Вовка Ясный Сокол

Гроза бабок

В деревне у бабушки меня считали хулиганом. Не все, конечно, но окрестные бабульки точно. Так и говорили моим родителям, мол, хулиган ваш Вовка и пакостник.

А я просто любознательный и книги читаю!

Началось все с одного случая зимой, когда я приехал к бабушке на Новый год.

Я тогда учился в первом классе, и физрук, Павел Григорьевич, сказал нам, чтобы в каникулы мы тренировались ходить на лыжах. Папа отнёсся к пожеланию учителя со всей ответственностью, особенно когда увидел, как я езжу (он сказал, что как пингвин), и в деревню со мной отправились деревянные просмоленные лыжи и новенькие красные палки.

Палки мне очень нравились. Ими можно было делать что угодно: стрелять, как из автомата, пугать кошек и ворон или во что-нибудь втыкать.

Да-а, втыкались они просто замечательно! Я проверил.

Дело было так. Снегу намело — ух сколько! От заборов одни вершинки торчали. И мороз ударил. Но дома мне не сиделось, и я пошёл кататься.

Красота! Щёки щиплет, пар изо рта – клубами, а ресницы слипаются. На улице — ни души. Один я, как первопроходец на Северном полюсе!

Прокатился я по огороду, через торчащие верхушки забора перешёл на огород бабы Тони и прокатился ещё и по нему. Вдруг смотрю — бельё на верёвках сушится. Простыни там разные, пододеяльники. Я думаю, как же оно зимой-то высохнет? Подъехал поближе, потрогал одну простыню палкой, а простыня вся целиком, как огромная белоснежная пластина, качнулась. Замёрзла! И висят такие пластины, твёрдые, обледенелые, на всех верёвках. Не шелохнутся.

Я ткнул посильнее, чтоб простынь раскачать, а палка-то возьми да и проткни ту насквозь. Смотрю я на дырку — чудеса! Простынь же твёрдая, как деревяшка, а так легко прокололась.

Ткнул я ещё раз. Снова дырка. Кругленькая такая, аккуратная.

И так интересно: если медленно ткнёшь, то простыня только качается, а если резко, то не шевелится, а хрупнет — и прокол.

Проехался я вдоль всего белья, проверяя его на прочность, а потом отошёл и окинул взглядом. Всё в одинаковых дырках. Прям ажурное!

Вот что вода и мороз делают! Физика!

Разглядывал я дело рук своих и вдруг подумал, это что ж я наделал-то? Всё бельё бабы Тони испротыкал! Вряд ли она проникнется моим духом экспериментов и поймёт, что вреда я причинить не хотел.

Страшно мне стало, что накажут за испорченное бельё, и тихонько, пока никто не видел, я вернулся домой.

Тогда я ещё не читал книг про индейцев и следопытов и не сообразил, что такую лыжню натоптал, по которой даже слепой преступника отыщет. Вот и баба Тоня меня нашла.

Ох и влетело мне. Наругали, извиняться заставили, а баба Тоня всё говорила, что надо меня заставить каждую дырку зашить. Чтоб впредь неповадно было.

Или вот ещё раз было, летом.

Вычитал я, что в старину с помощью лягушек молоко хранили. И как по заказу пришла баба Нюра, пожаловалась бабушке, что холодильник сломался, что мастер только через день подъедет и что продукты она в погреб снесла, но всё равно боится, кабы молоко не скисло.

Ну у меня тут в голове и щёлкнуло. Оно всегда как-то щёлкает. Так вот, щёлкнуло в голове, вспомнил я про лягушек и решил бабынюрино молоко спасти. Поймал в заводи у реки двух прекрасных пузатых лягуш и пробрался в соседкин погреб. Выкопан он был за домом и запирался только на задвижку – самое то для спасательной операции. Бабе Нюре о лягушах я, конечно, говорить не стал. Мало ли, вдруг она книг не читает и не знает, что лягуши молоко сохраняют. Я правда, и сам не понимал, как они это делают, так что решил заодно и проверить.

В общем полез я в погреб, а лягуши, за пазухой спрятанные, возятся, телами своими холодными и сырыми живот мне щекочут. От такой щекотки я чуть со ступенек не свалился.

В погребе было прохладно и темно. После жаркого полудня очень даже приятно посидеть здесь, подумать о жизни. Жаль времени нет. Молоко спасать надо, да и самому выбираться. Спустил я лягуш в банку с молоком, полюбовался, как они там ловко лапками гребут, и пошёл восвояси. Перед этим только крышку снятую положил на горлышко банки, оставив небольшую щель. Это чтоб лягушки не задохнулись и не вылезли.

До самого вечера я ходил довольный и гордый от своей сообразительности. А вечером прибежала баба Нюра и с порога как завопит:

– Убили! Убили!

Бабушка за таблетки схватилась.

– Кого убили?!

– Меня чуть не убили, – кричит баба Нюра. Увидала меня, пальцем тычет: – Вовка твой, хулиган, молоко мне отравил!

Ну потом, конечно, разобрались, что ничего я не травил, а вовсе даже спасал. Однако баба Нюра обиду на меня затаила. Тут ещё и баба Тоня вспомнила мои зимние эксперименты, и на пару они всем о моем «хулиганстве» разнесли.

С того времени уж год прошёл, и я опять на всё лето к бабушке приехал. А соседки до чего злопамятные оказались, никак ни простить, ни забыть не могут. Собрались сегодня в лес за земляникой и попросили мою бабушку за их внучками присмотреть.

Бабушка говорит:

— Некогда мне, Вовка приглядит.

А они ни в какую. Внук, говорят, твой плохому наших лапочек научит.

Мне, конечно, с девчонками-пятилетками сидеть не охота, но и обида разбирает — что ж они, совсем-то негодяя из меня делают?

Бабушка повздыхала и согласилась. Но вскоре на огород засобиралась, ну девчонок мне и сбагрила. Тебе, говорит, уже восемь, первый класс за плечами – справишься.

Я честно справлялся целых полчаса. Честно мучился с Ленкиными косичками и Веркиными чаепитиями с куклами, но на купании пупса сдулся. К тому же я полночи читал «Фантазёры» Носова и теперь со страшной силой хотел спать.

И тут у меня щёлкнуло.

Я сказал девчонкам:

– Будем играть в детектив. Вы – юные сыщицы.

Ленка с Веркой глаза распахнули, кукол побросали и запищали от восторга. А я дальше командую:

– Здесь произошло убийство. Я – потерпевший, а вы будете ходить вокруг, искать улики и убийцу. Ждите на крыльце, я пока всё подготовлю.

Радостные девчонки убежали, а я взял с кухни самый большой нож, горсть клубники и бабушкину вставную челюсть. Бабушка надевала её только в торжественных случаях, а так челюсть лежала в банке.

Ещё я взял папин сапог и сунул его в печь. Повозюкал там, чтобы в саже хорошенько замарать, и пошёл к себе в комнату.

Там я распахнул окно и оставил на подоконнике жирный отпечаток сапога. Сам сапог выкинул в кусты, чтоб избавиться от улики.

Что делать с бабушкиной челюстью я не знал, просто она мне казалась очень зловещей. Чуть подумав, я привязал её на длинную нить, которую протянул от люстры до кровати. Теперь если потянуть за нить, то челюсть поднималась, а если нить приспустить, то повисала на уровне моих глаз. Свободный конец нити я привязал к руке.

Так, теперь убийство.

Намазал я себе грудь клубникой, а под мышку нож засунул.

Ну а потом я сделал то, ради чего всё и задумывалось – улёгся на кровать. Хорошо-то как…

Я ещё немножко полежал, потом крикнул девчонкам заходить и закрыл глаза.

Ленка с Веркой забежали. Сначала притихли. Потом подкрались ко мне, осмотрели и захихикали. Одна даже потыкала в клубнику и вроде как облизала палец.

Я лежал не шевелясь и не поднимая век. Девчонки ползали по комнате, заглядывали под кровать, а потом нашли след от сапога и убежали в сад.

Я задремал. Или вовсе крепко уснул, потому что не услышал, как пришли баба Нюра с бабой Тоней.

Проснулся я от воплей. Страшные такие вопли, я когда в сказках про баньши читал, то их крики именно так и представлял. Громко, протяжно и жутко.

Подскочил я на кровати, глаза открыл. А баба Тоня как увидала это, так и в обморок рухнула.

Баба Нюра оказалась покрепче. Она просто вопила, таращась на меня, как на привидение. Я хотел успокоить её и убрал нож. Но при этом поднял руку…

Вставная челюсть спустилась с люстры, как огромный инопланетный паук. Этого зрелища не выдержали и тренированные нервы бабы Нюры. И она тоже упала в обморок.

На крики прибежала бабушка, следом Ленка с Веркой и папиным сапогом...

Потом бабушка опять пила таблетки, давала их бабе Нюре и бабе Тоне. Так и сидели они до вечера — чаи гоняли, меня пакостником называли. Бабушка, правда, защищала, но куда ей против двоих.

А я отмывал окно и сапог и думал, что теперь-то бабки по всем соседкам пройдутся, всех оповестят, дескать, правы они были насчет меня. Это раньше можно было на малолетство списать мои шалости, а теперь-то я взрослый — восемь лет и первый класс за плечами. Эх…

***

Почему бельё сохнет на морозе?

Когда сырое бельё вывешивают на мороз, то вода начинает испаряться, поскольку её температура выше, чем у окружающего воздуха. Мы даже видим, как от белья «валит пар».

Однако, вскоре температура воды опускается до нуля и она замерзает. После этого начинается процесс сублимации.

Сублимация— это испарение твёрдого вещества.

В нашем случае испаряется лёд! И заметьте, чем сильнее мороз, тем меньше влажность окружающего воздуха и тем сильнее лёд испаряется.

Проведите эксперимент: зимой — в мороз! — повесьте на улице (или на балконе) влажную ткань. Можете взять свою футболку. Она вскоре заледенеет и станет словно деревянная, но тыкать лыжной палкой в неё всё же не стоит — наш опыт в другом. Через несколько дней занесите футболку домой. Она будет казаться вам всё ещё влажной, но когда согреется, вы увидите, что она почти сухая. А ещё очень вкусно пахнет морозом.

***

Лягушка + молоко = ?

Раньше, когда ещё не было холодильников, хозяйки запускали травяных лягушек в молоко, чтобы оно не скисало. Выдумки, скажете вы. А вот и нет!

Группа химиков из МГУ им. Ломоносова провела эксперимент с лягушками и молоком и подтвердила — да, молоко не портится.

В чём же дело?

Химики выяснили, что кожа лягушек выделяет особые вещества — пептиды, которые обладают противомикробным и антигрибковым действием. Причём некоторые из них эффективнее многих современных лекарств с синтетическими антибиотиками.

Именно пептиды и предохраняют молоко от прокисания.

Внимание! В молоко запускали только травяных лягушек — самый распространённый у нас вид. А некоторые амфибии, к примеру, жерлянки и чесночницы, выделяют ядовитую слизь, и их не то что в молоко садить, даже в руки брать не надо.

Самая большая рыба

— Вовка, мы с мамой завтра приедем! — папин голос в телефоне звенел от радости.

Я тоже обрадовался. Всё-таки в деревне хоть и интересно, но скучновато одному. Из ребят здесь были только Ленка с Веркой, но не играть же с малышнёй. А с папой можно заняться чем угодно.

Я сразу спросил:

— Рыбачить пойдём?

— Пойдём, — согласился папа. — Обязательно даже пойдём! Ох, как я мечтаю о жареной хрустящей рыбёшке с яйцами и зелёным луком...

Я сглотнул слюну. Вроде и накормила меня бабушка вкуснющим борщом со сметаной, а всё равно сглотнул.

— И в лес с палаткой? — спросил я.

— И в лес с палаткой, — подтвердил папа. — И купаться каждый день будем. Плавать тебя научу.

Я молча засопел в трубку. Папа тоже молчал. Он знал, что воды я боюсь до ужаса. Даже по колено в воду боюсь зайти. Отчего так, мама с папой не понимали. Никогда я не тонул, не смотрел страшные фильмы про акул или ещё что, просто однажды, года в три, отказался залезать в ванну. Сейчас-то я, конечно, моюсь в ванне, но в реку всё равно не захожу.

Мы ещё упрямо помолчали в телефоны, а потом папа принялся рассказывать, какой он купил казан для наших походов, что уже проверил палатку и запасся охотничьими непромокаемыми спичками. Мы проболтали ещё полчаса, пока ему не поступил срочный вызов.

Папа у меня хирург, и сейчас он был на ночном дежурстве. Выходит, завтра он освободится не раньше восьми, и пока они с мамой соберутся, пока по магазинам... В общем, приедут не раньше обеда. Зато на целый месяц! У папы отпуск!

До полуночи я ворочался, представляя нашу с ним деревенскую жизнь, а потом подумал, что завтра будет не до рыбалки. И я решил устроить папе сюрприз: порыбачить с утра, а на обед бабушка пожарит мой улов. Я даже зажмурился от удовольствия, представив, как папа будет хрустеть тонкими рыбёшками и с гордостью поглядывать на меня — вот, мол, какой сын-добытчик.

Из-за ночных фантазий я долго спал. Проснулся от звонких голосов Ленки с Веркой, которые спрашивали бабушку, когда я выйду гулять.

Я скривился, будто на лего наступил — такая же досадная мелочь под ногами, как Ленка с Веркой. Играли бы вдвоем в свои куклы!

Выпив кружку молока, я схватил краюху хлеба, удочку и ведёрко и побежал на речку. Бабушке сказал, что вернусь к обеду, рыбы принесу.

Она только крикнула вслед:

— Смотри, осторожнее там!

Это она всегда кричит, хоть в лес я пойду, хоть на дерево полезу. Обязанность у бабушек такая — про осторожность кричать.

За воротами я наткнулся на девчонок. В глаза сразу бросилось пышное жёлтое платье, в котором Ленка была похожа на огромный подсолнух. Девчонки счастливо заголосили и кинулись ко мне. Я — от них. А они — за мной!

