Время Мары

ДОЛГО ЛИ...

Долго ли мне ещё ходить по тропам, дышать, слушать биение собственного сердца? Скоро ли тьма поглотит меня, скоро ли я усну, чтобы не проснуться?

Если бы меня когда-нибудь спросили, чем пахнет жизнь, я бы ответил, что она пахнет весной.

Нет, у жизни много запахов, плохих и хороших, завораживающих и отвращающих, настоящих и искусственных, но если говорить о жизни, как о чуде природы, то ее аромат, безусловно будет похож на запах весны. Нет, не той поздней весны, когда распускаются первые цветы, начинает зеленеть трава и деревья одеваются нежными, мягкими листьями. Я говорю о той поре, когда тень уползающей прочь, словно побитая собака, зимы ещё довлеет над миром, но из самой земли идет что-то теплое, но при этом освежающее. Почва ещё не успела сбросить остатки снега, коричнево-желтая трава торчит из под его редеющего покрова неровными пучками, а на реке начинается ледоход. В этот краткий период воздух полнится совершенно особенным ароматом, которым хочется дышать и наслаждаться. По крайней мере, мне хочется...

Наступил очередной год моего добровольного одиночества. Столь любимое мной время подходило к концу. Этим вечером я вновь вышел в лес, чтобы прислониться к израненной медвежьими когтями старой сосне, а может и забыться долгим сном рядом с ней. Было холодно и голодно, в этом году холодные ветры властвовали над тем уголком мира, что я называл своим домом. Что ж, от холода я едва ли найду спасение, но вот голод утолю. Осталось совсем немного... Одна ночь, одна-единственная...

Где-то вдали шумел ручей. Он стал чуть громче, чем пару дней назад - река наполнила его силой. Меня она силой не наполнит... если только я брошусь в нее со скалы и позволю ей проникнуть в каждую клеточку моего тела... но тогда его покинут последние крохи моей фантомной жизни. В последнее время этот прыжок представлялся мне все более заманчивым.

Я остановился на перепутье. Я знал, куда идти, но всегда замирал в этом месте. В нем было что-то обманчиво-волшебное, оно дарило иллюзию выбора. Выбора, которого у меня не было и не могло быть.

Затем я двинулся дальше. Трава влажно чавкала под ногами - утром прошел дождь с мокрым снегом, который таял, не успевая долететь до земли. Со всех сторон подступили деревья. Дубы и вязы, березы и ели, сосны и тополя. Лиственные и хвойные, богатые вечнозеленые и голые, как нищий старик. Знакомая сосна расположилась между двумя своими младшими сестрами, одна из которых слегка наклонилась, словно сильно устала. Старшая не пыталась ее утешить - стояла, прямая, как стрела, с застывшими слезами смолы на шершавой коре.

Длинные змеящиеся корни торчали из земли, напоминая костлявые пальцы полусгнившего мертвеца. Меня они не пугали - я находил их объятья почти что нежными. Их сплетение образовывало нишу у самого ствола, где иногда прячутся мелкие животные, от клыков хищника или от непогоды. Сегодня там не было никого. Я сел на землю и прикоснулся к шероховатой поверхности. Это касание всегда меня успокаивало, всегда... но только не сейчас. Не сегодня.

Я знал, что час мой близок. Нет, не смертный - смерти я давно уже не боялся. За осенью приходит весна, ветер гасит свечу, цветы увядают. Это не страшно и не больно. Я боялся другого.

Мои пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Я ощущал зуд возле ногтей. С них всегда все и начинается. Отдернув ладонь от коры, я попятился. Не хотел, чтобы моя старая подруга видела меня таким... хотя она наверняка видела, и не раз.

Мой маленький дом стоял у подножия холма - я сам построил его в тени, куда даже в разгар дня едва проникает солнечный свет. Жизнь в постоянном полумраке меня устраивала. А ещё мой дом был хорошо спрятан от чужих глаз... впрочем, сюда уж много лет никто не забредал, не считая одной лошади, без наездника, но с седлом. Она ушла через пару недель, словно чуяла: скоро здесь будет опасно.

Зуд становился все сильнее. Запах влажной земли бил в ноздри и почему-то мне представлялся покойник, гроб которого на цепях спускают в свежую могилу. Я почти слышал колокола, бьющие тризну. То была иллюзия - на много миль вокруг не было ни единой церквушки. Когда-то стояла одна, всеми забытая и заброшенная, да гроза спалила ее дотла, оставив лишь кучку черных головешек, от которых и по сей день пахнет дымом. Боги ушли из этого места.

Я вошел в дом и сел на продавленное кресло. Скрипнув, оно просело ещё пуще.

Темнело. Солнца не было больше, а тени сгущались. Я не разжигал печь, хотя становилось все холоднее. Из печи шел запах влажных углей, навевавший смертную тоску. Хотелось спать, но я не мог уснуть. Боль сжимала грудь, холодные змеи словно залезли прямиком в сердце.

Я не мог видеть Луну - зато она видела меня. И мы чувствовали друг друга, словно близнецы, мы ощущали боль и гнев, страх и радость. Не в силах больше сидеть под крышей, я выбрался наружу.

Первым делом я увидел траву, свежую и пожухлую, живую и мертвую, которая сейчас была одинаково прекраснa - ее словно облили жидким серебром. Белый свет шел с небес, где заняла свой трон ночная царица. Я поднял голову, чтобы взглянуть на нее - в следующее мгновение я стал другим.

Я торопливо снял рубаху и бросил ее в траву. Утром она промокнет от росы - плевать. Я скинул ставшие тесными ботинки и побежал босиком, радуясь свободе и мокрой земле, что холодила ступни.

Мой дом остался далеко позади - сейчас я уже не нашел бы к нему дорогу, даже если от этого зависела бы моя жизнь. Остановившись наконец, я упал на колени, запрокинул голову и издал громкий, нечеловеческий вой.

Отклик пришел со стороны леса. Вскоре среди черных стволов засветились два желтых глаза. Я ощутил знакомый запах и радостно взвизгнул. Как то ещё изобразить свои чувства я уже не мог - ничего человеческого во мне не осталось. Используя все четыре конечности, я ринулся навстречу своему другу. Мои руки и ноги - нет, уже звериные лапы - легко пружинили на свежей траве и каждый мой шаг был длиннее и легче предыдущего. Наконец я остановился у самой кромки леса. Навстречу мне вышел волк - серая шкура, местами уже бледная, словно седая, казалась совсем белой в свете Луны. Шерсть топорщилась, пасть была приоткрыта и я видел его клыки - смертельно острые, длинные. Впрочем, мои собственные сейчас едва ли им уступали.

Обнюхав друг друга, мы вновь бросились врассыпную - по одному легче выследить добычу. Он углубился в чащу, я двинулся вдоль границы леса, отчаянно принюхиваясь к воздуху.

Всего несколько минут спустя я услышал вой - в этот раз мой старый друг опередил меня. Со всех ног я бросился на этот звук. Я бежал отчаянно, но не производил шума. Я смутно помнил, с каким треском продираюсь сквозь деревья и кусты в своем обычном обличье. Теперь же я был легок, как самый воздух.

С каждым шагом знакомый запах становился все сильнее, но к нему примешивался и другой. Его я узнал бы из миллиона - запах звериного страха. Добыча совсем рядом! Я почти чувствовал, как дрожит ее тело, почти видел страх в ее глазах.

Он опередил меня - так было не раз. Я заметил смутную тень, что шевельнулась среди кустов ежевики, затем ощутил легкую боль от прикосновения к колючкам. Эта боль была ничем - ведь кровь мою будоражила охота! Волк бежал впереди меня, а прямо перед ним маячил еще один зверь - олень, похоже, довольно старый. Кажется, я разглядел его рога - один был наполовину сломан. А еще олень хромал, он качался из стороны в сторону при каждом шаге. Потом он вдруг замер - мой друг наконец-то настиг его, вцепился в ногу и повалил на землю. От запаха свежей крови закружилась голова.

Добычу мы обычно делили поровну, но в этот раз я отдал ему большую часть - то немногое человеческое, что еще жило во мне, позволяло мне понять, что ему мясо нужнее.

Мы замерли над разодранной тушей и встретились взглядами. Его морда была окровавлена, кровь темными струями текла по клыкам. В глазах моего хищного брата не было ни ярости, ни азарта - лишь безмерная усталость. С каждым разом охота давалась ему все труднее. Я хотел сказать, что в следующий раз сам нагоню жертву, но вместо слов из груди моей вырвался лишь протяжный вой, от которого филины с громким уханьем поднялись в ночное небо. То была наша последняя охота.

Два долгих месяца я не видел его. В ночи полнолуния я охотился один и всякий раз оставлял часть добычи, в надежде, что мой друг учует ее запах и придет. Он не приходил и с каждым днем тревога все больнее стискивала мое сердце.

Наступило лето, земля покрылась свежим покрывалом травы и цветов, солнце светило все чаще и дольше, а ночи уходили, не успевая прийти. В моей темной избе было уже не так хмуро и влажно, зато по ночам меня доставали комары. Еще одни охотники, от которых нет спасения.

Одной летней ночью я несся по темным лесным тропам, но не наяву, а во сне. В своих снах я всегда был зверем и всегда охотился. И всякий раз возвращался домой с добычей.

В этот раз я бежал знакомой дорожкой к старой сосне. Я издали видел ее темную громаду и ощущал запах хвои. И было еще что-то - смутное беспокойство.

Острая боль пронзила грудь - меня словно пырнули кинжалом. Прямо над ухом раздался гром. Я сжался в комок, словно перепуганный кролик. Затем я наконец увидел его - зверь в серой шкуре лежал возле сосны и было в его позе что-то странное, что-то ненастоящее. Я поспешил к нему, но как это часто бывает во снах, цель лишь отдалилась от меня, будто что-то тянуло меня назад. В бессильной злобе я закричал и проснулся от собственного вопля.

Меня колотила крупная дрожь. Что со мной такое? Почему мне так страшно и горестно? Подойдя к окну, я увидел Луну - не Луну, а бледную тень ее самой. Далеко ей еще до той ночной королевы, на зов которой я покорно откликаюсь каждый месяц.

Я вышел на улицу. Стояла невыносимая жара, но меня бил ужасный озноб. Я ощущал себя мертвецом, которого бросили в только что вырытую могилу, голышом, даже без всякого гроба, прямо на влажную землю. Я потряс головой, чтобы отогнать наваждение, и двинулся в сторону леса.

Почему-то мне казалось, что я вот-вот услышу до боли знакомый вой, но лес молчал, даже совы не кричали, даже не стрекотали сверчки. Казалось, весь мир застыл, предвещая недоброе. Добравшись до тропинки, я остановился. Хочу ли я видеть то, к чему так настойчиво ведет меня сердце? Страх, преследовавший меня во сне, наяву лишь усилился.

Я несмело пошел дальше. Стена леса сомкнулась позади меня, словно чьи-то огромные челюсти заглотнули добычу. С каждым шагом становилось все темнее. В зверином обличье я не замечал этого, тьма была моим другом. Теперь же меня сковывал ужас. Что притаилось в этом мраке?

Своего старого друга я увидел не рядом с сосной, как во сне, а чуть дальше. Сны всегда врут, хоть чуть-чуть, хоть в мелочи, но не доскажут правду. Кровь я заметил издали, даже в этой чернильной мгле - она черным потоком изливалась из раны в боку. Приметил я и другую, застарелую рану - на левой задней ноге. Должно быть, очередная добыча отбивалась слишком усердно.

Я хотел что-то сделать, помочь, но не успел сделать и шага - был там кто-то еще. Из лесного мрака вышел некто, кого я вначале принял за медведя - так огромен он был. Но это оказался человек, грузный мужчина в беличьей шапке, которая была ему явно мала, в серой клетчатой рубахе и в черных сапогах до колен. Штаны чуть не лопались на его объемной заднице. Я вдруг представил, сколько там мяса, и сам ужаснулся своим мыслям.

