ВсУ2022

Рагу из мыслей и чувств

Первые дни весны окропили грязные тротуары, затянутые серо-коричневым подбоем слякоти, брызгами солнечного света. Эти сияющие пятнышки чистоты невозможно смешать с грязью даже кирзовыми сапогами, что уж говорить о моих дамских ботиночках на небольшом каблуке. Голые ветки деревьев увешаны световыми бусами в миллионы рядов радостного предвкушения весны, их блики вырезают светлые форточки на капотах заляпанных тугой бытовухой автомобилей, золотые отблески путаются в густо намазанных водостойкой тушью ресницах, заставляя меня щуриться. Когда никто не видит, этот прищур становится по-детски радостным, счастливым в предвкушении скорой весны. Но эти радость и счастье надо спрятать, их нельзя никому показывать. Даже себе - во избежание появления чувства вины.

Неуместно улыбаться же, когда граница родной страны вдруг ощерилась страшными клыками и, недолго думая, мало слушая крики тех, кто против, и отказываясь видеть последствия даже на пару дней вперед, вцепилась ими в бок своей соседки по континенту. Неуместно улыбаться, когда стаи беженцев разбиваются о закрытые границы, как волны о берег во время шторма – твердь земная ведь никуда не денется. Нельзя радоваться, когда родные твоих друзей застряли где-то там, не имея возможности оказаться где-то здесь, хоть где-то! Нельзя улыбаться, когда на границе этого «где-то там» парни разных степеней молодости вынуждены окроплять пытающийся растаять снег кровью друг друга только потому, что количество и цвет полосок на гербовых нашивках на формах не совпадают.

Нет, нельзя, неуместно. Зима со злостью бросает людей лицами о холодный металл реальности резким похолоданием с выпадением новой порции снега. Наверное, она никогда не закончится, эта зима, и мы останемся не то что бы мерзнуть, но существовать без комфорта, при околонулевых температурах, навсегда? Так и будем день за днем глотать таблетки, лишь бы побыстрее уснуть и не видеть того, что происходит под небесным куполом? Чтобы утром, открывая глаза, получать от вида белого потолка над головой оплеуху непонимания и ведро холодной тревоги?

Я отрываю присохшую к губам сигарету, с тлеющего конца которой на дубленку летит целый сантиметр пепла. В последние дни постоянно такое происходит – воткну в зубы сигарету, а вынуть ее мешают холодные тревожные мысли, своими щупальцами удерживая правую руку выпрямленной по шву. Присохшая сигарета – это неприятно. Но вполне объяснимо. Забываешь о выполнении вредоносных для здоровья ритуалов, когда вместо сита с крупными дырками над головой, каким небосвод ощущался раньше, вдруг оказывается звенящее тишиной и злобными обещаниями ничто. Сито, хоть и дырявое, хоть как-то защищает от внешних угроз – ударов молний или ястребиных когтей – а его отсутствие не защищает никак. Ни от чего. Ощущение своей полной беззащитности, вынужденного лежания на спине брюхом кверху под голодными носами хищников полностью против собственной воли ослабляет свою хватку только дома. И то, когда внутри этих четырёх стен присутствует человек, совместный быт и жизнь с которым и наделяют эту коробку статусом дома. Без него иллюзия «я в домике» разбивается на судорожные компусльсивные схватки зарождающейся истерики.

На улице же даже иллюзия безопасности оказывается вне зоны доступа. Вместе с бизнес- партнерами и поставщиками, компаниями и платежными системами, чьими-то просто знакомыми, а чьими-то уже друзьями или целыми семьями. Вместе с планами на отпуск и планами о привлечении новых инвесторов, вместе с планами на новое платье с палеткой теней и просчитанными на год вперед вложениям, вместе со спокойствием каждого отдельного человека и спокойствием множества людей в целом. Которые в словарях и в учебниках истории для младшей средней школы называют «народом» или «нацией», семафоря дифирамбами об общем происхождении и истории, чтобы они на несколько лет стали основным умственным кормом. Но кормом низкого качества, очевидно, иначе бы тушку нашего «единого» народа не разорвало по шву государственной границы скоплением отравляюще-вонючих газов надменности и лицемерия. Я задыхаюсь в них, тщетно ища глотка свежего воздуха под небесным куполом без иллюзорного защитного сита на нем. Мысли путаются, спотыкаются друг о друга, несутся как угорелые куда-то. Куда? Зачем? Может лучше – остановиться?

Нам всем. Вообще всем.

Ну, мне так точно. Чтобы разобрать по полочкам происходящее хотя бы в своей голове. Чтобы выписать его законченной картиной, или их серией, а не этим рагу из обрывков своих и чужих настроений и мыслей. Рагу прекрасно смотрится на тарелке, особенно для голодного человека. Но никак не в голове и не в душе. Да и протухнуть оно там может.

