избегая смотреть в мутные распарованные глаза. - Соленая вишня на несвежем тортике жизни. Которая, впрочем, отлично подойдет к чьему-нибудь пиву".

Кое-как разложив своих сушеных уродцев, Свездиго опустился на раскладной рыбацкий стульчик и вынул из кармана фуфайки мятую пачку "Беломора". Он щелчком выбил кривую папиросину, сдавил бумажную гильзу особым рыбацким способом и сунул ее в уголок рта.

"Какой все-таки замечательный товар эта сушеная рыба, - думал Свездиго, быстро щелкая старой зажигалкой, которая все никак не хотела поделиться с ним остатками своего внутреннего пламени. - Один раз засушил и можешь торговать ею хоть всю оставшуюся жизнь. Прекрасный товар. Просто прекрасный".

Вдруг нос Свездиго уловил запах паленой тряпки. Это от огонька папиросы загорелась шерстяная перчатка с обрезанными кончиками пальцев. Свездиго некоторое время следил за разгорающимся малиновым угольком, а затем придавил его большим пальцем. На месте ожога появилась крошечная голубая капелька и Свездиго машинально провел по ней языком. Боль от ожога почти не ощущалась, но после того, как во рту появился соленый привкус, почему-то сильно захотелось в туалет.

- Тоштамбой! - крикнул Свездиго, сидящему напротив торговцу цветами - добродушному узбеку с широким, круглым и красным, как бы распаренным лицом.

У них с Тоштамбоем был заключен договор - присматривать за товарами соседа в случае вынужденной отлучки. Тот быстро глянул на Свездиго, улыбнулся чуть посиневшими сочными губами настоящего южного человека и сложил густые сросшиеся брови домиком. В ответ Свездиго соединил большой и указательный пальцы в колечко, средний вытянул вперед, а безымянный и мизинец прижал к ладони. Это означало: "Мне нужно отойти по нужде. Присмотри за моим товаром". Тоштамбой утвердительно кивнул головой и Свездиго отправился по протоптанной в снегу тропинке за ряды железных контейнеров с товарами торговцев-оптовиков.

Далеко по этой дорожке можно было и не ходить - тропинка больше напоминала неглубокую траншею из-за обильных в этом году снегопадов, а ее внутренние стенки были бурыми от замерзших биологических выделений местных торговцев и крепкими как металл. Большинство коллег со стихийного рынка обычно спешили оправиться прямо на входе в траншею, что позволяло им не отлучаться от своего товара слишком далеко и надолго, но Свездиго не мог заниматься своим туалетом в виду у своих потенциальных покупателей по соображениям высшего порядка, поэтому он, уютно попыхивая папироской, неспеша углубился в заснеженные контейнерные кварталы. Вскоре нашлось и подходящее местечко - возле огромной бурой наледи, рядом с длинным корабельным контейнером серого цвета. Свездиго запустил руки под фартук, и через минуту в наледь ударила упругая струя ядовито-зеленого цвета. Наледь сразу окуталась фиолетовым паром и начала быстро проседать под напором струи, а Свездиго языком перебросил папиросу в другой угол рта и склонил голову набок. В следующее мгновение он по-разбойничьи сощурил правый глаз, направил струю на стенку корабельного контейнера и сделал бедрами быстрое круговое, почти танцевальное движение. Через секунду на ребристой стенке контейнера образовался не вполне идеальный дымящийся круг, который тут же почернел и с металлическим грохотом провалился внутрь. "Как странно, - подумал Свездиго, осматривая образовавшуюся в стенке контейнера черную дыру. - Ведь я никогда раньше ничем таким не страдал. Правильно местные говорят: "С кем поведешься, от того и наберешься".

Подобные штуки проделывать ему не следовало ни в коем случае. Да мало ли чего еще ему не следовало проделывать? А он ведь проделывал здесь и не такое, причем отнюдь не из озорства и притом много-много раз.

Несмотря на очень близкий фенотип Свездиго, например, никогда не следовало слишком широко раскрывать рот, чтобы никто не заметил вторые ряды зубов, и ему не следовало участвовать в местных дуэлях, чтобы никто не разглядел цвета его крови, и уж конечно ему ни в коем случае не следовало попадать на столы местных хирургов.

***

Рот он никогда не раскрывал слишком широко, и на столы хирургов не попадал тоже, но различные ситуации с ним случались почти регулярно и с удручающей частотой . Кто это там когда-то кричал ему визгливым от удивления голосом: "Граф! Да у вас голубая кровь!" Ну, не голубая, конечно. Скорее - ярко-синяя. И не кровь, а коу-плазма на основе сложного расплава меди, состав которой самой эволюцией подобран так, чтобы сворачиваться практически мгновенно и быстро тромбировать любые отверстия в первом костном корсете.

Помниться, тогда еще кто-то кричал: "Граф, он угодил вам в самое сердце! Он убил вас, граф!" Убил, как же. Нордикса убить непросто, а для местных безобразников это почти не возможно, разве только он сам этого не захочет.

Та давняя дуэль случилась после бала из-за одной миленькой курочки, которая постоянно строила ему глазки, а один раз приподняла подол платья так, чтобы он хорошо разглядел половину икры. Ну и еще там было много разных намеков на предстоящее им обоим приключение, и надо же было этому дурацкому гусару так грязно пошутить. Свездиго пришлось закатить ему звонкую пощечину, но из-за огромного количества выпитого ранее шампанского он не рассчитал свои силы и выбил гусару челюсть, после чего ему пришлось ударить его еще раз - теперь уже слева, чтобы челюсть гусара встала на место, а потом еще раз добавить снизу, так как второй удар не совсем удался, а тот шутник уже начинал терять сознание от боли. Это было простительно, ведь он не врач и даже не костоправ, но со стороны все выглядело оскорбительным шутовством, и дуэль после этого сделалась неизбежной. А потом этому дураку с распухшим лицом повезло и ему выпало стрелять первым, и выстрелил он неплохо даже несмотря на заплывший правый глаз.