В руках у мужчины было ружье. Мой нюх, обостренный даже в человеческом облике, уловил легкий запах пороха. Он вызвал во мне целую бурю эмоций, от ужаса и удивления до ненависти и злости.

-Вот ты и попался, серый ублюдок.- прокряхтел толстяк, склонившись над поверженным зверем. -Это тебе за моих овец, тварь.

Он прижал дуло ружья к голове моего друга - моего последнего друга, моего единственного друга. Я знал, что сейчас произойдет, но что я мог сделать? Он был огромен и вооружен, у меня же в руках не было и камня. Я невольно поднял голову, встретившись взглядом с Луной. Если бы она могла даровать свою силу, сегодня, прямо в этот миг...

Я прижался к тонкой осине и зажмурился. Потом я все же открыл глаза и в последний раз взглянул на своего друга и брата - кажется, он тоже увидел меня. Его глаза сверкнули в последний раз, пасть приоткрылась и с клыков стекла кровь - в этот раз его собственная. Затем прогремел выстрел.

Обратно я не шел - несся со всех ног. Меня не волновало, что охотник может услышать меня, мне было плевать. Добравшись до дома, я упал на колени возле кровати и закрыл лицо руками.

Когда слезы кончились, я поднялся и подошел к окну. Вдали виднелась тропа - призрачного света Луны хватало, чтобы посеребрить ее белой полосой. Трава по обеим ее сторонам шевелилась от легкого ветра.

Я знал, куда ведет эта тропа и знал, кого я найду на той стороне. Я знал, откуда пришел этот человек и куда он уйдет. Мне оставалось лишь ждать.

****

Сны мои отныне были полны могильного холода, и даже наяву меня била дрожь. Я чувствовал, что заболеваю, но знал, что все пройдет, как только настанет ночь - та самая ночь, которую я жду каждый месяц, которую желаю и ненавижу. Во сне я вновь и вновь блуждал по лесу и каждый раз находил тело мертвого волка. Его убийцу я тоже видел - он стоял там, с ружьем в руках, насмехался над моим бессилием.

"Иди сюда, волчонок.- говорил он, ухмыляясь. -Я и тебе башку откручу. Я выпотрошу тебя и накормлю твоими кишками бродячих псов".

Я просыпался в холодном поту. Моя жажда мести не угасала, но и чувство страха с каждым днем лишь усиливалось. Я опасался, что мне просто не хватит духу...

"Я всего лишь найду его и убью. Разорву его на куски и убегу, и никто никогда меня не найдет. Я буду тенью среди теней, колючкой на кусте ежевики, утренним туманом в поле, звездой на небосклоне".

Мои руки и ноги сводило судорогой - время пришло. Болели зубы, чесались пальцы. Мой час был близок и никогда еще я не ждал с такой страстью своего страшного превращения. Словно ворон, наблюдающий с небес за жестокой сечей, я ждал, когда мне будет дозволено напиться свежей крови. А обрывки сна - того, самого первого, самого страшного - уже преследовали меня и наяву. Мне казалось, что я слышу горестный вой в шуме ветра и редкого дождя, в стуке разболтавшихся досок на крыше, в говоре лесного ручья. Этот вой скоро затихнет - правда, ненадолго, всего на одну ночь.

Очнувшись посреди ночи, я увидел Луну, чей серебряный свет покрыл белой скатертью стену моего ветшающего дома. Боль во всем теле стала невыносимой и я закричал, но очень скоро крик мой превратился в звериное рычание. Ощутив приятную силу в мышцах, я вырвался на волю и вдохнул ночной воздух. Полная Луна смотрела на меня с небес. Отблагодарив ее лаем, похожим на собачий, я ринулся по тропе, прочь от леса, ставшего мне домом, и от дома, что вдруг стал чужим. В голове еще стучали обрывки прежних мыслей и слов, я помнил, куда я бегу и зачем.

Мой забег казался бесконечным. Я остановился, чтобы перевести дух, и посмотрел в небо. Моя небесная спутница едва-едва продвинулась на запад. Значит, времени прошло не так уж много, впереди у меня - целая ночь.

С каждой милей дорога расширялась, становилась все более ухоженной и чистой. Я уже различал следы от лошадиных копыт и даже ощущал оставленный ими навоз. Кажется, запах проехавших здесь недавно людей щекотал мои чуткие звериные ноздри. Я не знал усталости, а остатки страха совсем покинули меня. Теперь во мне не осталось ничего, кроме ненависти.

Деревню я увидел издали. Она расположилась в низине, у подножия холма, и сверкала редкими огнями. Я побежал по дорожке, стараясь держаться подальше от света. Я знал, что без труда найду свою цель - звериное чутье не подведет.

Убийца моего друга выдал себя нагло и красноречиво - к сараю его дома было прислонено ружье, которое я узнал сразу же. Я хотел бы взять его, прижать к толстой голове мерзавца и спустить курок, но знал, что не смогу сделать этого своими неловкими лапами. Мои пальцы с острыми когтями годились лишь для одного - кромсать плоть.

Дверь я выломал одним ударом мохнатого плеча - сейчас меня не остановили бы никакие замки. С глухим рычанием я ворвался в человеческое жилище.

Крики, стоны и вой, звучавший страшнее волчьего, еще долго стояли у меня в ушах. Был в этом доме кто-то еще, кто-то маленький и легкий, кого я отбросил от себя, словно тряпичную куклу. Огромная туша, поднявшаяся со своего ложа, вначале кинулась мне навстречу, но очень быстро развернулась и бросилась наутек. Впрочем, сейчас охотник не казался таким великаном - наоборот, мне он виделся почти что карликом. В два прыжка я догнал его и повалил на пол. В ноздри ударил резкий запах мочи - мужчина напрудил в штаны. От этой вони ярость моя лишь усилилась - я вонзил когти в его широкую спину и вырвал кусок мяса. Кровавая пелена злости застлала мне глаза, я смутно ощутил прикосновение чего-то легкого к своей спине. Я успел заметить испуганный взгляд и длинные светлые волосы, открытый в изумлении рот... а потом словно провалился в небытие.

****

Очнулся я с рассветом, дрожа от холода. Сырая земля прилипла к щекам, напитала могильной вонью легкие. Вновь приняв свое человеческое обличье, я поднялся на ноги и спустился с пологого холма.

Вначале я увидел женщину - ее тело висело на острых копьях забора, черные волосы почти дотягивались до земли, они слиплись от крови. Следующим открытием стал мужчина в ночной рубахе - его живот был распорот, внутренности уже облюбовали мухи. В одном из ближайших домов было разбито окно - я вдруг понял, что не хочу заглядывать внутрь.

Я хромал – похоже, кто-то успел меня ранить. Но собственные раны сейчас меня не заботили. Я шел сельской дорогой, натыкаясь на все новые тела. Я увидел девочку лет восьми – русые волосы, широко распахнутые пустые глаза – чистые и холодные, как этот рассвет. Горло ее было разодрано, маленькие руки прижимали к груди куклу.

Живых я так и не нашел. Может, кто-то сбежал, может, сумел спрятаться – в подвале, на чердаке, еще где-то. Меня это не волновало, мне хватало того, что я увидел. Я посмотрел на свои руки, измазанные кровью, в горле встал комок. В желудке что-то упрямо ворочалось, я ощущал странное насыщение, как после удачной охоты. Поняв, чьим мясом набил брюхо этой ночью, я прижался к стене дома и содрогнулся в приступе рвоты.

Веревку я нашел все в том же сарае. Я хотел взять ружье, но руки у меня слишком дрожали. Голый, в чужой крови, хромой и мрачный, с веревкой в ладони я двинулся в сторону реки.

Подходящий камень я отыскал сразу – он словно для меня там и лежал годы, десятки лет, а может и века. Я обвязал его, сделав крепкий узел, а другой конец затянул на шее. Я не чувствовал ни страха, ни злости, ни раскаяния – вместе с ночью ушло все то, благодаря чему я еще мог зваться человеком. Я молча вошел в воду, и шел, пока илистое дно не ускользнуло из под ног.

ВОЛШЕБНИК ЯНТАРНОГО ГОРОДА

В тот день что-то заставило ее сойти с привычной тропы и углубиться в чащу леса.

Осенний лес словно полыхал. Желтые, оранжевые и красные цвета самых небывалых оттенков тянулись пестрыми разномастными вихрями от самой земли до небесных глубин, где кружил на фоне девственно-чистой голубизны одинокий молчаливый ворон. Сухие листья и веточки хрустели под ногами, девушка с огненно-рыжими волосами, словно сама сошедшая с картины сентября, медленно продвигалась вперед, стараясь ничего не упустить. Как жаль, что свой холст и краски она оставила дома…

"Я постараюсь все запомнить.- решила она. –Каждое дерево, каждый листик, каждый просвет в разноцветных кронах". А если где-то она все же погрешит против истины… что ж, может, оно и к лучшему. Возможно, завтра сильный порыв ветра сорвет с дуба или вяза листик – тот самый, что сегодня она забудет отобразить в масляных красках.

Лес, что становился все гуще и даже мрачнее, несмотря на всю яркость, вдруг стал редеть и светлеть. Что же это такое? Она никогда не заходила так далеко. Что же откроется ее взору на этот раз?

Еще немного – и она вышла на поляну, где земля была почти голой, лишь пучками торчала желтая чахлая трава. В самом центре этой своеобразной сцены возвышался раскидистый клен. Он был огромен и прекрасен, он был царем в этом лесу, а все остальные, при всей их безусловной красоте, казались лишь бледными его тенями. Огромные, больше ладони, листья всех цветов пламени, от бледно-желтых, издали казавшихся белесыми, до кроваво-красных, будто усыпанных микроскопическими рубинами. "Если я нарисую такое, мне не поверят". Тем не менее, она сделала шаг вперед… а потом еще и еще, пока не оказалась в густой тени исполина. Нужно было запомнить все в мельчайших подробностях… но что это такое, вырезано прямо на скале? Неужто у кого-то поднялась рука поранить это чудо?

Раны явно были старые и образовывали странный узор. Это было лицо – жуткое, изрытое морщинами, с оскаленной пастью и каплями, выступающими прямо из глазниц. Ей хотелось верить, что это просто смола.

Она не желала изображать это лицо на своем рисунке. Ей хотелось отвернуться от него, забыть о нем… но налитые кровью (нет, нет, всего лишь смолой, пусть это будет лишь смола) глаза будто впились в нее, и черные дыры зрачков неотступно следили за каждым ее шагом.

Она нарвала листья, всех цветов, всех оттенков, чтобы не переврать ни единой капли.Как они были красивы! И все же ощущалась в их красоте некая безудержная тоска…

Выбраться из чащи оказалось легко – ее будто несли крылья, а в голове работал компас. Она знала, что это бесполезно, и все же поставила листья в вазу с водой – вдруг хоть немного продлит им жизнь? Выбрав самые горячие краски, она трудилась до глубокой ночи, отдавая работе все свои силы и рухнула в постель совершенно опустошенная.

Она не заметила, что среди выбранных ею красок на самом деле не было ни одной желтой, красной или оранжевой. Она взяла все цвета лета, всю зелень – и даже больше. И вот, в ранний утренний час, когда она в последний раз в жизни вдохнула воздух, листья в вазе рядом с ее постелью вначале распрямились, затем стали наполняться живительным соком. А в нескольких милях от ее дома одинокий ворон каркнул, пролетая над ярко-зеленым кленом – единственным островком лета посреди бушующего осеннего океана.

