Война войной, а долги отдать надо!

Глава 1

Он полз уже второй час.

Жёсткая стерня колола ладони даже через рукавицы. Запах мокрой золы и прелой соломы смешивался с чем-то сладковатым — тянет от тела того лучника, что лежит в двадцати шагах слева. Свои не убрали. Чужим — всё равно.

Поле тянулось до самого леса. Где-то там, за редкими корявыми берёзами, дымили трубы вражеского стана.

— Эй, — голос вырос из-под земли слева.

Герой замер. Сердце ударило раз, другой — но скорее с досады, чем с испуга.

— Чего тебе, Хродгар? — не оборачиваясь, шепнул он в стерню.

— Не туда ползёшь, — сказал тот, кто лежал слева. — Там, внизу, уже топиться начали. Пироги с калиной.

— Какие пироги?

— Те самые. С калиной. Ты, Свейндра, задолбал со своей войной. В осень скоро. Свадьбы. А ты лезешь.

Свейндра моргнул. Родинка под левым глазом дёрнулась вместе со щекой.

— Мне сказали пробраться.

— Кто сказал? — Хродгар приподнял голову. Его шлем съехал набок, из-под него торчала пакля — не для тепла, просто так, для вида. — Конунг твой? Так он сам к утру сбежит. У него жена двойню принесла. Уже третью.

— Вторую, — поправил Свейндра.

— Какая разница. Ему не до набегов.

Лёгкий ветер донёс голоса с холма. Говорили громко, не прячась. Что-то про овёс. И про дрова.

— В общем, — Хродгар сел. Отряхнул колени. Из-за спины у него торчал лук, но тетива была снята, а стрелы — вот они, лежат рядом пучком, перевязаны лыком, будто на базаре. — Я к Годфриду. Тот, знаешь, какой квас на берёсте настаивает? Нигде такого не попьёшь. Ты его пробовал?

Свейндра не ответил.

— Не пробовал, — заключил Хродгар. — А стоило бы. Война войной, а квас — по расписанию.

Он встал. Во весь рост. Враг, если и смотрел с той стороны, не подал голоса. Может, ужинали. Может, тоже спать ложились.

— Лады, — сказал Свейндра, поднимаясь следом.

Стёр с лица грязь. Светлые волосы свалялись в колтуны, пахли гарью. Карие глаза щурились на закат.

— Пойдём, что ли. К Годфриду.

— Только нож свой возьми, — сказал Хродгар, кивая на пояс. — А то опять забудешь где.

Свейндра машинально тронул ножны. Пусто.

Обернулся.

Нож торчал из того лучника, двадцатью шагами левее. По самую рукоять. И давно. Ещё с утра, как Свейндра его и всадил. Убил, значит. А вынуть забыл.

— Чёрт, — сказал Свейндра совершенно искренне. — У меня ж завтра ячмень молотить.

— Молоти, — Хродгар хлопнул его по плечу. — На том свете не намолотишь.

И они пошли. Не к врагу. Не от врага. А просто — через поле, в котором умирать сегодня никто не собирался. Потому что осень, пироги с калиной, двойня у конунга и хороший квас — это всё одинаково важно.

Они не дошли до Годфрида.

Потому что на полпути Свейндра вспомнил, что Годфрид умер в прошлую луну. Упал в яму с извёсткой. Квас, правда, остался — бочонок стоял у него под лавкой, и вдова сказала: «Кто выпьет, тот и молодец». Но пить оттуда почему-то никто не решался.

— Ах да, — Хродгар почесал затылок. — Точно. Ну и чёрт с ним. Тогда к Вигдис. У неё мёд.

— Вигдис в городе, — сказал Свейндра. — Неделю как. Ткани продавать.

— А овёс кто молотить будет?

— Она с собой работника взяла.

Хродгар остановился. Посмотрел на свои сапоги. Один был с заплаткой из берёсты, второй — из кожи лося, но разного лося, и потому они не походили друг на друга даже цветом.

— Слушай, — сказал он вдруг тихо. — А тот лучник, которому ты нож всадил. Он точно мёртв?

Свейндра обернулся.

Тело всё ещё лежало. Но теперь — в другой позе. Рука была поднята. Не как у мёртвого.

— Я его только раз, — сказал Свейндра неуверенно. — Вроде в сердце.

— А если в родинку?

— Какую родинку?