Свездиго пришлось разыграть тогда целую сценку. Сначала он прижал руку к кружевному жабо, так чтобы синее пятно совсем исчезло под его широкой ладонью, а потом ему пришлось красиво опуститься на колени, а затем завалиться набок, прямо на мягкий и рыхлый снег, и сказать: "Да, я, кажется, убит, господа. Прощайте". И он тогда отлично справился, очень красиво рухнул в ближайший сугроб (повсюду здесь эти сугробы), сначала на бок, а потом перевернулся лицом вниз и привычным волевым усилием остановил дыхание.

Это было пустяковое ранение, примитивная круглая пуля застряла между первым и вторым костными корсетами, и его коу-плазма свернулась тогда почти мгновенно, да и сердце Свездиго располагалось совсем в другом месте. После ему пришлось довольно долго изображать труп, что было нелегко, так как сани сильно подбрасывало на ухабах (повсюду здесь эти ухабы), и шубой его не накрыли, а дурацкий мундир, по сути - клоунский фрак с бутафорскими погонами почти не грел и он сильно замерз, так как стоял трескучий мороз и холод внизу был почти космическим. К тому же его секунданты начали прямо в санях поминать его и распивать рядом с ним шампанское и он едва сдержался, чтобы не крикнуть им: "Болваны, да накройте же меня шубой!" Если бы он не сдержался тогда, то пришлось бы их всех зачистить прямо на месте, ему пришлось бы сделать это не только со своими секундантами, но и с теми, кто ехал сзади во вторых санях, и даже с ямщиками, а может и с лошадьми. Он понимал это и потому крепился тогда изо всех сил, несмотря на лютый холод и когда они примчались на место его тело совсем окоченело, сделалось твердым как доска. Вот что бывает после того, как какая-нибудь местная курочка покажет вам на балу половину своей икры. От этого можно замерзнуть насмерть.

Потом всю ночь ему пришлось пролежать на столе вокруг которого вечно пьяными денщиками были кое-как расставлены охапки горящих свечей, в душном, насквозь провонявшем турецким трубочным табаком офицерском клубе. Там было довольно тепло и уютно, и всю ночь напролет рядом что-то бубнил старый полковой поп. Он изо всех сил пытался пристроить душу Свездиго в какое-нибудь приличное место, и специально приставленный денщик через каждые полчаса подносил ему крошечную, похожую на серебряный наперсток, чарку крепчайшей водки, чтобы укрепить силы этого бедняги в его ночном сражении, и уже через три часа он совсем окосел и начал путать слова. Когда полковой поп, наконец, уснул глубоким и покойным сном человека, только что исполнившего некий тяжелый долг, денщик еще продолжал пить некоторое время, но вскоре уснул и он. Вся эта трогательная забота умиляла, но эвакуация был неизбежной.

Переодетая ливрейными лакеями эвакуационная команда камуфляжно-мимикрической службы добралась до его тела только утром, так как они долго искали подходящий реквизит. Но полежать вот так - неподвижно, с остановленным дыханием было иногда неплохо, без длительного доступа к дыхательной газовой смеси Свездиго всегда отлично думалось.

Да, часто у него получалось не очень, но ему в целом нравилась эта игра. Нравилось лежать в мягком снегу и слушать громкие причитания участников той дурацкой дуэли. Они действительно горевали по нему, причем горевали искренне и сильно, пытаясь заглушить свое горе чудовищными порциями прекрасного шампанского. Было похоже, что они его действительно любили и считали замечательно храбрым человеком. Человеком, да. А ведь он мог тогда легко избежать этой дуэли и продолжать играть с ними в свои игры, поглощать вместе с ними огромные порции шампанского (а какое тогда было шампанское, сейчас такого уже не найдешь), если бы только он не встал на защиту чести той очаровательной курочки вместе с ее стройными икрами, которые были тогда почти у него в кармане и обещали им обоим очень много приятных минут, часов, а может и дней, ведь их полк только-только встал тогда на зимние квартиры. И надо же было какому-то гусарскому полку встать на зимние квартиры в том же городе. И надо же было этому дурацкому гусару пошутить так не вовремя и так грязно, результате чего первый бал в том городе оказался его последним балом. И какой в этом был смысл? Да никакого. Ну разве что, та курочка уже состарившись и растеряв всю свое очарование расскажет своей внучке об одной давней дуэли, на которой из-за чуть-чуть приподнятого ею платья застрелили молодого красавца графа. А ведь у нее были отличные базовые генетические цепочки, уж в таких вещах он отлично умел разбираться, и если бы не гусар со своими шуточками Свездиго мог бы их еще улучшить, и тогда в седьмом или восьмом поколении потомство этой курочки могло обзавестись массой полезных признаков. Но все тогда сорвалось из-за глупой дуэли.

Правда, можно было уладить это дело и другими способами. Можно было пригласить того гусара выкурить трубку, а потом спихнуть его прямо с балкона как бы в шутку, но так, чтобы он обязательно свернул себе шею или расшиб свою глупую голову. Или можно было бы быстро свернуть ему шею в каком-нибудь тихом месте. Или просто распылить его квантумножом. Но он тогда не смог этого сделать, потому, что услышал голос. Этот голос звучал в его мозгу, он говорил ему: "Не делай этого, капитан. Не делай". И он прислушался тогда к этому голосу и решил последовать ему.

Вот почему он предпочел тогда упасть снег, а потомство той курочки лишилось своего шанса сделать пару уверенных шагов по пути космической Эволюции. Иногда столь важные вещи зависят от такой чепухи, что это кажется проявлением некой таинственной Космической Глупости. Которая глупа настолько фундаментально, что этому просто невозможно противиться. Да и нужно ли? Свездиго даже придумал для таких явлений специальный псевдонаучный термин - Невыразимая Серая Глупость Бытия (НСГБ-фактор), который можно было совать в научные отчеты для объяснения разных загадочных случаев, явлений и совпадений. Сейчас он был абсолютно уверен в том, что в случае с той курочкой проявил себя именно НСГБ-фактор и ничто другое, а гусар не был ни в чем виноват и поэтому он его тогда пощадил.