СЕРАЯ БОЛЬ

Я никогда не бывал здесь, но почему-то даже не заблудился. В моем сердце словно работал компас, он вел мои ноги в нужном направлении, даже когда разум начинал сомневаться. Странное чувство - я будто не принадлежал себя. Словно стал марионеткой, а кто-то невидимый дергает за ниточки и тащит меня вперед, в неведомую даль, все глубже и дальше во мрак.

Тут пахло травами, цветами, влажной землей - недавно прошел дождь. Ощущался аромат хвои и смолы. Где-то вдали кричали вороны, а еще дальше, на самом пределе слышимости, журчал ручей. Ночь была темная и жаркая, мне хотелось отыскать этот ручей, поцеловать его холодную воду, ощутить во рту этот живительный лед, от которого будут ныть зубы. Однако ноги вели меня в другую сторону и вскоре тот возбуждающий шум окончательно затих.

Под ногами хрустели сухие ветки и опавшие листья - первые жертвы долгой засухи. Пару раз во мраке я разглядел что-то светлое... кажется, кости каких-то мелких животных.

Наконец я увидел ее. Вокруг было много других, но их я не замечал, они были лишь тенями, иллюзиями, бесплотными фантомами. Кажется, спустя вечность наши губы слились в долгожданном поцелуе.

Я сорвал с нее платье и туфли, все это ей теперь ни к чему, все это лишь сковывало ее красоту. Я лег на нее, приподнял ее голову и поцеловал вновь... вот только ее губы оставались сухими. Я провел рукой по ее груди, по животу, бедрам... кожа была пугающе холодной. Моя дорогая никогда не была страстной любовницей... и тем более, не стала ею после смерти.

Удивительно, как во мне еще оставались силы. Ее гроб закопали лишь вчера, земля еще не успела стать плотной и грубой, холм над могилой удалось разрушить с пары ударов. Металлический крест при этом покачнулся и едва не упал. Да и если упал бы - я не заметил бы. Я работал лопатой, как безумный, будто там, внизу, меня ожидал сундук с золотом, а не мертвое тело... пусть и прекрасное.

Но для меня она была дороже золота, дороже всех земных драгоценностей, вместе взятых. Спина ныла от боли, колени подгибались, но я не останавливался. А когда лопата ударилась о деревянную крышку гроба, я словно обезумел. Кажется, на какой-то миг я даже отключился. Перестал сознавать, кто я, где я, что я делаю. Мои руки работали, как заведенные, высыпая за край могилы последние комья мокрой земли. Я спрыгнул вниз и распахнул гроб... будто открыл врата в иной мир.

Она была прекрасна - смерть еще не успела испортить ее. Руки, мирно сложенные на груди, напоминали о ее кроткости и мягкости... на ее щеках я заметил следы румян и попытался стереть их - моя любовь красива и без этих пошлых красок, и плевать, что кожа ее стала пепельной, а губы синюшными. Я поцеловал их, все еще надеясь на какой-то ответ... и получил его!

Ее руки вдруг вновь стали теплыми. Из ее уст вновь вырывалось дыхание, а ее серые, как река в дождливый день, глаза опять открылись. По моим щекам потекли слезы.

-Я знал, что ты вернешься. Я знал, что все это не напрасно. Ты не могла бросить меня одного в этом мире, не могла...

Она все еще лежала в гробу, когда я вошел в нее. Ее нутро, еще недавно ледяное, как тот лесной ручей, теперь стало горячим и податливым, словно воск. Мы вновь слились воедино и это было великолепно.

-Я люблю тебя...- вначале я шептал, а потом стал кричать - пусть все знают! -Я люблю тебя! Я люблю тебя!

-Если любишь, -заговорила она, глядя мне в глаза. -тогда почему позволил мне умереть?

Она дотронулась до своего горла. Рану пытались скрыть, но вышло не очень - я все равно видел этот жуткий, глубокий порез, похожий на кошмарное ожерелье.

-Я не... я не...- мне не хватало воздуха, я чувствовал приближающийся финал и не мог остановиться. Но при этом не мог и перестать думать: что же случилось? Как она тут оказалась?

-Это сделал ты.- заявила вдруг она и тут я затрясся в приступе экстаза. Одновременно с наслаждением на меня нахлынул гнев: о чем это она? Что это за вздор?

-Нет, не я.- выйдя из ее лона, я уткнулся лицом в ее спелую грудь. -Я же люблю тебя, помнишь? Я не мог причинить тебе боль.

-Ты вонзил лезвие мне в горло. - ее слова были страшны и неумолимы, как топор палача. -И смотрел, как я истекаю кровью. Ты сделал это. Ты, ты...

-Нет!- тут я ударил ее. Ничего не мог с собой поделать, она же лгала! Ужасно, нагло лгала! -Ты врешь! Я не трогал тебя! Я тебя любил!

-Ты меня убил.

Я ударил ее вновь, сбив со щек последние песчинки этой дрянной пудры. А она уже сама кричала, и от ее криков кровь стыла в жилах.

-Ты сделал это! Ты перерезал мне горло! Ты, ты, ты!

Я не понял, как в моих руках оказалась лопата. Размахнувшись, я ударил ее по голове, прямо в центр лба. Брызнула кровь, я услышал тошнотворный хруст. Но и это меня не остановило - я нанес новый удар, в шею, и ее голова отделилась от тела. Так нужно было, иначе она бы не заткнулась, иначе продолжала бы верещать, выплевывая эти мерзкие, лживые слова...

Я остановился, лишь когда понял, что избиваю труп. Трупом она и оставалась все это время - ее тело было таким же мертвым, холодным и жестким, как прежде. Глаза по-прежнему закрыты, вот только лицо залито кровью, такой же ледяной, как и все на этом погосте...

Я торопливо оделся, захлопнул гроб и начал засыпать его землей, не обращая внимания на боль, что усилилась тысячекратно. Мои руки сжимали древко лопаты, но я до сих пор ощущал ее кожу, словно покрытую арктическим льдом.

Теперь, конечно, я вновь все вспомнил. Я и не забывал на самом деле, мое сознание лишь на время отодвинуло эти воспоминания на самые свои закоулки. Да, я помнил, как убил ее... и помнил, почему.

Она была невыносимо болтлива. Вот как сейчас. Говорила и говорила, без умолку, снова и снова. Я больше не мог слушать ее, мне нужно было заставить ее замолчать.

-Но ты не хочешь молчать, да?- крикнул я, глядя на вновь образовавшийся на могиле холм земли. -Почему ты не замолкаешь? Что мне еще сделать, чтобы ты замолчала?!

Но она не хотела молчать.

-Ты убил меня.- сказала она, почти что нежно, прямо у меня в голове.

МОЙ БЕРЕГ

Река была широка и глубока – и ни единого моста. Но другой берег я видел хорошо и каждый вечер приходил, садился возле узкой полоски песка и наблюдал за тем, как ветер шевелит сочную зеленую траву, как играет кроной векового дуба, как ныряют чайки, и как люди – по одному, а чаще целыми семьями, приходят и садятся у кромки воды. Дети купаются, взрослые загорают… Им можно, над их головами всегда светит солнце.

Я посмотрел в небо. Дождливый сумрак грозил разродиться очередной порцией ледяной воды, молний и грома. Вдалеке каркали вороны, мои давние соседи. Кажется, они тоже с какой-то завистью смотрели вдаль, хотя им-то грех жаловаться – каждый день находят, чем поживиться. И хорошо, если это лошадь или корова, умершая от болезни или сломавшая ногу. Все чаще их добычей становились люди, тела которых просто не успевали вовремя найти – они часами лежали под проливным дождем, глядя пустыми глазами в мрачные небеса. Каждый день с востока на запад протягивалась траурная процессия, люди в черных мантиях и лошади, тянущие гробы. Иногда какая-нибудь лошадь запиналась, попадала ногой в яму – на такой случай кто-нибудь обязательно нес с собой ружье. Вылечить больную скотину еще ни разу не удавалось – она умирала медленно и мучительно.

Не мор косил всех нас, не война и не голод. В самом воздухе витало что-то невообразимо печальное, пахнущее мокрыми углями, гниющими фруктами и свежей могилой. На другом берегу царили покой, радость и свет – но то был другой мир, другие люди, другая жизнь. Река, проклятая река, что кормит нас мелкой рыбешкой и крупными бедами во времена половодья, протянулась на много миль, ее нельзя обойти, нельзя переплыть. Но я пытался.

В первый раз я чуть не утонул, во второй - проплыл примерно треть пути. Усталый, трясущийся и больной, я вернулся на свой берег ни с чем.

В том, другом мире было тепло и красиво. Я пытался построить лодку, но не нашел поблизости хорошего дерева – их все давно вырубили, на гробы. Единственная осина, в которую позапрошлой весной ударил гром, годилась разве что для растопки печи. Я хотел сделать плот из развалин заброшенного дома, да доски прогнили настолько, что буквально рассыпались в руках.

В одну темную и дождливую ночь молния ударила в дом кузнеца. Я долго ходил по пепелищу, стараясь держаться подальше от обугленных человеческих костей – бедняга не смог вовремя выбраться, упавший шкаф преградил ему путь. Запах дыма и сгоревшей плоти бил в ноздри, вызывая рвоту. Рядом безутешно рыдала женщина, кто-то молился и крестился. Я не слушал все это, лишь молча выбирал из развалин доски, что могли еще хоть на что-то сгодиться. Никто не спрашивал, что я делаю, а я не объяснял. Ту древесину, что казалась достаточно легкой и прочной, я оттащил к своей избе.

На то, чтобы отмерить куски равной длины, ушел примерно день. Затем я отобрал несколько досок для носовой части и отпилил лишнее. Пила была тупая, многие зубцы согнулись, ручка грозила отвалиться. Я быстро натер мозоли – перчаток у меня не было. Почти упиваясь болью, я продолжал работу. Я чувствовал: все это – не зря.

На то, чтобы построить задний борт, ушло еще два дня, столько же – на создание распорок и сидений. Спина моя уже с трудом разгибалась, руки почти онемели и покрылись царапинами.

Дольше всего я промучался с дном лодки. Когда же все было кончено, я чувствовал себя так, словно построил не лодку, а как минимум фрегат. Творение вышло неказистым, но на воде держалось уверенно. Изготовив весла, я отправился к реке.

"Я вывезу вас всех.- думал я, глядя на дома, прижавшиеся друг к другу, словно искавшие защиту от холода. –Я вернусь с целой флотилией и мы навсегда покинем эту проклятую землю. Клянусь вам".

Мир на том берегу был другим, я смотрел на него часами, днями, видел его в снах и грезил им наяву – теперь мне предстояло шагнуть на его землю. Оттолкнувшись от берега и царапнув дном острые камни, я отправился в путь.

Я старался не оглядываться, я смотрел лишь вперед. В первое время казалось, что тот берег с каждым мгновением лишь отдаляется, становясь меньше, уже, темнее. Вскоре наваждение прошло и я увидел солнце – яснее, чем когда-либо прежде, затем моему взору открылись пушистые облака и зеленые луга, где неспешно бродили какие-то звери – кто именно, я пока не мог разглядеть. Еще через несколько минут я приметил первые дома – с треугольными крышами и флюгерами, едва колыхающимися на ветру. Ставни были распахнуты – я представил, как солнечный свет заливает их комнаты и меня пробила приятная дрожь.

Руки уставали – с каждым метром грести становилось все тяжелее. Мышцы сводило судорогой, натруженные пальцы не гнулись. Стиснув зубы, я наваливался на весла с новой силой.

Откуда ни возьмись, налетел ветер. Рябь пробежала по серебристой воде, появились волны, от которых мое легкое суденышко задрожало. Его стало разворачивать, сама река хотела вернуть меня назад, в мир тоски и мрака. Меня это злило и я боролся все отчаяннее.

