Время - это Я

Глава 1. Игры со временем

Сначала мне хотелось вырваться из опостылевшего детского сада и поскорее пойти в школу. В школе мечтал стать пионером, потом избавиться от красного галстука, который надо было гладить каждое утро. Затем — закончить школу и выйти…

А куда выйти? Всё повторялось, только костюмы менялись, а я всё ждал, ждал.

Я научился ускорять время.

Давно, ещё в армии. Очень хотелось, чтобы эти вырванные два года пролетели, и я снова жил бы дома. Второй год службы вообще почти не заметил.

Потом — служба государству. Льготная выслуга, ранняя, почти невозможная для обычного человека пенсия. Я ждал её, как освобождения: уйти, сбросить всё, растить бороду — символ свободы от ассирийцев до Фиделя Кастро. И вот — дождался. Ушёл. Отрастил. Никому ничего не должен, теперь вот государство мне обязано — скрипя зубами, но платит. Живи себе.

Сейчас вот жду, когда перерасту призывной возраст. Его эти озверевшие подняли до шестидесяти. Интересно, что они подкинут потом. Не угомонятся же.

Отстань, государство. Я свою часть трудового договора выполнил. Теперь только пенсия, вот ты ее и плати. Не мешай.

А за это время — дети выросли. Родители умерли. Жена постарела. Вместе со мной, конечно, но возраст в зеркале всегда видишь иначе. Друзья куда-то делись — остались соседи, с которыми здороваемся одними и теми же словами уже лет десять.

Котёнок, найденный на улице, стал ленивым котом. Он меня обожает. Или просто знает, что я — его.

Завтраки у нас простые: макароны с чем-то мясным — по-флотски или курица. Днём жена сварит суп с морковкой, которую я ненавижу. Когда супы надоедают, варю борщ на три дня. А по субботам — манная каша с изюмом и шоколадкой, как в детстве. Её подарок.

Мы всё обсуждаем, что кому можно есть, чтобы сохранить здоровье. Кто-то уже без части органов, все на таблетках. А я — цел. Анализы сдавал, когда их ещё приносили в коробочках из-под спичек. Так кто кого учит здоровью?

Рутина. Без конца.

Ускорять время больше не хочется. Кто знает, что там. Замедлить — умею. Растянуть день до вечности — пожалуйста. Но зачем? Это тоже не выход.

А если бы можно было... крутить время обратно? Пока никому не удавалось. Но я же — не никто.

Барсик спал. На подоконнике, в солнечном пятне — как на старой золотой монете. Я подошёл и присел рядом.

— Стареем, Барсик, — сказал я. — Ты не хочешь вернуться назад? Ну, не в детство. Хотя бы в 80-е. Там рыбные консервы были вкуснее. Дальневосточная сардина по рублю, черноморская хуже, по по 78 копеек...

Кот моргнул — медленно. Как будто переводил мои слова с человеческого на свой кошачий язык.

— Ты, случаем, не знаешь, как повернуть время вспять?

Он потянулся. А потом заговорил.

Не вслух. Внутри. Как мысль, которая звучит не твоим голосом, но слишком чёткая, чтобы быть случайной.

— Люди всё время бегут. От детства — к зрелости. От зрелости — к свободе. А потом хотят назад.

Я не удивился. В его глазах всегда было слишком много понимания.

— Ты кто такой, Барсик?

— Кот. Имя ты мне сам дал. Мы встречались раньше. В других циклах.

Он подошёл и ткнулся в моё колено лбом.

— Ты научился ускорять. Но теперь пора замедлить. И смотреть. Не глазами.

— Смотреть на что?

— На то, что ты пропустил. Оно никуда не делось. Всё ещё здесь.

Потом он снова свернулся калачиком, зевнул и уснул.

Может, мне показалось. А может, наоборот — всё только начинается.

Ночью я проснулся просто так. Без кошмара, без боли — просто открыл глаза. Комната дышала тишиной. Половицы скрипели, как суставы. Часы светили зелёным, и время было 03:33 — нелепо точно.

Кот сидел на подоконнике, как статуя. Не спал. Смотрел в ночь.

Я встал, не включая свет, подошёл к нему и сел рядом.

