"Вторая половина осени"

Глава 1

«Вторая половина осени»

Автор Инна Клочкова

Этот клён она знала давно. Лет двадцать, наверное, с тех пор, как переехала в дом у старого сквера и ходила мимо него на работу, потом с работы, а потом, когда работа закончилась, просто так, потому что больше ходить было некуда, да и незачем.

Клён стоял чуть в стороне от аллеи, будто когда-то повздорил с другими деревьями, да так и не помирился. Каждый октябрь он вспыхивал раньше всех: сначала робко, одной веткой, словно пробуя цвет на вкус, а потом весь, до самой макушки, так, что в пасмурный день от него делалось светлее, и в парке, и на душе. И каждый октябрь она садилась на скамейку напротив и смотрела, как клен теряет листья.

Она давно привыкла их считать. Вот этот, резной, почти алый, тот, к кому она однажды мчалась ночью на вокзал. Вот этот, жёлтый, с тёмным пятнышком у черенка, тот, с кем прожито девять лет, и так и не сказано главное. А вот этот, совсем бледный, упавший даже без всякого ветра, и вспоминать не хочется, а всё равно, помнится. Листья кружили медленно, ложились на мокрый асфальт, и к ноябрю под клёном лежала вся её жизнь, пёстрая, красивая и уже ничья.

В этом году она пришла, как всегда, в середине октября. Села на ту же скамейку, поставила сумку на колени, сняла очки, протёрла их краешком шарфа и снова надела. Клён горел.

«Ну, что? - сказала она ему мысленно, - Опять будем прощаться?»

Дождь начался незаметно, как начинается всё осеннее, без предупреждения и без злобы. Зонт она, конечно, не взяла. В последние годы она часто что-нибудь забывала, и это уже не пугало, оставалось только лёгкое недоумение. Капли застучали по сумке, по плечам, по стёклам очков … и вдруг перестали. Над ней раскрылся тёмный купол: старый мужской зонт с деревянной ручкой. Одна спица была чуть погнута, и край провисал, как крыло у уставшей птицы.

Мужчина стоял сбоку, в шаге от скамейки, и держал зонт так, что сам оставался наполовину под дождём. Левое плечо его пальто уже потемнело.

- Простите, - сказал он. - Я не хотел мешать. Просто клен сегодня так красиво горит, а вот Вы промокнете.

Она хотела ответить «спасибо, не нужно», как отвечала всегда и всем. Но почему-то, неожиданно для себя, сказала:

- Садитесь. Скамейка большая.

Он сел на самый край, аккуратно, как садятся в чужом доме. Зонт теперь накрывал обоих, и под ним сразу стало тесно и тихо, как в маленькой комнате, где горит лампа и живет особая тишина.

Какое-то время они молчали. Дождь шуршал по ткани, клён ронял листья, по одному, словно бы нехотя.

- Я видел вас здесь в прошлом году, - сказал он наконец. - И в позапрошлом, кажется. Вы всегда сидите, пока он не облетит.

- Вы что же, следили за мной? - Она улыбнулась, но вышло строже, чем ей хотелось.

- Нет. Я следил за клёном. - Он чуть смутился. - Просто Вы... как-то, особенно, входили в осеннюю картину.

Когда дождь стих, он поднялся, сложил зонт и посмотрел на небо, долго, внимательно, будто прочитывал его.

- Завтра обещали солнце, - сказал он.

Это не было приглашением. Почти. И все же …

* * *

Назавтра, и правда было солнце, прозрачное, октябрьское, какое бывает только в те несколько дней, когда лето уже простилось, а зима ещё не решилась. Она надела светлый шарф, который давно не носила. Просто потому, что было солнечно. Больше ни почему.

Он пришёл позже неё, с термосом и двумя пластиковыми стаканчиками, вложенными один в другой.

- Вторую я взял на всякий случай, - сказал он, разнимая их.

- На какой же?

- На такой.