Я остановился и говорю:

— Вам же бабушки запретили со мной играть.

А Ленка сощурила глазёнки, голову к плечу склонила и этак хитро говорит:

— А мы им не скажем.

— Всё равно, — говорю, — я на речку пошёл, рыбачить. Нечего вам там делать. У вас и удочек-то нет!

— Мы только посмотрим, — заканючила Верка. — Ну пожалуйста, Вовочка...

Я опешил, а потом как рявкну:

— Я — Вовка! Ясно тебе? Вовка, а не Вовочка!

— Ясно, ясно, — закивала Верка.

Я развернулся и пошагал к Быстрице. Так называлась речушка, на берегу которой стояла наша деревня. Думаю, речку назвали так за стремительное течение.

Весной, когда по крутым склонам в неё сливались все талые воды, она была по-настоящему опасной: глубокой, мутной, бурливой. Летом Быстрица мельчала, вода становилась прозрачной, как стекло, но неслась по-прежнему споро, будто торопилась по важному делу. Даже кораблики по ней пускать не интересно, они слишком быстро уплывают и теряются из виду.

В прошлом году я вырезал деревянную лодочку, выстругал мачту, приладил её на термоклей, парус вырезал из старой футболки — целый день возился. А лодка возьми да уплыви. Я-то надеялся удилищем её к берегу подогнать, но куда там! Не догнал.

Всю дорогу позади слышались шёпотки и топот ног. Девчонки всё же увязались за мной.

На берегу я нашёл тропку, ведущую к воде, и аккуратно спустился на голый земляной выступ.

Речка тихонько журчала у самых ног, ветерок шелестел в густой траве, обдувал лицо, а над головой звенели комары, обещая устроить кровавый пир. Но их обещания меня не страшили — в кармане лежал полураздавленный тюбик с мазью от кровососов.

Я раздвинул удочку на всю длину, и она вспыхнула на солнце алым лучом бластера. По крайней мере, именно так я его представлял.

Вместо червя на крючок я прилепил комочек мякиша. Здешняя рыбёшка любит хлеб и охотно глотает такую наживку.

Я закинул удочку.

По воде шла беспрерывная рябь, глаза слепило, и поплавок сразу затерялся среди солнечных бликов. Впрочем, я не переживал. Подсекать, как папа, всё равно не умел, так что вытаскивал рыбу только, когда она плотно садилась на крючок и тянула его вниз. А это и руки чувствуют. Вытащу.

Прошло минут пять. Рыба не клевала. Я обновил наживку и снова закинул. Прошло ещё минут пять. Клёва не было... Сверху доносились звонкие девчачьи голоса, смех, и то и дело Ленка с Веркой спрашивали:

— Вовка, ты поймал рыбу?

— Вовка, а ты маленьких рыбок отпустишь?

— А большую рыбу ты можешь поймать? А акулу?

В конце-концов я рассердился и зашипел:

— Из-за вас не клюёт! Всю рыбу своими криками распугали! Подите отсюда!

Девчонки примолкли. Обиделись, наверное. А мне плевать — у меня тут сюрприз медным тазом накрывался.

Я стоял не шевелясь, чтобы рыба не заметила меня из прозрачной воды, и только удочку перекидывал, когда леску утягивало вниз по течению.

Начали донимать комары. Я намазался и снова замер.

Вдруг клюнуло. От неожиданности я сильно дёрнул вверх, и серебристая рыбёшка, пролетев у меня над головой, шлёпнулась на берегу. Я думал девчонки опять распищатся, но они молчали. Цепляясь за траву, я выбрался наверх. Рыбёшка билась о землю, а Ленки с Веркой не было. Ну вот, говорил же — из-за них все! А как ушли домой, так и рыба поперла.

Я опустил добычу в ведро и стал прилаживать на крючок новый комочек хлеба. Прежний весь размок и отвалился, когда я снимал рыбку. От предвкушения руки тряслись и, видимо, поэтому я не удержал хлеб. Вся краюшка с тихим бульком упала в речку, покачнулась на воде, а потом начала медленно опускаться.

Опомнившись, я упал на колени и попытался схватить её, но не успел. Хлеб лёг на песчаное дно. Сразу к нему подплыли мальки, закружились, затюкали носами.

Можно было бы спуститься, здесь вода даже до пояса не доставала, но при одной лишь мысли об этом внутри у меня все застывало и колени слабли.

Я потыкал удочкой в хлеб, но тот не цеплялся. Тогда я лёг на землю грудью, свесился с выступа и протянул руку. Мальки порскнули в стороны, но до хлеба я так и не дотянулся. Я ещё постоял на берегу, решая, что делать: то ли мух ловить, то ли за хлебом домой идти, — а потом выпустил пойманную рыбёшку и полез на берег. Ну их! Потом с папой порыбачим.

Вдруг совсем рядом громко плеснуло. Я ещё успел подумать, мол, неужели здесь водится такая огромная рыба, но тут раздался визг, а потом и крик:

— Ленка! Ленка!

Девчонки! Не ушли! Я рванул на крики.

Сначала увидел жёлтое Ленкино платье. Его несло течением к повороту. Я кубарем скатился вниз, к реке. Там была одна Верка. Она прижимала руки ко рту и с ужасом смотрела на уплывающее платье. И тут до меня дошло. Там было не только платье — там была вся Ленка!

Верка перевела на меня круглые от страха глаза и прошептала:

— Вовка... Ленка упала...

Не помню, как меня вынесло обратно наверх, не помню, как бежал, но очнулся я только перед поворотом. Здесь река круто изгибалась, образуя песчаную отмель, и я забежал по колено в воду. Дальше идти не решился. Течение чуть с ног не сбивало!

Жёлтое пятно приближалось. Оно то виднелось среди бликов, то исчезало, и я никак не мог понять, там Ленка или нет. Если там, то почему не кричит?

Голова моя странно опустела, и я не мог сообразить, как Ленку поймать. Все какие-то глупости лезли: то орлом сверху подлететь, то сетью речку перегородить... Тут я вспомнил об удочке. Скинул её с плеча, резким движением выдвинул во всю длину и протянул в реку.

— Ленка, держись! — закричал я.

Речка была узкая, удочка аж до середины доставала, и Ленка должна была ухватиться.

Но она не ухватилась. Её так кружило и вертело, что удочку она не заметила. Только и мелькнули мимо жёлтый, надувшийся, как медуза, подол и торчащие вверх загорелые руки.

Вдоль реки Ленку было не догнать — кораблик ведь я не догнал, — поэтому я бросился наперерез, через берег. Река огибала пляж так круто, будто хотела сделать круг и вернуться назад, поэтому бежать было недалеко.

Выскочив на ту сторону поворота, я вгляделся в воду. Больше всего пугало, что Ленка не доплывет до меня и утонет. Но вот из-за поворота показалось её платье, и я, ни секунды не раздумывая, бросился в реку. Сначала зашёл по колено, потом по пояс...

Ледяная из-за родников вода судорогой сводила мышцы, а течение так и норовило повалить. Но я стоял. Растопырил руки, чтоб поймать Ленку наверняка, и стоял. Глаза слезились от солнца, от бликов и от напряжения, а я смаргивал слёзы и шептал:

— Сюда... Пожалуйста, сюда...

Ленка была всё ближе. И всё чаще она скрывалась под водой. Провалится — вынырнет, провалится — вынырнет...

Я приготовился. Вот последний метр... Не достану! Я ещё шагнул вглубь, обеими руками вцепился в проплывающий мимо жёлтый подол и потащил Ленку к берегу...

Мы сидели на песке, мокрые и обессилевшие. Ленка всё кашляла и кашляла.

Прибежала Верка, села рядом с нами и громко заревела.

Ленка взяла меня за руку своей холодной, посиневшей рукой и сказала:

— Во-во-вовочка... — Зубы её стучали, и она через силу выталкивала слова. — Вовочка, ты меня спас...

— Я В-в-вовка, — простучал зубами я в ответ.

Верка всё ревела, и Ленка тоже сморщилась, будто вот-вот заплачет. Тогда я растянул замёрзшие губы в улыбке и сказал:

— Ленка, ты самая большая рыбина, из всех, что я поймал.

Пока мы шли обратно, девочки успокоились и одежда высохла. Бабушке я ничего не сказал. И Ленке с Веркой запретил рассказывать, иначе меня перестали бы пускать на реку, да и баба Нюра с бабой Тоней опять бы всё перевернули с ног на голову и решили бы, что я их внучек утопить хотел.

А когда приехали родители, я подошел к папе и сказал:

— Папа, научи меня плавать.

Где настоящая жизнь?

Первое сентября, когда у меня начинался второй класс, я ждал со смешанными чувствами. Здорово же увидеться с ребятами, поболтать о том, о сём, встретиться с Галиной Ивановной. Кругом цветы, банты, белые рубашки, домашку не спрашивают... Одним словом — праздник!

Зато за первым сентября приходит второе. А это уже совсем не то. На окнах и на учительском столе ещё стоят вчерашние букеты, на улице ещё зелено, ещё можно гонять мяч и кататься на великах, ещё наливаются яблоки в бабушкином саду, а мы должны сидеть, глядеть на доску и слушать. Должны писать, считать, отвечать... Тоска!

Поэтому, когда нас отпустили после линейки и классного собрания, я тут же вскочил и закричал:

— Айда на стадион! Мне мяч футбольный купили, поиграем!

Я думал, что мальчишки обрадуются, но никто меня и не слушал. Все сгрудились около Леньки Горохова и галдели, как стая сорок:

— А у меня диагональ больше!

— А у меня зато пятнадцать гигабайт интернета!

— А у меня вообще безлимит!

Я вклинился в толпу одноклассников. Все были со смартфонами и хвастались. Лёнька важно тыкал в экран огромного смартфонища, который только двумя руками и удержишь, и говорил:

— Так, Женьку я в друзья добавил, Серёжку тоже... Валерка и Сашка с прошлого года есть. Ну, кто ещё из продвинутых?

Я смотрю, а они в ВК зашли и друг друга, в друзья, значит, добавляют. Тут Лёнька заметил меня и говорит:

— О, Вовка! У тебя как с современными технологиями?

Я хотел сказать, что телефон имею. Обычный, правда, кнопочный, мне ж звонить только, но Валерка вдруг засмеялся:

— А у него мяч! Футбо-о-ольный...

Все тоже почему-то засмеялись.

Я стоял, как дурак, а ребята обсуждали какую-то игрушку на компьютере.

Но я всё же спросил:

— Так в футбол будет кто-нибудь?

— Ты, Вовка, совсем отстал, — ответил Лёнька. — Сейчас вся жизнь здесь, — он потряс своим смартфонищем.

— И футбол? — спросил я.

— И футбол. Ну, пока, — на прощанье он хлопнул меня по плечу и ушёл, тыкая пальцем в экран.

Дома я посидел у окна, поглазел на пустой стадион. Потом взял мяч и вышел. Попинал немного в ворота, но быстро заскучал и вернулся.

За ужином мама спросила:

— Ну что, Вовка, поиграли в мяч?

Я тяжело вздохнул, вытащил из супа длинную капустину, съел и только тогда ответил:

— Знаешь, мама, лучше бы вы мне смартфон подарили.

— Чем же он лучше? — удивился папа. — Там ведь всё ненастоящее!

— Может и ненастоящее, но там теперь вся жизнь. — Я опять вздохнул.

— О как!

Мама с папой переглянулись.

— Вовка, ты уже большой парень, — начал папа, — поэтому поймешь. Я тебе как врач расскажу. Вот мозг возьмём. В нём миллиарды нейронов и каждую секунду между ними образуются связи. Так мы узнаём и запоминаем новое, так мы думаем. За счёт связей между нейронами! Понимаешь? Хорошо... Идём дальше. Связи создают этакую сеть или карту — базу. База формируется примерно к двадцати годам, а потом только достраивается мелкими деталями. Представь себе, — папа внимательно посмотрел на меня и медленно, выделяя каждое слово, произнёс: — База закладывается в детстве. У взрослых мозг не способен на такую активную работу.

— И чем помешает смартфон? — спросил я. — В интернете же куча информации, хоть десять карт в мозгу построишь.

— Ха, информация! Как будто все сидят и научные статьи читают! Ага, держи карман шире. Смотрят фотки, видео, да короткие сообщения. Эту информацию мозг не усваивает! Ты скользнул глазами по картинке, по надписи и уже через пять минут забыл. Это просто короткое развлечение. Не формируется база! Понимаешь? Связи не создаются! И в итоге человек выходит во взрослую жизнь ничего не умея, не зная. Он не приспособлен и боится этой жизни. Ему проще продолжать сидеть напротив монитора. Тут ему все понятно, тут не страшно... Но разве это жизнь, а, Вовка? Тебе не кажется, что это обман?

Я промолчал. Наверное, все так. Мне и самому кажется, что лучше погонять в футбол по-настоящему. Падать и подниматься, догонять противника и убегать от него, пинать по упругому круглому боку мяча и ликовать, когда тот влетает в ворота. Что из этого можно испытать в виртуальной игрушке?

— Про влияние гаджетов на мозг можно часами говорить, — продолжил папа. — Почитать об экспериментах... Или вон мама расскажет, почему она перестала рисовать графику для игр. А, Светлан, поделись с сыном, из-за чего ты уволилась с такой замечательной работы?

Мама пожала плечами:

— Мне и дома хорошо работать... Но вообще-то, да, Вов, сначала мне очень нравилось то, что мы делаели — интересно же, когда из твоих рисунков игра получается. Но потом я узнала — психологи специально разрабатывают методики и приёмы, чтобы человека затягивало и он не мог оторваться, чтобы в любую свободную минутку спешил к игре... Вообще, смартфон для детей — это одна большая игрушка. Их мозг получает дофамин, гормон радости, и так вырабатывается зависимость. Человек получает удовольствие и от самой игры и от предвкушения её. Это наркотик...