— Ты говорил со мной днём, — шепнул я. — Или у меня уже старческий маразм?

Он не ответил. Только хвостом дернул. Ни раздражения, ни участия.

— Хочешь, попробуем ещё раз?

Я коснулся его уха. Тепло, мягко.

— Я хочу вернуться. Не чтобы что-то изменить. Просто увидеть. То, что я когда-то промотал.

И тогда внутри раздалось:

— Ты готов?

— Наверное, — сказал я. — Не знаю.

— Это не ответ.

Я вздохнул.

— Я боюсь.

— Значит, готов.

Он поднялся, потянулся. А потом... просто исчез. Как будто шагнул вбок от этого мира.

И я провалился.

Не телом. Сознанием. Будто открылась дверь, и я рухнул в прошлое.

Я снова стоял в школьном коридоре. Запах мастики на полу. Пыльный свет. Старое огромное зеркало в фойе. Где-то за стенкой, в пионерской комнате — смех. На колонне табличка из нержавейки "Здесь лежит письмо комсомольцев школы в 2017 год"...

Я знал, что это не сон. Я это видел.

Только теперь — я не торопился. Я смотрел.

Я знал это место — знал, как звучат шаги по линолеуму, как дверь в учительскую глухо щёлкает, как хрустит булка в школьной столовке.

Я знал всё это. Но впервые — видел.

Я не был мальчиком. Я стоял там, взрослый, в своем теле и в сознании. Меня никто не замечал. Время впустило меня как тень.

В углу я увидел себя. Мелкого. С рюкзаком, который всё время сползал с плеча. Грыз ручку. Смотрел в окно. Ждал звонка. Или жизни.

Я тогда думал, что всё важное — впереди. Что нужно побыстрее вырасти, чтобы начать жить "по-настоящему".

А вот учительница младших классов. Она говорит с кем-то, смеётся. Мнёт в руках теплый пластилин, скоро у неё урок труда с первачками. А у нас она ещё читала часы смешного предмета - этика.

Я не помнил её такой — тёплой, живой. В моей памяти она была просто функцией: поставила "пятёрку" в тетрадь, вызвала к доске, пожурила. А сейчас — женщина, с уставшими глазами и живым голосом. У неё тогда был ребёнок, какой-то муж, может, мечта о поездке на юг. И боли, свои, взрослые. А я — её даже не видел.

Я прошёл мимо себя — пятнадцатилетнего. Он сидел на лавке у спортзала. Обхватил колени. Делал вид, что ждёт физрука. На самом деле — ждал, когда она выйдет. Девочка. Ира. Первая влюблённость.

Она вышла. Прошла мимо, не глядя. Он смотрел ей вслед, как в пропасть. Я помню, как тогда болело. А сейчас — увидел: она сама только-только научилась держать лицо. Прятала страх. Мы все тогда были такими же. Просто притворялись взрослыми.

Школьный коридор исчез.

Строевой плац, колючий воздух. Метель в лицо. Горы за автопарком.

Я стою рядом с собой в шинели. Он молчит. Думает о доме. Ему страшно. Ему кажется, что жизнь кончилась. Что он застрял в этом аду навсегда.

Я хотел дотронуться до него, сказать: "Подожди. Это не навсегда. Всё пройдёт, даже это. Ты ещё будешь смеяться над этим".

Но я не мог. Я был только зрителем. И, может, это было правильно.

Ведь именно сейчас он становится мною, учится осознанно ускорять время, под крики старшины "дедушки Петровича" и толчок в спину от другого "дедушки", старше тебя на полгода, но познающего власть над младшим. А на деле - трусливого мальчишки, который прячет на чердаке казармы свой редкий московский "Космос" с ментолом.

Потом — роддом. Я стою у стены, в дурацком халате, как болван. Руки дрожат. Сейчас выйдет медсестра и скажет, что всё прошло хорошо, что девочка, или мальчик… уже не важно. Я помню это чувство: не веришь, что тебя пустили в такую важную часть жизни. Как будто дали в руки Вселенную и ушли, не объяснив, где у неё кнопка "пауза".

И снова — я смотрю. Медленно. До мурашек.

Я возвращался через себя. Шёл сквозь десятки жизней, которые прожил в спешке. В каждой — я торопился. Ждал следующей. Верил, что вот-вот будет что-то настоящее.

