Возвращение

Глава 1

Я лежу в ночи собственной комнаты, закрытый от реальности музыкой, а глаза застилает пелена сна. Мелодия неясно сочится сквозь призму последних минут бодрствования, вокал сплошной линией звука обходит слуховое восприятие, оставляя странный осадок неразгаданного кроссворда. И пока окончательно еще не забылось сознание, я вспоминаю, как услышал ее впервые два года назад. И почему так хорошо.

То был первый летний вечер большого города за последние два месяца. Конец августа, еще тепло, а небо имело тот необычный огненный оттенок, что присущ только лету. Но в воздухе уже настоялся запах осени, а среди зелени крон пробивались цветастые пятнышки. И там, над головой, ни единого облачка, только большой шар света, что постепенно уходил на запад.

После двух месяцев жизни в деревне возвращение в город показалось чем-то похожим на длительное, захватывающее приключение внутри затянувшегося сна, окончанием которого стало созерцание странного, волнующего своей наполненностью места. Здесь было все то, от чего отвыкло незрелое еще сознание, не вобравшее привычки народа любить комфорт и красоту городской архитектуры. Мое сознание все еще ходило средь высоких трав зеленого поля, по ветреным склонам гор, вдоль бурлящих и пенистых рек. Там, где не было суеты, где день тянулся дольше, а мир ощущался иначе.

Привычный гравий не захрустел под ногами. Родители с младшим братом ушли вперед, а я встал у входа в метро и всматривался в ясное небо, в вышине которого порхали зеленые утки. Пахло бензином, фастфудом и раскаленным асфальтом. В глазах рябило от разбрызганных вывесок на стенах торгового центра и шумного народа, что никак не мог разойтись на узких бордюрах. И… воздух пропитался грязью. Каждый вдох приближал неотвратимое понимание, что я вновь вернулся сюда, и целый год проживу здесь, как в клетке. День ото дня буду делать одно и то же. И тяжело стало на сердце от осознания, что лето не продлить, не пройти лишний раз насквозь маленькую деревушку в кольце километровых гор, не насладиться тишиной и не поймать вдохновения. Вдохновение… В Москве оно всегда ускользало, маячило кисточкой хвоста перед самым носом, а там и тогда я неустанно седлал его. Отныне в жизнь нагло врывалась рутина, в которой самое главное — не потерять себя. Я ненавидел бороться, и именно потому каждый раз возвращение давалось с таким большим трудом. И не менее трудно было понять теперь, что делать дальше. Чем занять себя этим вечером? А завтра? А всю оставшуюся неделю перед тем, как снова окажусь в кругу одноклассников в рубашке, наблюдающим за взлетом разноцветных шаров? Хотелось позвонить другу, но… что-то не было настроения. Тогда, может, просто вернуться домой, поужинать и лечь спать? При мыслях о сне веки отяжелели, захотелось опереться о холодную стену и задремать. И тогда в голове щелкнуло: надо набрать брату. Все лето мы практически не общались, и я даже не знал, чем успела удивить его жизнь. Мы ведь, как-никак, родные люди, так почему бы не встретиться, не провести вечер за столом с чашкой кофе и не поговорить о том, что было, что есть, что будет. По небу прополз самолет. Интересно, куда держат путь его пассажиры?

Наверх по улице я поднялся к школе, которая так и будет вырастать перед глазами еще два года, и, обогнув ее, прошел мимо парка к широкой дороге, окруженной магазином и посадкой деревьев. Через эту посадку я вышел к дому: длинной девятиэтажной коробке цвета золы, в окошках-пустышках которой не разглядеть было жизни. Ни дом, ни улица не претерпели изменений. Здесь все осталось на прежних местах: ямки, трещины, автомобили с их бледными шрамами; серый кот, что неизменно лежал в этот час на карнизе первого этажа; скрипучие двери подъездов и раздражающие вопли домофонов. На площадке рядом носились дети, и я остановился, чтобы лицезреть их простое счастье. Когда-нибудь я стану взрослым, а потом вырастут и они, и уйдет в небытие мир беззаботности и детских забав. Останется рутина в быстром, нестабильном городе, где жизнь твоя тянется от месяца к месяцу одним бесконечным днем, где меняются интересы, где уходит на второй план свобода. Невыносимо думать, что станется со мной, когда придет момент сделать первый шаг во взрослую жизнь. Наверно, привычка поглотит страх. Но, так или иначе, а пока этот шаг еще не сделан, я могу оставаться собой.