— Ну, как у тебя. Под глазом. Только он, может, левша был. У левшей сердце справа.

Свейндра никогда не слышал такой чуши. Но сейчас, глядя на шевелящуюся руку трупа, он был готов поверить во что угодно.

Тело село.

Лучник оказался молодым, с рыжей бородой и отсутствующим правым ухом — вместо него болталась мохнатая нитка, на которую кто-то нанизал волчий зуб. Он моргнул. Увидел Свейндру. Увидел нож у себя в груди. Потом медленно вытащил его, вытер о штаны и сказал:

— Зачем ты меня убил? Я ж тебе ничего плохого не делал.

— Ты стрелял в моих, — ответил Свейндра, хотя уже не был уверен.

— Так война же, — сказал лучник просто. — У вас, у светлых, глупые лица. Я целился в того, с чёрной бородой.

— С чёрной бородой — это мой дядя, — подал голос Хродгар.

— Ну вот видишь, — лучник кивнул сам себе. — А теперь у меня дырка в рубахе. Она новая. Мать ткала.

Он пощупал рану. Крови было много, но — странное дело — уже запеклась. Словно прошло не полчаса, а дня три.

— Пойдём к моей матери, — сказал лучник, вставая. — Она зашивает. И кашу варит с салом.

— У вас сало есть? — оживился Хродгар.

— Мешок. Я три кабана положил на той неделе. Из лука. Из этого самого.

Он погладил лук. Тетива была цела. И стрелы — десять штук, оперение из вороньих перьев.

Свейндра посмотрел на поле. На дым из вражеского стана. На своих, которые уже зажгли костры с другой стороны. На чёрную тушу коня, лежащую у ручья, — никто не убрал.

— А нас не убьют? — спросил он.

— Кто? — лучник удивился. — Мои? Так я им скажу, что ты пленный. А потом скажу, что сбежал. А потом вы уйдёте. Мои глупые, они и не заметят.

— Как тебя зовут? — спросил Хродгар.

— Аттила.

— Серьёзно?

— Отец хотел, чтобы я был страшным. А я рыжий и без уха. Куда уж там.

Они пошли втроём. К стану, который только что был вражеским. Свейндра шёл посередине. Ростом он был ниже обоих — сто семьдесят было в самой хорошей обуви, а сейчас он босиком. Оставил сапоги у тела Аттилы, когда полз. Совсем забыл. Ну и ладно.

Калина, подумал он. Пироги с калиной. Я их даже не попробовал, а уж убил человека.

Он посмотрел на Аттилу. На нож, который тот сунул себе за пояс — чужой нож, с меткой Свейндры.

— Отдай, — сказал Свейндра.

— Чего?

— Нож.

Аттила хмыкнул, но вернул. Свейндра положил его в ножны. Холодная сталь привычно легла в руку.

— Молотить будешь? — спросил Хродгар.

— Завтра, — сказал Свейндра. — А сейчас каша с салом. И чтобы с луком.

— У нас лук кончился, — сказал Аттила. — Зато есть щавель.

— Щавель так щавель, — вздохнул Свейндра.

В небе, высоко, летел одинокий журавль. К югу. К теплу.

Война подождёт.

К матери Аттилы они добрались уже в сумерках.

Дом стоял на отшибе, вросший в землю по самую крышу. Из трубы валил дым — не чёрный, не белый, а какой-то сизый, будто топили сырой ольхой. И пахло оттуда не щами и не кашей, а… мёдом? Или это только чудилось Свейндре с голодухи.

Аттила толкнул дверь.

Внутри никого не было.

Очаг горел. Котёл висел над огнём, булькал, из-под крышки вылезал пар. Рядом на столе — деревянные миски, ложки, хлеб, даже соль в берестяном коробке. Но самой хозяйки — нет.

— Мать! — позвал Аттила.

Тишина. Только костёр потрескивал.

— Ты уверен, что она здесь? — спросил Хродгар.

— Дом на месте, дым идёт, каша варится, — Аттила растерянно почесал обрубок уха. — Куда она могла деться?

— Может, в погреб за соленьями, — предположил Свейндра.

— У нас погреб с той стороны, — Аттила мотнул головой к стене. — Я бы услышал.

Они постояли. Каша булькала.

— И долго мы ждать будем? — спросил Хродгар.

— А что нам ещё делать? — ответил Свейндра.

И тут заскрипело. Не половица — стена.