Ветер становился все сильнее, волны налетали одна за другой, с яростью разбиваясь о борта моей лодки. В какой-то момент я с ужасом осознал, что мое крохотное судно накренилось, и крен этот увеличивается с каждым мгновением.

Я сам не понял, как оказался в воде – меня словно что-то вытолкнуло. Река наполнила мою грудь льдом и песком, я сделал рывок – вверх, к свету, к жизни. Моя лодка перевернулась и теперь напоминала большую черепаху. Толку от нее больше не было – я поплыл к берегу.

Воздуха не хватало, боль сжимала тело холодным обручем. Одежда, враз отяжелев, тянула меня ко дну. В какой-то миг в моей одурманенной болью и страхом голове мелькнула отчаянная и жуткая мысль – прекратить борьбу, расслабиться, позволить реке забрать меня, утащить на глубину. Несколько секунд – но какими они были долгими! – эта идея казалась мне притягательной, прекрасной, единственно правильной. Но потом я сделал новый вдох, легкие обожгло огнем, а в глаза ударил солнечный свет…

Я коснулся руками влажного песка, потом – белого, сухого и сыпучего. Преодолев пару метров на четвереньках, я растянулся, глядя в небо, где белое облако потихоньку закрывало солнце.

Опять налетел ветер – все тот же, злой и жестокий. От его порывов тонкая береза склонилась почти до земли. Я кое-как поднялся на ноги.

Зеленая трава вдруг показалась мне желтоватой, возделанное поле – ненужным и запущенным. Коровы, что щипали здесь траву, хромали и качались. Одна их них лежала возле куста ежевики, где не было ни единой ягодки, и издыхала. Другая тщетно пыталась отогнать мух, что роем кружились вокруг ее гниющего слепого глаза, и протяжно, горестно мычала.

Я увидел мужчину в серой рваной рубахе – мрачно посмотрев куда-то сквозь меня, он с ружьем в руках подошел к умирающей корове. От звука выстрела мое сердце замерло.

"Меня обманули".- вдруг понял я и эта мысль почему-то не принесла ни боли, ни злости.

Я обернулся – посмотрел на реку, на тот берег, откуда я так мечтал уйти. Облака там понемногу расходились, лучи солнца залили луга своим жидким золотом.

Человек с ружьем вновь посмотрел в мою сторону – словно призрака увидел… но ничего не сказал.

С прежней печалью на сердце я двинулся дальше, мимо домов, скособоченных, с разбитыми окнами. Спутником моим была лишь черная тень, что ложилась на песчаную дорогу причудливым узором… при хорошем воображении эта тень могла бы напомнить фигуру в капюшоне и длинном балахоне, а над головой ее как будто бы грозно подрагивало острое лезвие косы.

МЕРЕЧЬ

Дул пронизывающий ветер. Даже здесь слышны были стоны деревьев, сгибающихся под его беспощадными порывами. Казалось, что этот жуткий ветер пробрался прямо сюда, сквозь бревенчатые стены, сквозь щели в оконных рамах, сквозь густо укрытую соломой крышу.

Сегодня тут было удивительно пустынно. Видимо, все уже разбрелись по домам, готовятся встречать праздник или заняты последними приятными хлопотами. Хмурый мужчина в коричневой, но все ещё не до конца высохшей, а потому казавшейся почти черной куртке, отороченной мехом, плотных штанах и мощных ботинках, сидел у самой стойки, сжимая в руке кружку. Он смотрел на нее, нахмурившись, некоторое время, словно не понимал, что это и что с этим делать. Потом он неторопливо перевел взгляд на второго человека, находившегося сейчас в трактире - самого трактирщика. Тот с очень сосредоточенным видом протирал один и тот же стакан, который отнюдь не становился чище.

Мужчина в куртке открыл рот, но не издал ни звука. Ему почему-то казалось, что легкие горят огнем. Он задыхался, воздуха ему не хватало. Одним глотком он осушил кружку. Увидев это, трактирщик метнулся к нему и тут же вновь ее наполнил.

Мужчина опять открыл рот, нахмурился и наконец-то заговорил. Голос его странно булькал и хрипел, но лишь поначалу.

-Мы лишь хотели притащить елку для моего сынишки. Самую красивую елку.

Он помолчал, словно размышляя над этими словами. Достаточно ли они хороши, чтобы стать началом его истории?

-Это тяжко.- продолжил он, сделав большой глоток. -Сами знаете, ближе к деревне все уже вырублено. А то, что осталось, ни на что не годится. Разве что, установить вместо пугала одну из тех елок, кривую, с редкими ветками, которые с одной стороны есть, а с другой почти что и нет. Страхота, а не елки. А дети... Они ведь запоминают такое. Мой сынок запомнил бы, если бы я приволок невесть что.

Очередной глоток. Жжение в груди не уходило, даже усиливалось. Почему-то человек думал, что выпив ещё кружку-другую, почувствует облегчение. В конце концов, внутри разгорался пожар, а он его теперь потихоньку тушит.

-И мы с Саней, моим другом, решили углубиться в лес, чего, скажу честно, сроду не делали, тем более зимой. Токмо осенью я как-то сошел с тропы, очень уж хорошо шли грибы. Но так далеко, как мы ушли в тот раз, не заходил.

Трактирщик продолжал настойчиво тереть один и тот же стакан. Его движения чем-то напоминали покачивание ставней на ветру, они были такими-же непрерывными и монотонными. Слушает он своего единственного посетителя или думает о чем-то своем, понять было невозможно.

-И вот мы взяли топоры, пилы, ружья на всякий случай, да пару хороших фонарей. Выдвинулись рано утром. Думали, к вечеру вернемся, а ежели повезет, то и к середине дня. Хотя дни сейчас... Не дни, а серые ночи.

Шух-шух. Тряпка в стакане издавала очень странные звуки.

-Сошли с тропы. Двигались в одном направлении, знали ведь что, заблудиться здесь немудрено. Саня поначалу ещё шутки шутил, говорил о чем-то, пытался как-то настроение поддержать. А я уже скоро задыхаться начал, к земле все пригибался. Но не жаловался. Напоминал себе, что сынишку ведь порадовать хочу, дело того стоит. И вот мы шли, шли... И наконец увидели их - ели, много-много, и таких хорошеньких, что любо-дорого смотреть. Скажу честно - и рубить такую красоту жалко, но одну-то можно, да? Их ведь там много было.

Мужчина почти с надеждой посмотрел на трактирщика, но тот молчал.

-Выбрали мы одну елку, срубили довольно быстро, обвязали веревками и пошли обратно. Тащили ее осторожно, чтобы не повредить. И, наверное, так часто назад оглядывались - проверяли, не зацепилась ли она за что-нибудь, не развязались ли узлы - что не заметили, как сбились с курса.

Он прикончил ещё одну кружку и трактирщик тут же налил снова.

-В общем, заблудились мы.- заключил рассказчик и надолго замолчал.

Шух-шух. Удивительно, что стакан ещё не скрипит в руках трактирщика. Ветер воет все сильнее, отчаяннее, будто старый израненный волк.

-Мы не стали паниковать. Пытались размышлять здраво, искали собственные следы, но их замело. Ничего примечательного, за что уцепился бы глаз, мы не нашли. Мы не поняли бы, что оказались на верном пути, даже если бы вышли на него. И тут из лесной чащи, кажется, из самих деревьев, вышел он. Старик в лохмотьях.

Ещё один глоток. Мужчина с удовлетворением отметил, что жжение в груди почти прекратилось.

-Мы в первый миг решили, что это просто какой-то бродяга, бездомный, но зачем ему забираться так глубоко в лес? И эта его одежда... Я вначале подумал, что это и правда какая-то рвань, но приглядевшись, вроде бы сумел понять, что это такое. Его одеяние было соткано из опавшей листвы, сухих ветвей, пожелтевшей травы, хвои, мхов и камыша.

Руки мужчины дрожали, пока он описывал все это.

-Лицо... Лицо мы никак не могли рассмотреть. Оно было старым - в этом я уверен. Древним, наверное, как сам этот лес. Старик стоял среди деревьев, смотрел на нас в упор и манил костлявой рукой, похожей на птичью лапу. И я решил вдруг - и не только я, по глазам своего друга я понял, он подумал о том же - что этот старикан выведет нас отсюда. Без сомнений, он знает этот лес и знает, как нам вернуться на тропу. Не просто так же он звал нас за собой?

К стону деревьев прибавилось что-то ещё: треск льда. Это казалось странным, ведь река очень далеко отсюда.

-И мы пошли за ним. Мы видели, как он движется там, впереди. Его... одежда, если это можно так назвать... появлялась то там, то тут, среди толстых стволов, среди покрытых снежной шапкой кустов, среди огромных сугробов. Мы шли молча, не задавая вопросов и не сомневаясь в том, что делаем все правильно. Мы даже не сразу поняли, что оставили елку.

Последний глоток дался с большим трудом. Мужчине показалось вдруг, что он весь превратился в пузырь: ткни иголкой и он лопнет, забрызгав все вокруг красной водой.

-Наши фонари сдохли. Наверное, батарейки разрядились из-за мороза, который все крепчал. Солнце село, мы поняли, что уже не вернемся затемно. Но мы были уверены, что выберемся, ведь старик явно вел нас куда надо. Правда... Правда, порой мне казалось, что я слышу смех. Его смех. Похожий на карканье ворон и на треск последних поленьев в догорающем костре. Ветер совсем озверел, он пронизывал нас, мы выбивались из сил, падали, но пока ещё поднимались. Мы уже шли, опираясь друг на друга, когда поняли вдруг, что старик пропал.

Ветер неожиданно умолк. Трактирщик на пару мгновений прекратил свое увлекательное занятие. Потом метель взвыла вновь, и от звука этого, наверное, у каждого живого существа кровь застывала в жилах.

-Мы остановились, растерянные, как маленькие дети. Мы пытались развернуться, в надежде, что увидим какие-то знакомые места, но все вокруг было чужим, неизвестным... страшным. Там было темно и... душно. Знаю, в это трудно поверить в такой мороз, но у меня возникло именно такое ощущение. Деревья подступали так близко, словно хотели схватить нас своими когтистыми, шершавыми ветвями, и сжать, раздавить, будто букашек. Мы запаниковали и бросились бежать, мы ринулись туда, где видели свет, где была небольшая лесная проплешина.

Голос мужчины сильно дрогнул.

-Он упал. Вы понимаете? Саня упал. Я решил, что у него подкосились ноги, но потом до меня дошло - они у него просто отнялись. Я взял его за руки, начал тащить, как мы тащили елку. Временами мне казалось, что я вновь слышу его - этот жуткий, злорадный смех. Иногда мне чудилось, что я вижу старика где-то в сплетениях ветвей, вижу, как он трясет своими лохмотьями и опять машет рукой, зовет к себе. "Иди со мной.- будто говорил он мне. -Я выведу, куда нужно." Но я больше не шел за ним. Я тащил Саню не один час, пока не осознал наконец, что он умер. Он был одет не так тепло, как я. С утра ничто не предвещало метели и морозов, он решил, что так ему легче будет идти. Но я все равно тащил его - разве я мог его бросить здесь, на съедение волкам, или медведю-шатуну, или той твари в обличье старика? Нет, я тащил его дальше... и внезапно понял, что нога моя стала влажной. Что-то треснуло там, внизу, подо мной. Эта тварь... Она завела нас прямо в болото.

Тут губы мужчины тронула легкая улыбка.

-Я ухватился за ветку дерева и сумел выбраться. Промок до нитки, ругался, как никогда в жизни, но выбрался. Не помню, как я вышел из леса. Наверное, увидел огни в просветах между деревьями, это они меня спасли. Господи... Что же это было, а? Что за тварь мы встретили?