Скорей, быстрей. О безысходности

Под языком многообещающе жгутся спиртовые успокоительные капли, рассказывая удивительные в своей безбашенности истории о том, чему сбыться не суждено никогда. Потому что это вкус лекарства, а не водки – топлива скоростного поезда загула.

Над языком перекатываются, трясь белыми боками друг о друга, три близнеца-капсулы с валерьянкой, пустырником и прочими седативными травами. Вряд ли когда-нибудь еще потрутся своими боками друг о друга три белых человека на танцполе, одним из которых, конечно же, должна быть я.

Хребет ломит от неудобной позы, которая удобной не станет ни при каких ее корректировках. Даже если перечеркнуть текущий чертеж положения моего тела гневным росчерком недовольного начальника и принудить себя все переделывать с нуля, с прямой линии пяток, копчика, лопаток и макушки на спальном матраце – то никакая эргономика не поможет изогнуть что-то из этих двух физических тел так, чтобы тому телу, которое номинально относится к живым объектам – то есть мне – стало удобно.

Потому что если не сам хребет, то его крылевые ребра будут перемалываться в пыль полнейшего бессилия жерновами межреберной невралгии ежедневно, ежечасно, ежеминутно. Потому что, будучи человеком, а не жвачным животным особо крупных размеров, невозможно поглотить такое количество успокаивающих травок, фруктов и овощей, чтобы лекарственная доза седативных веществ в их объеме была пропорциональна обычному уровню тревоги в эти дни. Потому что все спиртовые возлияния сейчас вместо требуемого от них отключения памяти о происходящем пусть и далеко, но за моим окном, наоборот расширят канал поступающей от пьяных друзей информации. Она будет обрабатываться извилинами, заплетающимися в узор у кого безысходности, у кого паники, у кого истерики, у кого страха, у кого злобы – каждому оттенок тревожности по способностям, но сверх потребности. И извергаться наружу плохо пережеванным - непродуманным до конца и логически не завершенным – комком таких важных в этот момент суждений. Разумеется, при помощи заплетающегося языка. Уровень дикции как раз особо крупного скота.

Стадо таких, как я, погонят в сторону какой-то цели пастухи в нашей форме с одной стороны и в формах всех остальных стран континента и мира с другой, поигрывая кнутами санкций в умелых руках. Знает зачинщик этого перегона свою цель, только думает, что знает или не знает вовсе – вопросы, ответы ни на который из них не обещают для стада ничего хорошего. Какая разница, забивает быка разумный мясник или безумный. Какая разница, забивают его на мясо или просто так, потому что молот под руку подвернулся. Суть для быка останется неизменна – его забивают. А все эти финтифлюшки тех или иных выводов – так, украшения на гробу, пусть за ними и стоит какая-нибудь международная корпорация-монополист по ритуальному декору.

Согнутая этими настроения в подобострастной позе боли, я нависаю над экраном ноутбука, по которому журит несколько речек. Вот вьется Лента с водами социальной сети, пусть и одной-единственной из пятерки самых популярных, вот рычит Новостной канал, насмерть сталкиваясь с еще парочкой ярых противников по стороне подачи одного и того же материала. А это – булькают месенджеры несвежей жижей, текущей из сотен пробитых банок тематических сообществ. Еще радио, если его включить, периодически пускает струйки не то слюней, не то слез по невинно убиенным миру, стабильности и спокойствию.

Есть простая примета в эти дни: если просидеть, согнувшись над экраном, достаточно долго, то рано или поздно он сломается. Потому что намокнет от слез. Как подушка по ночам намокает от слюней, которые ей безразлично навязывает мой сон под эгидой таблеток. Как ноги в обычной обуви намокают, если стоять ими в луже. Какими бы умелыми мастерами ни были подогнаны швы на ней друг к другу, рано или поздно любые ботинки промокнут.

Скорее рано, чем поздно - мы окажемся наедине со своей безысходностью, ломающей спицы самых прочных колес какой-либо деятельности.

Скорее поздно, чем рано – с нами начнут разговаривать хоть где-то, где для общения надо использовать отличный от родного язык.

Скорее-скорее, быстрее-быстрее – вот как проходят минуты бодрствования тела для механизмов чувств и мыслей. Иначе безысходность и непонимание распнут меня, тебя, его и ее на кроватях в позах зародыша, неприспособленного ни для чего вне материнской утробы. А о какой материнской утробе может идти речь, если свернулись беспомощными калачиками мы, тридцати- и сорокалетние тети и дяди? Нет ее уже. Лет тридцать или сорок как.

Блинная опера

Четверть блинчика, четверть блинчика, четверть блинчика, четверть блинчика! Пересчет тоненьких детских голосков сыплется крупинками сахара-песка на дно кастрюли. Сверху по нему верещит капель яичных белков и желтков, ножом освобожденных от скорлупы. Та с тихим шуршанием скатывается в мусорное ведро. Нашептывает секрет неповторимого вкуса половина чайной ложки соли. Наконец, разноголосый детский лепет сливается в единый хор жужжания венчика, чтобы на всю квартиру вопить о взбивании яиц до образования густой пены.