Мама замолчала, печально глядя в пространство. Мне стало неуютно, я заёрзал на табуретке, швыркнул супом и спросил:

— И ты ушла?

— И я ушла, — подтвердила мама.

— А ещё здоровье подрывают эти твои смартфоны, — сказал папа.

— Они не мои, — открестился я и решил блеснуть знаниями: — Зрение портят?

— И зрение в том числе, — кивнул папа. — И если бы дети сидели в телефонах по часу, то это ладно, ерунда. Но ведь многие ночами из-за них не спят! Не дают мозгу отдохнуть, грузят его всяким информационным мусором, и в итоге — нервный срыв, агрессия! Да и вообще... Вот Корея, к примеру. Она первая подсела на иглу гаджетов. И что ты думаешь? Там уже школьникам диагноз ставят цифровая деменция!

— Деменция же у стариков, — возразил я.

— В том-то и дело, Вовка, в том-то и дело! Уже у детей мозг разрушается... Слушай, Вовка, нам с мамой будет очень грустно...

Мама поправила:

— Нет, мы будем в ужасе!

— Да, — согласился папа, — будем в ужасе, если тебя затянет в этот наркотический цифровой мир. Мы хотим, чтобы ты был счастлив. По-настоящему счастлив, понимаешь?

— Понимаю, — кивнул я.

Что тут не понять? Нервным типом с разрушающимся мозгом и мне быть не хотелось. Так и представляется Голлум из «Властелина колец». Только он над кольцом трясся, а я над смартфоном буду: «Моя прелес-с-сть...» Бр-р-р. Так себе будущее.

— Лучше читай книги, — сказала мама. — И интересно, и пища для ума.

— Ла-а-адно, — протянул я и выхлебал остывший суп через край. — Только у меня так друзей не останется.

— А думаешь, друзья в соцсетях настоящие? — хмыкнул папа. — Нет, брат, дружба познаётся не через записочки и фоточки. Дружба — это плечом к плечу! Ладно, пей чай и иди уроки делать. А в мяч мы с тобой в выходные поиграем и дядю Саню с сыновьями позовем. Во игра будет!

Я радостно кивнул, глотнул чаю и побежал в комнату. Там меня ждали «Приключения Буратино». Папа, видимо, забыл, что сегодня первое сентября и уроков Галина Ивановна не задала.

Но сначала я всё же выглянул в окно. Стадион по-прежнему пустовал. А жаль. Я бы и книгу отложил — рванул бы к ребятам. Приключения приключениями, а настоящая-то жизнь, она там — плечом к плечу!

***

Эксперимент с людьми

Американские учёные из Техасского университета в Остине провели эксперимент на трёх группах людей. Все выполняли одни и те же тесты, но одну группу попросили положить телефон на стол экраном вниз, вторую — убрать телефоны в сумки, а третью — отдать наблюдателям в соседнюю комнату. Телефоны ставили на беззвучный режим.

В итоге третья группа выполнила тесты лучше всех. Намного лучше!

Исследования показали, что чем ближе телефон, тем больше внимания на себя он оттягивает, ведь подсознательно мы ожидаем сигнал. Такой режим ожидания использует ресурсы мозга и истощает его.

И ещё одна зависимость: чем чаще мы используем телефон, тем больше он нам нужен. А раз нужен, то внимания на него уходит больше и учимся мы хуже — тратим на урок много времени, а толку мало.

***

Эксперимент с крысами

Учёные провели такой эксперимент: крысе к определенному участку мозга прикрепляли электрод, а в клетке ставили педаль, при нажатии на которую в мозг посылался слабый разряд электричества. Таким образом у крысы стимулировался отдел мозга, отвечающий за выработку дофамина.

Дофамин называют гормоном ожидания счастья, гормоном интереса.

Когда крыса поняла связь педали и своего удовольствия, то она принялась нажимать без остановки. Она забыла обо всех потребностях, и скоро эксперимент закончился. Крыса просто умерла от голода и обезвоживания.

У человека тоже вырабатывается дофамин, и человек тоже может попасть в зависимость ожидания счастья.

Именно это происходит с людьми, которые много времени проводят на развлекательных сервисах, например, на Tik-Tok. При просмотре ролика человек так же, как и бедная крыса, ждёт счастья. Он смотрит ролики дальше и дальше. Счастье всё не настаёт, но человек его ждёт и ждёт... А жизнь проходит мимо.

Как же хорошо, что мы не крысы и можем остановиться!

Сарделька, сосиска и пять шоколадок

Однажды зимой мама послала меня в магазин.

– Тебе уже почти девять лет, – сказала она. – Справишься.

Ходил я по магазину, ходил, прилавки разглядывал и мучительно вспоминал, что же надо купить.

Может конфет? Вон их тут сколько — в разноцветных фантиках, больших и маленьких, шоколадных и карамелек... Нет, конфеты я бы точно запомнил.

А если пряников? Я люблю пряники, особенно с холодным молоком. О, молоко надо! А пряники — нет. Досадно...

Рядом с молоком лежало сливочное масло. Масло папа по утрам на хлеб мажет.

Решено — беру масло, хлеб и... пряники! Ну и молоко, конечно.

Расплатился я, пришёл домой и говорю:

— Мама, я половину забыл.

Мама заглянула в пакет и засмеялась:

— Вторую половину тоже. Только про молоко и вспомнил.

Мама снова перечислила мне продукты. Хотела на бумажке написать, но я отказался: не совсем ведь без головы, уж на второй-то раз не забуду. Однако телефон взял — маме позвонить, если что.

И вот снова иду в магазин, про себя список повторяю. Вдруг телефон зазвонил, а я все бубню под нос:

– Какао, мука... Да?

— Вовка, привет! Это не мука, а дядя Коля. Что-то я до мамы твоей никак не дозвонюсь.

Я обрадовался, кричу:

— Дядя Коля, здравствуйте! Она пылесосит, не слышит. А я ужасно вам рад, только говорить не могу, а то всё забуду.

– Что забудешь?

– Какао, мука, туалетная бумага, три сосиски...

Я всё перечислил, а дядя Коля и говорит:

– Вовка, это легко! Надо просто соединить все предметы по цепочке. Представь, что в какао высыпали муку. Потом в горку муки воткни рулон бумаги, и он наполовину торчит оттуда. Затем в этот рулон продень гирлянду из сосисок...

Когда мы добрались до конца списка, я уже сам придумывал, как и что соединять. В мандарины я повтыкал зубочистки, затем на зубочистки нахлобучил банку со сметаной, та даже проткнулась и сметана полезла сквозь дырки, начала стекать по зубочисткам. Вот чего я навыдумывал!

Я стоял у дверей магазина, смеялся и азартно кричал в трубку. А кругом народ! Все косятся на меня, стороной обходят, разве что пальцем у виска не крутят.

В общем, запомнил я список. Дядя Коля сказал, что так можно хоть сто предметов запомнить, хоть тысячу, а на прощанье пообещал скоро в гости быть.

Я всё купил, принес и попросил маму:

– А отправь меня ещё в магазин!

— Опять забыл что-то?

— Не, просто понравилось.

Мама проверила купленное, удивилась и сказала, что на сегодня с покупками закончено и пора мне делать уроки.

Я побрел в комнату и уселся за стол. Уроки учить не хотелось, а хотелось ещё потренироваться в запоминании списков. Очень уж увлекательно и похоже на крутой фокус. Я огляделся вокруг. Чего бы ещё запомнить? Кровать, шкаф, карта, машина, лего... Нет, не то. Свою комнату я итак наизусть знаю: ночью с закрытыми глазами что угодно здесь найду.

Я нехотя открыл учебник по окружающему миру и пролистал до страницы со следующим уроком.

— Что день грядущий нам готовит?

День грядущий подготовил целую страницу картинок с продуктами. Я с восторгом уставился на них. Вот оно! И в магазин ходить не надо!

Я запомнил все продукты по порядку, потом отдельно продукты растительного происхождения и животного — так требовалось в задании, и довольный собой, взялся за уроки.

На следующий день в школу я шёл с опаской. На носу были зимние каникулы, и Павел Григорьевич, наш физрук, грозился сдачей подтягивания. А для меня турник — сплошное мучение и позор. Вот всё я умел: и бегать, и прыгать, — а подтягиваться — нет.

Опасения мои оказались не напрасны. После разминки Павел Григорьевич объявил:

— Сегодня сдаём подтягивание. Мальчики — на высокой перекладине, девочки — на низкой.

Мы подошли к турнику, к этой ненавистной железяке, до которой даже на цыпочках не достать, только со стула. На пятерку надо было подтянуться аж четыре раза. Я вытирал вспотевшие ладони о штаны и с тоской следил, как одноклассники ловко вверх себя тягают не только по четыре, но и по пять раз, а Лёнька Горохов так и вовсе шесть. Вот хвастун!

Лёнька спрыгнул и толкнул меня в плечо:

— Что Вовка, опять веселить всех будешь?

Я нахмурился и промолчал. Это им веселье, а мне расстройство одно.

С каждой минутой в груди всё туже сжимался горячий ком. Мой позор приближался. Вот уже и неповоротливый Женька подтянулся три раза, и тощий Гришка. Остались только мы с толстяком Толиком.

Мальчишки столпились тут же, ещё и девочки как назло подошли. Я чувствовал, что у меня даже голова вспотела и её будто иголками закололо от страха.

Толик вальяжно забрался на скрипнувший стул и сказал Павлу Григорьевичу:

— Вы стул, пожалуйста, не убирайте.

Павел Григорьевич удивленно вскинул брови, но просьбе внял. Толик ухватился за турник, повисел секунд пять, носками касаясь стула, и опустился. Выдохнул:

— Всё, — и опять же неторопливо слез.

Мне на мгновенье чуть полегчало, обрадовался я, что не один такой. Но вокруг все как засмеялись: и мальчишки, и девчонки, даже Павел Григорьевич, хоть он и старался сдерживаться, но тоже улыбнулся. И опять внутри всё скрутило, сжало чуть не до тошноты.

— Ну, Вовка, — обернулся ко мне Павел Григорьевич, — твоя очередь.

Я шагнул на стул, как на эшафот. В голове гудело, ноги тряслись, а перед глазами туман встал.

Потными пальцами я вцепился в турник. Стул из-под ног выскользнул, и я повис. Руки напряглись, но как я ни старался, согнуть их не мог. Словно две твёрдые палки торчали из плеч.

— Ну, Вовка, постарайся! — уговаривал Павел Григорьевич. — Ты же будущий мужчина, защитник. Ну!

Он сделал только хуже. Слова о какой-то будущей ответственности надавили не хуже пресса, которым машины сплющивают. Пальцы разжались, и я свалился.

До конца физкультуры надо мной подсмеивались, а когда мы пришли в столовую, то Лёнька, увидав в тарелках пюре с сосисками, вдруг выдал:

— Вовка с Толиком болтались на турнике, как сосиска и сарделька, — а потом подумал и добавил: — Сосиска и сарделька висели на стене, сосиска и сарделька свалилися во сне.

— Лёнька, — сказал я с угрозой, — ещё слово и ты превратишься в отбивную.

— И кто меня отобьёт? Ты, что ли? Кишка тонка!

— Вон Толик отобьёт, — ответил я. — У него не тонка.

Все оценивающе посмотрели на Толика, и я сообразил, что не очень-то вежливо поступил. Вышло, будто Толика толстым назвал. Но он ведь и правда толстый...

Я подсел к Толику и сказал:

— Ты не переживай. Как говорится, сила есть — ума не надо.

Толик откусил за раз полсосиски и прошамкал полным ртом:

— А я не переживаю. И сила у меня есть. Во, пощупай!

Он сунул мне под нос согнутую в локте руку. Я потрогал бицепс. Ну да, мощно!

— У меня просто вес большой, — важно пояснил Толик. — А так я даже посильнее Лёньки буду.

Лёнька скривился, но ничего на это не ответил и дразнить Толика сарделькой перестал. Зато моё имя будто позабыл и всё называл сосиской.

— Сосиска, ешь сосиску, иначе сил не прибавится.

— Сосиска, а вдруг у тебя ни силы нет, ни ума? И как ты живешь такой?

В конце-концов я не выдержал, перегнулся через стол и треснул ему ложкой по лбу. Лёнька вытаращил глаза и заверещал, как девчонка. Всё повскакивали, и чуть не вспыхнула драка, но тут наша классная, Галина Ивановна, заметила беспорядок и подошла. При ней все притихли.

Потом мы строем отправились в класс, а там Галина Ивановна велела сидеть всем на местах и не бегать, раз мы не умеем вести себя в общественных местах. Лёньке осталось только зло сверкать глазами, однако я знал, что он ещё отыграется за ложку и постарается, чтоб прозвище «Сосиска» прилипло ко мне навеки.

Всю перемену мы просидели за партами, а когда прозвенел звонок и начался «Окружающий мир», я с ужасом увидел, что не взял учебник. Потренировался вчера со списками на нём, а в рюкзак не положил.

Ну всё, теперь Лёнька будет звать меня глупой сосиской или безголовой, или ещё какой. Он горазд на выдумки.

Галина Ивановна сказала открыть учебники на странице девять. Все открыли. Кроме меня. Я наклонился к своей соседке по парте, Соньке Злобиной, и прошептал:

— Подвинь учебник на середину. Я свой забыл.

— Вот ещё! — фыркнула Злобина и вообще положила учебник на свой край.

Галина Ивановна увидела наши перешёптывания и сказала:

— Соколов Вова, а где твой учебник?

Я встал и, повесив голову, признался:

— Дома.

Галина Ивановна была очень хорошей учительницей: по пустякам не наказывала, голос на нас не повышала и всегда старалась разобраться в проблемах класса. Но вот насчёт тетрадей и учебников у неё был пунктик. Не принёс, забыл — значит не уважаешь ни школу, ни учителя.