Бревно сдвинулось в сторону. Из проёма вышла женщина. Не старая, не молодая — такая, что сразу и не скажешь. Волосы русые, замотаны в тряпицу, руки в муке. И смотрит она вовсе не на Аттилу, а на Свейндру.

— Явился, — сказала она спокойно. — А я уж думала, не доживу.

Свейндра опешил.

— Мы не знакомы, — сказал он.

— Это ты так думаешь, — женщина взяла со стола ложку, помешала кашу. — А я твою бабку знала. Она мне должна была три овцы. Так и не отдала.

— Моя бабка умерла тридцать лет назад, — растерянно ответил Свейндра.

— Значит, ты теперь должен, — отрезала женщина. — Садитесь есть.

Они сели. Аттила вёл себя так, будто так и надо. Хродгар уже накладывал себе полную миску, даже не спросив разрешения.

Каша была с грибами. И с салом. И ещё с чем-то, чего Свейндра не мог распознать, но есть было вкусно. На удивление вкусно.

— Значит так, — сказала женщина, когда миски опустели. — Тот нож, что ты в моего сына воткнул, не простой. Я его узнала. Он твоего деда был.

— Какого деда? — спросил Свейндра. — У меня два деда. Один кузнец, второй — в лесу заблудился и не вернулся.

— Вот того самого, который заблудился. Он не заблудился. Он к моей матери ушёл. А нож оставил твоей, залогом. Твоя мать тебе не рассказывала?

— Моя мать умерла при родах.

— Ну да, — женщина кивнула. — А твой отец — он вообще никто. Бродячий певец. Я его тоже знала. Пел плохо, но пил хорошо.

За столом повисла тишина.

Хродгар доедал за Аттилой. Аттила ковырял в зубах щепкой.

— Так что же мне теперь делать? — спросил Свейндра. Он чувствовал себя глупо. Рост сто семьдесят, а сидит как мальчик.

— Долг отдавать, — сказала женщина просто. — Но не овцами. У тебя нет овец.

— Откуда вы знаете?

— У тебя руки чистые. Мужик с овцами — у него руки всегда в чём-то. А твои чистые и мягкие. Ты не пахал, не сеял, не молотил. Ты воевал. И даже это у тебя плохо получилось — мой сын живой.

Аттила довольно ухмыльнулся.

— Так что ты мне должен, — продолжила женщина, — новую рубаху. Аттиле. Порвал. И три мешка муки. И к зиме чтобы дрова были. И ещё — ты мне внука сделаешь.

— Чего? — выдохнул Свейндра одновременно с Хродгаром.

— Слышал. Дочь моя, Хельга, она как раз на выданье. Ты не уродливый, волосы светлые, глаза карие — редкое сочетание. И рот не дурак. А родинка под глазом — это к счастью. У моей матери такая была. Только с другой стороны.

— Но я… — начал Свейндра.

— Война кончится через три дня, — перебила женщина. — Конунги помирятся. Потому что у того конунга, твоего, двойня, а у этого, вражеского, козёл сдох. Без козла войну не ведут. Это все знают.

— Кто это все? — спросил Аттила.

— Я, например, — ответила мать. — А теперь спите. Завтра работать. Муку молоть, дрова рубить, Хельгу знакомить.

Она потушила свет — не фитиль, а просто дунула в сторону очага, и пламя само упало.

В темноте Свейндра лежал на лавке. Рядом сопел Хродгар. Где-то в углу возился Аттила — зашивал рубаху, которую сам же порвал, когда падал.

«Ну и жизнь», — подумал Свейндра.

За стеной кто-то тихо запел. Непонятно на каком языке. Или просто ветер гудел в трубу.

Завтра — молотьба.

Послезавтра — невеста.

А война? Война подождёт.

В конце концов, она не для того, чтобы в ней умирать. А для того, чтобы найти, где каша с салом.

Свейндра закрыл глаза и улыбнулся в темноту.

Свейндра проснулся от того, что кто-то тыкал ему в щёку соломинкой.

Он открыл глаза. Над ним стояла девчушка лет шести, вихрастая, с носом в муке и совершенно серьёзными глазами.

— Ты жених? — спросила она.

— Я… — Свейндра сел. В голове гудело — то ли от каши, то ли от всего сразу. — Не знаю.

— Мамка сказала, что ты жених. Дядя Аттила сказал, что ты дурак, но добрый. А бабка сказала, что ты должен.