Лежа в снегу, уже начиная замерзать, Свездиго почему-то испытал сильное облегчение, во всяком случае, он точно почувствовал тогда некоторую симпатию к местным, по крайней мере к тем существам, которые суетились и бегали тогда вокруг его холодного тела. Эта симпатия усилилась, когда они с громкими причитаниями потащили его к саням прямо через сугробы. Это было странно, так как его тело уже сильно окоченело, а они тащили его прямо по земле и холодный снег набивался в его мундир, проникал под рубашку, холодил затылок, покалывал тысячью холодных иголок его спину, ноги и ягодицы. А он тогда мужественно терпел все это и даже немного горевал от предстоящей разлуки с ними, хоть про себя и называл их всех "безобразниками". Всех без исключения, причем с очень давних времен. Таких давних, что об этом сейчас страшно было думать. Практически с доисторических времен.

Это была интересная история - с этим смешным названием. Сразу по прибытии они начали здесь копать, чтобы по доисторическим костным останкам определить Изначальное Существо местного доминантного вида и выработать стратегию своего пребывания здесь. Кроме того, поиск Изначального Существа был первым пунктом Стандартного Протокола Наблюдения Галактосовета. Всем Наблюдателям поиск Изначального Существа вменялся в прямую обязанность, но найти его было непросто, так как речь здесь шла об обнаружении очень древних генетических цепочек, а дело всегда приходилось иметь с окаменелостями, или с почти с заменившим костную ткань камнем. Поэтому обнаружение Изначального Существа всегда считалось большой удачей, почти прорывом в наблюдении за любой доминантной популяцией.

Свое Изначальное Существо имели все расы Галактики, и любые сведения о нем считались настолько важными, что эти данные всегда тщательно охранялись как самая ценная информация конкретного вида.

Если между галактическими расами вспыхивала война, первой задачей враждующих сторон было добыть сведения об Изначальном Существе противника и именно на этом поприще разворачивалось главное противостояние галактических разведок. Потеря этих сведений приравнивалась к поражению, так как удачливая разведывательная служба моментально и сразу узнавала о противнике все - от истории развития его вида до тайных пристрастий, слабостей, страхов, табу. Иногда разведывательная служба могла просчитать весь дальнейший путь развития противника, вплоть до точки полного схлопывания. Поэтому после потери сведений о своем Изначально Существе сопротивляться было просто бессмысленно.

Забавным было то, что фенотип каждого конкретного вида никак и никогда не соотносился с фенотипом его Изначального Существа, здесь были важны только генетические цепочки, причем лишь основополагающие, изначальные, самые древние. Часто (да почти всегда) конкретный вид и его Изначальное Существо фенотипически представляли собой абсолютные и полные противоположности, так проявлял себя принцип генетической маскировки вида, который позволял ему эффективно выживать и развиваться.

Вид мог выглядеть как пушистый красавец, а его Изначальное Существо могло быть омерзительным монстром, или наоборот, и это сразу давало противнику полное представление о его потенциале и скрытых возможностях.

Если вы ядовитая рептилия с плазменным огнеметом в когтистых лапах, а ваше Изначальное Существо - крошечный полуслепой грызун, то вы проиграли свою главную битву даже еще не вступив в очередную космическую войну, а только ее задумав, и наоборот - если с виду вы крошечный симпатичный хомячок, а ваше Изначальное Существо ужасный саблезубый гигант, шансы на победу в любой битве у вас просто зашкаливают. Вот почему информацию об Изначальном Существе каждого вида доверяют только его избранным представителям из самых высших военных, научных и разведывательных кругов, а рядовые особи проживают свои жизни в полном неведении на этот счет.

Свездиго ничего не знал об Изначальном Существе цивилизации нордиксов, но всегда представлял его себе огромным, мощным и красивым. Вот почему сразу по прибытии он и начал искать костные останки Изначального Существа местной доминантной популяции. Свездиго хотел с самого начала знать - с кем будет иметь дело на протяжении долгих исторических периодов. Кроме всего прочего это знание развязывало ему руки в плане выбора методов взаимодействия.

Выглядели местные достаточно безобидно, но кто их знает? Свездиго отлично понимал - на какие коварные мимикрические и маскировочные трюки способна космическая эволюция видов и как часто она использует для своих головокружительных маскировочных дел космический принцип Отрицания Отрицания.

Теоретически Свездиго был готов ко всему, но когда шесть дюжих нордиксов, пыхтя от напряжения втащили прямо в кают-компанию огромную окаменелую голову хищного ящера... Особенно его поразили тогда окаменевшие остатки чудовищных зубов, которые сохранились чуть ли не лучше всего остального, поразили так, что он, возможно, в первый и последний раз за все пребывание здесь слишком широко раскрыл свой рот и машинально провел кончиком языка по своим собственным зубам.

- Ошибки быть не может? - спросил он тогда у своего штатного астроментозоолога. - Это точно оно?

И его астроментозоолог тогда сразу не нашелся ответить на этот глупый вопрос, и только сокрушенно покивал головой.

- Повезло нам, - с кривой улыбкой сказал тогда Свездиго.

- Да уж, - тихо сказал астроментозоолог. - Я насчитал минимум три разновидности зубов - фиксирующие, разрезающие и перетирающие. И все это - в одной пасти, представляешь? Три функции за одно сжатие челюстей. Потрясающая эффективность на столь раннем этапе, можно даже сказать - на старте. Повезло нам с этими... с этим...

Вот тогда он впервые и произнес это слово - "Безобраз". Сказал просто, чтобы сказать хоть что-то и снять напряжение момента, а слово это прижилось и вошло в их обиход. Помимо всего прочего этот термин можно было легко обыгрывать в разговорах, и иногда это выходило весьма забавно, остроумно и юморно. А юмор после этого открытия им ни в коем случае не мог повредить. Пусть бы он был и абсолютно черным юмором. Черным как ночь.

Одно было хорошо - теперь нижние безобразники никогда, как бы они не стремились и не хотели этого, не могли обмануть ни его, ни членов его экипажа, несмотря на всю их изощренную генетическую маскировку. А они и не стремились, потому что просто не знали, что им следует кого-то обманывать, и довольно часто подтверждали и свое прозвище, и свою прочную связь с тем изначальным Безобразом, и сложное устройство своей пасти они вполне оправдывали своими делами, причем многими, слишком многими своими делами. Да почти всеми.

