Второстепенный персонаж

Второстепенный персонаж

Вот уж год минул с того злосчастного дня, как Селифан покинул родную деревню, спасаясь от повальной горячки, что выкосила всех обитателей имения Чудовых — хозяев, дворню и жителей пяти близлежащих деревень, не пощадив даже птицу и скот. Зараза не пошла дальше лишь потому, что власти уезда окружили волость казачьим кордоном, никого не пуская и не выпуская.

Селифану повезло: в ту пору он как раз доставлял волостного писаря в уездный секретариат с поручением от помещика Чудова. На обратном пути он задержался на постоялом дворе, где, купив у местной торговки слоёный пирог с грибами, три дня маялся животом, не отходя далеко от уборной.

Когда же, похудевший и бледный, он возвращался в Чудово, на почти новой и довольно красивой, рессорной бричке с откидным верхом, его остановили хмурые казаки санитарного кордона и отправили назад, в уездный город N-ск. Узнав о постигшей деревню беде и терзаясь извечным русским вопросом «Что делать?», Селифан прибыл на знакомый постоялый двор. Хозяин, владевший также извозным промыслом, любезно согласился взять его на службу и справить ему вид на жительство — в обмен на Чудовскую бричку. А ещё он пообещал дать небольшое довольствие, кров на конюшне и место для его мерина. Так Селифан, сам того не ведая, окончательно порвал с прежней жизнью, рассчитавшись за неё чужой дорогой повозкой и упряжью. Сменив одного хозяина на другого, он заплатил за это понятную всем цену и остался, как сказал бы игрок в вист, при своих — без барыша, но и без убытка.

Получив новый документ, позволявший свободно передвигаться по уезду, а также крышу над головой, нехитрый, но регулярный харч и небольшую мзду в виде чаевых от пассажиров, Селифан постепенно забыл о прежней жизни, всецело погрузившись в сущее. Так он прожил год с небольшим, научившись спать прямо на облучке в любое время дня и ночи, мгновенно просыпаться и гнать своего каурого савраску туда, куда скажут, не задавая вопросов. С тем и подошёл он к событиям, кои будут описаны далее.

Нового барина Селифан увидел третьего дня утром. Он как раз выводил мерина из конюшни, чтобы запрячь, а барин стоял на извозном дворе напротив брички и разглядывал её в лёгкой задумчивости.

— Твоя бричка? Любезный, — обратился он к Селифану.

— Хозяйская, Ваше благородие, — сказал Селифан, сняв картуз и слегка поклонившись.

— Высокоблагородие, — поправил незнакомец, кивком указав на петлицы.

— Звиняйте, барин, грамоте не обучен, — потупившись, пробормотал кучер, разведя руки в стороны и пожав плечами.

— Так учись, голубчик, отныне при мне будешь, — сообщил барин Селифану. — Где хозяина найти?

Кучер едва успел открыть рот, чтобы указать на дверь конторы, но оттуда уже выскочил вертлявый половой Петрушка и бегом направился к барину.

— Сюда, сюда, извольте-с! Ваше высокоблагородие, прошу-с! Осторожнее тут ступенька-с, порог-с... Премного благодарен, Ваше высокоблагородие! Мерси-с! — расплылся в любезностях половой, кланяясь, распахивая дверь и тут же сгребая в ладонь медную монету, полученную с барской руки.

Пропустив барина в контору, Петрушка глянул на кучера, издали показал ему кулак и, войдя следом за барином, закрыл дверь. Селифан сплюнул с досады и принялся запрягать мерина в экипаж.

Он не любил полового. Не то чтобы они враждовали, просто Петрушка, будучи более крупным мужиком, временами оттеснял невысокого Селифана, выставляя напоказ свою значимость. К тому же, в отличие от кучера, половой был обучен грамоте и всегда норовил продемонстрировать своё умение, даже толком не разумея и половины написанного.

Как бы то ни было, уже к обеду Селифан колесил на «своей» красивой бричке по пыльной дороге, везя его высокоблагородие коллежского советника, в губернский город NN. На закорках экипажа сидел Петрушка, стороживший нехитрый скарб барина: чемодан из белой кожи и небольшой ларчик красного дерева.

Путь был неблизок и Селифан не подгонял савраску, отпустив вожжи. Мерин бежал лёгкой рысью в своём темпе, к которому за много лет был приучен. Дорога была сухая и чистая. Мимо проплывали пахотные поля, пастбища; вдали темнел лес. Высоко в небе пел невидимый жаворонок, а со стороны полей доносилось жужжание пчёл и робкий писк редкого комара. Пахло сеном, свежескошенной травой, навозом и тем самым «жилым» запахом Петрушки, от которого он не мог, да собственно и не хотел избавляться.