Вот и сейчас Галина Ивановна прищурилась строго и спросила с холодком в голосе:

— Как же ты заниматься собрался? Вот прямо сейчас у нас тема «Как правильно питаться». Надо разглядеть фотографии и назвать продукты. Что же ты будешь разглядывать? Придётся тебе двойку поставить.

Две двойки за день — это уж слишком! Сначала по физкультуре, теперь по окружайке. Да ещё и за фигню такую! На соседнем ряду противно захихикал Лёнька и одними губами прошептал:

— Сосиска!

Тут у меня щёлкнуло, и я выпрямился.

— Зачем же двойку? — говорю. — Я и так, без разглядывания фотографий, вам отвечу. — И я по цепочке, как вчера запомнил, назвал все продукты по списку: — Рыба, редиска, горошек, яблоки, сливочное масло, лук...

Слова вылетали из меня без задержек и промедлений. Мне хотелось рассмеяться, глядя на вытянувшиеся от изумления лица одноклассников и Галины Ивановны. А они смотрели то на меня, то в учебник, то на меня, то в учебник. Я даже глаза к потолку поднял, чтоб они не подумали, что я куда-то подглядываю. Лёнька тоже посмотрел на потолок. Но там, ясное дело, фотографий не было.

Когда я закончил перечислять, Галина Ивановна растерянно сказала:

— А ещё надо указать, какие из продуктов растительного происхождения, а какие животного.

Все снова в ожидании уставились на меня, а я выпятил грудь, устремил взгляд вдаль и ответил:

— Продукты животного происхождения: рыба, масло, сыр, яйца. Продукты растительного происхождения: редиска, горошек, яблоки, лук, сливовый джем, хлеб.

И главное — всё по порядку и ничего не забыл, не выпустил.

Целую минуту в классе висела тишина. Потом Галина Ивановна кашлянула и сказала:

— Садись, Вова, пять.

Я сел, а Сонька Злобина подвинула учебник на середину.

После урока вместо того, чтоб по домам разбежаться, ко мне полкласса подвалило. И все спрашивают, что это за фокус такой? Разные предположения со всех сторон так и сыплются, начиная с того, что мы с Галиной Ивановной сговорились, и заканчивая тем, что я будущее вижу.

Крики, гвалт — до потолка. Сонька уйти не успела, так её прижали к парте, а она уши руками закрыла и верещит:

— Отойдите, отойдите! Задавите, дураки!

Я встал на стул и тоже как гаркну:

— Отставить крик! Никаких фокусов, сговоров и видений будущего! Секрет простой!

Все замолчали и с нетерпением на меня уставились. Один Лёнька сидел за своей партой и обиженно сопел. Ну да, его-то никто не спрашивал, как это он умудрился шесть раз подтянуться. Я сказал:

— Вот он где, секрет-то, — я постучал пальцем себе по лбу. — Память у меня хорошая. Я не то что продукты, я вообще любые предметы запомнить могу. Хоть сотню!

Про сотню я, конечно, так сказал, для красного словца. Всё равно, думаю, никто проверять не станет.

А Лёнька вдруг оживился, вскочил и закричал:

— Врёшь! Ты даже стихи-то через строчку рассказываешь!

Тут я смутился. Лёнька правду сказал — со стихами у меня беда.

— Ну стихи — это стихи, — пожал я плечами. — Мне просто скучно их учить. Ленюсь. А вот предметы запоминать очень даже полезно. На это я не ленюсь.

— Всё равно врёшь! — не сдавался Лёнька.

Смотрю я, ребята тоже задумались, недоверие на лицах проступило, ну я и говорю:

— Спорим?!

Лёнька:

— Спорим!

— На что?

— Да хоть на что!

Тут влез Толик:

— На шоколадку.

Мы сцепили мизинцы.

— Разбивай, Толька!

Толик разбил, и я сказал:

— Давай, Лёнька, чтоб всё по-честному, пиши на листке список, потом прочитаешь мне его, и проверим, кто врёт, а кто нет.

Лёнька выдрал из тетради лист и, пряча его от меня, старательно застрочил. Я на всякий случай предупредил:

— Смотри, Лёнька, только существительные записывай. Кто, что, понял?

— Да понял я, не глупей тебя.

Он вскинул глаза и погрыз ручку. Тут же ребята навалились на него, зашептали каждый своё.

— Да тише вы, я и сам знаю, — начал отпихивать их Лёнька. — Идите вон, свои списки пишите и с Вовкой спорьте, а в мой спор не лезьте.

— Вовка, можно я тоже?... — спросил Генка Атаманов.

— На шоколадку, — снова вмешался Толик.

Ребята загомонили:

— И я!

— И я буду!

Я даже немного разволновался. Что если ошибусь? Хвастуном прослыву, да и денег на столько шоколадок у меня нет.

Но вот Лёнька закончил писать.

— Тридцать слов. Хватит для проверки.

— Хватит, — согласился я, внутренне содрогнувшись. Вчера я максимум запомнил двенадцать штук и то с помощью дяди Коли.

— Слушай! — сказал Лёнька и застрочил, как из пулемёта: — Сапог, тыква, гвоздь, лепёшка...

— Стой, стой! — закричал я. — Разве ж так запомнишь? Если бы Галина Ивановна нам так изложения читала, то даже Ленка Шапкина на «двояк» написала.

— Согласна, — тут же подтвердила Ленка, наша круглая отличница. — Надо с чувством, с толком, с расстановкой.

Лёнька аж зубами скрипнул, но кивнул:

— Хорошо, повторяю медленно. Сапог... тыква... гвоздь... лепёшка... ворона...

Я тут же представил папин сапог, который летом совал в печку, и на этот раз мысленно засунул в него тыкву. Затем в тыкву (уже без сапога) воткнул огромный гвоздь. Таких длинных гвоздей, на самом деле, наверное, и не бывает, но дядя Коля говорил, что предметы должны быть одинаковыми по размеру. Так что гвоздь мой пронзил тыкву насквозь. Затем на гвоздь (ясное дело уже чистенький, без всякой тыквы) я нанизал лепёшку, но эту лепёшку тут же сцапала ворона...

Ух, образы сменяли друг друга, как в кино. Мне было легко и просто представлять даже самую дичь. А все почему? А потому, что я книги читаю! Права была мама, когда говорила, что у тех, кто читает, воображение хорошее.

Напоследок Лёнька назвал турник и сосиску. Ох и вредный же! Опять все засмеялись. Но ничего, хорошо смеётся тот, кто смеётся последним!

Я сказал:

— Спрашивай, Лёнька. Хоть от начала до конца, хоть с конца до начала, а хоть даже с середины.

Вся цепочка прочно сидела у меня в голове и стоило «потянуть» за одно звено, как перед глазами тут же вставали его соседи. Так что я мог называть предметы в любую сторону и с любого места.

Лёнька экспериментировать не стал и просто попросил назвать всё по порядку. Ну я и назвал:

— Сапог, тыква, гвоздь, лепёшка, ворона, книга, Толик...

Ребята уткнулись в список Лёньки и, затаив дыхание, следили за моими ответами.

В конце я с торжеством в голосе произнёс:

— Турник и сосиска!

Ребята дружно выдохнули и посмотрели на меня, как на восьмое чудо света.

Лёнька покраснел, вспотел, но не сдавался:

— А ну-ка, начни с ёлки и в обратном порядке!

— Да пожалуйста! — Я тут же вспомнил ёлку, которую я всовывал в огромную пуговицу, а до этого пуговицей накрыл море на карте мира... Я начал перечислять: — Ёлка, пуговица, море...

Когда я без единой ошибки добрался до тыквы и сапога, Лёнька от досады стукнул кулаком по парте и, как ошпаренный, выскочил из класса.

— Шоколадку не забудь! — вслед ему закричал Толик.

Другие ребята, видя такое дело, скисли, а я великодушным жестом разрешил им объединить свои списки в один, большой. Они согласились, надеясь, что уж восемьдесят-то слов я не осилю.

Но я осилил!

В груди у меня бушевала целая буря восторга и счастья. Я ликовал. Я чувствовал себя всемогущим!

Тут зашёл Лёнька и сердито протянул мне шоколадку:

— На! Выиграл, так выиграл.

Ребята тоже начали вытаскивать, кто «Сникерс», кто «Алёнку»...

Передо мной лежала кучка из пяти шоколадок, ребята потянулись к дверям, а мне вдруг стало стыдно. Как будто я всех обманул. Лёнька вон на секцию по борьбе ходит, тренируется, оттого и подтягивается так здорово. А я тут фокусы показываю.

Я крикнул:

— Стойте! Я вас тоже научу!

Ребята обернулись, а Лёнька прищурился:

— И меня?

— И тебя!

Ребята неуверенно запереглядывались, но всё же вернулись и сели за парты. А я, как заправский учитель, встал у доски и объяснил как запомнил список. Ребята сидели поражённые, а потом наперебой начали выкрикивать, что с чем и как соединять.

— А как ты турник с сосиской связал? — весело спросил Лёнька.

— Так и связал. На турник гигантскую сосиску повесил. Висит она, — вздохнул я, — и не может подтянуться...

Ещё полчаса, не меньше, мы развлекались со списками, съели все шоколадки, а потом счастливые отправились по домам.

***

Эксперимент: запомни список из десяти слов.

Опыт 1.

Внимательно прочитайте список, потом отвернитесь и попытайтесь повторить. Поехали!

Слова: стол, собака, ведро, журнал, холодильник, слон, шляпа, песок, нос, самолёт.

Наверняка вам было сложно назвать всё, да ещё и в том же порядке.

Опыт 2.

А теперь попробуйте запомнить этот же список, но уже используя технологию, которую дядя Коля рассказал Вовке. То есть запоминайте с помощью образов.

Технология: каждый новый предмет прикрепляйте к предыдущему, да покрепче. Можно приклеить, приколотить, засунуть одно в другое, надеть одно на другое и т.п. Предметы должны быть одинакового размера, увеличивайте их или уменьшайте — в собственных фантазиях вы хозяин. Главное, хорошенько представьте — красочно, в подробностях. Подключите воображение!

Например, на стол запрыгнула собака и дерёт его когтями. Затем ведро надели на собаку, а оно дырявое. Голова у собаки пролезла в дыру, и собака сидит с ведром на шее, как с воротником.

Представили?

Тогда начали! Вернитесь к списку предметов, и придумайте, как их соединить. Когда закончите, снова отвернитесь или закройте список и повторите.

Выводы:

В ходе эксперимента вы поймёте удивительную вещь: человеческий мозг легко запоминает новую информацию, если присоединяет её к уже известной. Благодаря этому свойству мозга и работает приведённая здесь технология запоминания списков.

Что делаешь, то и тренируешь

Новый год я ждал с нетерпением. Все гадал, что же подарят мне родители. Я намекал им на парочку интересных книг, на большой глобус, который видел в канцтоварах, на планшет для рисования... Да на что я только не намекал! Весь декабрь намекал-намекал, гадал-гадал, и все намеки пошли прахом — ничего я не угадал.

Мне и в голову не приходило, что родители могут подарить такое! Такое ненужное и даже неприятное.

Турник! Они подарили мне турник! Ну и шведскую стенку в придачу.

Отправили меня в магазин, я там отстоял огромную очередь из-за дурацкого зеленого горошка, а они в это время прикрутили в моей комнате эту несчастную лестницу и турник на нее повесили.

Видя, что я расстроился, папа сказал:

— У тебя же «четверка» по физкультуре только из-за подтягивания. Это уж мое упущение — не научил. Зато теперь, Вовка, наверстаем! Будешь на перекладине порхать, как... Как кто?

— Как сосиска, — буркнул я.

Папа только рассмеялся и потрепал меня по волосам.

— Ладно, шутник, тренируйся!

Тренироваться я, понятное дело, не стал. Знал ведь, что бесполезно — ну не приспособлен я для подтягиваний. А вскоре пришли гости. Мне подарили книгу и глобус, и я вообще забыл про турник.

На следующее утро я проснулся с восхитительной мыслью: «Наконец-то каникулы!»

Позавтракав новогодним тортом, я побежал на улицу. Там одиноко бродил Славик, шестилетний мальчишка из соседнего подъезда. Увидев меня, он обрадовался, будто не простой Вовка Соколов перед ним, а инопланетянин. Или живой динозавр. Только не опасный, а такой себе маленький и добрый динозаврик. Я бы точно такому обрадовался.

Больше никого из ребят во дворе не было, но мы и вдвоем со Славиком не скучали: вдоволь накатались с горки и слепили замечательного снеговика. Потом проголодались и убежали обедать новогодними салатами.

После салатов я опять вышел во двор. Очень уж хорошая погода стояла: тихо, не холодно, и снежинки большущие медленно опускаются. Их можно ловить ртом. Главное, дыхание задерживать, иначе на подлете они тают.

Однако, половить снежинки я не успел — увидел Юрку с Серегой. Это два приятеля из дома напротив. Они старше меня на целый год или даже два, и сейчас они катались с горки у своего дома. При этом глядели на меня и весело смеялись. А если Юрка с Серегой смотрят на меня и смеются — это плохой знак.

От нехорошего предчувствия у меня заныло в груди.

Я перевел взгляд на то место, где мы со Славиком лепили снеговика, но там была только истоптанная кучка снега. Кое-где из нее торчали ветки. Те самые, из которых мы делали руки, волосы и лицо снеговика.

Ко мне подбежал Славик.

— Это Юрка с Серегой сломали, — сказал он. — Я им говорил, чтоб оставили, а они сказали, что это ты строил, они из окна видели. А раз ты, то ломать можно. Почему можно, а, Вовка?

— Потому что они сильнее, — со вздохом ответил я и пошел домой. Гулять мне совсем расхотелось.

Дома я сел читать книгу, но никак не мог сосредоточиться. Все крутилась у меня в голове эта фраза: «Потому что они сильнее», а еще не давал покою растерянный взгляд Славика. Вспомнился и обидный смех одноклассников, когда я болтался на перекладине, и прозвище «сосиска». Хорошо хоть, оно не прижилось. После того как я рассказал о тайне запоминания списков, Ленька дразнить меня перестал. Но что с того? Я все равно был слабаком. Размазней. Сосиской...