Трактирщик молчал. Он уже много раз выслушивал эти истории. Он знал, что этот путник останется здесь... они все оставались. Он будет пить, опять и опять, сам не понимая, что именно он пьет, не видя гниющих листьев и комков земли на дне своей кружки, не ощущая тяжелого дурманящего духа прелой травы, не чувствуя времени, которое застыло здесь, увязло, как и все.

****

Старая ель росла тут уже не одну сотню лет. Ее верхушка взмывала к самым звездам, а нижние ветви касались земли. Одна из этих ветвей, та самая, за которую ухватился в отчаянии тонущий человек, слегка согнулась, но не сломалась.

Дул страшный ветер. Шух-шух - другая ветка вновь и вновь пробегала своей мохнатой колючей лапой по скрытой капюшоном голове мужчины, который в последние часы своей жизни уже не мог стоять прямо. Шух-шух. Ветка билась о его куртку, снова и снова, и казалось, весь мир вокруг распадется, сгниет, растает, как весенний снег, но этот звук и движение никуда не исчезнут. Они вечны.

Ветер гулял над простором, покрывая первыми снежинками свежий лед, едва-едва появившийся на затягивающейся ране древнего лесного болота. Там, в мутной грязной жиже, плавало тело мужчины в коричневой (но теперь почерневшей от влаги) куртке. Его глаза оставались широко распахнутыми и казались стеклянными, рот был открыт в немом крике. Его переполненные легкие больше не жгло огнем, а сердце стало холодным, как кусочек льда. Каркающий ворон, летевший над бесконечным лесным массивом, видел их всех своим черным глазом: сотни, а может и тысячи фигур, заключенных в вечном, но таком предательски тонком льду, будто насекомые в янтаре.

МЕРТВЕЦ

Итак, вам нужна предыстория. Да, людям всегда интересно знать, что было "до", хотя далеко не всегда это знание меняет их точку зрения. И уж конечно, причины, которые побуждают нас на совершение того или иного поступка, ни сколь не умаляют хорошие или плохие стороны этого самого поступка. Вы слышите новость о человеке, совершившем ограбление, и тут же осуждаете его. Потом узнаете, что этот человек собирался раздать деньги больным детям… и возможно, ваше мнение меняется, но все это не так уж важно – он не перестает быть грабителем, человеком, преступившим закон.

Так к чему это я? Предыстории не будет. Я стою на краю моста, по моим щекам текут холодные капли октябрьского дождя, и лишь тонкие железные прутья отделяют меня от жуткой черной бездны внизу. И несколько метров пустоты, конечно же.

Я был рад… нет, даже почти что счастлив. Этот мост и дорога, частью которой он являлся, не пользовались популярностью в это время года. Никто не мог стать свидетелем происходящего… разве что ворон, кружащий в вышине. Но он едва ли меня осудит.

Я перекинул через ограду вначале одну ногу, потом вторую. Руки завел за спину, вцепился пальцами в мокрый, холодный металл, последний раз посмотрел на мир вокруг, готовый навсегда с ним проститься. Ворон куда-то улетел, словно не желая смущать меня, вдали темнел хвойный лес, желтая осенняя трава шелестела от ветра, редкие опавшие листья носились по земле, собирая липкую грязь, а внизу молча текла вода, мрачная и спокойная. Носки ботинок висели над пропастью, пятки еще кое-как удерживали меня, но с каждым мгновением ощущалась усталость. Я не хотел умирать уставшим.

Никто не остановил меня, не схватил за руку в последнюю секунду. Я просто полетел вниз – без крика, без стона, без предсмертного всхлипа. Ледяные капли дождя в последний раз оросили мое лицо – я встретил их в полете и мы вместе рухнули в черную пустоту. Я совершенно не умел плавать, именно потому и решил поступить именно так. Если бы я мог хоть немного держаться на воде, то инстинкт самосохранения мог меня подвести и в решающий момент захватить контроль над телом и помутневшим от страха разумом. Но я камнем шел на дно, мои руки и ноги еще делали какие-то неловкие движение, из носа и рта вылетали пузыри воздуха – один из них коснулся моей щеки и почему-то это рассмешило меня. Я засмеялся, там, у каменного дна, в мутной серой стылой воде, и пузырей стало еще больше. С этими пузырями уходила моя жизнь, легкие наполнились холодом, а потом словно вспыхнули огнем. Инстинктивно я еще рвался ввысь, но это напоминало попытки едва вылупившегося птенца подняться в воздух.

Что-то коснулось моей ноги – может, кто-то из речных обитателей встретил меня, может, то была лишь водоросль. Слабый, блеклый свет, что проливался сверху, стремительно гас, перед моими глазами плыли черные круги, одежда прилипла к телу, словно покрыв меня второй кожей. Последняя порция пузырьков вылетела изо рта и мое тело замерло – легкие вдруг стали как будто бы свободными, в голове прояснилось и чернота осенней реки приняла меня в свои объятья.

Время шло. Подо мной было каменистое дно – я уже не ощущал его. Воду, что окружала меня со всех сторон, я видел, но не чувствовал. Какая странная она, эта смерть. Неужели так происходит всегда?

Я знал, что уже не дышу, что сердце не бьется и что кровь постепенно превращается в такую же ледяную воду. Несмотря на это, я видел водоросли, что пробивались сквозь гладкий камень, видел редких рыб, которые проплывали так стремительно, что напоминали маленькие серебристые молнии, видел даже остатки того света, что все же касались дна. Я ждал… но тьма все не приходила.

Счет времени я потерял. Я знал, что все происходящее – ненормально и никак не мог найти хоть сколько-нибудь правдоподобного объяснения. Может, это все сон? Если так, то что будет, когда я проснусь? Я окунусь во мрак вечной ночи, увижу знаменитый свет в конце туннеля, окажусь в какой-то неведомой галактике? Тысячи вопросов вертелись в моей голове, в моем мозгу, который уже должен был отключиться и не беспокоиться обо всякой ерунде. Может, смерть – это и есть сон? Было время, когда я всерьез об этом задумывался. Существует столько разных теорий о загробной жизни, но почему-то никто не допускает мысли, что смерть тоже может быть сном.

Эта мысль не была ни хорошей, ни плохой. Спать вечно и видеть обрывки прожитой жизни, ушедших надежд и несбышихся мечт, лица людей, которых ты любил и ненавидел, вспоминать каждую услышанную мелодию и случайную фразу, вырывать из сонма голосов те, что ты действительно знал и те, что тебе лишь пригрезились… Если религии правы и ад действительно существует, то вот так он и должен выглядеть.

Я потерял ощущение времени, оно словно ушло с последними каплями воздуха, покинувшими мое тело. Могло пройти всего пара минут, а могло и несколько лет. И все же что-то вокруг постепенно менялось, окружающий мир, тусклый, мрачный и холодный, становился другим. Свет мерцал, словно солнце наверху превратилось в лампочку, готовую вот-вот погаснуть. Но ведь солнце было скрыто тучами, разве нет? Может, оно упало сюда, в реку, и теперь хочет сжечь мое неуспокоившееся тело?

Я понимал, что двигаюсь.Течение реки усилилось, оно несло меня вперед. Паника вдруг охватила меня – что же будет дальше? Неужели я так и останусь живым, внутри безжизненного тела? Эта мысль была настолько страшной, что я скорее отогнал ее прочь, но она возвращалась снова и снова, становясь все назойливее.

Камни на дне стали словно меньше, в воде добавилось песка и грязи, она стала совсем мутной. Стайка рыб пронеслась мимо и я вдруг понял, что хочу плыть вместе с ними, не думать ни о чем, подчиняясь лишь низменным инстинктам. Но я плыл прочь от них, прочь от темноты и холода, к свету, которого не желал.

Как странно… Свет ударил в лицо, не вызвав ни боли, ни рези в глазах, будто я не провел… часы?...дни?...недели?... в почти кромешном мраке. Этот свет был странным, словно пропущенным через какой-то фильтр, он не казался чистым и животворящим, в нем было что-то страшное и необъснимо холодное.

Река выкинула мое тело на берег. Я оказался на влажном песке. Я видел, что он влажный, но не ощущал этого. Пожалуй, это было еще более странно, чем не чувствовать толщу окружавшей меня воды. Я словно парил в воздухе, хотя при этом лежал на земле, лицом вниз, а мои стеклянные глаза, которыми я уже не мог шевелить, уперлись в одну точку – маленький, гладкий, обтесанный водой камешек, наполовину закопанный в песок.

А песок казался серым… Не рыжим, не светло-коричневым, каким он бывает у кромки воды, серым, словно пепел. Все цвета ушли из этого мира, оставив лишь все оттенки черного и белого, коих оказалось пугающе много. Мне хотелось плакать, но мои глаза оставались сухими… ну, насколько могут быть сухими глаза утопленника, которого только что выбросило на берег.

Не знаю, сколько прошло времени. Время здесь было таким же, как там, на каменистом дне. Разве что казалось чуть светлее. Дни сменяли ночи, я осознавал это по то удлиняющейся, то исчезающей тени от того камня. Временами река омывала мое тело приливами, не давая ему высохнуть, а где-то высоко надо мной кричали чайки. Я все ждал, когда они осмелятся подойти ближе, гадал, почувствую ли я хоть что-то, когда острый клюв вырвет глаз из моей глазницы.

Наступил очередной сумрачный день и кто-то перевернул меня на спину. Надо мной стоял человек в серой куртке, местами рваной и чем-то заляпанной, в одной руке он держал удочку, в другой – простое белое ведро. На вид ему было лет сорок, хотя изборожденное морщинами лицо сильно старило его.

Он не закричал, увидев мертвеца, даже как будто не удивился. Покачав головой, он побрел куда-то прочь. Я думал, он так и бросит меня здесь, на растерзание чайкам, которые становились все смелее, но вскоре кто-то поднял мое тело. Меня положили на каталку и застегнули черный мешок. Наступила благословенная тьма, показавшаяся мне кащунственно недолговечной. Я надеялся, что наконец-то отойду теперь туда, куда должен уйти, словно вместе с наступлением этой черноты погаснет тот огонек мятежной души, что по какой-то причине еще теплился в бездыханном теле.

Но потом вновь стало светло и я понял, что оказался в морге. Повернув голову, я бы наверняка увидел других мертвецов, но пошевелиться я не мог, оставалось лишь смотреть прямо перед собой. Кто-то наконец закрыл мне глаза, но я все равно все видел. Странно, но это не удивило меня. Если бы мое теперешнее зрение зависело лишь от глазных яблок, я бы давно уже ослеп. Нет, тут было что-то иное…

Я заметил что-то белое, промелькнувшее рядом. Должно быть, патологоанатом. Сейчас разрежет меня, начнет вытаскивать органы, один за другим, взвешивая их и делая какие-то пометки. Меня бы передернуло от одной мысли об этом, да только вместе с жизнью от меня словно ушли некоторые чувства. Отвращение, например… Мне было все равно. Пусть копается, пусть разрежет меня на куски.

Разрезать он меня не стал – кажется, все закончилось довольно быстро. Повесив мне на ногу бирку, я скорее догадался об этом, чем увидел, он молча ушел и погасил свет.

Тьма была неполной. Из окон лился слабый желтоватый свет, который ложился косым лучом на мою бледную, а может уже и посиневшую щеку. Я бы многое отдал, чтобы посмотреть сейчас на своих «соседей», попытаться понять, оказались ли они, как и я, заложниками в собственном теле, но что я мог отдать? Последнее, что было, я отдал реке.

Так сколько же прошло времени? Начал ли я уже разлагаться, несет ли от меня гнилью? Эти мысли по-прежнему не вызывали ни капли омерзения. Что же со мной стало?

Потом я обнаружил, что меня вновь куда-то везут. Я видел край белого халат с серыми пуговицами, видел чей-то гладкий подбородок, но лицо человека оставалось в тени. Мое тело погрузили в какую-то машину и повезли. Я вдруг понял, что происходит, и истошно закричал… да только с губ не сорвалось ни звука.