— Кто ты?

— Хельга. То есть маленькая Хельга. А большая Хельга — это моя мамка. Она тебя зарезать хочет.

— За что? — Свейндра похолодел.

— За то, что ты её не спросил. Бабка всё решила, а её никто не спросил. Она злая.

Свейндра посмотрел на свои руки. Чистые и мягкие, говорила мать Аттилы. Но сейчас они дрожали.

— Где она? — спросил он.

— В конюшне. Точит нож. Но ты не бойся, она не умеет точить. У неё нож тупой, она только царапает.

Маленькая Хельга улыбнулась. У неё не хватало одного зуба, и от этого улыбка была страшноватой.

— Ты покажешь, где конюшня? — спросил Свейндра.

— А что мне за это будет?

— Леденец.

— Враньё. У тебя нет леденца.

— Будет, — пообещал Свейндра, хотя понятия не имел, где взять леденец в восьмом веке посреди вражьего стана.

Она повела.

Конюшня оказалась бывшим хлевом. Внутри пахло сеном, навозом и — чуть-чуть — кровью. Но не человеческой. Похоже, резали курицу.

Большая Хельга сидела на перевёрнутом корыте. Волосы русые, как у матери, заплетены в косу. Лица Свейндра не видел — она сидела спиной. В руках — действительно нож. И она действительно не умела точить: лезвие было в зазубринах, и она водила по нему бруском не вдоль, а поперёк.

— Здравствуй, — сказал Свейндра.

— Отойди, — ответила Хельга, не оборачиваясь. — Я тебя не звала.

— Твоя мать…

— Моя мать вообще не должна была рожать в сорок лет. Ей уже ум за разум заходит.

— И всё же.

Хельга резко повернулась. Лицо у неё оказалось красивым — в том смысле, что без шрамов и симметричное. Глаза серые, брови тонкие, на подбородке родинка. Как у Свейндры, только с другой стороны и ниже.

— Ты, — она ткнула в него ножом, — ростом с мою клюку. Светлый, как щенок. И этот нож, которым ты моего брата пырнул, — она кивнула на пояс Свейндры, — он моего деда был. Я его узнала. Он должен был мне достаться.

— Так возьми, — Свейндра вытащил нож и протянул рукоятью вперёд.

Хельга замерла.

— Ты что, дурак?

— Возможно.

— Так не делают. Это оружие. Его дарят, а не отдают вот так.

— Ну, я дарю.

Она посмотрела на нож. Потом на Свейндру. Потом опять на нож.

Взяла.

Взвесила на ладони.

— Тяжёлый, — сказала удивлённо. — И баланс хороший. Твой дед знал толк.

— Бабка, — поправил Свейндра. — Деда я не помню. Он заблудился в лесу.

— А я помню, — тихо сказала Хельга. — Он к моей бабке и пришёл. И не заблудился. Просто не захотел возвращаться.

Свейндра сел на солому. Получалось, что его дед бросил бабку и ушёл к другой. А нож оставил как… компенсацию? И вот теперь Свейндра расплачивается за деда. Ножом. И собой.

— Мне не нужен муж, — сказала Хельга, пряча нож за пояс. — Мне нужен тот, кто научит меня стрелять из лука. Аттила учит плохо. Он левша, а я правша.

— Я умею стрелять, — признался Свейндра. — Но я лучше топором.

— Топором я и сама могу. Мужскую работу делать неинтересно.

— А что интересно?

Хельга встала. Подошла к нему вплотную. Свейндра смотрел снизу вверх — даже сидя, разница была невелика.

— Интересно, — сказала она, — чтобы меня не продавали за долги. И не отдавали первому встречному с ножом.

— Я не первый встречный, — обиделся Свейндра.

— А кто? Второй? Третий? Ты даже не знаешь, как меня зовут.

— Хельга.

— Это имя. А как меня на самом деле зовут?

Свейндра молчал. Он понятия не имел.

— Никто, — сказала Хельга и отвернулась. — Меня никто не зовёт. Я сама к себе прихожу.

Из сеней высунулась маленькая Хельга.

— Мамка, а можно я пойду с тётей Вигдис ткани продавать? — спросила она.

— Тётя Вигдис в городе уже неделю как, — ответила большая Хельга.

— А, точно. Ну тогда я пойду на реку. Там раков много.

И убежала.