А настоящее было вот. Всегда. Но я его не замечал.

Когда я открыл глаза, было утро. Обычное. Серое. Сквозь шторы пробивался рассеянный свет.

Кот сидел у кровати и смотрел на меня.

— Ты показал мне… всё? — спросил я, сев, будто после тяжёлого сна.

Он мяукнул. Протянуто, глухо. Как будто сказал: ещё нет.

Глава 2. Музей утраченных мгновений

Я не заснул сразу. Или заснул, но не заметил. Просто лежал, глядя в потолок, где плясали тени от веток за окном. Серое утро медленно расползалось по комнате.

Жена спала в своей комнате. Не смейтесь, но мы теперь оба храпим. Кто первым успел заснуть, тот и спит, пока другой "наслаждается" звуками, вот и решили спать отдельно, очень уж охота высыпаться.

Кот ушёл куда-то — бесшумно, как всегда.

И тут я понял: комната больше не дышит. Мир не дышит.

Всё застыло. Часы не мигали. Воздух стоял, как вода в пруду. Я поднялся. Не потому что хотел — потому что нужно было встать.

Я вышел из комнаты — и оказался не дома.

Это было здание без стен и потолка. Или они были, но исчезали за гранью взгляда. Пространство было и внутри, и снаружи. Воздух имел вес, но не сопротивление. Под ногами — что-то вроде старого паркета, потёртого, с тысячами следов казённых тапочек. Было светло, но не от ламп. Как будто свет исходил от самого времени.

На входе — табличка, выжженная в дереве:

"Музей утраченных мгновений"

Кот сидел у порога.

— Ты знал, что я сюда попаду?

— Ты сам выбрал. Я просто показал, куда смотреть.

Он поднялся и пошёл вперёд, не оборачиваясь.

— Заходи. Только помни: не всё, что ты увидишь, можно будет вынести с собой.

Я вошёл.

Первый зал был узким и длинным. По обеим сторонам — сотни картин. Но вместо живописи — мгновения. Сначала я подумал, что это фотографии. Потом понял: это фрагменты жизни, застывшие как слайды.

Один — я с отцом, маленький, держу его за палец, а сам смотрю в небо.

В другом — бабушка что-то говорит, я её не слушаю, уткнулся в телевизор.

Третий — я с девушкой на скамейке, она хочет что-то важное сказать, но я смотрю на часы.

Каждая сцена — незаметная, обычная, даже скучная. Тогда.

А теперь — тянула за душу.

— Почему именно это? — спросил я.

— Это то, что ты проморгал, — ответил кот. — То, чему не придал значения.

Он махнул хвостом, и сцены начали оживать. Без звука, но с ощущением, как будто меня окатывало тем, что я тогда не заметил: тепло руки, дрожь в голосе, улыбка, которую не успел разглядеть.

Я замер у одной витрины. Там — я, двадцатилетний. И отец. Он говорит что-то, хмурится. Я спорю, жестикулирую. Ухожу, захлопываю дверь.

Тогда я злился. Был уверен, что он не понимает.

А теперь — вижу: он просто боялся за меня.

Он не умел говорить словами любви. Он показывал её через тревогу. А я… не услышал.

Я прислонился к стеклу. Оно было холодным, как зима в подъезде.

— Можно… вернуть этот момент?

— Нет, — сказал кот. — Но можно увидеть его наконец. До конца.

Следующий зал был тише и... пустее.

На пьедесталах — вещи, которые я когда-то потерял, отдал, выкинул.

Резиновый мяч с запахом детства. Школьная ручка с треснутым корпусом. Письмо, написанное и не отправленное. Синие корешки "Контроль" билетиков из кино. В дымке - её рука, которую я так и не взял всерьёз.

— Почему всё это здесь?

— Это ты, — ответил кот. — Не тот, кем стал. А тот, кем мог быть, если бы замечал.

Он посмотрел на меня:

— Люди думают, что теряют только вещи, людей, время. Но на самом деле они теряют себя — понемногу, каждый раз, когда не проживают момент до конца.

В последнем зале — было пусто.

Один стул. И зеркало. Я сел. Посмотрел.