Изначальный Безобраз ясно был виден в каждом их поступке - от заурядного приема пищи и простейшего полового акта до кошмарной, кровавой и многолетней войны на полное уничтожение соседней популяции своего же вида. Они никогда никого не стеснялись и не стремились никого обмануть, еще и потому, что за последние несколько веков сонмища дерзких и красноречивых безобразников убеждали более простых и наивных в исключительности и избранности их вида, и даже в его единственности, что было особенно смешно. Смешно по-настоящему, по-черному. Конечно, тем - красноречивым и сложно устроенным безобразникам охотно верили все простые безобразники, языки которых не были так ловко подвешены к их гортаням, и поэтому необходимость более тщательной маскировки своих устремлений или необходимости тонкого обмана кого-либо внешнего по отношению к их популяции просто не приходила в их головы. Да даже если бы они и знали о необходимости такого обмана, то вряд ли смогли бы противиться своим глубинным позывам, которые были заложены в них их ужасным Изначальным Существом.

Чтобы никогда не забывать с кем ему теперь придется иметь дело на продолжении целых исторических периодов, Свездиго приказал прикрепить голову древнего ящера к потолку кают-компании. Это было и напоминанием экипажу, и служило хорошим подспорьем в его собственных размышлениях о задачах их миссии.

Впрочем, довольно скоро придуманное им прозвище утратило свой изначальный налет черного юмора и превратилось в обычный рабочий термин, а иногда его и совсем не следовало употреблять, тем более его не следовало вспоминать в такой страшный, можно даже сказать - решающий день. Но не потому ли он и сделал это сейчас? Просто чтобы освободится от напряжения? От невероятного, немыслимого напряжения сегодняшнего дня? Впрочем, главное сейчас было - собраться с силами и не разевать свой рот слишком широко.

И ладно, и будет с него, сегодня у него будут другие заботы. Пережить бы сегодняшний день хоть как-нибудь и ладно. Пережить его, этот проклятый день, ему - капитану Свездиго, командиру фрегата "Фенри", Наблюдателю Галактосовета в этой позабытой гангренозной звездной какиромой системе, и его экипажу пережить бы его (это будет его программой-минимум на сегодня), и всем местным безобразникам пережить (а это будет его программа-максимум), а строго придерживаться маскировочных протоколов они будут потом, и - если им всем очень-очень повезет сегодня.

Уже давным-давно он, капитан Свездиго, местный полномочный Наблюдатель решил, что Галактосовет совсем позабыл и о нем, и об этой удаленной системе. Впрочем, может быть, ученые бюрократы Галактосовета и забыли бы, но им напомнили. И кто? Его собственный кок. Конечно, кок был давно обижен отношением экипажа к его стряпне, но что же тут поделаешь, если внизу наблюдается такое буйство гастрономических красок? Разве унифицированная питательная флотская смесь, пусть даже и с ароматическими добавками, может сравниться с этим удивительным торжеством вкусовых ощущений, запахов, ароматов и послевкусий? А их кок всегда был кулинарным ретроградом и придерживался старых флотских рецептов, которые полностью соответствовали древним военным рационам - много протеинов, чуть-чуть витаминов, кое-какие минералы и все. Такими рационами на всех галактических флотах откармливают, как бы приготовляя к убою серую массу будущего торпедного мяса. Но ладно бы вокруг бушевала очередная Галактическая Война, или пышным цветом расцветали Межпланетные Конфликты. В такое время думать о рационах просто глупо. Но ведь сейчас в Галактике было спокойно, и их миссия носила научный характер, а кок, словно бы не замечая этого, продолжал откармливать их как на убой. За это его и не любили.

Его кок был, конечно, на взводе, когда сочинял свою кляузу в Галактосовет, причем сразу в Галактическую Ревизионную Комиссию - прямо в этот страшный, отлично известный своей ученой свирепостью Галревком, хуже которой была разве только Галактическая Ученая Инквизиция - свирепый и кровожадный общегалактический Галучинк.

Да и его радист тоже хорош. Не защитить такой важный канал связи даже простейшим кодом. А ведь стержнем любого военного судна является именно его кок, его просто так в открытый космос не выбросишь, даже если очень этого хочется, а радист является последней надеждой любого военного экипажа, и этих двоих надежно защищают неписанные законы всех военных флотов Галактики. А ведь хорошо известно, что все неписанные флотские законы написаны коу-плазмой бесчисленного числа флотских экипажей. И значит, ни его кок, ни тем более его радист ни в чем не виноваты, а виноват - он, капитан. Виноват, что не досмотрел за радистом, что не оценил обидчивости кока, не предусмотрел возможных последствий и не принял мер для их предотвращения. Прозевал, одним словом.

А как их принять, когда весь экипаж почти постоянно торчит внизу, а наверху находится только дежурная команда. Которая только и ждет, чтобы смена побыстрее закончилась, и можно было спуститься вниз, и там - внизу вдохнуть полной грудью натуральную, а не корабельную, синтетическую газовую смесь. Вместе со всеми ее ароматами искусно обработанных белков, минералов и витаминов?

Смешно, но в самом начале, сразу после обнаружения ими окаменелостей местного Безобраза, никто из них не хотел спускаться вниз слишком надолго, а теперь никого не затянешь наверх. Да и нижние безобразные современники теперь неспроста кажутся им такими близкими, почти родными существами...

***

Глава 3

***

Свездиго выплюнул пустую обгоревшую гильзу, попрыгал на месте, оправил и кое-как одернул тяжелые брезентовые штаны, вытер руки о фартук и неспеша пошел по снежной траншее обратно к своему лотку. За спиной, на месте давешней наледи, осталось небольшое пятно угольно-черной, лишенной снега и, какой бы то ни было растительности, почвы и зияющая пустотой черная дыра в стенке контейнера. Возвращаясь обратно на рынок, капитан внимательно осматривался по сторонам, но это была скорее привычка, чем необходимость. В такое время и в таком месте никто не мог ничего заметить. А даже если кто-нибудь и заметил, что за беда? Пусть смотрят.