Кажется, машина на что-то наскочила – я понял это скорее интуитивно, чем почувствовал. Я пытался сделать хоть что-то, вырваться из собственного тела – стать привидением, почему бы и нет? – но все было напрасно. Собственные немые вопли слышал лишь я сам.

Надо мной вновь повисло хмурое, неприветливое небо. Я успел заметить, что последние листья облетели с деревьев, те стояли голые и будто бы кукожились от ветра. Даже деревьям было холодно…но только не мне.

Мое тело в последний раз омыли. Я бы хотел ощутить теплую воду на своей коже, хотел бы сделать хоть один глоток, но хладному телу было все равно. Его положили в гроб – и меня вместе с ним.

Я заметил распятье, высоко, прямо под потолком, и начал неистово молиться, просил дать мне избавление от этой муки и отпустить с миром. Ответом мне была звенящая тишина. Большой венок с ярко-алыми цветами упал, когда ветер прорвался через приоткрытое окно…

Прошел еще… час?...день?...несколько дней?...и меня вынесли на улицу. В какой-то момент моя безвольная голова повернулась набок и я увидел кресты, надгробия, памятники и ограды. Увидел остатки желтой травы и редкие кусты с тонкими, похожими на лапы мертвеца ветками. Я вновь зашелся в немом крике.

Четыре человека несли гроб… я что, настолько тяжелый?... а священник шел впереди, его темная одежда волочилась, собирая пыль и грязь с земли. Я бы не видел всего этого, если бы гроб не наклонили слегка вперед… в какой-то момент показалось даже, что мое тело вот-вот вывалится. Хоть какая-то потеха перед вечным могильным мраком.

Со мной некому было прощаться, у открытой могилы стоял… стоял лишь тот рыбак в серой куртке. Впрочем, она могла быть и другой – я сейчас все видел серым. Он курил и мрачно смотрел прямо в мое лицо.

Люди, что несли мое тело, не произнесли ни слова. Рыбак тоже молчал, изредка выпуская в небо струю дыма. Чье-то сумрачное лицо возникло прямо над моим, но лишь на мгновение – потом крышку гроба захлопнули, отрезав слабый свет осеннего неба, отрезав весь живой мир. Я не чувствовал, как мой гроб опускают в свежую могилу, лишь слышал скрип ржавой цепи. Потом скрип резко оборвался и наступила тишина. Кажется, я смутно слышал, как священник читает молитву, а потом на крышку гроба упал первый ком земли.

"Стойте!- против собственной воли закричал я. –Что вы делаете? Я же здесь, живой! Откройте гроб и сами увидите!" Никто не мог услышать моего вопля, даже черви, что уже дожидаются своей новой добычи. Кажется, я и сам едва-едва его слышал.

Последний ком земли упал на мой гроб и наступила вязкая, тягучая тишина.

Я открыл глаза и солнечный свет ударил в лицо. Ничего не понимая, я сел на край кровати, тронул босыми ногами холодный пол. Я мог двигаться, мог чувствовать! Я вновь был живым!

Я подбежал к окну. Был теплый летний день, во дворе играли дети, по подоконнику важно бродил голубь. Вне себя от счастья, я закричал, спугнув птицу.

Какой страшный сон мне снился! Со слезами счастья на глазах, я выдвинул ящик стола и вытащил две вещи: заряженный одной пулей револьвер и свою предсмертную записку. Последнюю я думал сначала разорвать на мелкие кусочки, но потом взял ручку, перечеркнул все строки и написал в самом низу: "Тело кремировать". Я не собирался переживать весь этот ужас заново. И еще: мое свидание со смертью откладывается.

Окрыленный, я подошел к зеркалу, чтобы полюбоваться на самого себя, живого и здорового, но вместо этого увидел лишь пустую, пыльную комнату, в которой давным давно никто не жил. Я был прозрачен, меня не было, я исчез.

Я не открыл глаза – я не мог их открыть. Я не вздохнул – в моих легких наверняка уже поселилась плесень. Чернота и тишина по-прежнему окружали меня, давили со всех сторон, заставляя кричать и метаться в этом проклятом, гниющем трупе. Эти сны, эти чертовы сны, как они похожи на правду!

*****

Квартира утопленника простояла пустой почти пять месяцев. Первым, что заметил новый жилец, стал револьвер с одной пулей, лежащий на краю как будто бы кем-то примятой кровати.

КОРОЧУН

Он проснулся от странного шороха, который вскоре стал почти что грохотом. Резко сев в своей скрипучей постели, он широко раскрыл глаза и прислушался, пытаясь понять, что же может быть источником этих звуков.

Двор! Оттуда доносится этот скрежет. Степан вскочил и начал быстро натягивать шерстяные штаны. Пусть зима еще не вступила окончательно в свои права, ночью было довольно холодно. А сейчас глубокая ночь, темно – хоть глаз выколи. Небо запружено тучами, лунный лик не может пробиться сквозь них. Взяв в руки свечу и едва сумев зажечь ее в этом страшном мраке, Степан на ходу нацепил фуфайку и шапку, сунул успевшие за эти пару минут почти онеметь ноги в теплые ботинки и выскочил наружу.

Быстрым шагом он двинулся в сторону двора. Дорогу не разглядеть, он шел наощупь, фонарь со слабым огоньком внутри мало помогал, его пламя трепетало, того и гляди погаснет.

Вот и двор. Тишина – только сейчас он понял, что тихо стало минуты две назад. Однако успокаиваться и возвращаться домой рано: нужно все проверить.

Вот и конюшня. Уже почти полгода там содержится всего одна кобыла, но и ее Степан собирался продать по весне, а на полученные деньги уехать отсюда куда подальше. Крохотная деревенька, вымирающая с каждым годом, не могла дать никаких перспектив: единственное, чего тут становилось больше, это надгробий.

Степан замер, пораженный. Фонарь по-прежнему горел, царило полное безветрие, почему-то казавшееся почти зловещим, но на него будто подуло ледяным дыханием прямо из под земли. Дверь конюшни была сломана, нет, пробита, будто кто-то тяжелый и сильный ударялся о нее снова и снова, опять и опять, пока доски не треснули. Их обломки валялись рядом. Наклонившись, Степан рассмотрел капли крови на них.

-Бусинка!- позвал он тихо, почти застенчиво. –Ты здесь?

Но он уже знал, что ее тут нет. Цепочка следов от копыт тянулась от взломанных дверей в сторону леса. Тут и там виднелись алые пятна: лошадь поранилась.

Что нашло на нее? Эта кобылка всегда отличалась спокойным и покладистым нравом. Что могло заставить ее выйти из стойла и собственным телом пробить дверь? Очень тонкую, прогнившую от летних дождей и потому хлипкую, но все же…

Степан быстрым шагом обошел конюшню вокруг, но больше ничьих следов не обнаружил. Похоже, никаких явных причин для побега у лошади не было. Ощущая странную тревогу, вызванную уже не только пропажей кобылы, Степан двинулся по ее следам. И так увлекся, что чуть не налетел на старого кладбищенского сторожа.

-Простите.- буркнул он и попытался обойти его, но тот схватил его за плечо.

-Ты куда, Степа?- спросил сторож, дохнув перегаром. –Неужто в лес посреди ночи собрался?

В смутном слабом свете его старое, изборожденное морщинами лицо казалось особенно уродливым. Но вот его живые глаза почти испугали Степана – в них плясали бесовские огоньки, и это не было отражением фонаря.

-Бусинка ушла.- неохотно ответил Степан и высвободился из не очень дружелюбных объятий. –Надо отыскать, пока не забрела слишком далеко.

Сторож ухмыльнулся, обнажив немногочисленные зубы.

-И что, ты пойдешь один? Сейчас, в самую темную и длинную ночь года? В ночь солнцестояния?

-Я не боюсь темноты!- Степан решительно прошел мимо него. Он уже видел тропу, что ведет в чащу леса.

-Как скажешь, дружище.- бросил ему в спину сторож. –Те, кого я охраняю, тоже давненько ничего не боятся.

"Пытается запугать меня, старый пьяница.- со злостью подумал Степан. –Посмотрю на его лицо, когда вернусь через час или два, ведя Бусинку под уздцы."

Впрочем, возможно, он найдет ее еще быстрее. В лесу было темнее, но с фонарем следы пока еще просматривались. Правда, крови стало меньше, и это хорошо. Возможно, рана не слишком серьезная.

Примерно через полчаса с тропы пришлось свернуть. Степан сделал это не без труда. Он переступал уже не только через тропу, но через самого себя, через свой страх. Всякий, кто ходил в лес, знает, что с тропы сходить можно лишь в самых крайних случаях, и только тем, кто хорошо знает лес. Степан редко бывал в лесу: летом иногда выходил собирать ягоды и грибы, но не охотился – для этого нужно было углубиться в самое сердце леса, где дичь не была такой пугливой.

Он пытался запоминать все повороты, при этом держа в голове расположение тропы и мысленно составляя что-то вроде карты своего путешествия. Направо, налево, направо, опять направо, налево. Вот высокий пень, оставшийся от огромного дуба, поваленного страшным ураганом года три назад – он может служить хорошим ориентиром.

Только сейчас Степан понял, что дальше этого дуба никогда и не заходил раньше. И уж тем более – ни разу не забредал в лес посреди ночи. Страх сковывал сердце, темные громады деревьев, слегка припорошенных сверху снегом, напоминали мрачных великанов, они будто окружали его, неумолимо сжимая кольцо. Вот-вот их объятия станут слишком сильными, слишком жесткими, он уже не сможет освободиться…

Что-то холодное вдруг упало на его лоб. Степан замер и задрал голову: с мрачных ночных небес сыпался снег. Поначалу редкие, слабые и невесомые, постепенно снежинки множились, становясь мельче, но жестче. Свет фонаря вновь стал неровным, задрожал,, а потом случилось страшное - он погас. Ночной путник оказался один, посреди густого леса, в полной темноте, а самое главное – маршрут, который он так старательно выстраивал, совершенно вылетел из головы.

-Я не боюсь темноты.- повторил Степан, но голосу не хватало уверенности. –Темнота – это просто отсутствие света. В темноте нет ничего такого, чего нет при свете.

Он знал, что это неправда. Ночь – время хищников. Вполне возможно, прямо сейчас на мягких когтистых лапах к нему крадется сама смерть.

Степан резко обернулся, выронив ставший бесполезным фонарь. Спички он не догадался захватить, да они и не помогли бы – ветер лишь усиливался, он мгновенно затушил бы огонь.

Ржание лошади! По правде или это уже злые шутки воображения? Он стал озираться, постепенно немного привыкая ко мраку, где вырисовывались очертания ближайших деревьев. Сейчас, не видя почти ничего, он должен был лучше слышать – не мог ли он услышать свою лошадь, находящуюся очень далеко от него? А может, она совсем рядом? Может, тоже замерла где-нибудь, испуганная, сама в ужасе от того, что натворила, и ждет, когда же за ней придет хозяин…

Эта картинка немного подбодрила его. Вспомнив, что только что оборачивался, он развернулся и двинулся дальше. Ветер уже налетал сильными порывами, швыряя в лицо снег и пробирая до костей, несмотря на все одежды. Несколько раз Степан цеплялся шапкой за низкие ветви деревьев, спотыкался о торчащие корни, останавливался, чтобы отдохнуть. Отдых выходил так себе – холод и мрак не позволяли восстановить силы.

Вновь этот звук – кажется, совсем рядом. Уже не пытаясь запомнить, где и куда поворачивает – все равно остальное забылось – он отправился на север, в самую черноту, где даже ближайшие деревья выглядели смутно и неразборчиво, словно какой-то художник поленился нарисовать их как надо и изобразил одной огромной черной кляксой.