Не хочу!

Я вскочил с кресла и махом взлетел на шведскую стенку. Наверху, под самым потолком, перебрался на турник и... ничего. Весь воздух вышел из меня, как из сдутого мяча. Я повис.

Немного поболтавшись, спустился. Замкнутый круг какой-то: не могу подтянуться, потому что слаб, но слаб, потому что не могу подтянуться! Я чуть не зарычал.

— Ну погоди, проклятая железяка! — Я погрозил турнику кулаком. — Все равно разделаюсь с тобой.

Тут в комнату зашел папа с кружкой в руках, и в воздухе разлился горький будоражащий аромат. Кофе. Мне его пока не разрешают, говорят, что я итак с шилом в одном месте, а с кофе и вовсе по потолку забегаю. А по потолку нельзя — над нами тетя Валя живет, которая не переносит шум.

— Как твои тренировки? — спросил папа. — Получается?

— Смотря что, — с философским видом протянул я. — Висеть очень даже получается. Хорошо так вишу... Надежно.

— Та-а-ак... — Папа поставил кружку на стол. — Ну-ка, покажи.

Я показал: провисел на перекладине не меньше минуты. Аж вспотел.

— И правда, хорошо висишь! — Папа почему-то обрадовался. — Ты только посмотри, какие пальцы у тебя сильные и цепкие. Просто замечательные пальцы! А что подтянуться не можешь, так это дело наживное. Тут ведь что требуется? Мышцы нужные подкачать да мозг научить. Правильно?

— Ну, правильно...

Я не очень понял при чем тут мозг, но папе виднее, он же врач все-таки.

— Так-с, приступим! — Папа снял турник. — Подойди, Вовка, надо примерить... Ага!

Он повесил турник на уровне моего пояса и приглашающе повел рукой:

— Ну, сын, устраивайся поудобнее. Спина прямая, руки на ширине плеч. Подтягивайся столько раз, сколько сможешь.

Я посмотрел на папу, потом на турник, потом опять на папу. Папа моих взглядов не понял. Даже когда я возмущенно раздул ноздри, он все равно не понял. Тогда я сказал:

— Это же низкая перекладина! Так девчонки подтягиваются!

— Ну и что! Начнешь с низкой, закончишь высокой. Так в любом деле: от простого — к сложному. Вон в математике, начинаете с плюс-минус, а придете к интегралам и логарифмам.

Папа подтолкнул меня к турнику.

— Давай, Вовка, не дрейфь. У тебя все получится.

— Еще бы оно не получилось, — проворчал я. — На низкой-то перекладине...

Так с ворчанием я и начал подтягиваться. Папа только командовал, чтоб я спину прямо держал.

— Отставить выгибаться! — говорил он. — Мы здесь не мостик делаем!

Я тянулся подбородком к перекладине и вслух считал:

— Раз, два, три...

«Семь» я уже простонал и только хотел плюхнуться на пол, как папа сказал:

— Стоп! Сейчас держись вот так, вверху, с согнутыми руками. Держись... Держись... А сейчас медленно опускайся. Ме-е-едленно. Молодец!

Я сделал все, как говорил папа, и думал, что сейчас отдохну, но папа уже выдавал следующую команду:

— Сейчас берись узким хватом, так, чтобы ладони соприкасались. И все то же самое: подтягиваешься до «не могу», задерживаешься в верхней точке и медленно опускаешься. Потом повторишь для широкого хвата, то есть когда руки широко расставлены. Все, поехали!

Я сдвинул ладони на середину турника и с кряхтеньем потащил свое тело вверх. Тело вверх не хотело. Оно хотело лежать на полу и ничего не делать. Я второй раз потащил его вверх, дотащил по половины пути и сел.

— Все, — говорю, — нет у меня больше сил.

— Да как же нет? — удивился папа. — А кто помогал мне грядки копать? А кто ведра с картошкой таскал? А отжимаешься ты сколько раз? Двадцать? То-то же! Так что на силу не жалуйся — ее у тебя вагон и тележка.

— Ну значит у меня силы воли нет, — не сдавался я.

Я думал, что папе нечего будет поставить против такого. Ну в самом деле, что требовать от человека, у которого силы воли не хватает?

— Силы воли, значит... — Папа недовольно хмыкнул. — А ее, знаешь ли, с рождения не выдают, ее вырабатывать надо. Сила воли — это ведь не просто желание, мол, если сильно что-то хочу, то сделаю. Ха! А если ты не можешь это "что-то" сделать? Ну вот никак! Что тогда, а? Я тебе скажу, Вовка, что тогда. Желание пропадает, вот что тогда! Вот тебе охота сейчас подтягиваться?

— Да не особо, — признал я.

— Во-о-от! А еще пять минут назад ты рвался в бой!

— Замкнутый круг! — заключил я. — Я хочу, но не могу. А раз не могу, то уже и не хочу. Короче, зря вы мне турник купили.

— Что за детский сад?! — воскликнул папа. — «Хочу», «не хочу»... Говорю же, мало одного желания. Силу воли вырабатывают!

Я совсем расстроился.

— Это что же получается, — спрашиваю, — мне надо сначала силу воли выработать, а потом только к подтягиванию переходить?

— Нет, все намного проще. Сила воли — это, брат, штука, которая появляется у человека в том деле, которое он уже умеет делать. А как научится его делать?

— Ну не знаю... Просто делать...

— Вот именно, Вовка, вот именно! Что ты делаешь, то и тренируешь. Если ты на турнике подтягиваешься, то учишься подтягиваться. Если висишь, то — висеть. А если отступаешь, сдаешься, то сдаваться и научишься.

— Но я же не могу подтянуться!

— Почему не можешь? Вот же, сейчас только... Не висел? Не висел. Подтягивался? Подтягивался. Пускай на низкой — мы идем от простого к сложному. И замечательно идем!

Тут в комнату заглянула мама, и сразу запахло новогодними пельменями.

— Что за горячие дебаты? — спросила мама.

— Да вот, подтягиваться учимся, — сказал папа.

Мама посмотрела на турник, потом на меня, лежащего в виде помирающей звезды, и сказала:

— Так это же низкая перекладина. На ней девчонки подтягиваются.

Папа сел на кресло, закрыл лицо руками и что-то глухо забормотал.

А я, наоборот, поднялся и сказал:

— Подумаешь, девчонки! Много они понимают... Мы тут силу воли вырабатываем, да, папа?

— Точно, — папа убрал ладони от лица и улыбнулся.

— Так что там с хватами? — спросил я, цепляясь за турник.

Папа снова принялся командовать:

— Узкий хват! Ладони вместе! И раз, и два...

Когда я перешел к широкому хвату, мама одобрительно улыбнулась и, сказав, что нас ждут пельмени, ушла. Но мы на пельмени не повелись. Мы продолжили тренировку.

Когда я закончил подтягиваться всеми способами, папа сказал:

— Вот ты думаешь, зачем три разных хвата нужны? А это, Вовка, чтобы разные группы мышц тренировать. И ты заметил, что подтянулся больше? Обычным хватом только семь раз сделал, а с дополнительными — узким и широким — целых четырнадцать. Здорово, правда?! Несколько дней так позанимаешься и можно уже на высокую перекладину переходить. Только там своя хитрость. Смотри...

Папа перевесил турник вверх, встал под ним и вытянул руки перед собой.

— Гляди, лопатки подаем вперед, а потом поднимаем руки и чуть прогибаемся. Теперь из такого положения подпрыгиваем, хватаемся за турник и резко подтягиваемся. Хоп!

Папа будто взлетел, даже чуть не стукнулся головой о потолок. Но, к счастью, не стукнулся, а то тетя Валя потом неделю бы ворчала, что мы дикари и нас надо в цирк сдать, акробатами.

— Ты видел? — сказал папа сверху. — Я отогнулся, поэтому тянул себя не вверх, а под углом. Почти как на низкой перекладине. Это же намного легче, верно? Ну, я тебе потом еще раз объясню. — Он спрыгнул и вернул турник вниз. — Вот такие дела! Научишься на низкой перекладине, потом с прыжком, а там и по-настоящему.

— Как все долго, — вздохнул я.

— И вовсе не долго, — не согласился со мной папа. — Зуб даю, что к концу каникул научишься. А теперь хватит уши греть! Давай еще пару подходов.

Я потрогал уши. Они и вправду были горячими. Ну так у меня вообще все тело было горячим, и мышцы ощущались странно. Будто набухли. Причем не только в руках, но и в плечах, в спине и даже в животе. Наверное, они уже начали расти.

Глядя как я подтягиваюсь, папа шумно втянул пельменный запах и повторил:

— Запомни, Вовка, на всю жизнь: что ты делаешь, то и тренируешь!

На следующий день я проснулся с двумя восхитительными мыслями: «Каникулы!» и «Я подтягиваюсь!» Даже не знаю, какая мысль меня больше радовала.

Позанимавшись на турнике и позавтракав новогодним заливным из рыбы, я, как и вчера, отправился во двор. Как и вчера, там был один только Славик. И он лепил снеговика. Первый шар уже был готов, а Славик с кряхтеньем катил второй.

Увидев меня, Славик заулыбался:

— Вовка, идем снеговика делать! Мне мама морковку для носа дала и старый шарф.

— Зачем снеговику шарф? — фыркнул я, оглядываясь в поисках Юрки и Сереги. — Снеговик не мерзнет, а значит и шарф ему ни к чему.

Ни Юрки, ни Сереги не было, и я успокоился. Помог Славику затащить второй шар на первый и принялся катать третий. Славик же начал выковыривать из снега палки для рук.

Вскоре снеговик был готов. Нос-морковка смотрелся очень задорно, да и шарф добавил веселости. Еще я сбегал домой, и мама дала мне две большие черные пуговицы для глаз. Снеговик стал совсем как живой.

Он улыбался, глядя на нас, а мы улыбались, глядя на него.

Вдруг у нас за спиной раздался хруст снега и громкий Юркин голос сказал:

— Серега, смотри, некроманты снеговика воскресили!

Мы со Славиком обернулись. Юрка и Серега стояли позади, посмеиваясь и рассматривая нашего снеговика.

Я обреченно вздохнул. Понятно же, что они опять все разломают. Рядом сердито засопел Славик.

— Сами вы... эти... манты, — сказал он. — Это наш снеговик! А вы лепите свои и ломайте!

— Своих не интересно, — процедил Юрка и шагнул вперед, точно между нами.

Я отступил в сторону. А что еще мне оставалось делать? Он старше и сильнее. И вообще, их двое, а я один. Славик мелкий, он не в счет.

Только вот Славик не отступил. Он расставил ноги и склонил голову, как бык на корриде, но это ему не помогло — Юрка небрежно отмахнулся, и Славик упал.

Он сидел на притоптанном снегу и смотрел на меня. Губы его тряслись, а в больших глазах набирались слезы. Я отвернулся. Но мысленно я поклялся, что буду заниматься, как проклятый, каждый день буду подтягиваться и когда стану сильнее, то дам отпор.

Папа же обещал, что я смогу подтянуться к концу каникул. Вот в конце каникул и дам отпор.

Эта мысль меня приободрила, но все равно я не мог смотреть, как Юрка, хихикая, выколупывает пуговичные глаза снеговика, а Серега дергает шарф. Лучше было вообще уйти.

Я хотел уже позвать Славика, но вдруг вспомнил слова, которые папа просил меня запомнить на всю жизнь: «Что делаешь, то и тренируешь». В груди у меня полыхнуло жаром, и я все-все понял! Я понял, что если сейчас отступлю, то всегда буду отступать. И даже когда научусь подтягиваться, даже когда стану сильнее... Я не смогу дать отпор.

Жар заполнил все мое тело, и сиплым чужим голосом я сказал:

— Отойдите!

Юрка с Серегой удивленно переглянулись и посмотрели на меня.

— Что ты сказал?

— Отойдите! — решительно повторил я.

Конечно же я знал, что они не отойдут так просто, но все равно на сердце стало легко и спокойно. Я даже улыбнулся, вот до чего хорошо мне стало. А затем сказал Юрке:

— Отдай глаза.

— Какие еще глаза? — растерялся Юрка.

— Пуговицы, — пояснил я.

Юрка перевел взгляд на свою ладонь, где лежали пуговицы, и крикнув:

— На! — бросил ими в меня. А следом бросился и сам.

Мы повалились в снег и начали колотить друг друга куда попало. Руки у нас были в перчатках, и удары выходили совсем ерундовыми, только когда мне по носу прилетело, на миг показалось, что перед глазами сверкнула молния. Я в ответ тоже двинул Юрку по носу. Он вскрикнул, и мы откатились друг от друга.

Вдруг Славик завопил:

— Наших бьют! — и снова склонив голову, как бык на корриде, ринулся на Серегу.

Серега от неожиданности замер. Славик врезался своей головой ему в живот, отскочил, как мяч от стены, и опять уселся в снег. А Серега согнулся и, как рыба, выпучил глаза и раскрыл рот.

Я захохотал. На меня в любой момент мог наброситься Юрка, но я никак не мог остановиться, хохотал, как сумасшедший.

Вдруг рядом раздалось Юркино хихиканье. Оно перешло в какой-то похрюкивающий смех, и от этого похрюкивания я расхохотался пуще прежнего. Славик с Серегой переглянусь, потом посмотрели на меня с Юркой и тоже начали смеяться.

Смеялись мы, наверное, минут пять или десять, и драться после этого совсем расхотелось. Серега поправил на снеговике шарф и буркнул:

— И на что снеговику шарф?

А Юрка сказал:

— У нас тоже такие пуговицы есть, правда, они у папы на пальто...

Вчетвером мы быстро нашли в снегу пуговицы, и снеговик снова весело посмотрел на нас.

— Ему нужны друзья! — заявил Славик.