— Чей это ребёнок? — спросил Свейндра.

— Мой. От первого мужа. Который умер.

— А от чего?

— От смеха. Сказали, лопнуло что-то внутри.

Свейндра кивнул. Восьмой век, что возьмёшь.

Они помолчали. Где-то за стеной заорал петух. Потом ещё один. Потом третий. Видимо, у Аттилы их было много.

— Значит так, — сказала Хельга, не глядя на Свейндру. — Бабке скажешь, что мы поженились. Но жить будем отдельно. Ты будешь приносить муку и дрова. Я буду учиться стрелять. Через год разойдёмся.

— А если полюбим друг друга? — спросил Свейндра.

Хельга посмотрела на него долгим взглядом.

— Ты вообще слышал, что я сказала про деда твоего? Который не вернулся? — спросила она тихо. — Это у вас семейное. Уходить красиво.

И ушла, оставив Свейндру в конюшне одного.

Он посидел, подумал.

Потом встал, отряхнул солому и пошёл искать Хродгара. Потому что если у тебя нет ни овец, ни муки, ни дров, ни нормальной невесты, но есть друг с разными сапогами — это уже что-то.

— Хродгар! — крикнул он во двор.

Из-за угла высунулась голова. Не Хродгара. Аттилы.

— Он сбежал, — сказал Аттила виновато. — Увидел твоего конунга с двойнёй. Тот ехал мимо с двумя кульками. Помахал Хродгару. А Хродгар — хлоп! — и бежать.

— Куда?

— Кажется, домой. Говорит, ему жена пироги с калиной испекла.

Свейндра посмотрел на небо. Утро было серое, холодное. Осень.

— Ну и чёрт с ним, — сказал Свейндра. — А ты, Аттила, муку где берёшь?

— У мельника. Но он сегодня не мелет. У него петух пропал.

— А при чём тут петух?

— Мельник без петуха не встаёт. А не встаёт — не мелет.

— А если я разбужу?

— Чем? Пеньем?

— Нет, — Свейндра вздохнул. — Топором.

И они пошли будить мельника.

Потому что долги, даже дурацкие, надо отдавать. И мука нужна. И дрова. И Хельга с ножом за поясом — она подождёт.

Но недолго.

Мельник спал.

Не в доме — в мельнице. Свейндра понял это по храпу: звук шёл оттуда, где обычно крутилось колесо. А колесо не крутилось. Вода текла мимо, без толку. Как и многое в этом мире.

— Стучи, — сказал Аттила.

Свейндра постучал. Никто не ответил.

— Сильнее.

Он ударил ногой. Дверь поддалась, но не открылась — за ней что-то лежало.

— Мешок, наверное, — предположил Аттила.

— Или тело.

— С чего бы телу?

— Восьмой век, — напомнил Свейндра. — Война.

— Война кончилась. Мать сказала.

— Мать твоя много чего говорит. Но мельник — он чей? Наш или ваш?

— Наш, — сказал Аттила подумав. — То есть их. То есть вражий. Но это не важно. Мельник всем мелет, если петух есть.

Свейндра решил не ломать дверь, а залезть через окно. Окно было маленькое, даже для его ста семидесяти сантиметров. Он пролез, зацепившись рубахой за гвоздь, и рубаха порвалась. Хорошо хоть не новая — старая, ещё с того похода, где он потерял сапоги.

Внутри пахло мукой, мышами и ещё чем-то кислым. Свейндра нащупал мешок — тот самый, который подпирал дверь. Отодвинул. Впустил Аттилу.

Мельник лежал на куче соломы. Рядом — пустая глиняная кружка и полкаравая хлеба, надкусанный. Храпел так, что тряслись половицы.

— Эй, — тронул его Свейндра за плечо.

Мельник не проснулся.

— Эй! — сильнее.

Храп сменился всхлипом. Мельник перевернулся на другой бок, и Свейндра увидел его лицо. Оно было… знакомым.

— Это же мой конунг! — выдохнул он.

— Какой конунг?

— Тот, у которого двойня. Который сбежать должен был.

— Ну да, — Аттила равнодушно пожал плечами. — А ещё он мельник. У нас все что-то делают. Конунг — это так, на время. Пока война.

Свейндра сел на мешок. У него в голове не укладывалось. Конунг, который ещё вчера посылал его в разведку, лежит в мельнице у врага, храпит и, судя по запаху, пил что-то крепче кваса.