Бричка медленно покачивалась на рессорах, отчего и барин, и Петрушка погрузились в глубокий сон. Селифана тоже слегка разморило, и он, намотав вожжи на руку, задремал под мерный цокот копыт мерина.

Вдруг дорога пропала. Вместо скрипучей брички, Селифан оказался внутри тесной кабинки, в которой вкусно пахло свежей кожей и кофе. Кофе? Он впервые слышал это слово, но почему-то прекрасно знал его смысл: знал и цвет, и вкус, и запах напитка; и не мог без него долго обходиться. Перед глазами вспыхнула панель с красными и зелёными огоньками и кнопками.

Глянув на свои руки, он увидел, что держат они не вожжи, а небольшое колесо в красивой светло-коричневой кожаной оплётке с поперечиной из невиданного ранее материала — пластика. Он и это знал, и не удивлялся.

Потом, сбоку от руля, он заметил маленькую белую пластинку — прямоугольник, прикреплённый к торпеде. На ней была красивая тиснённая надпись чёрными буквами: «Такси — Салливан».

«Салливан! Сальфан... Селифан!» — услышал он откуда-то издалека и проснулся.

— Селифан! Чёрт бы тебя побрал, ты что, уснул, что ли?

— Никак нет, вашвысокобродь! — отрапортовал кучер почему-то по-военному.

— Далеко ещё?

— Далеко, барин. С полпути только проехали.

— Разбуди, как к городскому кордону подъезжать станем.

— Хорошо, барин. Не извольте беспокоиться.

Непонятное, фантастическое видение из короткого сна ещё какое-то время крутилось в голове Селифана, а потом забылось, уступая место обычным житейским вопросам: о воде, об овсе для мерина и ночлеге.

О чём новый барин сговорился с хозяином постоялого двора Селифан не знал, но эту бричку и мерина содержал так, будто они были его собственные. Да иначе и не могло быть. Бричку эту он правил сам, вместе с кузнецом Матвеем, ещё в крепости у помещика Чудова. Он следил за выправкой обода, чтоб колесо не гуляло восьмёркой, креплением рессор, чтобы не болтались и не тарахтели, за установкой и набивкой кресел ля господ и облучка для кучера — себя. Он сам покрасил её в тёмно-вишнёвый цвет и следил, чтоб краска не выгорела и не облупилась.

Что касается мерина, то его Селифан знал ещё жеребёнком. Конь был неказистым, низкорослым, с чуть кривыми, но сильными ногами. Породу он однозначно портил, но был вынослив и покладист. Селифан полюбил его, как младшего брата и подолгу разговаривал с ним. А мерин, казалось, даже понимал и отвечал ему, кося лиловым глазом, фыркая и кивая головой.

— Что, брат савраска, пить хочешь? Потерпи, уж скоро, — негромко сказал Селифан.

Мерин прянул ушами, фыркнул и тряхнул гривой, как бы говоря: «Ничего, брат, потерпим до города».

Вскоре дорога повернула, а за поворотом, вдали показалось полосатая будка, с таким же полосатым шлагбаумом.

— Подъезжаем барин — кордон, — Громко сообщил Селифан через плечо.

Его высокоблагородие открыл глаза и, осмотревшись по сторонам, громко чихнул.

— Будьте здравы, ваше высокоблагородие! — пропел сзади Петрушка.

— Селифан, останови-ка здесь, возле кустарника. Оправиться надо, — слегка ткнул барин Селифана тростью.

— Тпру-у-у, — натянул вожжи кучер останавливая повозку.

Пока барин, с помощью верного Петрушки осуществлял утренний туалет и приводил свой внешний вид в порядок, Селифан напоил савраску запасом воды и скормил ему пару морковок. Мерин благодарно фыркнул и они двинулись дальше.

Город встретил их тишиной, покоем и, относительным в это время дня безлюдием. Лишь у гостиницы Селифан обратил внимание на двух мужиков, стоящих напротив, у дверей кабака, которые, тыча в их сторону пальцами, громко обсуждали его бричку: доедет ли оная до Казани?

«И до Казани доедет и до Оренбурга, если понадобится. Главное, чтобы кормили, поили, да на постой ставили вовремя», — подумал Кучер усмехнувшись в бороду, и пошёл в гостиницу за барином, неся его небольшой, но достаточно тяжёлый багаж.

Оставив барина, его багаж и Петрушку в номере, Селифан вышел к бричке и осмотрелся.

Гостиница в городе была «известного рода»: длинное двухэтажное здание с лавочками внизу, со сбитенщиком у окна и огромным самоваром. Но Селифан не стал любоваться фасадом с лавками и сбитенщиком. Он повёл коня в поводу и, зайдя в неприметный проезд сбоку здания, вышел на конный двор.