Мы с Юркой и Серегой важно закивали и принялись катать снежные шары. А то как же, без друзей-то?

Чудо на уроке английского

Больше всего я терпеть не мог английский язык. И кто придумал учить его во втором классе? Я и русский-то толком не знаю. А они мне: «Хелоу! Хау а ю?»

«Хау-хау»… Отвратительно. Не понимаю я ваш английский и понимать не хочу! И учить не буду!

Только маму было жаль: она расстраивалась, видя мои мучения. Однажды ко мне даже пригласили репетитора.

Репетитор – седая дама, сильно пахнущая духами, – на второй же день объявила родителям:

— Ваш сын невероятно, просто поразительно...

Мама с папой заулыбались, наверное, решили, что она назовет меня невероятно умным. Но дама выдохнула:

— ... ленивый! Не выучил ничего, что я задала! Не запомнил ни единого слова!

Мама с папой нахмурились, и мама сказала:

— Вообще-то, Вова прилежный и сообразительный мальчик.

Дама закатила глаза, тяжело вздохнула, а потом посмотрела твёрдым взглядом и отчеканила:

— Никаких гулянок, никаких телефонов и компьютеров и никаких книг! Лень следует выколачивать из ребенка с младых ногтей. Иначе толка из него не выйдет.

Про книги она зря сказала. Я сразу решил, что с таким репетитором мне не по пути, и громко заявил:

— Если толк выйдет, то бестолочь получится.

А папа добавил:

— Точно! Ещё Макаренко говорил, что огромные требования нужно соединять с огромным доверием, тогда только и научишь, и воспитаешь. А где же в вас доверие? Уж простите, но настоящий педагог всегда сможет заинтересовать ученика своим предметом и не станет обвинять ребенка в лености.

С каждым папиным словом на лице у дамы выступало по красному пятну, глаза становились все шире, а нижняя челюсть опускалась все ниже. А когда папа замолчал, дама по-лошадиному фыркнула, захлопнула рот и ушла, громыхнув дверью.

Больше «опытных учителей» и «педагогов со стажем» мне не приглашали. Мама сама занималась со мной, как могла. Но, видимо, я был полной бездарностью, потому что тройки прочно обосновались в моём дневнике. Мама грустно смотрела на них, тёрла лоб и бралась за учебник. Мы учили. А на следующий день в дневнике красовалась новая жирная тройка.

Но однажды случилось чудо.

Наконец-то к нам в гости приехал мамин брат — дядя Коля. От него вкусно пахло костром и интересными историями.

Весь вечер мы слушали его, сидя за столом и неспешно чаёвничая. Но вот я съел последнюю шоколадную конфету из коробки, которую привез дядя Коля, и мама тут же сказала:

– Вовка, допивай свой чай и неси английский. Будем учить.

Опять эти два слова – «будем учить». Как два последних гвоздя в крышку гроба. Гроб я видел только по телевизору, но гвозди в доску мог заколачивать целый час. Так и слышу два тяжёлых удара большим железным молотком: «будем» – «бум!» – «учить» – «бум!». Бр-р…

Чай я, конечно, допивал целых полчаса, потом налил ещё кружку, долго дул… Только чаю уже не хотелось, и я решил поесть. Но вот мама не дала:

– Вовка, не тяни резину. Спать скоро, а у тебя ещё конь не валялся.

Я представил ленивого коня, валяющегося на колючей соломе. Хорошо ему – никто не заставляет мычать по-коровьи или блеять по-бараньи. А мне вот говори на чужом языке. Эх, жизнь моя, жестянка…

Я поплёлся за учебником.

И вдруг дядя Коля сказал:

– Светлан, а давай я с Вовкой позанимаюсь.

«Ну вот, – подумал я, – ещё один учитель на мою голову нашёлся. Эх ты, дядя Коля…»

А мама засмеялась:

– Коль, ты же немецкий в школе учил. Ещё и с двойки на тройку перебивался.

– Тю, вспомнила! Это ж когда было… Спорим, Вовка завтра на «пять» ответит.

Думаю, в этот момент мои глаза стали размером с двухрублёвую монету. У мамы так точно с двухрублёвую, не меньше. Я посмотрел на папу. Он пальцем ковырял в ухе. Наверное, не поверил услышанному. Так как все молчали, ответил я:

– Согласен.

Очень уж мне хотелось ответить на «пять». Уверен, что глаза Тамары Семёновны — нашей учительницы английского – тоже станут непомерно большими. А уж девчонки с ребятами как удивятся! За мной прочно закрепилась слава троечника, а тут — «пять»...

Я так размечтался, что чуть не врезался в закрытую дверь своей комнаты.

– Эй, Вовка, – окликнул меня дядя Коля, – меняемся. Я тебе английский, а ты научишь меня сквозь двери проходить.

Он громко рассмеялся. Я сначала хотел обидеться, но вдруг и мне стало так смешно, что я расхохотался громче него. Из кухни выглянула мама и посмотрела на нас очень удивлённо. Ещё бы, это ведь ужасно странно – идти учиться и радостно хохотать.

Мы с дядей Колей сели за стол. Я быстренько раскрыл учебник, чтобы спрятать под ним своё творчество — на столе ещё в начале учебного года я нарисовал унылую рожу. Папа сказал, что она похожа на меня, и ругать не стал.

– Показывай, что задали, – сказал дядя Коля.

Я открыл нужную страницу и ткнул в упражнение.

– Вот. Прочитать и перевести.

– Тю, делов-то! Сейчас я тебя загипнотизирую, и ты выучишь все слова. А когда все слова знаешь, то читать и переводить легко. Так ведь?

– Так, – кивнул я и с сомнением посмотрел на текст.

Тут было штук тридцать слов. Даже если я пять из них знаю… всё равно много. Дядя Коля зачем-то достал с полки белый картон, разрезал его на прямоугольники и назвал их карточками.

– Смотри на меня, – сказал он утробным голосом. – Даю установку: сейчас ты выучишь все слова из этого упражнения.

Я смотрел на него, но, ей Богу, не чувствовал себя загипнотизированным. У меня только зачесалась левая пятка. Я незаметно поднял под столом ногу и почесал её. «Скыр-скыр,» – послышалось в тишине. Я замер. А дядя Коля продолжил как ни в чем не бывало:

– «Лук» – «смотреть». – Он написал красным фломастером на карточке «look», а с другой стороны чёрным – «смотреть». – Представь луковицу с глазами. Она смотрит на тебя, смотрит вокруг. Повтори три раза «лук», «лук», «лук» и мысленно держи картинку, как лук смотрит своими глазами.

Я представил круглую жёлтую луковицу. У неё были пластмассовые глаза, как у мистера Картофельная голова из «Истории игрушек», и они подмигивали. Мы с луковицей смотрели друг на друга, и я повторял: «лук», «лук», «лук».

– Отлично! – сказал дядя Коля. – Только язык подними вверх и коснись им бугорков за передними зубами. Вот, теперь говори. Слышишь? Так произношение становится правильным. Следующее слово «уош» – «мыть».

На второй карточке появилась надпись «wash».

– Вообрази большую вошь, которую ты моешь. Она извивается, хочет уползти, а ты её моешь мылом, в ванночке, можно и в стиральную машину запустить. Представляй эту намыленную вошь и повторяй «уош», «уош», «уош». И не забывай – язык всегда наверху, у нёба.

Так мы и выдумывали разные забавные вещи.

Глаз — «eye». Произносится как «ай».

Дядя Коля нацелил палец мне в глаз и сказал:

— Вот ткну тебе в глаз, и ты сразу закричишь: «Ай!»

Ухо — «ear». Как только я услышал это «иэ», тут же вспомнил Ослика Иа с его огромными висячими ушами.

Стул — «chear». На него поставили на ЧЕрепаху. Крепко поставили, так, что когда черепаха поползла, «чэа», то есть стул, пополз вместе с ней.

Слова дядя Коля записывал на карточки, а потом брал по пять штук и показывал мне русское слово, и я называл его по-английски. И всё быстрее и быстрее. Первая пятерка, вторая, потом все десять вместе... Ответы вылетали из меня, как пули, и я даже перестал вспоминать о луковицах и черепахах. Слова просто уже были у меня в голове.

– Всё! – сказал дядя Коля и хлопнул в ладоши.

Я моргнул и признался:

– Дядя Коля, у вас не получилось. Я, наверное, из тех, кто не поддаётся гипнозу.

– Ерунда! – заявил дядя. – Этому гипнозу поддаются все. Мозг человека так устроен, чтобы запоминать картинки. Ну-ка, как будет по-английски «смотреть»?»

– Лук, – мгновенно сказал я. Потом поднял язык к бугоркам и с настоящим английским акцентом повторил: – Look.

– Молодец! Читай текст!

И я прочитал. А потом перевёл. Вот это и было чудо! Я всё-всё понимал, я знал каждое слово в этом упражнении. Текст был ясен и прозрачен, как только что вычищенный аквариум. Слова-рыбки плавали спокойно и неторопливо, поворачиваясь ко мне то одним боком — русским, то другим — английским. И я знал каждую.

Я раскрыл рот и уставился на дядю. Подействовал гипноз!

– Маме пойдём хвалиться? – спросил дядя Коля.

– Мама! – Я ворвался на кухню, как ураган.

Мама уронила кастрюлю. Хорошо, что пустую.

– Я все выучил! – прокричал я.

Левый глаз у мамы задёргался, а папа посмотрел на часы и спросил:

– За тридцать минут?

– Да! Дядя Коля меня загипнотизировал, и теперь я знаю все слова из упражнения.

Родители вытаращили глаза на вошедшего следом за мной дядю Колю. Он улыбнулся, потрепал меня по макушке и сказал:

– Да пошутил я про гипноз. Вовка сам всё выучил. Светлая голова.

Родители перевели недоверчивый взгляд на мою голову. Видимо, осмотр их не удовлетворил, так как мама потребовала доказательств. И я доказал! Прочитал, перевёл, а ещё по карточкам назвал все слова вразнобой.

– Как?! – спросила мама. – Как это возможно?! Это трюки? Фокусы?

– Уж простите, кроликов из шляпы не достаю, – ответил дядя Коля. – У меня научный подход. Вовка, говори любое слово.

Я открыл учебник и ткнул пальцем наугад. Попал в слово «garden». Дядя Коля воскликнул:

– Отличное слово! «Га-адн» – «сад». Представляем — сад, яблоневый! И по нему между деревьями ползают гады. Шипят, извиваются. Под их скользкими длинными телами даже землю не видать. Много гадов! Держим мысленную картину «гады в саду» и повторяем: «га-адн», «га-адн»,«га-адн».

А я важно добавил:

– И язык вверх, на бугорки, ставьте.

Родители послушно затянули «га-адн», «га-адн»,«га-адн».

– Удивительно, – сказала мама. – Я запомнила.

Утром я весело перепрыгивал лужи, оставшиеся после ночной грозы. Весеннее солнышко слепило глаза, распускающиеся на деревьях листочки радостно трепетали мне вслед, а я впервые за долгое-долгое время спешил в школу.

Английский был вторым уроком. Я так его ждал, что еле высидел математику. Но наконец он настал – мой звёздный час!

Я очень хотел, чтобы меня спросили, поэтому старательно прятал взгляд. Тамара Семёновна никогда не спрашивала тех, кто поднимает руку. Она высматривала опущенные глаза и сутулые спины. Именно этим несчастным приходилось держать ответ. То ли дело наша классная — Галина Ивановна. Она всегда поднимала тех, кто готов. Это же правильно, так ведь? Зачем спрашивать того, кто всё равно не ответит?

Итак, я вжал голову в плечи и рассматривал надпись на столе. Почему-то Галина Ивановна посадила меня за парту с нацарапанным «Вовка-дурак». Наверное, она просто не заметила.

– Заданный на дом текст прочитает нам...

В тишине раздавалось чуть слышное: «Можно я? Можно я?». Это как всегда трясла рукой наша отличница Ленка Шапкина.

… – прочитает нам... Вова Соколов.

Все дружно выпрямились и завозились. А я встал. И широко улыбнулся. Тамара Семёновна удивленно посмотрела на меня поверх очков.

Я вышел, встал перед классом и громко начал:

– Лук эт вэ тэйбл...

Все ребята смотрели на меня, открыв рты. А я читал...

Когда я закончил, глаза у Тамары Семёновны округлились, но всё равно были меньше, чем у мамы.

– Перевод, – провозгласил я. – Посмотрите на стол...

Я боялся, что перевести учительница попросит кого-нибудь другого, поэтому торопился и вместо «сядьте на стул» сказал «сядьте на черепаху». Ребята засмеялись, и я тут же исправился.

– Садись, – растерянно сказала Вера Петровна. – Пять...

Я оглядел класс. Ребята смотрели на меня зачарованными глазами, и только Ленка Шапкина страдальчески закусила губу.

Внутри меня распирало от радости. Хотелось прыгать и орать что-нибудь дикое, но я сделал спокойное лицо и прошёл на своё место с таким видом, будто ничего особенного не произошло. А внутри-то распирало!

Ну, дядя Коля, держись! Я тебя из нашей квартиры ещё месяц не выпущу. Будем учить!

Как легко выучить иностранные слова

Иностранные слова легко выучить с помощью метода ассоциаций.

Звучит страшновато, но на самом деле всё просто. Берёте иностранное слово, ищете похожее на него по звучанию русское, а дальше соединяете два образа: первый — то, что обозначает иностранное слово, второй — ассоциация на русском.

Поясним на примере.

Шаг 1. Возьмём английское dress (платье).

Шаг 2. На русском похожее слово — ДРЕССировщик.

Шаг 3. Теперь соединим образы. Пускай у нас дрессировщик будет в платье. Ходит он по арене среди львов, кнутом щёлкает, покрикивает, а сам — в платье. И платье представьте хорошенько. Пусть оно будет коротеньким, красным, в белый горох. Да ещё с белым кружевным воротничком.