Мы встретились на восьмом этаже. Внутри, в квартире, было свежо и уютно. Сюда с улицы не проникала жестокая тридцатиградусная жара, на стене умиротворяюще тикал циферблат, с кухни доносилось приглушенное гудение холодильника. Первые минуты, пока я разувался, пока заходил в комнату, где царил беспорядок, между нами настаивалось неловкое молчание. Я знал, от чего так: мы оба были людьми неразговорчивыми, предпочитали контактирование нейронов мозга живому общению. И у нас было мало, очень мало общих интересов. И разговор, что состоялся в этой комнате, держался на любых возможных темах: книгах, играх, нашем прошлом и далеком-далеком будущем, когда мир войдет в эпоху высшего искусственного интеллекта, когда, возможно, сбудется пророчество мангаки Цутомы Нихэя, который обрел своего героя на вечное скитание среди бесконечной мегаструктуры кремниевой формы жизни; говорили и о себе, о том, что изменилось за лето, что было и что не было сделано. Мы переходили от темы к теме, не углубляясь слишком глубоко в каждую, отвлекались на то, чтобы перекусить, и молчали, пока ели. Молчали, думая каждый о своем. Но это молчание не волновало, не хотелось как-то прервать его, импровизировать, пытаясь выстроить новый диалог. Мне и так было хорошо, потому что рядом был родной человек, который умел слушать, которому не обязательно было отвечать. А я хотел быть услышанным, даже если и не в той абсурдной мере, какой требовало нуждающееся сознание. А потом мы вернулись обратно в комнату, когда за окном стало совсем темно и линию дороги осветили тусклые овалы фонарей. И спонтанно, без всяких на то предпосылок, заговорили о музыке. Я любил музыку, но, правда, был худ в ее обсуждении, так как никогда не углублялся в суть жанров, в их истории, не имел достаточного лексикона для описания тех ощущений, что вызывали вечные мелодии моих наушников. Но мы все равно говорили. Узнавали о любимых жанрах и исполнителях, об эмоциях и порой странных историях знакомств; вместе слушали и вместе удивлялись новым звукам. Я любил музыку и готов был слушать ее до самого рассвета.

Через расстояние времени сточились в памяти слова брата, что стали эпиграфом к новой главе моего откровения, но смысл их сохранился до сих пор: «Я плохо понимаю то, что тебе нравится, но кое-что, кажется, похожее у меня завалялось. На, послушай». Такой совет он дал, и я ему последовал. И нисколько не пожалел. Тогда, в комнате, залитой мягким светом покачивающейся люстры, я слушал и не понимал, реально ли то, что я слышу, или это очень, очень необычный сон, в котором путы нежной мелодии тянулись между звоном гитарных струн и ударом гулких барабанов и туго стягивались на обнаженных органах чувств где-то над призрачным вокалом. Где-то там, где простиралось бесконечное зеленое поле, над которым восставал из вечного погребения рассвет, и где я стоял по пояс в мокрой траве, вдыхая чистый воздух полной грудью. Лето… Здесь, вдоль нотного горизонта, оно длилось бесконечно, его прохладный ветер средь бесчинствующего зноя толкал в спину, и ноги сами собой уносили безвольное, подчиненное одной лишь музыке тело далеко-далеко вперед, через бесконечные просторы к бесконечно далёкому краю, у которого шумела река, или, быть может, море. Вокруг вырывались из недр земли гигантские горы, разверзались под ногами ущелья, а в небо взлетал одинокий самолет. Я был и там, и здесь, и собой, и всем, но не в этой квартире и не ей самой. Я вернулся, чтобы уединиться с природой и музыкой, которая властвовала над ней. И, хотя то были лишь грезы, я был тем, кого воспевал лирический герой: морем, которым никто не владел.