От холода зубы уже выбивали дробь и начинали болезненно ныть. Степан не ощущал собственных пальцев, на глаза наворачивались слезы. Мороз щипал лицо. И когда успело так похолодать? Он будто погружался в прорубь.

-Бусинка!- крикнул Степан и прислушался, но услышал лишь вой ветра и стоны деревьев, которые уже будто разговаривали на каком-то своем языке. Может быть они, как в сказке, ответят ему, если их спросить? Расскажут, куда ушла лошадь и как ему найти дорогу домой…

Вскоре какой-то новый звук донесся до его встревоженного слуха. Тут уже не приходилось сомневаться – он слышал шум воды. Река совсем рядом, и это хорошо. Вполне возможно, кобыла спустилась к ней, чтобы попить после долгого забега по лесу. К тому же, река поможет ему отыскать тропу – достаточно лишь идти вдоль берега.

Степан двинулся на этот звук, найти реку оказалось не так-то просто. Мешал ветер: он будто играл с ним, заманивал в ловушку и смеялся, разбрасывая шорохи, словно разрозненные детали мозаики. Несколько раз Степан возвращался туда, где уже был, а однажды вдруг понял, что чуть не забрел в болото. Отойдя от него как можно дальше, он пошел на восток и наконец-то увидел ее.

Деревья мельчали, кусты расступались, запах реки ударил в ноздри. Вот она – течет прямо перед ним, не обращая внимания на снег и стужу. Если мороз не уйдет, скоро она остановится, покроется льдом и тут наступит такая же тишина, как над всем остальным лесом.

Возле реки было светлее и Степан мог видеть другой берег. И там, среди древесных стволов, кто-то ходил.

Он замер, не в силах поверить собственным глазам. Кому еще приспичило выйти в лес посреди ночи? Степан еще раз огляделся, надеясь уловить рядом шевеление, которое возвестило бы о том, что лошадь рядом, однако поблизости никого не было. Только тот незнакомец – но и он на другом берегу, так что помощи от него не жди.

Человек странно светился, и если бы не это свечение, Степан не увидел бы его с такого расстояния. Бледно-голубой ореол окружал его, но источник этого света оставался неясен. Ни один фонарь не способен на такое… если только целая куча фонарей.

Постепенно глаза привыкали к этому свету, так что Степан рассмотрел человека получше. Он был одет в шубу серого цвета, но она не выглядела очень теплой, казалась даже тонкой и волочилась по земле, уже немало присыпанной снегом.

Незнакомец держал в руке какой-то предмет. Поначалу Степан решил, что это ружье, но потом усомнился – слишком уж длинная вещь. Скорее всего, это трость, а значит, тот человек достаточно стар.

Он уже хотел уйти обратно, но замер, внезапно поняв: это не человек светится, а та самая трость. Она испускает холодное сияние.

А мороз становился все крепче, уже зуб на зуб не попадал. Желание отыскать кобылу-беглянку таяло, уступая самому естественному инстинкту – инстинкту самосохранения. Если он не выберется из леса в самое ближайшее время, то просто замерзнет насмерть. Просить о помощи незнакомца со светящейся тростью ему просто некогда, да и не получится – пусть от берега до берега недалеко, ветер унесет его крики, так что старик ничегошеньки не услышит.

Треск веток за спиной заставил его замереть. Кажется, стало еще холоднее – но уже от ужаса, сковавшего его. Степан обернулся как раз вовремя, чтобы успеть заметить что-то огромное, идущее прямо на него. Фигура существа смутно вырисовывалась за деревьями.

-Бусинка?- пискнул Степан на всякий случай, уже прекрасно зная, что это не она. Вновь затрещали ветви, кусты раздвинулись, осыпая с себя свежий снег, и на прогалину возле речного берега вышел медведь.

Крик так и застрял в горле Степана, а вместе с ним – судорожный вдох. Он понимал, что дышать ему осталось недолго: путь обратно в лес отрезан, а за спиной – ледяная вода. Никакого оружия он с собой не прихватил и оставалось лишь напасть на зверя с кулаками.

Он был огромен, но при этом достаточно худ. Покрытая свежим снегом шерсть тускло поблескивала, уши дергались, словно раздраженные какими-то шорохами. Медведь шумно дышал, втягивая носом воздух, переполненный, несомненно, запахом человеческого страха. Он открыл пасть, обнажив мощные желтоватые клыки, но не издал ни звука, не заревел и не заворчал, лишь сделал еще несколько шагов вперед. Его увенчанные смертоносными когтями лапы оставляли четкие следы в снегу. Совсем недавно Степан думал, что, возможно, смерть уже крадется к нему со спины, ступая на звериных лапах. Немного ошибся: он встретился с ней лицом к лицу.

Однако зверь не торопился нападать. Если бы Степан не был так поглощен страхом, то даже подивился бы: он прекрасно знал, что нет в зимнем лесу более опасного и злобного зверя, чем медведь-шатун. Не набравший достаточно жира для спячки, а потому вечно голодный и крайне агрессивный, он готов разодрать на части кого угодно.

Но он будто… ждал чего-то.

Степан попятился, прекрасно понимая, что это не поможет. Скоро он ступит в студеную воду, но до другого берега добраться не успеет: все тело сведет судорогой, ноги подкосятся, воздух в легких кончится и еще неизвестно, какая смерть страшнее.

Боковым зрение он уловил что-то странное. Решившись обернуться, он увидел свет – без сомнений, он исходил от того старика или его трости. Незнакомец теперь развернулся лицом и в голубом свечении Степан разглядел его. Он явно был очень стар, лицо изборождено морщинами, а борода свисает почти до пояса. Часть серебристых волос выбивалась из под шапки, но почему-то не трепетала на ветру, будто сам воздух вокруг старика застыл.

"Что он делает?"- подумал Степан, на миг позабыв о смертельной опасности, но медведь напомнил о себе, испустив ужасный рев. От этого звука кровь, и без того холодеющая с каждой минутой, совсем застывала в жилах, а мочевой пузырь предательски напрягался. На Степана дохнуло тухловатым запахом – видимо, вонь от полуразложившихся останков последней добычи медведя, застрявших между зубами.

А старик, склонившийся вдруг у самой воды, поднял голову. "Он увидел меня." - понял Степан. Понял он и другое: это плохо. Это очень, очень плохо. Наверное, даже хуже, чем встреча с шатуном.

Трость – нет, не трость, самый настоящий посох в руках старца вспыхнул ярче прежнего и опустился в воду, после чего потух, словно передав свою энергию реке. Медведь тем временем взревел еще раз, но по-прежнему не нападал.

Решившись на безрассудство, Степан ринулся прямо на него, лишь в последний миг поменяв траекторию – он надеялся прорваться через естественное заграждение из кустов в том месте, где виднелась своеобразная брешь. Однако он успел сделать всего два шага и мощная лапа отбросила его назад одним сильным, но при этом как будто ленивым ударом, лишь каким-то чудом не расцарапав его когтями. Ударившись головой о твердую мерзлую землю, человек оглох на несколько мгновений. В ушах зазвенело, а ветер словно замолчал, хотя все так же пробирал насквозь.

Оказавшись на земле, совершенно без сил, Степан не торопился вставать. Он чувствовал, как свежие снежинки ложатся на его щеку, но их тут же срывает ветер, бросая новые. Он лежал на боку, не видя больше медведя, но зато мог разглядеть старика на другом берегу.

Незнакомец опустился на одно колено, все так же не вынимая посох из воды. Даже с такого расстояния можно было услышать странный звон, но он уже звучал не в ушах – его источником была сама река. Река, которая стремительно покрывалась льдом.

Будто бы белые паутинки побежали от того места, где находился посох. Они очень быстро расширялись, от них отделялись новые, еще и еще, бесчисленное количество. Мрачная вода понемногу светлела, упавший на нее снег не растворялся безропотно, а оставался на ледяной поверхности. Река затихала, замолкала, успокаивалась… умирала.

Но звон уже смешивался с треском – открытые участки схватывались льдом. Белые паутинки распространялись все дальше и дальше, и вот уже первая из них достигла другого берега… где у самой кромки воды лежал Степан, скованный ужасом, неспособный, кажется, даже дышать.

Но все же он пока дышал, пусть и не верил в это, а вот дыхание реки оборвалось. Рябь пропала, подгоняемые ветром волны становились все слабее. Черная вода напоминала теперь стекло, которое стремительно запотевает от тепла. Но тут все было совсем наоборот – крохотные песчинки тепла покинули ее.

Степан медленно поднял голову, уже не опасаясь, что в его горло вонзятся звериные клыки. Пускай – так будет даже лучше. Так будет проще. Гораздо проще, чем поверить в то, что он увидел несколько мгновений назад. Однако медведь все так же медлил, а вот старик на том берегу ступил на лед.

По всем законам природы он должен был провалиться, лед еще слишком тонок, однако человек шел по нему легко, будто почти ничего не весил. И он был не один: из лесу выступили еще как минимум два медведя, правда, на лед они не встали и остались на берегу, напоминая каких-то стражей. Но по льду за стариком двигалось что-то белое, неясное, размытое. Степану казалось, что он смотрит сквозь мутное стекло, однако в остальном мир оставался более-менее четким, не считая того факта, что снег и ветер нарушали его, пытаясь перечеркнуть и разорвать, налетая безумными порывами, которые становились все более яростными.

Белые сущности неотступно следовали за старцем и вскоре удалось рассмотреть подробности. Среди смутного белого мельтешения вырисовывались лапы, пушистый хвост и голова с раскрытой пастью и горящими синеватым огнем глазами. Отдаленно эти твари напоминали волков, но Степан понимал, что никакие это не волки, это что-то… не из нашего мира.

Точно такие же белые птицы кружили над старцем – их не сразу получилось разглядеть. Они беззвучно раскрывали клювы, с их перьев сыпались пушистые снежинки, а каждый взмах крыла вызывал новый порыв ветра.

"Это все сон. Я уснул и мне снится самый странный, самый страшный сон в моей жизни."

Степан встал, он пытался пятиться, но дорогу ему преградил густой кустарник и непроходимый лес за ним. Попытался наступить на свежий лед и чуть не набрал ледяной воды в сапоги. Он ударил себя по щеке, раз, другой, третий, но проснуться никак не получалось.

И вот старец стоит перед ним. Глаза его похожи на льдинки, в густой седой бороде не застревает снег и она остается сухой. Лицо – бледнее того самого снега. Незнакомец напоминал мертвеца. Из его рта вырывался не пар, а морозный воздух – Степан ощущал его издали. Чуть искривленный грубоватый посох венчала конструкция, сплетенная из веток, и среди ветвей, будто в клетке, лежал обыкновенный камень. Тем не менее, именно он испускал то холодное сияние.

-К-к-кто вы?- спросил Степан, заикаясь от холода и страха.

Старик медленно повернул голову, посмотрел вначале налево, потом направо, словно ожидал, что в ночной мгле, помимо Степана, притаился кто-то еще.

-Ты пришел… один?- в его голосе трещал лед, хрустел снег, завывал ветер и жалобно чирикал замерзающий насмерть воробей.

Степан обернулся – медведь никуда не ушел, он все так же стоял рядом, словно охотничий пес рядом с добычей. Бежать некуда. Все пропало.

-Я искал кобылу.- он попытался слабо улыбнуться, но вышла гримаса. –Она… она убежала. Я хотел найти ее, пока она не ушла далеко.

Белые звери, состоящие из льда и снега, ходили за спиной старца, испуская смутное сияние. Они слабо пульсировали, и пульсация эта совпадала со вспышками камня в посохе незнакомца.

-Ты дважды свернул, куда не следовало, перепутав ее следы со следами оленя.- сказал старик. Он говорил медленно, словно забыл, как пользоваться языком, и теперь учился заново. –Теперь она уже далеко.