В отражении — не я. Мальчик. Маленький. Лет шести. Он смотрел на меня с удивлением и чем-то вроде надежды.

Это был я. Настоящий. До всех ускорений.

— И что теперь? — спросил я.

Кот прыгнул ко мне на колени. Сел, устроился.

— Теперь ты знаешь, что время — не враг. Враг — спешка.

Я кивнул.

— А если я забуду всё это, когда проснусь?

Он мурлыкнул:

— Ты не забудешь. Просто будешь видеть больше. Это и есть взросление — настоящее. Не по паспорту.

Я проснулся в своей кровати.

За окном цвели деревья. Жена варила кофе. Кот спал у батареи.

Но всё было иначе. Всё — было.

И я был в этом.

Наконец-то.

Потянулся, локоть хрустнул. Блин, ты зачем такой старый? Вставай жить.

Надо позвонить детям. Они вообще планируют меня сделать дедом или как!

Глава 3. Комната, где живут слова

Сегодня день был какой-то... длинный, что ли. Я давно так не жил. Раньше всё — на автомате. Проснулся, прокрутил, отмотал. Вечер. Заснул.

А сегодня... я как будто остался. Присутствовал. Каждый час проживался отдельно, не как часть схемы, а сам по себе.

Протёр пыль на полках. Зачем — не знаю. Просто захотелось. Подкрасил отколотый угол в ванной. Жена попросила посмотреть, почему капает под краном — посмотрел, нашёл шайбу, заменил. Не спеша. Даже понравилось. Всё было как будто с чувством. Не то чтобы важно — но не лишнее.

Пошуршал в ящике с инструментами.

Потом помог жене с люстрой: просто стоял, откручивал, подавал, держал, протирал. Говорили спокойно. Без упрёков, без привычного "сейчас не до этого".

Чуть позже позвонил сыну.

— Просто голос твой услышать хотел, — сказал, сам удивляясь этим словам.

Сын замолчал. Потом рассмеялся.

— Батя, ты там в порядке? —

— В полном.

— Ладно. Мы на выходных заедем. Ты не против?

— Конечно, нет. Конечно, да. Конечно, заезжайте.

Потом позвонил дочери.

Тоже удивилась. Тоже хочет приехать.

"Что я делаю?" — подумал. — "Живу?"

До вечера по мелочи занимался чем-то. Подкрутил дверь в шкафу, вытер пятно на стене, заметил, что ручка у окна болтается — закрутил. Простой день. Очень простой. Только как будто в первый раз.

Вечером лёг пораньше. Но не спалось. Не от мыслей — просто не хотелось упускать ощущение. Было тихо. Барсик тянулся на подоконнике, шуршал когтями. Я лежал и смотрел в потолок. Что-то внутри щёлкнуло.

Я вдруг оказался в комнате. Не знаю, как объяснить. Это было не как сон, но и не совсем наяву. Она была большая, эта комната. Пустая. Только стены — и полки вдоль. А на полках — баночки. Прозрачные. Как будто аптечные. В каждой банке — слово.

Я подходил ближе и читал:

«Спасибо, что ты был рядом».

«Извини, что не понял тогда».

«Я тебя любил, просто не сказал».

«Ты был хороший отец. Я просто не знал, как с тобой быть».

Много слов. Простых. Обычных. Но не сказанных. Никогда.

Некоторые были мои.

Некоторые — чужие, но будто мне.

И — в ответ.

Неожиданно.

Как будто тот, кому это предназначалось, всё равно это услышал.

Мама, которой так и не сказал, что люблю.

Друг, ушедший в обиде.

Жена, к которой привык — и перестал говорить простое "спасибо".

— Где я?.. — спросил у Барсика, который вдруг оказался на полке, на уровне моих глаз.

— В комнате, — ответил кот. — Где живут слова.

— Мои?

— И твои. И те, что ты мог услышать, если бы не спешил.

На верхней полке стояла самая большая банка.

"Папа, я тобой горжусь."

Я потянулся — и банка открылась сама. Голос дочери. Голос сына. Разные годы.

Они говорили это, но я не слышал.

— Почему я... не слышал?

— Потому что ты спешил. Всё время.

— И теперь я всё это... потерял?