— Он не проснётся, — сказал Аттила авторитетно. — Его так просто не разбудишь. Давай лучше петуха поищем.

— Какого петуха?

— Мельникова. Без него он не встаёт. Это традиция.

— Традиция?

— Ну да. Двадцать лет назад, когда он только начал мельником работать, у него петух пропал. Он три дня не молол, а как нашёлся — с тех пор без петуха ни-ни.

— Где искать?

— Не знаю. Может, утонул. Или лиса утащила. Или — Аттила понизил голос — украли.

Кто мог украсть петуха в деревне, где все друг друга знают, Свейндра не представлял. Но спрашивать не стал. Восьмой век. Всякое бывает.

Он вышел из мельницы. Утро разгоралось, туман стелился по земле. На крыше соседнего сарая сидела ворона и смотрела на Свейндру с таким видом, будто знала что-то, чего не знал он.

— Ты петуха не видела? — спросил Свейндра.

Ворона каркнула и улетела.

— Ты с птицами разговариваешь? — удивился Аттила.

— А что мне остаётся? Люди не слушают.

Они обошли мельницу, заглянули под колесо, в канаву, даже в старый улей — пустой. Петуха не было.

Зато был Хродгар.

Он сидел у ручья, босиком, и полоскал сапоги — свои разные, берёстовый и лосиный. Увидел Свейндру, заулыбался.

— А я думал, ты уже женился.

— Не до женитьбы, — сказал Свейндра. — Петуха ищем.

— А мне говорили, что ты сбежал домой, к жене, — добавил Аттила.

— Сбежал? — Хродгар возмутился. — Я? От каши с салом? Да ни за что. Просто сапоги промочил. Решил просушить. А тут — ручей.

— У тебя жена есть? — спросил Свейндра.

— Ну… — Хродгар замялся. — Как сказать. Был разговор. Но она умерла. Или не умерла. Я точно не помню. Это было давно.

— В прошлом году, — уточнил Аттила.

— Вот видишь. Давно.

Свейндра вздохнул. Он начинал привыкать, что в этом мире никто ничего не знает наверняка. И даже смерть — не приговор.

— Ладно, — сказал он. — С петухом что делать? Мельник не встанет — муки не будет. Муки не будет — я Хельге не отдам долг. Хельге не отдам — она меня зарежет тупым ножом.

— А ты попробуй разбудить его по-другому, — предложил Хродгар. — Не петухом, а, скажем… водой.

— Холодной, — добавил Аттила.

— Из ручья.

— Свейндра посмотрел на ручей. Вода была мутная, холодная, пахла тиной.

— А он не утонет? — спросил он.

— А нам какая разница? — резонно заметил Хродгар. — Он же враг. Твой конунг? Конунг. А ты — воин. Вот и воюй.

— Война кончилась, — напомнил Свейндра.

— Ну, почти.

Они набрали воды в ведро (ведро нашлось у мельницы — видимо, для лошади) и пошли будить конунга-мельника.

Свейндра стоял с ведром. Аттила и Хродгар — за дверью, на всякий случай. Мало ли, конунг проснётся злой.

— Пли! — скомандовал Хродгар.

Свейндра вылил воду.

Мельник открыл глаза. Поморгал. Посмотрел на мокрую солому, на мокрую рубаху, на мокрого Свейндру.

— А, — сказал он узнающе. — Это ты. Тот, со светлыми волосами. Я тебя в разведку посылал.

— Да, — кивнул Свейндра. — Я вернулся.

— Молодец. А где мой петух?

— Нет петуха.

— Тогда и муки нет, — конунг закрыл глаза и снова захрапел.

— А если я найду петуха? — крикнул Свейндра.

Храп прекратился.

— Найдёшь — намолю тебе три мешка. И ещё один в подарок. Но ты не найдёшь. Потому что моего петуха уже съели.

— Кто?

— Я сам. Вчера вечером. Запил квасом. Потому что жена двойню родила, а мне теперь нужен новый петух. А нового нет. Старого съел. Вот и сплю.

Свейндра, Аттила и Хродгар переглянулись.

— Так что же теперь делать? — спросил Хродгар.

— Мне — спать, — ответил конунг. — А вам — радоваться, что вы не конунги и у вас нет двойни.

И он уснул по-настоящему. Теперь даже ведро воды не помогло бы.