За время отсутствия Свездиго ситуация на рынке почти не изменилась. Почти. Только теперь рядом с его временно покинутым лотком стояли двое городовых. Один был старым, толстым и хмурым, а второй - молодым, немного растерянным, совсем еще по-детски угловатым и робким. Фенотипически между этими городовыми было очень мало общего, только одинаковая, кое-как скроенная и безобразно пошитая из самого дешевого синтетического полотна, униформа, сближала их между собой лучше любых фено- и гено- типов.

Свездиго отлично помнил их предшественников, помнил густые нафабренные усы, помнил добротное натуральное сукно тяжелых шинелей, помнил страшные сабли-седедки и широкие бляхи обильно украшенные тяжелой державной медью, помнил тяжелый запах дегтя, крепкого спирта и дешевого одеколона. В общем, он помнил о прежних городовых все то, что всегда ассоциировалось у него крепостью, прочностью и надежностью. Сейчас, рассматривая этих двоих, он подумал, что здесь, внизу, все, конечно кое-как развивается, но при этом и как-то незаметно мельчает. Ему всегда казалось, что развитие работает здесь в какую-то не ту сторону, что, по крайней мере, этот фрагмент нижней эволюции городовых где-то слегка заблудился.

Синтетическая форма молодого городового была новой и не обмятой, сидела на нем мешковато, а через его трогательно оттопыренные уши просвечивал неяркий зимний свет. "Вчера подходили другие,- машинально отметил Свездиго.- Наверное, эти двое - стажер и наставник. Так они здесь, кажется, обучают свой молодняк".

- Чему обязан, господа полицейские?- бодрым голосом спросил Свездиго, быстро занимая свою позицию за лотком. - Как всегда?

- Да, обычная проверка, - вяло откликнулся наставник. - Петруша, давай.

Стажер густо покраснел, а затем чуть закатил глаза и быстро затароторил, глядя куда-то вверх и в сторону:

- Приготовьте паспорт с отметкой нашего отделения, справку о временной регистрации, разрешение на розничную торговлю, справку об уплате налогов, справку от санитарного врача, медицинскую книжку...

Наставник и Свездиго слушали стажера, благожелательно улыбаясь и одобрительно кивая головами. Правда, Свездиго всегда немного коробило упоминание справки о временной регистрации. Что и неудивительно, ведь он обладал такой внешностью, которой в иные времена позавидовали бы и самые искушенные эксперты из Аненэрбэ.

Даже при беглом взгляде в синие глаза Свездиго, в его идеальные, словно бы выточенные искусным мастером из слоновой кости лоб, щеки, волевой подбородок (с мужественной ямочкой) и челку белых волос, что так и норовила выбиться из-под старой истертой ушанки, вопросов о временной регистрации возникать, казалось бы, не должно было даже у самых разборчивых и бдительных городовых. Но они почему-то возникали у них всегда. Впрочем, это было уже давно набившим оскомину общим местом, и Свездиго расстроился не сильно. Он знал, что нижние безобразники уже достаточно давно являются в первую очередь как бы носителями одежд, и что они всех встречных оценивают по стоимости носимых ими нарядов. Глянешь на такого носителя и сразу ясно - кто перед тобой. То ли это опасный и неуравновешенный кримми, то ли это склонный к множественным экстазам духовный фан, или украшенный казенными бляхами , тяжелый на подъем, корыстный и осторожный гос. Да и одежды простых особей уже давно были четко акцентированными по роду их деятельности, и тренированный глаз всегда мог разглядеть, выделить даже в самой плотной толпе безобразников типичного охранника, проститутку, шофера, официанта или грузчика из ближайшего гипермаркета.

Свездиго же был одет совсем просто, можно было даже сказать - вызывающе просто, и на этом основании первый встречный городовой (сейчас они назывались иначе, но это была только маскировка, или, вернее сказать - мимикрия, к тому же не очень искусная), конечно же, мог затребовать у него не только справку о временной регистрации, но и все остальные справки тоже.

Это было понятно тем более, что вокруг уже давно и уверенно, причем сразу во всех областях нижней безобразной жизни лидировали, как правило, жгучие брюнеты и лысые люди неопределенного окраса. Лысые и брюнеты довольно сильно отличались фенотипами и сближало их только две вещи - все они были альфами и носили одинаковые дорогие наряды. И брюнеты, и лысые альфы носили очень дорогие и специфические наряды, и их ни за что нельзя было спутать ни с кримми, ни с фанами, ни госами, ни тем более с грузчиками или с проститутками, и это обстоятельство очень часто помогало при выполнении полнении наблюдательных протоколов. Если для отбора очередных анализов требовалась альфа (а главные цепочки всегда анализировались именно по ним) то ее всегда можно было легко обнаружить и именно по наряду. К тому же, Свездиго уже давно знал о них самое главное и поэтому все они были, есть и будут для него только лишь простыми и бесхитростными безобразниками.

-... письмо с рекомендациями от участкового и памятку с предвыборной программой нашего мэра, уф! - закончил стажер.

- И еще памятку с его крылатыми высказываниями, - устало поправил его наставник.

- И его крылатыми высказываниями! - бойко поправился стажер.- Ну, как?

- Нормально!- нестройным хором воскликнули наставник и Свездиго.

Стажер скромно улыбнулся, а его уши сделались при этом пунцовыми и практически непрозрачными от удовольствия.

Свездиго понимающе улыбнулся. Он уже давно не обращал внимания на слова нижних безобразников, потому что считал их лишенными смысла колебаниями газовой смеси. Теперь при общении с ними он обращал внимание совсем на другое - выражение глаз, тембр, походку, состояние передних зубов, запах и еще множество разных примет. Производимые безобразниками колебания газовой смеси использовались ими только как средство привлечения какой-нибудь добычи и последующего скрытого воздействия на нее. Иногда они использовались для обмана, отвлечения внимания, запугивания, но как только безобразник получал свое, сразу же утрачивали даже и эти относительные смыслы. Вот почему для правильного определения степени исходящей от них скрытой угрозы, капитан уже давно использовал другие ориентиры. Особенно хороши в этом смысле были глаза.