— Нет. Теперь ты начал слышать.

Барсик зевнул, махнул хвостом — и свет стал тускнеть.

Я снова шёл вдоль полок. Медленно. Не выбирал, просто смотрел.

Иногда слышал голос. Свой. Иногда — чужой.

Спокойный, тёплый. Без упрёков.

Я стоял и слушал. И чувствовал, что можно. Можно слышать. Можно понять. Даже если поздно — всё равно можно.

А потом снова тишина. Барсик прыгнул на кровать, ткнулся лбом в плечо. Я проснулся.

Окно было чуть приоткрыто. Небо серое. Обычное утро.

Я сел, потянулся.

И улыбнулся.

Ну вот, пошла жизнь, а я вдруг понял, что хочется прожить ещё один такой длинный день. И ещё.

Наступили выходные, и они приехали. Без задержек, без лишних слов. Просто открылась дверь, запахло куртками, городом, чем-то чужим, и в то же время — родным.

Сначала — суета. Куртки на вешалку, ботинки в угол, Барсик испуганно шмыгнул под диван. Потом обнялись.

Сын крепко. Дочка — осторожно, будто проверяет, цел ли я. Я — цел. Даже больше цел, чем раньше.

Пошли на кухню. Поставил чайник. Жена принесла пирог. Сама испекла. Она всегда так делает, когда волнуется. А ведь волновалась, что со мною что-то не так.

Говорили обо всём. Немного о работе. Немного о новостях. Смех. Обычные вещи. А я всё слушал и ловил: не слова даже — паузы между ними. Как давно у нас таких пауз не было. Живых, добрых.

Потом дочка осталась на кухне. Помогала разложить фрукты, нарезала сыр.

— Пап, ты в порядке?

— Да. Просто захотел, чтобы вы приехали.

— Раньше ты не звал.

— Раньше и не было нужды. А сейчас... хочется.

Она кивнула. Без слов. Улыбнулась.

Сын вечером достал старые фотоальбомы. Я уж и забыл, что они у нас есть. Мы сидели в зале, на ковре, как раньше, и листали. Где-то я с молодыми глазами. Где-то они — с волосами, как пух. Кто-то сказал:

— А помнишь...

И всё завертелось.

Они остались ночевать. Спальни были готовы. Барсик ходил кругами, обнюхивал, тёрся, дружил, жмурился когда чесали за ухом. Был доволен. Я был тоже.

Проснулся рано. С непривычки — не от тревоги, не от звонка, не от плана на день. Просто открыл глаза. Было тихо. Даже Барсик ещё не шевелился.

Встал, прошёлся босиком по дому. Всё спало. Кухня, зал, детские — теперь снова детские, на время. И я — тоже какой-то другой. Немного мягче, наверное.

Поставил чайник. Не спеша, без привычного автопилота. Просто — вода, газ, чашка. Достал хлеб, сыр. Сделал бутерброды. Один укусил — и положил обратно. Есть не хотелось.

Открыл окно. Холодный воздух. Ветер. Пахло деревьями и чем-то ещё — таким, что всегда было где-то рядом, просто раньше не замечал. Может, старостью. А может — покоем.

Потом вышел во двор. В тапках. Земля мокрая, трава пружинит. Сел на скамейку, которую сам починил на днях. Руки на коленях. Спина прямая. Смотрю в никуда.

Не думаю ни о чём. Просто сижу.

Минут через двадцать вышел сын.

— Ты чего на улице? Холодно же.

— А я не замёрз.

Сел рядом. Помолчали.

Потом подошла дочка, закутанная в плед. Улыбнулась, села по другую сторону. Все трое — на одной скамейке. Кто-то бы сказал: сцена. А для меня — утро.

Так и сидели. Без спешки. Без цели.

Просто вместе.

И больше ничего не нужно было.

Перед сном в воскресенье сидел на кухне. Уже один. Пил чай. Смотрел на мокрое окно.

Сзади подошла жена.

— Всё хорошо?

— Всё. Даже лучше.

Она села рядом. Мы молчали. Было тепло.

Потом легли вместе.

Не было снов, только тишина. Та самая, которую я боялся раньше. Теперь — нет.

Мы не храпели. Странно, теперь даже скучно без этого.