Он налил чай, крепкий, с чабрецом, и протянул стаканчик. И она заметила, что он повернул его к ней той стороной, где было не горячо. Мелочь. Никто и никогда не поворачивал ей чашку той стороной, где не горячо.

Она смотрела на его руки. Большие, спокойные, с тонкими белыми шрамиками на пальцах, и въевшейся у ногтей тёмной краской. За долгую жизнь она помнила много рук: осторожных и нетерпеливых, нежных и требовательных, тех, что просили, и тех, что брали без спроса. Эти не просили и не брали. Они просто держали стаканчик так, чтобы ей было удобно.

- Вы художник? - спросила она.

- Переплётчик. Реставрировал старые книги. Теперь больше для себя. Привычка.

- И что, трудно их восстанавливать?

Он подумал.

- Трудней всего те, что долго лежали закрытыми. Страницы слипаются, бумага забывает, как гнуться. Их нельзя торопить, порвёшь. Надо дать им подышать. Иногда неделю, иногда месяц. И тогда они сами вспоминают, как открываться.

Она ничего не ответила. Только отпила чай, и он показался ей очень горячим, хотя с её стороны стаканчик был совсем не горячий.

* * *

Так и повелось. Никто ни о чём не договаривался, никто не называл это встречами. Просто она приходила к клёну, а он приходил с термосом, иногда с бумажным кульком сушек, однажды с двумя антоновскими яблоками, пахнувшими так, что она закрыла глаза и на секунду оказалась в бабушкином саду, где ей было девять лет и вся жизнь была впереди, огромная, как август.

На пятый день он вдруг сказал:

- Мы с вами неделю пьём чай, а я не знаю, как вас зовут.

- Вера.

- Михаил. Можно без отчества? С отчеством я сразу чувствую себя пенсионером.

- Вы и есть пенсионер.

- Вот поэтому и не хочется лишний раз напоминать.

Она рассмеялась и сама удивилась этому звуку. Смех вышел непривычный, чуть неуверенный, как расстроенное пианино, которое много лет стояло закрытым, а потом кто-то случайно тронул клавишу.

Листьев на клёне становилось всё меньше. Она по-прежнему следила за ними, но теперь всё чаще ловила себя на том, что забыла их посчитать.

* * *

Однажды, в зябкий вечер, когда солнце садилось рано и как-то виновато, она рассказала ему про подкову.

Сама не знала зачем. Слова пришли сами, будто давно ждали, когда их выпустят. Про ночной вокзал, про то, как бежала по перрону, как они разломили подкову «на счастье», каждому по половинке. Как поезд ушёл. И как они больше никогда не увиделись.

Он слушал молча, не перебивая, не кивая с тем сочувственным видом, от которого хочется немедленно замолчать. Просто слушал, глядя на опадающий клён.

- А вторая половинка? - спросил он, когда она замолчала.

- Уехала.

- Значит, у кого-то до сих пор хранится половинка вашего счастья. - Он помолчал. - А у Вас - половинка чужого.

- Так себе арифметика.

- Почему же. - Он повертел в пальцах опавший лист. - Знаете, в мастерской бывает: от одной книги остался только переплёт, от другой, только блок. Каждая сама по себе - калека. Кладёшь рядом, примеряешь - все не то, не то... А потом вдруг одна подходит к другой. И не скажешь, что из разных жизней. Будто так и были.

Вера посмотрела на него. Он смотрел на лист.

- У меня дома часы, - сказал он совсем тихо и словно не ей. - Хорошие, старые. Идут исправно. А время в доме … стоит. Давно уже.

Больше он ничего не сказал, и она ни о чём не спросила. Бывают вещи, о которых не спрашивают, их просто держат рядом, в своем маленьком мире, как держат в ладонях чашку, чтобы согреться …. Душой или памятью.

* * *

В начале ноября клён был почти голым. На нём оставалось, может быть, с десяток листьев, самых упрямых, самых поздних.