Они вышли на улицу. Туман рассеялся. Солнце висело низко, жёлтое, как старая кость.

— У меня есть курица, — сказал вдруг Аттила. — Если её разбудить и заставить кричать как петух…

— Курица так не умеет, — возразил Хродгар.

— А если её напугать?

— Чем?

— Свейндрой.

— Почему мной? — возмутился Свейндра.

— Ты страшный, — серьёзно сказал Аттила. — У тебя родинка под глазом. И ты кого-то убил. Меня, например. Это страшно.

— Ты живой.

— А он не знал.

Спор прервал крик. Пронзительный, надрывный, очень похожий на петушиный, но какой-то неправильный.

Они обернулись.

На крыше сарая, где раньше сидела ворона, стояла маленькая Хельга. Шестилетняя, с носом в муке. И кричала.

— Ку-ка-ре-ку! — орала она. — Ку-ка-ре-ку!

— Что ты делаешь? — спросил Свейндра.

— Бужу мельника, — ответила девчушка, спрыгивая с крыши. — Мамка сказала, если ты не добудешь муку, она тебя убьёт. А мне нужен новый пояс.

— При чём тут пояс?

— А ты мне леденец обещал. Помнишь? Я разбудила тебя утром.

Свейндра вспомнил.

— Леденца у меня нет, — признался он.

— Значит, будешь должен теперь мне, — сказала маленькая Хельга тоном, который не предвещал ничего хорошего. — Будешь должен пояс. И леденец. И ещё — ты покажешь мне, как убивать людей ножом.

— Зачем тебе?

— Война, — девочка развела руками. — Восьмой век.

Она посмотрела на него серьёзно. Глаза — точь-в-точь как у матери. Серые.

— Ладно, — сдался Свейндра. — Но сначала мука.

— А петуха всё равно нет, — напомнил Аттила.

— Тогда будем молоть сами, — сказал Свейндра. Он закатал рукава. Руки были чистые и мягкие. Но это пока.

Они зашли в мельницу. Конунг спал. Колесо не двигалось. Зёрна лежали в мешках — целая гора.

— Как молоть? — спросил Хродгар.

— Не знаю, — честно ответил Свейндра. — Но должна же быть ручная жернова. Или что-то такое.

— Вон там, — показала маленькая Хельга. — Но крутить тяжело. Мужчины крутят. А меня не пускают.

Свейндра подошёл к жерновам. Два круглых камня, верхний с рукоятью. Он упёрся, крутанул.

Ничего не произошло. Камень даже не шелохнулся.

— Ты слабый, — сказала девочка. — У тебя рост сто семьдесят. Это мало для мужчины.

— Знаю, — буркнул Свейндра. — И что теперь?

— Попроси конунга. Он сильный.

— Он спит.

— Разбуди.

— Мы уже пробовали.

Маленькая Хельга подошла к спящему мельнику-конунгу. Посмотрела на него. Подумала. Потом наклонилась и прошептала что-то ему на ухо.

Конунг открыл глаза. Се. Встал. Отряхнулся. Подошёл к жерновам и закрутил их так, будто они ничего не весили.

— Что ты ему сказала? — спросил Свейндра.

— Сказала, что жена родила третью, — ответила девочка с хитрой улыбкой. — Он теперь до вечера не ляжет. Будет молоть. От страха.

Свейндра посмотрел на конунга. Тот крутил жернова, и глаза у него были круглые, как плошки.

— У него же только двойня, — сказал Свейндра.

— А он не знает. Он счета сбился. У него шестеро уже, от разных жён.

— А ты откуда знаешь?

— Я его дочь, — просто сказала маленькая Хельга. — От первой жены. Только он забыл. Мамка говорит, это у него от удара головой. Давно, ещё до войны.

Свейндра посмотрел на девочку. На её нос в муке. На серые глаза — точно как у Хельги. Как у конунга? Нет, у конунга были синие. Но дело не в этом.

Дело в том, что Свейндра только что понял: он вляпался в историю, из которой нет выхода. Долги, мёртвые деды, живые лучники, спящие конунги, дети с петушиными криками и женщины с ножами.

— Давай-ка муку мешки, — сказал он Аттиле и Хродгару. — Пока конунг крутит.

И они начали наполнять мешки. Потому что мука нужна сегодня. А разбираться с родственниками, долгами и войной — завтра.

Или послезавтра.

Или никогда.

Но это уже другая история.