Обычно ему всегда хватало выражения глаз, так как у них были настолько выразительные глаза, что он никогда не мог понять - почему они не общаются между собой только при помощи их выражений. Часто, очень часто глаза его собеседников выражали одно, а производимые ими колебания смеси - совсем другое, но это больше не могло его обмануть. Вот и про этих городовых он сразу же понял абсолютно все, потому, что и у стажера, и особенно у его наставника были очень выразительные глаза.

Они оба словно бы говорили ему своими взглядами: "Отдай нам это. Отдай немедленно. Разве ты не видишь, что оно нам нужно? Что мы не можем без этого жить? Мы знаем, что оно у тебя есть. Отдай нам это и мы немедленно оставим тебя в покое. Разве ты не видишь, как мы страдаем без этого? А ты себе добудешь еще. Вон ты какой ладный и сильный".

Кроме настойчивой просьбы в глазах обоих городовых можно было прочесть и скрытую угрозу. Они как бы говорили ему своими глазами: "Если ты не отдашь нам это, мы тебя закатаем, замучаем, составим на тебя протокол. Подумай - разве это того стоит? Конечно, не стоит. Поэтому для тебя будет лучше, если ты не будешь противиться и отдашь нам это. Ну же - отдай нам это. Отдай. Отдай. Отдай".

Давление этих глаз было настолько сильным, что Свездиго не стал ему долго противиться. Он залез в карман фуфайки и протянул наставнику истертую паспортную обложку с двумя вложенными купюрами тысячного достоинства.

- Да, - коротко бросил наставник, с видимым облегчением принимая в свои широкие ладони подарок Свездиго. - Вчера вот моего старого напарника уволили за утрату доверия. А знаешь, как он всем доверял? Как он во все и всех верил? Как он на всех надеялся? Вот скажи мне, торговец, куда катится этот рынок?

- Известно куда, - дипломатично заметил Свездиго, с задумчивым видом разглаживая складку на брезентовом фартуке. - К полной и окончательной утрате доверия. Причем сразу по всем кредитам.

- Именно, - наставник снял шапку с хорошо знакомым Свездиго по прежним временам, но каким-то худосочным и тонкошеим медным орлиным дублем, пощупал внутреннее искусственное полотно и снова водрузил на свою лысую голову, крепко придавил ее ладонями к тяжелому голому куполу. - И когда-нибудь оно туда непременно докатится.

"Может быть, он докатится туда уже сегодня", - чуть не вырвалось у Свездиго... Впрочем, в такой день все это было тоже уже не важно.

Наставник помахал перед своими глазами мясистой кистью с двумя массивными золотыми перстнями, как бы отгоняя от своей головы какое-то навязчивое и страшное видение, а потом кивнул в сторону остальных лотков.

- Ладно, это не твое дело, чего мне тебя-то загружать своими проблемами? - сказал он, как бы очнувшись.- Я смотрю, что торговля у тебя и так почти не движется. А памятку с крылатыми выражениями ты себе все-таки заведи - на всякий случай. Ведь, так или иначе, а все равно влипнешь когда-нибудь, вот к слову в протокол крылатое выражение и вставишь, и дело твое сразу веселее пойдет.

- Памятки с крылатыми высказываниями у меня нет, - весело откликнулся на это Свездиго. - Зато есть фотография самого мэра в рамке из карельской березы.

- Подходяще, только держи ее всегда при себе, лучше всего - в нагрудном кармане, - удовлетворенно кивнул головой наставник.- Петруша, пойдем, у нас еще много работы сегодня, а снег уже так и сыплет, зараза.

Стажер с застенчивой улыбкой вернул Свездиго пустую паспортную обложку со словно бы вмиг поникшими орлиными головами, с как-то сразу поблекшими, безвольно опавшими хвостами и перьями, а городовые резво переместились к следующему лотку.

Появление городовых вызвало сильное оживление по всему бакалейному ряду, так как согласно древней торговой примете появление первого городового до первого покупателя мужского пола было дурным знаком на целый предстоящий торговый день, но Свездиго как-то сразу забыл о слишком ранних городовых и вернулся к своим размышлениям.

Мороз понемногу слабел, но теперь сверху посыпался крупный снежок. Свездиго накрыл свою рыбу куском прозрачной клеенки, а затем сел на рыбацкий стульчик и раскурил новую папиросу. "Вот бегут мимо безобразники, - думал он, ловко выпуская в холодный воздух серию аккуратных колец. - И, наверное, есть среди них такие, которые верят во "Что-то такое есть". Наверняка они думают, что это самое "Нечто" за ними благожелательно присматривают откуда-то сверху и когда наступит "Час О" оно придет к ним на помощь, всех спасет, вылечит и накормит. Эх, да если бы это было так просто. Это вам не потенциальную жертву своим фенотипом дурить, или пугать ее колебаниями воздушной смеси. Здесь идут эволюционные игры совсем другого масштаба".

***

Утвержденные Галактосоветом инструкции предусматривали два протокола взаимодействия с поднадзорными популяциями - прямой и косвенный. Почему Свездиго принял косвенный протокол, он и сам теперь не смог бы, наверное, объяснить внятно.

Обычно Наблюдатели предпочитали именно прямой протокол. Почему? Да потому, что так проще. Демонстративно спускаешься с небес в произвольно выбранный "Час О", показываешь местным пару нехитрых технических трюков (здесь можно и рот пошире открыть, чтобы вторые ряды зубов стали всем хорошо видны, или щупальца веером развернуть, или между рогами искру пустить, или еще что-то такое придумать, многие ленивые наблюдатели так и делали) и сразу объявляешь нижним новую эру. Эру добра и справедливости, надо полагать. После этого Наблюдатель превращается в Наставника, ну а дальше все просто - ведешь своих недоразвитых подопечных по пути уверенного развития твердой рукой, пасешь их железным посохом, так сказать, ну и разные фокусы показываешь время от времени, для укрепления веры в себя, куда же без этого.