Шаг 4. Держите в голове образ дрессировщика в платье и три раза вслух повторите dress, dress, dress.

Теперь если кто-то спросит вас, как по-английски «платье», вы сразу же ответите: «Dress!»

Выучите таким образом несколько слов.

Для начала лучше взять слова попроще и те, к которым вы сразу можете придумать ассоциацию на русском. Не мучайтесь, если «застряли» на каком-то слове. Либо пропустите, либо спросите у взрослых. Со временем вы наберётесь опыта и ассоциации будете придумывать очень быстро.

С помощью этой «секретной» технологии вы легко и быстро выучите любые иностранные слова.

И пусть все удивятся!

Как запомнить слова навсегда

Выученные слова нужно повторить несколько раз. И заметьте, количество и интервал повторений взяты не «с потолка» — их выяснили учёные экспериментальным путем!

Итак, вот время повторений:

1. Через двадцать минут после того как выучили.

2. Через один час после первого повторения.

3. Через восемь часов после второго повторения.

4. Через сутки после третьего повторения.

5. Через неделю.

6. Через месяц.

Найдите пару минут на повторение и тогда выученные слова вы запомните навсегда!

Воронка

Сегодня Галина Ивановна раздала листочки с проверенным — итоговым! — диктантом по русскому, и я печально рассматривал красное на синем. Шесть ошибок!

Двойка...

Мама с папой не обрадуются. Да и кто бы обрадовался такой пакости?

Галина Ивановна что-то говорила про конец учебного года и выведение оценок, и я прислушался.

—... У кого спорные оценки, те останутся завтра после уроков и будут переписывать диктант.

— Этот же? — деловито спросил Толик.

— Нет, конечно. Текст будет новый, но вы постарайтесь, подготовьтесь дома. Вова Соколов, у тебя очень много ошибок в словарных словах. Ты хоть раз заглядывал в тетрадь, где мы их записывали?

Я потупился и пожал плечами. Не говорить же, что про эту тетрадь я вообще не вспоминал. Ну записали и записали. Что мне, перед сном её перечитывать, что ли? Я вон лучше «Приключения Незнайки» почитаю. Вот там интересно. А тут что? Скукотень.

Галина Ивановна всё поняла по моему виду и сказала:

— После урока дашь мне свой дневник, я напишу родителям. Хотя, нет. Я лучше сама, лично, позвоню твоей маме.

Мне стало совсем горько. Нет, наказания я не боялся. Больше всего я боялся, что мама расстроится и будет переживать, что она плохо меня воспитала, недоучила, недоглядела... Я раз слышал, как она папе об этом говорила. Как раз перед зимними каникулами, когда у меня в четверти красовались трояки по русскому, английскому и чтению. Да, последнее задевало даже меня. Как я мог? По чтению — «трояк»!

А все дурацкие стихи! Долбишь-долбишь одно и то же — тьфу! — только время зря теряешь! Ну вот я и не терял, то есть не учил.

Галина Ивановна тем временем перечислила всех, у кого спорные оценки, и добавила:

— Кроме Вовы Соколова двойка выходит ещё у Серёжи Крышкина. Твоей маме, Серёжа, я тоже позвоню.

На этом разбор полётов закончился, и мы занялись повторением пройденного.

Домой я плёлся еле-еле, всё думал, как меня там мама встретит, сильно ли она расстроится после разговора с учительницей. Но мамы дома не оказалось.

Зато на кухне дядя Коля жарил яичницу с солёными огурцами.

— Вовка, есть будешь? — спросил дядя Коля.

Он покидал на масляную сковороду кружочки солёного огурца и прямо на них плюхнул яйца. Яйца весело зашкворчали, запузырились. Запахло жареным.

Я сказал:

— Буду... если это вкусно.

— Вкусно, вкусно... Доставай тарелки!

Яичница с солёными огурцами и впрямь оказалась вкусной и совсем не похожей на обычную яичницу. Съели мы её в один момент. А потом дядя Коля внимательно на меня посмотрел и сказал:

— Что-то ты не весел, друг Вовка. Ну, выкладывай! Неужели с английским не вышло?

— Вышло, — заулыбался я. — Пятерку получил!

— Молодец! Так держать!

— Есть так держать!

Но тут я вспомнил про двойку по русскому и угрюмо добавил:

— Если я так держать по всем предметам буду, то меня на второй год оставят.

Дядя Коля удивленно присвистнул.

— Дела-а-а... И в чём проблема? Математика?

— Ну, дядя Коля, что же вы, совсем за дурака меня держите? Что там сложного, в математике-то? Нет, у меня с русским беда... — я потыкал вилкой в пустую тарелку, та противно скрипнула, и я шёпотом добавил: — Двойка выходит.

Мне было ужасно стыдно признаваться в двойке: я же русский, получается — собственный язык не знаю.

— Так-так-так... — дядя Коля побарабанил пальцами по столу. — Просто замечательно… Пошли, Вовка, разбираться.

Он вскочил. Я не видел в двойке ничего замечательного, но тоже вскочил.

В глазах дяди Коли горел такой огонь, что и меня поджёг. Мне тоже захотелось разобраться. Казалось, что передо мной высокая преграда, которую я не могу ни перепрыгнуть, ни обойти, но стоит нам с дядей Колей «разобраться», как она просто — «чпок» — и исчезнет! Или я проломлю её своей поумневшей головой.

В комнате я выложил учебник, тетрадь, листочек с диктантом и ещё отыскал завалившуюся на самое дно рюкзака измятую тетрадочку со словарными словами. Разгладил её и протянул дяде Коле:

— Вот. Галина Ивановна велела выучить.

— Ага! — воскликнул дядя Коля. Он листнул тетрадку, заглянул в мой позорный диктант и снова сказал: — Ага! У тебя же все ошибки в словарных словах! Ерунда!

— Ничего себе — ерунда! Там же сотня слов! Попробуй, запомни!

Я был возмущён до глубины души. Скажите пожалуйста! Я так старался правильно написать, так мучительно думал над каждым словом, а он — «ерунда»!

— Ты похож на сердитого ежа, — сказал дядя Коля. — Будем делать из тебя умного, невозмутимого слона.

— Я человеком быть хочу, — возразил я, но обиженно надутые губы сдул. А то правда, чего это я?

— Верное решение! Человек должен быть человеком. Но вернёмся к словам. Многие из этой сотни ты знаешь. Так?

— Так.

— Их пропустим. В некоторых ты сомневаешься и можешь написать с ошибкой. Так?

— Так.

— Их подучим. И остаются слова, в которых ты ошибаешься всегда. Скорее всего, их не так уж много, и выучишь ты их быстро.

— А как мы узнаем, какие слова учить, а какие нет?

— Элементарно, Ватсон! Мы пропустим их через воронку! Видал воронку?

— Конечно, я через неё воду в бутылку наливал. Вверху — широко, а внизу — узко.

— Вот именно, Вовка! Вот именно. Мы с тобой слова запустим в такую воронку, ну это образно говоря, конечно, и на выходе у нас выскочат только те слова, которые надо выучить. Сейчас всё поймёшь! Давай я буду читать слова, а ты чётко, по слогам проговаривай их. Те, что назовёшь правильно, пропускаем, а где ошибёшься или засомневаешься, отметим. Итак, поехали! Алфавит...

Я по слогам повторил:

— Ал-фо-вит.

Дядя Коля чёркнул карандашом в тетради.

— Следующее слово — апрель.

— Ап-рель.

— Берёза.

— Бе-рё-за...

Так мы очень быстро, даже незаметно, прошлись по всему списку. Дядя Коля подсчитал отмеченные слова и сказал:

— Вот и всё, друг Вовка, мы с тобой за пять минут пропустили через воронку сто слов, и на выходе оказалось, что учить тебе надо лишь двадцать три.

— Как двадцать три?! Всего двадцать три?! — Я аж рот раскрыл от радости и удивления.

— Это ещё что, — сказал дядя Коля. — Это мы только первую воронку сделали. Сейчас пройдемся по этим словам и второй раз через узкое горлышко пропустим. Вот увидишь, ошибок будет ещё меньше. Начнем по порядку. Вот ты сказал «алфОвит», а правильно «алфАвит». Запомнить можно разными способами. Например, мысленно написать это слово крупными буквами на плакате, а букву, в которой ошибся, выделить красным цветом.

— Лучше зелёным. Не люблю красный.

— Можно и зелёным. Любым! Лишь бы она выделялась и запоминалась. А ещё можно подключить образы или даже знание, как произошло слово. Вот слово «алфавит», знаешь как получилось? Его составили из двух первых букв греческого алфавита — «альфа» и «бета».

— Я знаю «альфа»! — радостно крикнул я. — У меня даже книга есть «Альфа и Ромео», только я её ещё не читал.

— Вот и хорошо! — тоже обрадовался дядя Коля. — Теперь запомнил?

— Конечно! Ал-фа-вит! А ещё где ошибки?

— Жёлтый. Ты сказал — там «о», а надо «ё».

Я задумался. Что-то на ум ничего не приходило. Не было у меня книг с «жёлтым» в названии. Тогда и прикрыл глаза и представил слово «жёлтый», написанное большими чёрными буквами, а «ё» я сделал зелёной. Потом решил, что глупо, когда в «жёлтом» — зелёное и перекрасил «ё» в жёлтый.

— Кстати, в слове «шёл», ты тоже «о» назвал, — сказал дядя Коля. — Раз у тебя это любимая ошибка, давай на букву «ё» сделаем образ. Пусть будет ёжик —на «ё».Представь жёлтого ёжика. Жёлтый ёжик шёл по тропинке.

— Здорово!

За десять минут мы обсудили все двадцать три слова и пошли пить чай. Дядя Коля опять вытащил откуда-то коробку конфет. Я даже подумал, что в огромной сумке, с которой он приехал, одни конфеты.

Мы ждали, когда закипит чайник. Дядя Коля почитал, что написано на коробке, и выбрал конфету в золотистой фольге.

— Люблю горький шоколад, — сказал он. — А ты?

— А я сладкий.

— Тогда тебе эти, — он показал на конфеты в розовой обёртке.

— Мама тоже горький ест, — вспомнил я. — У вас это семейное?

Дядя Коля засмеялся и ответил не сразу. Сначала разлил чай, потом глотнул и сказал:

— Твоя мама, Вовка, без ума от сладкого шоколада. Может она покупает горький, чтобы ты его не ел?

— Зря вы наговариваете, — я сердито стукнул чашкой. — Мама ничего для меня не жалеет.

— Конечно, не жалеет. Я такого не говорил.

— Да?

— Да. И не надо сверкать на меня глазами. Давай, когда мама придёт, сам спросишь у неё.

— И спрошу, — сказал я.

Тут я немного приуныл, подумав, что может быть прямо сейчас мама разговаривает с Галиной Ивановной. О-хо-хо, что будет, что будет...

Я одним махом допил чай, чуть не обжегся, закашлялся, но всё равно решительно встал и прохрипел:

— Я готов ко второй воронке!

— Экий ты прыткий, — усмехнулся дядя Коля. — Ну готов, так готов. Да ты садись! Прямо здесь и повторим, я все слова помню.

Я сел обратно, и дядя Коля начал называть слова. Почти все двадцать три слова я четко и уверенно назвал по слогам. Я удивительно ясно помнил, как они пишутся. Даже «жёлтый» и «шёл». Там ведь ёжик! Буква «ё»!

Я только на трёх словах замешкался: «здравствуйте», «рисунок» и «ученик». Правда «здравствуйте» я все же верно сказал — припомнил, что оно означает пожелание здоровья, и букву «в» не пропустил. А вот вместо «рисунок» сказал «ресунок», а вместо «ученик» — «учиник».

— Отлично, — похвалил меня дядя Коля. — Тебе осталось запомнить всего три слова.

— Вот это да...

Я вроде и рад был своим успехам. Ну ещё бы! Полчаса не прошло и даже чаю попили, а я сотню словарных слов выучил. Но с другой стороны, досадно мне стало. Как же так? Целый год я с русским мучился, двойки получал, а всё так просто оказалось!

— Пошли-ка, Вовка, в комнату. Раз плохо ты эти слова представил, тогда на бумаге их напиши, фломастерами или красками.

Я вырвал из тетради два листа и красиво, жирненько так, вывел «ученик».

Дядя Коля сказал:

— Ты не путай ученика с учителем. Учитель — учит. А ты вот зачем в школу ходишь?

— Вот мне тоже интересно, зачем я туда хожу? — пробормотал я, выводя на втором листе следующее слово — «рисунок». «И» я нарисовал ярко-зеленой, с ручками.

— Как зачем? — дядя Коля удивленно уставился на меня. — За учением, конечно! Чувствуешь? У-чЕ-ни-е, у-чЕ-ник.

— Чувствую.

— А это что за закорючки? — спросил дядя Коля.

— Это не закорючки! Это руки. Видите, буква «и» держит «р» и «с». Соединяет их. Чувствуете? «Р» и «с».

— А-а... Оригинально!

Мы полюбовались моим творчеством, и дядя Коля сказал:

— Вечером повторим.

— Повторим, — кивнул я.

Я был уверен, что не ошибусь ни разу, и завтрашний диктант меня уже не страшил.

Вдруг хлопнула дверь и послышался мамин голос:

— Вовка! Ты дома?

Я выпучил на дядю Колю глаза. Не то чтобы я испугался, просто от неожиданности.

— Владимир Петрович!

Мамин голос построжел, громко бумкнули упавшие сапоги. Я сразу отмер и закричал:

— Мама, я уже выучил все словарные слова и завтра исправлю двойку.

Мама зашла в комнату.

— Какую двойку?

— По русскому... За годовой диктант... А тебе Галина Ивановна разве не звонила?

Мама опустилась в кресло, помассировала виски и сказала:

— Телефон разрядился... Говоришь выучил?

— Ага. Вот прям сейчас!

— Целый год не мог, а сейчас смог?

— Удивительно, правда?! — я радостно улыбнулся.

— Правда.