Двор оказался просторный, крытый, с навесом от дождя и рядами стойл. В дальнем углу уже стояли две пролётки и почтовая тройка, но места хватало. Селифан провёл мерина в свободное стойло поближе к выходу — так, чтобы утром можно было выехать без толкотни. Первым делом он проверил кормушку и ясцы: чистые, сухие. «Ладно, тут будет ладно», — подумал он, снимая упряжь, обтирая сеном взмокшую спину коня и накрывая её попоной.

Здесь было тише, чем у фасада, и пахло иначе: сухим сеном, дёгтем, мокрой соломой. Селифан сразу оценил: ворота широкие, пол ровный, стойла крытые. Он поставил бричку так, чтобы выезд был удобным, и только потом пошёл узнавать насчёт овса и ночлега.

Заполнив ясцы овсом для мерина и проверив, не пролилась ли вода из бадейки, Селифан накинул на плечи свой старый тулупчик и пошёл к кухне. Петрушка уже крутился там у порога, вынюхивая, где тут «получше кусок».

— Ну, чего стоите? — буркнул на них повар, не глядя. — Наливай, да не мешайся тут.

Селифан молча взял миски, которые ему сунули, — в них были остатки ещё тёплых щей, пригоршня квашеной капусты да пара ломтей чёрного хлеба, оставшихся с барского стола. Рядом пристроился Петрушка, ухватив себе кусок говяжьего мосла и тут же начал шептать:

— Я опосля обеду, с поручением от барина пойду, к полицмейстеру в участок. А ты тут будь, при конюшни. Барин велел к утру готовиться: с визитами поедете к его превосходительству губернатору, прокурору, полицмейстеру… Так что смотри — чтоб бричка блестела и лошадь чтоб чистая была…

— Мерин это, — проворчал Селифан.

— И сам смотри — за воротник не закладывай! Нето… — Петрушка показал Селифану кулак. — Под боком будь.

— Под боком ты будешь, когда спать пойдёшь, — спокойно ответил Селифан. — А сейчас дай пожевать спокойно, не егозь.

Ели они в углу возле печи, за занавеской, где они не мешали ни половым, ни поварам. Селифан не торопился: знал, что утро придёт быстро, а засыпать надо сытым, иначе беда, всю ночь маяться.

Вскоре миски опустели, он встал, опрокинул в себя кружку кваса и выйдя во двор, направился к конюшне. Барак был рядом с конюшней, пах сеном и сухими стружками. На нарах лежали тюфяки, набитые соломой. Селифан положил свой армяк под голову, вытянулся и, накрывшись тулупчиком, прикрыл глаза. Где-то рядом пофыркивал его братко - мерин, и кучер незаметно погрузился в сон.

Он снова оказался за рулём автомобиля. Да, именно так называлась та тесная кабинка, где пахло кожей и кофе. И Селифан знал это. Он не помнил деталей, не помнил, откуда эти знания появились, — они просто были, как факт. Они были привычными, как знания того, что щи надо кушать ложкой, а хлеб держать руками, не задумываясь о том, где и когда ты приобрёл эти навыки.

И таким же непреложным фактом было его знание о себе и о своём месте в этом мире: он знал, что он Салливан. Что он русский в шестом поколении, а что было до этого — потерялось в анналах истории. Он знал, что его родители где-то там — в большой России, а он здесь, в Калининграде, занимается частным бизнесом — извозом.

А ещё он знал, что его машина — не его. Точнее, его, да только не до конца: взял он её в долг — в кредит у банка, и банкиру, как и всякому барину, полагается своё. Каждый месяц Салливан отвозил ему часть заработанного — аккуратно, без задержек, потому что машину эту он почитал, как почитают рабочую лошадку: не свою, пока не уплачено, но кормить и беречь её надо уже сейчас. Такси «Салливан» — его фирма, состоящая из одного единственного представителя и единственного же автомобиля Форд Мондео девяносто восьмого года с двухлитровым бензиновым двигателем, — была придумана ровно для этого: чтобы машина отрабатывала сама себя. Возишь людей — получаешь плату за это, часть себе, часть машине, а часть — банку. Так Салливан отрабатывал свой выкуп, как когда-то крепостные выкупались на волю: помаленьку, из чаевых да из дальних рейсов.

Физическое лицо предприниматель — так он был зарегистрирован во всех государственных документах и декларациях. У него был сайт в интернете и приложение в телефоне, по которым формировались заказы, строились маршруты и производилась оплата на индивидуальный банковский счёт.