Помимо всего прочего, это еще и экономно, и именно поэтому прямой протокол считается у всех недоразвитых "Золотым Веком". Ведь местным тогда приходится содержать только самого Наставника (или Наставников, здесь как конкретный Наблюдатель решит, так дальше и будет) да еще корпорацию его верных жрецов, по сути - глашатаев отобранных из самых талантливых в плане развития нижних кликуш. Таких как бы журналистов-переводчиков Золотого Века.

Путь, конечно, так себе, но рано или поздно куда-нибудь приводит. Или к кое-какому развитию, или к очередному глобальному потопу. Это зависит от способностей конкретного Наблюдателя. А может привести и к потопу совсем без развития или к потопу в результате слишком бурного развития. Здесь как кому повезет, да еще многое зависит от конкретных условий - у кого какое Изначальное Существо, кто чем и как питается, процент совпадений по фенотипу и так далее. Здесь дело даже не в развитии, а в правильной маскировке и быстроте рефлексов. Может случиться так, что и новую эру объявить не успеешь или там искру между рогами пустить, а местные уже приволокли виселицу, крест или плаху, и ты уже повис, уже закачался, задергался, и тогда все зависит от возможностей твоего организма и модели бортового хирургического модуля. Кроме того, многое зависит от везения и расположения звезд. Иногда бывало, что фальшивые тушканчики настоящих драконов обыгрывали, а иногда пустынные змеи осьминогов топили и при этом они все вместе как бы развивались. Что тут скажешь? У каждого пути свои особенности, но всегда самый лучший путь - срединный. Такой, чтобы и развитие было, но в то же время его как бы и не было, но и топтанием на месте, чтобы все это назвать тоже было нельзя. Именно такой путь предпочел бы Свездиго, если бы когда-то выбрал прямой протокол.

А вот с косвенным протоколом все не так просто. Здесь нужны и умная игра, и маскировка, и нужно не бояться испачкать свои конечности. Но ответственности, конечно меньше и всегда можно отойти в сторону, сказать "а он сам с балкона упал", или "а он сам с бомбой игрался", или "им всем контакты нужно было лучше зачищать". Да мало ли что можно сказать, если неожиданная проверка из Галревкома нагрянет, а ты сидишь здесь на косвенном протоколе. И местным все это обходится весьма дорого, ведь кроме жрецов им приходится содержать еще уйму самого разного продвинутого народу, которые якобы и двигают вперед что-то такое, что приводит в итоге к какому-то там развитию. Золотым Веком такое точно не назовешь, Серебряным, впрочем, тоже, но при случае руки умыть можно всегда. Свездиго горько усмехнулся и пожевал мокрый мундштук потухшей папиросы.

И главное при косвенном наблюдении за всем приходится наблюдать, все анализировать, все держать пусть под непрямым, но все же неусыпным контролем. Иногда глаза вверх поднимешь, посмотришь в пустые глазницы изначального ящера и подумаешь "а не пошло бы оно все". Но подумать это одно, а решиться - совсем другое, сделать - это совсем уже третье.

Хорошо было тогда - в самом начале, а как за всем уследить сейчас, когда безобразники внизу так размножились и распоясались? В общем, его кок, конечно, имел массу оснований для своей кляузы в Галактосовет.

Вот ведь зевнули они тогда наполеона, да и не только его одного. И это при том, что любого нижнего болтуна всегда довольно легко отследить. Ведь они всегда сначала начинают болтать, и делают это достаточно долго. Казалось бы, чего проще - отследил, подошел сзади и столкнул с балкона (да безобразники и сами так часто делают), и все, и никаких дальше эксцессов. Но ведь это все нужно отслеживать, вникать во всю эту болтовню, разбираться - чего он хочет на самом деле. Может быть, это просто очередная болтливая альфа, которой хочется обычного золота, роскошных дворцов и красивых самок? Это лучше всего, такой наполеон пошумит-пошумит, получит свое и сразу успокоится на своем золоте, дворцах и самках. А если нет? Если эта конкретная альфа окажется так называемой "идейной альфой"? Вот это хуже всего, такую альфу Наблюдателю никак нельзя прозевать. В любом случае, все можно легко поправить, пока одурманенные очередным идейным наполеоном безобразники не начали выстраиваться под его развернутыми знаменами, и пока их не начали кормить протеиновым армейским пайком. А потом уже поздно, целую армию одурманенных безобразников, конечно, тоже можно зачистить, хоть с балкона ее уже не столкнешь, да их туда и не пустят, но это будет слишком заметно и скорее всего, сразу после такой зачистки придется возвращаться к прямому протоколу, а вот этого Свездиго и не хотелось.

Прямой протокол всегда казался ему слишком грубым, глупым и лицемерным. К тому же это было бы очень легко, унизительно и скучно для него, как для капитана военного судна - быть безобразным Наставником в этой отдаленной, можно даже сказать - крайней системе.

В любом случае, все идейные наполеоны, которых он когда-либо прозевал, были теперь его, все они сейчас незримо болтались на его шее. И болтались они там не одни, а с сонмищами несчастных одурманенных безобразников, которые встали когда-то под развернутые ими знамена.

Эти несчастные безобразники тоже были теперь его - капитана Свездиго, вечными спутниками. Вечными гостями его ночных кошмаров.

Кроме того, решать вопрос с очередным идейным наполеоном приходилось иногда весьма специфическими способами и поэтому некоторые из них тоже до сих пор ему снились. Конечно, не все они снились ему до сих пор, но многие из этих проклятых наполеонов приходили к нему в его снах. Некоторые из таких наполеонов держали под мышками свои отрезанные головы, у иных головы были неестественно свернуты и за ними волочились по земле грязные веревки, у третьих наполеонов имелись отверстия в височной области. Все эти наполеоны подходили к Свездиго строевым шагом, щелкали каблуками и говорили: "Разрешите представиться - наполеон". А он всегда говорил им во сне одно и то же: "Ну сколько можно?" А они всегда отвечали ему: "Еще чуть-чуть". И так раз за разом.

