Вселенная в клочьях

Глава 1

Я люблю чай, кофе, разные соки, конфеты любые, но не шоколадные. Люблю читать и писать, люблю, когда получается рисовать, люблю ветер и мелкий дождь чуточку больше, чем прямые лучи солнца, люблю растущую луну больше полной, люблю, когда листья с клёна падают на волосы и застревают в них. Люблю чёрные и красные перья, ловцы снов, люблю, когда на шее висит настолько много амулетов, что тянет к полу, и все они к концу дня запутываются в один комок, а потом весь вечер разпутывать. Люблю, когда я улыбаюсь, и люблю, когда улыбаются мне. Люблю читать вслух друзьям и про себя тоже очень люблю, люблю, когда в комнате чисто, но если беспорядок, значит — творческий. Люблю, когда волосы заплетены в косичку, когда прядки спадают на глаза. Люблю всех и вся, всё, что вокруг, и всех вокруг, люблю серебро больше золота, рубины больше алмазов, лёгкую музыку больше тяжёлой. Люблю писать тяжёлые рассказы и совсем детские тоже, люблю большие романы и маленькие записки, люблю, когда одна буква занимает целую страницу, но когда слова еле различимы, тоже очень люблю. Люблю своё имя, свою комнату, стены, зарыться головой под одеяло и сидеть, пока не начнут искать. Люблю пугать, изучать, дразнить людей, люблю, когда убегая, вслед слышу: "Ах ты негодяй! А ну, иди сюда!" и тому подобное. Люблю, когда злюсь, так будто готов горы свернуть, люблю в порыве злости гоняться за кем-то, сам кричать, петь, танцевать — всё это я люблю. А не люблю я… пустые страницы. По причинам, которые вы сейчас услышите.

Не люблю время, когда летает тополиный пух. Белые хлопья заполняют абсолютно всё, залетают в волосы, в нос и рот, приходится щуриться, и уже с этого момента стало понятно, что что-то сегодня пойдёт не так. Возвращаясь вечером домой, ещё не стемнело, но город уже погрузился в приятные сумерки. Я поднялся по лестнице на третий этаж, квартира 14, и увидел на моей двери приклеенный белый лист. Что это за лист, откуда он у меня взялся и что он тут делает, я не понимал, и вряд ли бы обратил на него внимание, но большой белый лист зиял на моей коричневой двери огромным пятном, и чем больше я на него смотрел, тем хуже мне становилось. Сначала у меня сжалось сердце, потом меня начала бить мелкая дрожь, которая постепенно переходила в настоящие конвульсии. Я бросился на этот лист, как удав на кролика, ударился локтем об дверь, повалился на пол. Листок, как будто, сопротивлялся, он бил меня в ответ, я его — он меня. Кто кого? И вот, когда я уже не был уверен в собственной победе, листок поддался, и я растерзал его на тысячи мелких клочков. Мы лежали на полу, а они смотрели на меня горящими глазами, как бы говоря: "Ты покойник!". У меня начал дёргаться глаз, и я понял, что если сейчас не отступлю, то всё — война будет проиграна, вечер испорчен, а жизнь больше никогда не будет прежней. Я пулей влетел в квартиру, быстро захлопнув дверь, чтобы ни один из листочков не успел проскользнуть за мной. Прошёлся по комнатам, открыл все окна, от чего-то мне стало очень жарко и душно, и вышел на балкон. Тополиный пух был и здесь, такой же белый, как листок. Меня передернуло. Ну уж нет, сказал я сам себе, и, взяв веник, вымел весь пух со всех щелей. Смотреть, как заходит солнце и как всходит полумесяц — одно из моих любимых занятий. Я взял карандаш, специально изрисованный лист бумаги, на этом листе когда-то рисовал мой младший брат, сейчас же я пишу свои рассказы исключительно на его солнцах, снеговиках или других каракулях. Моя нелюбовь к белым листам настолько велика, что я просто не могу даже на них писать, и если мне в руки попадает чистый лист и ручка… Я стараюсь писать как можно быстрее, стараясь заполнить место хоть чем-нибудь. Как ни парадоксально, именно такие рассказы получаются одними из самых сильных. Солнце уже вот-вот должно было скрыться за горизонтом, как вдруг моё ухо услышало какой-то шорох за спиной, и я резко обернулся. Ничего не увидев, я напрягся. Я дома, живу один, от родителей съехал ещё три месяца назад, квартира полностью моя, ни кота, ни собаки. Решив, что послышалось, я вновь повернулся на молодой месяц и уже собрался поставить финальную точку в рассказе, как звук повторился снова, теперь ближе. Мне стало по-настоящему страшно. Я медленно обернулся, тихо прошёлся по квартире, пытаясь понять, откуда исходит звук, и с ужасом понял, что этот звук из-под входной двери. Мелкие клочки разорванного мной листа пытались пробраться под дверью, и некоторые из них это уже получилось. Посчитав это объявлением открытых боевых действий, я не медлил и, быстро схватив шпионов, сунул их под струю воды из-под крана. Я почти слышал, как они молят о пощаде, но я их не слушал. Вскоре бумага размокла, превратилась в кашу и, смытая потоками воды, навсегда отправилась в сточную канализацию. Во избежание повторения произошедшего, по пути к двери я прихватил два полотенца, но когда вернулся ко входу в квартиру, там уже собралось немало комочков. Чтобы больше не забралось, я подложил полотенца и, проникших последователей шпионов, настигла та же участь. Я вышел из ванной с чувством выполненного долга, как вдруг мне в лоб прилетело что-то и плавно спланировало на пол. Я медленно опустил глаза и с ужасом схватился за голову. Открывать окна было большой ошибкой. Я бегом бросился сначала к себе в комнату, но было уже поздно. То, что я весь день принимал за тополиный пух, оказалось просто клочками бумаги. Ветер закидывал их в моё окно горстями. У меня начал дёргаться глаз, но, не обращая на это никого внимания, я бросился к окну. Белые листья летели мне в лицо, в ноги, стараясь помешать закрыть окно. Пока я сражался с ними у себя в комнате, кухня и маленький зал постепенно наполнялись идеально белыми листочками. У меня уже чесалось всё тело, глаза опухли, стало тяжело дышать. Я упал на пол и видел только белый цвет, он кружился вокруг меня, то падал, то вновь поднимался, постепенно зарывая меня в белые хлопья. Я приподнял руку, чтобы убрать клочки с лица, но они сами вдруг отстали, опали на пол и замерли. Я кое-как поднялся, вся моя квартира была усеяна белыми листками. У меня болело абсолютно всё, но больше всего душа, она разрывалась на части. Вдруг клочки вновь зашевелились и стали собираться в одну кучу, вскоре эта куча приняла облик человека. Передо мной стоял высокий человек, состоящий из бумажных обрывков, лица не было, впрочем, как ничего, был просто белый силуэт. "Стена есть стена, и хоть бейся об нее головой, твоя душа для нас как стена, и мы через неё прорвёмся…" Белый человек опал и ветром улетел в ближайшее окно, ни оставив за собой ни единого клочка.