-Что ж…- Степан переминался с ноги на ногу. –Тогда я… я пойду, пожалуй. Нужно вернуться домой.

И вдруг старец оказался рядом с ним – совсем-совсем близко. Степан не понял, как это произошло: только что он стоял метрах в трех от него, а вот уже дышит ему в лицо жутким холодом. В глазах старика ничего не отражалось – ни свечения посоха, ни испуганного лица Степана. Там был лишь мрак.

-О, так скоро? Так быстро? Разве тебе не нужны…- он помолчал немного, словно вспоминая что-то. –Подарки? Да-да, я дам тебе подарок.

-Не нужно.- Степан попытался отстраниться, но медведь мордой толкнул его обратно. –Если только вы поможете мне найти дорогу обратно…

-Подарок, подарок поможет!- настаивал старик. Теперь Степан мог разглядеть его лицо получше и понимал, что оно не могло принадлежать человеку. Грубое, угловатое, словно вытесанное из камня, оно напоминало не очень искусную маску. Но что там, под ней? Нет, нет, он не хотел этого знать. –Вам ведь нравятся подарки, вам всем они нравятся. И вам нравится добрый дедушка Мороз.

Одна из снежных птиц вдруг взмыла высоко в воздух – кажется, до самых звезд, если бы они были видны в эту ночь. В тот же миг снег ослабел, а страшный ветер утих. Жуткий холод никуда не делся, но он уже не пробирал насквозь.

-Вот тебе мой подарок.- старец протянул Степану камень, похожий на тот, что был в его посохе. –Держи его и найдешь дорогу домой.

Степан не хотел брать что-либо из рук этого существа, но понимал, что выхода у него нет. Очень аккуратно, стараясь не дотронуться до тонких бледных пальцев старца, он взял камень, который поразил его своим холодом. Камень был гладкий и слегка приплюснутый. Подобные можно найти на дне реки.

"Но не этой.- вдруг понял Степан, бросив короткий на скованную льдом речку. –Этот камень… он не отсюда."

-Ты выйдешь из лесу еще до рассвета.- пообещал старик. –Но не вздумай свернуть с пути, что укажет тебе этот камень. Мои друзья проследят, чтобы ты сделал все правильно.

-Д-друзья?- переспросил Степан. Камень оставался холодным – он нисколько не согревался в руках. Но ничто не могло быть холоднее взгляда этих жутких глаз.

Старик указал на другой берег. Там двигался еще кто-то, какие-то фигуры, светящиеся, как и снежные звери, что так и крутились у ног незнакомца, но их свет был куда слабее. Они ступили на тонкий лед и прошли по нему спокойно, невесомые, призрачные. Это были люди. Вначале казалось, что их несколько десятков, но потом Степан понял, что зрение подводит его. Фигуры просвечивали друг через друга, проходили насквозь, сливались… на самом деле их было несколько сотен. Их глаза светились тем же голубоватым светом, но слабее, чем у волков-метелей. Лица не выражали ничего – были пусты, как чистый лист. Некоторых Степан узнал. Среди них были несколько тех, кого находили пару лет назад в зимнем лесу, замерзших. Одного нашел он сам и навеки запомнил это искаженное лицо, сосульки на бороде и возле носа, подернутые белесой дымкой глаза, деревянные конечности.

-А теперь иди, смельчак.- старик отступил и Степан почувствовал облегчение – он больше не мог выносить взгляда этих ледяных глаз. –Метель обойдет тебя стороной.

По треску веток за спиной стало ясно, что медведь освободил дорогу. Все еще не до конца веря в удачу, Степан попятился, не сводя настороженного взгляда со старца, который казался страшнее сотни медведей и тысячи волков. Но старик уже развернулся, он брел в другую сторону, а медведь последовал за ним. Белые существа из льда и снега не отставали ни на шаг.

Однако Степан не остался в одиночестве. Бледные тени, призраки, обступили его и смотрели на него своими ничего не выражающими глазами. Сквозь них можно было разглядеть лес, реку и черные небеса.

Степан сделал шаг и ледяной камень засветился – не так ярко, как тот, что венчал посох старика, но этого света хватало, чтобы отчетливо видеть все вокруг. Более не сомневаясь, он прошел через кустарники и вернулся в чащу леса.

Искать ориентиры не нужно – Степан знал, куда ему идти, это знание будто вечно было в его голове, а горящий камень каким-то образом помог извлечь его на поверхность. Не прошло и получаса, как он отыскал тот самый пень – все, что осталось от огромного дерева. А вот и знакомая тропа. Лес здесь расступался, стало гораздо светлее, остатки страха развеялись. Белые тени, что до сих пор преследовали его неотступно, теперь пропали. О пережитом кошмаре напоминал лишь камень, но Степан решил, что как можно скорее расстанется с этим подарком. Он забудет о нем и, возможно, когда-нибудь сможет убедить себя, что все произошедшее было всего лишь сном.

Вот они – низенькие избы, косые заборы, усыпанные свежим снегом крыши. Издали увидел он и собственный дом, и конюшню с выломанной дверью. Все на месте, все как раньше…

Камень потух и Степан уронил его на землю. Даже не посмотрев на него более, он двинулся знакомой дорогой и вскоре оказался у дверей… где его уже ждала Бусинка.

-Ах ты негодница!- он бросился к ней, как к давней возлюбленной. –Где ты была? Куда и зачем ушла, глупая ты скотина?

Он ругался, но сердце переполняла радость. Осмотрев лошадь, он нашел рану на ее боку, но она была покрыта тонкой ледяной корочкой. Скорее всего, именно она остановила кровотечение.

-Скоро мы уедем. Этим же утром, хочешь?- Степан гладил ее по носу, а лошадь фыркала, явно удивленная такими нежностями. –Я тут не останусь… нет-нет, ни за что, ни на одну ночь, ни на один час.

Он быстро собрал свои нехитрые пожитки, взял кобылу под уздцы и покинул деревню еще до рассвета. По пути Степану не встретилось ни одной живой души, да и он был лишь рад этому – не хотелось ни с кем разговаривать и ничего объяснять. Пусто – и хорошо. Пускай они все спят, пока он покидает их навеки.

Степан ушел, а потому не увидел тонких щупалец инея, что разбегались в разные стороны от брошенного им камня. Он ушел, а потому не узнал, что к утру окна домов полопались от мороза, стены обледенели, печи потухли, а поленья приросли друг к другу так, что не разрубить топором. Он не увидел сосулек, свисавших с кроватей, подушек и одеял, ставших ломкими, как стекло, треснувших банок с консервами, мертвых кур, сидящих на яйцах, из которых уже никогда не вылупятся птенцы. Не увидел он и бледных лиц, волос, покрытых инеем, белых глаз, синих губ, корки льда на окостеневших телах.

Трава не выросла здесь на следующее лето, и на то, что было за ним, тоже.

ВРЕМЯ МАРЫ

Снег падал этой бесконечной ночью и я знал, что он тоже будет бесконечен.

Последние желтые листья, еще не успевшие смешаться со слякотной грязью и превратиться в мрачное коричневое месиво, стремительно исчезали под пуховой периной. Голые ветви деревье, похожие на скрюченные лапки мертвых птиц, провисали под натиском снега. Ветер налетал порывами, порой стряхивая с них белое покрывало, но потом затихал, будто впадал в легкую дремоту, балансировал на грани сна, в котором потоком тепла гулял по пышущим жаром летним полям, и яви, что стала нынче такой неуютной, такой жестокой и мрачной, хотя и в ней проглядывалось странное очарование.

В моменты, когда ветер спал, я мог разглядеть каждую снежинку. Действительно, все они такие разные, двух одинаковых не сыщешь… я бы хотел увидеть их все, но слишком быстро они комкались, прилипали друг к другу, словно страстные возлюбленные, будучи созданными холодными и бездушными, надеялись отыскать тепло в объятиях своих половинок. Потом ветер вновь налетал и эти прекрасные создания становились белыми молниями, быстрыми, злыми и хлесткими. В нижней части оконной рамы уже образовался толстый пушистый слой. К утру окно, наверное, заметет полностью. Но меня тут уже не будет. Да и наступит ли оно, это утро?

С трудом отведя взгляд от прекрасного и тоскливого зрелища, я подошел к зеркалу. Там меня ждало нечто еще более тоскливое – седые волосы и борода, изрытое морщинами лицо и глаза, полные невысказанной боли. Глаза, хоть и были печальны, оставались единственным живым местом. Все остальное напоминало какую-то маску, лицо, вырезанное прямо изо льда каким-то не очень умелым скульптором, который то тут, то там хватал лишку.

Снегу все равно, как я выгляжу и сколько мне лет. Ветер будет обдувать лицо, даже не глядя на меня. Для зимы, что разыгралась этой ночью, я – лишь призрак, еще одна тень, которую она усыпет своей белизной. Не надев лишней одежды, я вышел вон из дома.

Холод я ощутил тут же. Вначале отреагировала кожа, а потом заныли кости. Не обращая на это внимания, я тронулся в путь. От дома шла узкая тропа, которая через сотню метров раздваивалась, как змеиный язык. Я выбрал ту дорожку, на которой не было ни единого следа – даже редкие зимние птицы еще не успели оставить тут свои похожие на крестики отпечатки. Странная гордость заполнила сердце, на миг я ощутил себя почти что первопроходцем, пилигримом, что отправился в неизведанные края. Но те края я знал… я знал их в куда более добрые времена. Сегодня со всех сторон на меня дышал холод. Голые деревья не могли защитить от ветра, я углублялся в лес, но холодные струи текли меж ветвей, проходили сквозь меня, оставляя острые льдинки в сердце. Темных древесных силуэтов вокруг становилось все больше, они напоминали старых друзей, что решили проводить меня в последний путь. Ноги утопали в снегу, ступней я уже почти не чувствовал, да и руки будто сковали стальные обручи. Дыхание вырывалось изо рта теплым паром, который тут же развеивался беспощадным ветром, замиравшим все реже – видать, распрощался с летними грезами, отдал себя своей новой владычице. Белые хлопья сыпались, закрывая остатки черной земли, словно какую-то неприглядную грязь. Цепочка следов за мной быстро исчезала, ее заметало почти сразу. Да, вернуться назад будет трудно, почти невозможно… значит, можно остановиться. Лишившись последних сил, я упал на снег. Холод окутывал меня со всех сторон. Он проникал в самую душу, заставляя ее трепетать и сжиматься. Я пытался успокоить ее, но она продолжала предательски дрожать, словно пытаясь поколебать мою решимость. Руки и ноги мои были раскинуты и я совершенно их не чувствовал. Лишь сердце билось в груди, билось сильно – сильнее, чем когда-либо. От этих пульсаций болели ребра… тише, тише, мой старый друг. Боль и страх – это ненадолго, а впереди – целая вечность. К чему же так страдать? Я открыл глаза, не желая встречать темноту в темноте. А тьма все не наступала… снег сыпал, прилипал к ресницам, старя меня еще больше. Дрожь давно прекратилась, а теперь холод и вовсе ушел. Приятное тепло разливалось по всему телу… Она не шла – она плыла, не оставляя следов, не марая девственный снежный покров. Она состояла из чистого искрящегося света и не было у нее в руках косы, не было голого черепа – лишь прекрасный белый лик. Она остановилась, наклонилась надо мной и я увидел слезы на ее ресницах. Когда она заговорила, снег словно ослабел, скрипящие от холода деревья смолкли и даже ветер замер – все они хотели услышать ее, каждый желал узнать правду, что предназначалась одному только мне. Она произнесла всего несколько слов и столько в них было надежды, столько радости и счастья, что у меня самого выступили слезы… и тут же замерзли, когда ее холодные губы коснулись моих.