Михаил пришёл с небольшим свёртком в коричневой бумаге, перевязанным бечёвкой.

- Это вам. Только не отказывайтесь сразу. Сначала посмотрите.

Тетрадь, – подумала она, - нащупав что-то тонкое и небольшое.

Нет, это была книга. Маленькая, в мягком кожаном переплёте цвета осеннего клёна. Корешок ее прошит вручную, ровными, тщательными стежками. Она открыла … и на первой странице, под тонкой калькой, лежал засушенный лист. Резной, почти алый.

Остальные страницы были пусты.

- Здесь ничего нет, - сказала она растерянно.

- Пока нет, - ответил он.

И отвернулся к клёну, давая ей время. Как давал время страницам, которые долго лежали закрытыми.

Она держала книгу обеими руками, словно в ней было что-то особенное, тёплое. И думала о том, что всю жизнь носила в себе другую книгу, ненаписанную, где каждая страница была чьим-нибудь уходом. А про эту, пустую, она не знала ничего. Совсем ничего.

* * *

Первый снег выпал в середине ноября, ночью, тихо, осторожно.

Она пришла к скамейке с утра. Сквер был белый и незнакомый, будто кто-то переписал его набело. А на клёне оставался один-единственный лист - тёмно-медный, свернувшийся от холода, но всё ещё крепко державшийся за ветку.

Михаила не было.

Она села, стряхнула снег со скамейки перчаткой и стала ждать. Пять минут. Десять. «Ну вот, - подумала она спокойно, почти с облегчением, как думают о чет-то неизбежном. - Вот и всё. Осень кончилась. Так и должно быть». И снова, как прежде, приготовилась смотреть, как упадёт последний лист.

Он пришёл через четверть часа, запыхавшийся, без шапки, со снегом в седых волосах.

- Простите. Автобус... - Он сел рядом, переводя дыхание. - Думал, не успею.

- К чему?

Он кивнул на клён. И в эту самую минуту лист оторвался от ветки.

Он падал медленно, будто раздумывая, покружился над аллеей, над скамейкой, над их головами и лёг на рукав его пальто. Михаил не стряхнул его, замерев, словно не дыша. Только посмотрел а него и улыбнулся краешком губ.

- Смотрите-ка. Выбрал.

Вера долго смотрела на лист на тёмном рукаве. Потом сказала, сама не зная, ему или себе:

- Говорят, осенью деревья плачут.

Он поднял глаза на голый клён - чёрный, чистый, чёткий на белом.

- Мне кажется, они не плачут, - сказал он. - Они отпускают. Если старые листья держать, весной новым некуда будет расти.

И тогда она увидела. На чёрных ветках, по всей их длине, сидели почки, маленькие, тугие, плотно укутанные на зиму. Они были там всегда, каждую осень, все двадцать лет. Просто она никогда на них не смотрела. Она смотрела только на то, что падает.

- Холодает, - сказал Михаил и встал. Помедлил. И, чуть неловко, как-то по-старомодному, подставил ей локоть.

Она посмотрела на этот локоть. На его руку в потёртой перчатке. На лист, который так и лежал на рукаве, он его так и не стряхнул.

И тихо положила ладонь ему на локоть.

Они пошли по аллее, медленно, в ногу, оставляя на снегу две цепочки следов, которые то и дело сходились. Вера обернулась всего один раз. Клён стоял на своём месте, в стороне от других, голый, тихий, спокойный.

Дерево оставалось. И оно дышало, неглубоко и ровно, как спят те, кому есть кого ждать.

* * *

Вечером она долго сидела над кожаной книжкой. Потом взяла ручку, открыла вторую страницу, сразу за алым листом, и вывела, аккуратно, почти ученическим почерком:

«Сегодня выпал первый снег».

И остановилась. Она не знала, что напишет дальше. Впервые за много лет она не знала, чем кончится история, и впервые за много лет ей не хотелось заглядывать в конец.

Страниц было ещё много ...