- Треть блина, треть блина, треть блина, треть блина. Нагреваемое на конфорке молоко начинает важно булькать. Это значит, что температура его раздражения на детские вопли достаточно высока, чтобы разбавить их визги своим горячим увесистым тенором. Те, негодуя, плюются во все стороны и разбрасывают как могут далеко горячие капли взрослых молочных аргументов. Хозяйка с миксером в руке увернуться от них еще может, а вот окружающие кастрюлю кухонные принадлежности – нет. В финале этой оперы они еще проскрипят свои аккорды под мокрой тряпкой.

- Полблина. Полблина. Полблина. Полблина. Мука берет ругань в кастрюле в свои пухлые белые руки. Сейчас все споры увязнут в гуще взбиваемой венчиком смеси и превратятся в спокойные перебулькивания двух уравновешенных сторон. После пятнадцати минут переговоров с тремя повторными выступлениями вызывающего уважение баритона муки они приходят к консенсусу, что лучшим вложением в счастливое будущее в форме блинов – это половина чайной ложки соды. И еще стакан молока, пусть даже и холодного, а то собственная тягучесть не позволит захватить все отведенные для их блинных государств территории сковородок.

- Три. Четверти. Блина! Три. Четверти. Блина! Три. Четверти. Блина! Три. Четверти. Блина! Тембр многокомпонентного хора теста становится все ниже и ниже. Трескотня венчика давно ушла в прошлое, и теперь пение в кастрюле звучит едва слышно. Но голоса процессов загустевания смеси и образования клейковины и пузырьков воздуха поражают своей уверенностью. Кастрюле со смесью предстоит полчаса простоять в тишине, которую будет нарушать только тихий свист, смешанный с чавканьем, исходящий от хозяйки кухни, мелкими глоточками цедящей вино (явно недотягивающее по своим характеристикам до такого изысканного с ним обращения) в соседней комнате возле горящей свечи.

- Блин. Блин. Блин! Полный блин! Блин. Блин. Блин! Полный блин! Блин. Блин. Блин! Полный блин! Эта часть для баса шкварчащего на сковородках теста нагло плюется раскаленным маслом из уголков маленьких круглых ротиков на поверхности будущих блинов. И ведь может себе это позволить, как каприз великого мастера своего дела. Но все же их соприкосновение с голой кожей рук хозяйки ей крайне неприятно. Впрочем, не настолько, чтобы побуждать мисс на более активные действия, чем нервное поддевание температуроустойчивой лопаткой краев круглой лепешки для проверки степени прожарки ее обращенной к антипригарному покрытию сковороды поверхности.

- Полторы-минуты-на-сторону раз! Полторы-минуты-на-сторону два! Блин-долой три! Это уже невоспитанный слушатель концерта в лице хозяйки отсчитывает готовые блины. Ей кажется, что произнесенный вслух и нараспев счет ускорит время обжарки блинов, темп убывания теста в кастрюле и уменьшит отрезок времени, который осталось провести на кухне возле плиты. Кроме того, строевые вопли помогают отвлечься от мыслей о том, что после завершения самого акта приготовления пищи, прекрасного со всех сторон, необходимо будет еще помыть посуду. То есть взглянуть на красивейшее в мире тело божества своего хобби со стороны уродливой, пораженной геморроем. Хотя он все равно прекрасней войны, которая идет за пару тысяч километров от открытого окна на кухне – на границе с соседней страной. И которая куда безобразней любых болезней тела божества. Даже мысли о ней – и те омерзительны и пачкают своими маршевыми ритмами всех остальных обитателей черепной коробки

-Блин. Блин. Блин. Блин… Блин. Блинная опера заканчивается шкрябаньем жесткой стороной губки по поверхности сковородок и тарелок, бульканьем пены от моющего средства, скрипом оттираемых тряпкой хромированных и пластиковых кухонных поверхностей, чавканьем швабры по залитому засыхающим яичным белком полу. Последним аккордом в этом концерте станет брошенный на высоченную стопку блинов исподлобья недоверчивый взгляд хозяйки, медленно расцветающий удовлетворением и похвалой себя, любимой, которая даже нервно горбиться перестала. Эту удивительно прекрасную и невообразимо вкусную гору надо скорее запечатлеть на камеру телефона, чтобы немедленно поделиться этими фотографиями во всех соц. сетях. Которых, к слову, ввиду санкций осталось не так, чтобы много, но для получения похвалы в форме лайков – достаточно.

Хозяйка расправляет плечи, улыбается усталой улыбкой, сильным движением распускает собранные резинкой в пучок дреды и идет в прихожую, чтобы там накинуть на плечи пальто и выйти уже, наконец, на пожарную лестницу. Чтобы покурить. Вкусно и не торопясь, потому что это – заслуженная награда за праведные по заветам любой религии труды. Остается только по возвращению налить себе еще вина, намазать блин икрой и с этой поистине славянской закуской приступить к просмотру сериала.