Он любил Мустанга — так он называл свою машину. И хотя до классического автомобиля Ford Mustang, салливановскому было, как до Владивостока, он очень бережно и ревностно относился к своему железному коню, и даже приладил на капот фигурку скачущей лошади, которая явно не вписывалась в дизайн. И сейчас, завершив очередной маршрут, он сидел за столиком небольшого летнего кафе на набережной.

— Твой кофе, Салливан… Эй, Салливан! Сальфан… Селифан!» — голос доносился откуда-то издалека, будто сквозь гул ветра, и становился всё ближе, пока наконец не ворвался в уши резким шёпотом: — Селифан, хорош спать, вставай…»

Кучер открыл глаза и узрел разбудившего его Петрушку, который суетливо тряс его за плечо:

— Селифан, хорош спать, вставай, барин уже умылся, бричку требует. Сегодня у него приём у губернатора, потом ещё… Подгоняй к парадному…

Селифан крякнул, потянулся, накинул армяк и первым делом пошёл проверить упряжь. День начинался. Кучер напоил мерина, потом запряг в бричку, савраска бодро фыркнул, будто тоже был рад, что наконец-то поехали.

Слегка позавтракав Барин вышел на парадное крыльцо перед гостиницей, поправил обшлаги сюртука, огляделся, сверкнул брегетом, махнул тростью подзывая Селифана и распорядился:

— К губернатору. Поспешай любезный.

«Поспешай…» — мысленно передёрнул плечами Селифан. Он не любил спешку ради спешки. Ему было по душе ехать спокойно, ровно, чтобы рессоры не трясли, чтобы колесо шло прямо. Но барин такой: всё ему «поспешай...», будто от скорости да суеты что-то поменяется…

Бричка размеренно по катилась по улице. Селифан зорко следил за дорогой, заранее примечая вставшую поперёк телегу. Выскочившего на дорогу мальчишку, захотевшего прокатиться на закорках, он слегка огрел кнутом, даже не посмотрев в его сторону. Всё это он замечал сразу, заранее подбирая ход. А барин в бричке рассеяно поглядывал по сторонам, находясь в задумчивости, лишь перед домом губернатора стал собранным, придав своему лицу учтивости и почтения.

После то, как барин, в сопровождении лакея зашёл в дом, Селифан пристроил бричку в тени, где не палило солнце, подтянул вожжи, достал из кармана большую морковь и разломил её пополам. Половину откусил сам, а другую протянул савраске, который осторожно взял её прямо с ладони одними губами и, как-бы в благодарность несколько раз кивнул головой. Так они вдвоём и стояли, хрустя морковью. Мерин прядал ушами, прислушиваясь к городской суете, а Селифан гладил его шею тихо нашёптывая:

— Ничего, братко, день длинный, а дорога одна. Всё успеется.

Рядом, у парадного крыльца, городовой вытягивался в струнку каждый раз, как кто-то из господ выходил. На мундире городового блестели начищенные пуговицы, а в воздухе висело это особое напряжение — будто от того, кто с кем поздоровался и кому первым поклонился, зависело что-то очень важное. Селифан на это только усмехался про себя: «У них тут своя езда, не по дороге, а по чинам». Он поправил вожжи, погладил мерина по шее и тихо сказал: «Нам с тобой, братко, чины не нужны. Нам бы дорогу держать»

День действительно оказался длинным, они разъезжали с визитами: от губернатора к вице-губернатору, потом к прокурору, потом к председателю палаты, к полицмейстеру, к откупщику, к начальнику над казёнными фабриками… И когда солнце перевалило ближе к закату они вернулись в гостиницу.

— Селифан, пока отдохни, а вечером, голубчик, снова — к губернатору. Нынче его превосходительство даёт бал. Нужно непременно засвидетельствовать почтение, — сказал барин задумчиво, уже отходя от экипажа к дверям гостиницы.

Выбежавший навстречу Петрушка, с поклоном открыл двери и проводил барина внутрь. А Селифан направил бричку на задний двор: к конюшне для савраски и кухне для себя.

На кухне уже пахло хлебом, щами и жареным мясом. Он постоял рядом с мерином, поправил попону, проверил воду в бадейке и овёс в ясцах. Потом сел на край нары, снял сапоги, вытянул гудевшие ноги и на секунду прикрыл глаза. И в этой тишине, между запахами сена, смолы и горячего хлеба, ему вдруг снова показалось, что он слышит другой шум — не цокот копыт и не крики мальчишек, а ровный гул моторов, ветер, который свистит в приоткрытое окно машины, и далёкий крик чайки над морем. Но он только помотал головой, прогоняя эту картинку, перемотал портянки и пошёл на кухню перехватить чего нибудь съестного, оставшееся от обеда барина.