Но наполеоны еще ладно, а вот с местными учеными безобразниками все было гораздо сложнее. Наполеон ведь сначала прокричит свое, прокукарекает, здесь важно просто не прозевать это кукареку. Вовремя понять, что петух созрел, так сказать, что он уже готов к топору, петле, дуэли, или к падению с балкона. Главное вовремя услышать такого наполеона и правильно понять его замыслы, остальное - дело космической техники.

А вот с учеными не так, нет. Они ведь молчат, думают, ходят туда-сюда, мечутся из угла в угол, массируют свои виски, лбы, затылки. И все молча. Молча! А потом вдруг раз, и - вот тебе динамит! Или - вот тебе пулемет! Или эта их последняя грязная бомба. Мало им внешней радиации, ведь планета в ней не просто плавает, а буквально утопает, так они нашли способ протащить ее и под свою газовую оболочку.

Во всех этих ракетах, бомбах и пулеметах капитан отлично различал чудовищные и разнообразные зубы местного Изначального Существа. Этого изначального Безобраза, который до сих пор прекрасно жил, существовал в древнейших генетических цепочках всех нижних безобразников. Жалел ли Свездиго, что его не оказалось в нужный момент рядом со всеми этими изобретателями, первооткрывателями и прочими безобразными гениями? Тогда - нет, а сейчас, наверное - да, жалел. Ведь с точки зрения Галактосовета, Галревкома или Галучинка его кок проявил бдительность, а он сам оказался воплощением халатности и безответственности галактического масштаба.

Но как ему было вовремя распознать очередного вечно сосредоточенного на своем внутреннем мире, талантливого и молчаливого ученого петуха? К каждому ученому безобразнику Наблюдателя не приставишь. К тому же самые проницательные безобразники, похоже что-то такое уже подозревают и постепенно научились прятать своих ученых петухов глубоко под землей. Чтобы добраться до них сейчас толчка в спину и последнего полета с балкона уже мало, сейчас для этого нужен удар с орбиты, причем хороший удар, а это означает переход к прямому протоколу со всем его слащавым лицемерием, со всеми его крестами, виселицами, кострами и плахами, со всем его фальшивым пафосом, который так отвратителен любому военному, любому флотскому капитану.

Следить за всем этим и с самого начала было для него настоящей морокой, и вот этого его кок не учел, когда строчил свою кляузу в Галактосовет. Нет, как Наблюдатель он его понимал и не винил (ну или почти не винил, какая теперь разница?), но как истинный нордикс - и не понимал, и винил.

Все нордиксы вообще издревле ненавидят ученых, а ведь в Галактосовете сейчас заправляют именно они, и его кок не мог об этом не знать, поэтому его кляуза была настоящим предательством, изменой делу всех нордиксов. Слишком долго кок копил свою обиду, а они все слишком долго игнорировали его отвратительные бифштексы. Это чистая правда. Но для подобного предательства этого все равно мало, так капитан думал обо всем этом деле с недожаренными бифштексами и кляузой в Галактосовет, причем сразу - в Галревком.

Нелюбовь нордиксов ко всевозможным ученым уходит корнями в седую древность, прямиком к битве у Драговегу, где погиб славный Четвертый Флот нордиксов.

Это была Последняя Битва в Последней Галактической Войне. На момент дела у Драговегу нордиксы уже захватили добрую треть Галактики, они широко тогда размахнулись, и они были готовы захватывать дальше, но тут галактические ученые объединились и впервые применили против нордиксов свои системные разрушители. Эти ужасные системные разрушители, которые в считанные секунды уничтожили флагман Четвертого Флота вместе с Адмиралом Джовдиго (его родным дядей, между прочим) и всем флотским штабом. А ведь это был чуть ли не самый мощный и прославленный во многих битвах флот нордиксов.

Нет, битва у Драговегу была не битвой звездных флотов, а избиением несчастных нордиксов. И избивали их именно они - ученые, избивали своими ужасными системными разрушителями. Фрегат "Фенри" тогда чудом уцелел, какой-то рассеянный ученый дурак забыл применить связывающее поле и выстрелил по нему просто так - наугад, а может быть и просто ради какого-то научного эксперимента. Эксперимент этот не удался, но плена им избежать не удалось.

Все они тогда ждали казни - глокирования или распыления (в том числе и этот проклятый кок, а хоть бы его тогда и распылили!), но ученые поступили коварно и грубо - они осудили всех выживших капитанов Четвертого Флота вместе с их бравыми экипажами на службу Наблюдателями в самых отдаленных уголках Галактики. Осудили с формулировкой "за особо тяжкие военные преступления", а в графу "срок" вписали по-ученому коварную и двусмысленную фразу "до особого распоряжения Галучинка". То есть, они не только разгромили их тогда в военном отношении, но и унизили, сделав, по сути, своими научными сотрудниками. Младшими научными сотрудниками. Лаборантами в самом низком и подлом значении этого слова.

Все это жгло сердце Свездиго огнем ненависти много тысяч галактических лет, и поэтому ни раньше, ни сейчас он не упускал случая отомстить ученым, и тихо прикончить кого-нибудь из них. Но всех ведь не прикончишь, да ведь и те - истинно виноватые в трагедии Четвертого Флота слишком далеко, и они слишком могущественны, а рядом - только эти ученые безобразники. Которые, если разобраться, ни в чем перед ним не виноваты, и все это только его личная неприязнь к ученым вообще, да и как вовремя распознать нужного, того самого ученого безобразника если они все время молчат? Распознать пока они не придумали новую бомбу, ракету или пулемет?

И вот - это была его работа (унизительная и подневольная), а он с ней не справился. Кок очень вовремя отправил в Галревком свою кляузу, здесь ничего не скажешь, подсуетился мерзавец. Лучше бы он свои бифштексы лучше прожаривал...

"Ну и пусть, - со злостью думал Свездиго, ковыряясь в мятой пачке "Беломора". - Все равно военные когда-нибудь возьмут свое и поднимут над Галактосоветом гордое знамя со скрещенными квантумножами. И тогда каждое живое существо в Галактике получит право на выбор - жить храбро сражаясь, или бесславно погибнуть. Вот тогда и наступит настоящее развитие и закипит космический эволюционный отбор. А все на свете ученые пойдут тогда вслед за солнечными ветрами..."