— А ещё я сегодня по английскому пятерку получил!

Мама ошеломлённо покачала головой и посмотрела на дядю Колю.

— Ну ты даёшь, братишка. Похоже, я многого о тебе не знаю.

Дядя Коля потупился, и подрагивающим от смеха голосом ответил:

— Я ещё и вышивать могу… И на машинке...

Я рассмеялся — так у него здорово получилось, совсем как у Матросскина из мультфильма. А вот мама казалась озадаченной. Она с интересом разглядывала дядю Колю, будто видела в первый раз, а потом задумчиво пробормотала:

— Наверное, я тоже возьму у тебя несколько уроков.

Вскоре мы снова уселись пить чай. Вернее, дядя Коля с мамой пили, а у меня итак уже булькало в животе, поэтому я только конфеты ел.

Тут я вспомнил, что хотел маме вопрос задать, и спросил:

— Мама, ты какой шоколад любишь, сладкий или горький?

— Сладкий.

— А почему же горький покупаешь?

Мама пожала плечами:

— Чтоб ты меньше ел.

Я подавился очередной конфетой и вытаращился на маму:

— Что?

Дядя Коля захохотал, а мама пояснила:

— Много сладкого вредно.

Я был изумлен. Нет, я был возмущен! И в отместку схватил из коробки сразу две сладкие конфеты.

А дядя Коля вдруг перестал хохотать и очень серьёзно сказал:

— Вообще-то, Вовка, твоя мама права: сладкое детям противопоказано. И я не про зубы или что-то там ещё. Просто имей в виду — если есть много сахара, то некоторые гормоны активизируются раньше и вместо того, чтобы учиться, познавать мир, изобретать что-то, мальчики начинают думать о девочках, а девочки — о мальчиках. В этом ничего плохого нет, но всему своё время и нечего процессы подстёгивать искусственно.

Я жутко покраснел. О девчонках я и думать не думал, но на всякий случай положил обратно обе конфеты в розовой обёртке и взял одну — в золотистой.

Технология«воронка»

Технологию «воронка» используют, чтобы быстро выявить ошибки и искоренить их. Это могут быть ошибки в словарных словах, в датах или любой другой информации в виде списка.

«Воронку» делайте в три этапа:

1. Устно проходите по всему списку.

2. Место, где ошиблись или не уверены, отмечаете.

3. Учите отмеченное.

Затем повторяете воронку с той информацией, где ошиблись.

Каждый раз, с каждой новой «воронкой», количество ошибок будет уменьшаться, пока совсем не сойдет на нет.

Просто, быстро, эффективно! Попробуйте и вы!

Я пришёл к тебе с приветом…

— Вовка приехал!

— Вовка! Вовка!

Ленка с Веркой, внучки бабы Тони и бабы Нюры, бежали к нашей машине, размахивая куклами.

Да, мы с родителями приехали в деревню к бабушке.

Второй класс наконец-то позади. Лето! Каникулы!

Одно огорчало — отпуск у папы далеко, через два месяца, и он вечером уезжает обратно в город. Зато мама задержится на неделю, поможет бабуле с огородом, а вот я останусь на все лето — пропитываться чистым воздухом, солнцем и витаминами.

Ленка с Веркой подбежали, поздоровались. Обе уже загорели, подросли и сверкали улыбками, щербатыми от выпавших молочных зубов.

— Вовка, а в прятки поиграем?

— Вовка, а ты сделаешь мне коляску для куклы?

— А у меня велосипед сломался...

— А у нас котёнок маленький...

— А у деда Семёна пропеллер на доме...

Радостные девчачьи голоса звенели в ушах, взлетали к голубому высокому небу и теснили, теснили меня к забору. Захотелось сбежать. Мама с папой уже несли сумки в дом, обнимались с бабушкой, и я рванул к ним. Напоследок только крикнул:

— Если у велика колесо спустило, привози, накачаю!

После обеда мама с бабушкой пошли на огород, папа спустился в погреб ремонтировать полки, а я отправился в деревню — проверить, что изменилось и что за пропеллер у деда Семёна.

Пропеллером оказался флюгер на крыше. Спереди — винт, а позади — блестящий, как ёлочная игрушка, хвост. Винт с жужжанием крутился, и флюгер поворачивался, указывая направление ветра.

Я залюбовался. Хорошо крутится! Будто вот-вот взлетит!

Вдруг из-за ограды высунулась коротко стриженная темная макушка. Из-под нахмуренных бровей на меня глянули внимательные чёрные глаза. Я обрадовался. Новенький! Ровесник! Будет с кем играть в это лето.

А мальчишка оглядел меня и спросил:

— Ты кто?

И ни «здрасьте» тебе, ни «добро пожаловать». Я решил, что надо показать ему, как культурные люди разговор начинают, и сказал:

— Привет, сосед! Я Вовка.

Мальчишка закатил глаза, пошлёпал губами и вполголоса сказал:

— Привет — сосед... Почти рифма, — он снова посмотрел на меня: — Вовка-морковка... А меня Артём зовут. Я сейчас!

Голова его исчезла, и за забором раздался топот. Я пошёл к калитке, размышляя, хотел этот Артём меня оскорбить или нет? Что ещё за Вовка-морковка?

Когда он вышел на дорогу, я так и спросил:

— Что ещё за Вовка-морковка?

Он смутился:

— Ты не обижайся. У меня это профессиональное.

— Дурацкая профессия — прозвища придумывать!

— Не прозвища, а рифмы. Вот слушай: крыша — афиша, дом — гром. Понятно?

— Понятно-понятно, — отозвался я и ехидно добавил: — Артём-водоём.

— Но-но, ты давай... без этого! — мальчишка насупился, подбоченился и выставил ногу.

Я тоже подбоченился и выставил ногу.

— А сам чего? — говорю. — Я к тебе с приветом, а ты?

Он опять закатил глаза, отвёл руку и выразительно сказал:

— Я пришёл к тебе с приветом, топором и пистолетом!

— Это я – с приветом, а не ты, — возразил я. — И вообще, старая шутка, даже не смешно.

Артём снисходительно усмехнулся:

— Балда, это не шутка, а стихотворение. Ну, первая строчка — точно.

— Не люблю стихи, — я скривился, вспомнив школьные мучения и список литературы на лето. Там было ужас сколько стихов.

— Я тоже не люблю, — Артём вздохнул, обернулся к дому и спросил: — Как тебе флюгер?

— Ничего... Смотрится.

— Я сам вырезал. Из банки от краски.

Я в сомнении покосился на Артёма, а он с гордостью разглядывал флюгер, будто это его любимое детище. Мне тоже захотелось вырезать такой. И я даже знал из чего! У бабушки в сарае стояла большая банка с оранжевой краской. Жаль только, что почти полная. Это бабушка цветы рисовала на бочках с водой, чтоб те «не как у всех» были. Так что краски потратила совсем мало. Я задумался, куда бы ещё краску приспособить, но мои размышления прервал Артём. Он пропел:

— В небе тают облака. Ухожу! Прощай, пока!

— Эй, ты куда?! — я опешил. Я-то думал мы сейчас на реку сходим или в овраг, где я прошлым летом землянку копал. Да и вообще, кто же в деревне летом дома сидит?

Артём вытащил из-под футболки кипу мятых листов и с несчастным видом уставился на неё.

— Дело у меня, Вовка. Важное. Прям вопрос жизни и смерти.

Внутри у меня аж замерло от предвкушения. Но Артём сказал:

— Стихи мне учить надо. Тридцать штук за лето! — И посмотрел на меня больными, усталыми глазами.

— Тьфу ты! — В первый миг я разочаровался, но потом возмутился: — Что за терроризм? Ребенка стихами мучить! Ёщё и смертью грозить!

Артём посуровел и сунул листы обратно под футболку:

— Никто меня не мучает. Я сам!

— Са-а-ам? — я даже растерялся. — Ты же сказал, что не любишь стихи!

— Учить не люблю, а читать, ничего, приятно. — Тут Артём оживился, засверкал глазами и выпалил: — Я сочинять люблю. Вот слушай, про весну.

Он опять откинул руку в сторону, задрал голову к небу и с надрывом в голосе прочёл:

— Долгожданная весна

Прочь прогнала зиму.

Заболела вдруг десна,

Отдаёт мне в спину.

Артём с ожиданием уставился на меня:

— Ну как?

— Здорово! — сказал я. — А ещё есть?

— Есть. Тоже про весну, но частушка.

Он упер руки в бока, притопнул и весело отчеканил:

— Выйду я на улицу,

Буду бить сосульки,

Пусть кудахчут курицы

И ворчат бабульки!

— Ну ты артист, — протянул я восхищённо. Вот же человек — и сочиняет, и исполняет!

Артём покраснел и смущённо засопел, а я сказал:

— Знаешь, что самое клёвое в твоих стихах?

— Что? — он аж вперёд подался.

— Они запоминаются! Я вот школьные, про всякие там берёзки и черёмухи, не могу запомнить, а твои — могу!

Артём расцвел весь, обрадовался, но потом скис и похлопал себя по животу:

— Тридцать штук! Про берёзки и черёмухи! Мне родители пообещали компьютер купить, если я за лето всё выучу.

— Ого! — Я с интересом посмотрел на оттопырившуюся футболку. — И много выучил?

— Ни одного, — Артём с досадой пнул забор, зашипел от боли и сдавленно пояснил: — Первую строчку запоминаю, а дальше всё — как отрезало. Не помню и начинаю своё придумывать. Вот слушай как красиво тут... — он сел на лавочку у калитки, вытащил многострадальную стопку со стихами и прочитал:

— «Я пришёл к тебе с приветом,

Рассказать, что солнце встало,

Что оно горячим светом

По листам затрепетало...»

Читал он выразительно, я даже заслушался. А потом он с жаром сказал:

— Красиво, правда? А я про топор и пистолет... Глупо... Или вот это, у Тютчева.

«В небе тают облака,

И, лучистая на зное,

В искрах катится река,

Словно зеркало стальное...»

Ну, красиво же?

— Красиво, — согласился я.

Мы молча сидели и смотрели вокруг. Яркая зелень травы расстилалась вдоль дороги мягким ковром, над нами шелестела сочная листва берёзы и одуряюще пахло цветущей сиренью. По дороге расхаживал пёстрый петух, охраняя своих куриц с цыплятами. Цыплята с писком бегали за курицами, а те не замечали ничего вокруг: рылись в земле, клевали зёрна и червяков.

Вскоре мы разошлись по домам.

Остаток дня я ходил задумчивый — не давали мне покоя стихи и банка с краской.

На следующий день за завтраком я спросил бабушку о краске, и бабушка разрешила мне тратить её на что угодно.

Я думал-думал и решил покрасить забор. Раз уж бабушке захотелось бочки не как у всех, то забор-то она точно оценит. У всех они какие-то тёмные: зелёные, синие, серые... А у неё оранжевый будет!

Сказано — сделано. Там же в сарае я нашёл широкую кисть, потом размешал краску и принялся за работу. Я красил облупившиеся доски и всё поглядывал в щели — не идут ли с огорода мама с бабушкой. Очень мне хотелось сюрприз им сделать. Выйдут они на улицу, глянут, а тут — кр-р-расота! Бабушкин дом за километр видать. А то и дальше!

Забор был не высокий, не особо длинный, и я управился за час. Отошёл через дорогу — полюбоваться. Эффектно! Колоритно! Сочно, как апельсиновая кожура.

А краска-то в банке ещё осталась! Я было подумал, не покрасить ли заодно и соседские заборы — у бабы Тони и бабы Нюры? Вон у них как уныло: у одной забор тёмно-зелёный, у другой и вовсе сто лет не крашеный. А тут о как — живописно! Однако бабки и без того меня хулиганом считали, что если взбредёт им в головы мысль, будто я на их собственность покушаюсь. Вроде как пометил их заборы. Раскудахчутся, бабушке жаловаться побегут, а она опять за таблетки схватится... Нет уж, пускай со своими безрадостными заборами сидят!

Я вернулся во двор и огляделся в поисках доступных поверхностей. Можно бы забор с обратной стороны покрасить, но тут вдоль него разрослись кусты шиповника и малины. Ощетинились колючками, не подпускают.

Взгляд мой остановился на крыльце. В голове щёлкнуло — вот оно! Зайдёшь на яркие ступени и сразу радостно на душе. В дом — с улыбкой! Из дома — с улыбкой!

Я смел с крылечка пыль и широкими оранжевыми мазками стал наносить на доски радость. При этом я напевал себе под нос:

— От улыбки станет всем светлей:

И слону, и даже маленькой улитке...

Тут я опять призадумался. Песенка ведь тоже стихотворение, только под музыку. Как же так — её помню, а школьные стихи не помню?

Вдруг сзади тихонько скрипнула калитка и раздался шёпот:

— Вовка...

Я обернулся. Ленка с Веркой неуверенно топтались у входа и разглядывали забор. Я гордо выпятил грудь и спросил:

— Красиво?

— Красиво, — закивали девчонки.

— Заходите, — великодушно махнул я кисточкой.

— А велосипед?

— Пусть тоже... заходит.

Скоро я докрасил крыльцо и устало опустился на траву.

Верка с Ленкой и велосипедом присели рядом. Мы все молча смотрели, как солнце сверкает на влажных оранжевых досках, а я ещё и веткой мух гонял, чтоб не влипали и не портили глянец.

Вдруг дверь распахнулась и на крыльцо вышла мама.

— А вы чего здесь сидите? — спросила она нас.

Но мы не ответили. Мы, раскрыв рты, смотрели на мамины ноги, стоявшие на свеженькой краске. Мама тоже посмотрела вниз.

— Ой! — сказала она и подняла одну ногу. Под ногой оказался отпечаток босой ступни, а сама ступня приобрела насыщенный оранжевый цвет.

— Краси-и-иво... — протянула Ленка.

— Что за совещание? — послышалось вдруг, и на пороге показалась бабушка.

Мы с девчонками вскочили и дружно завопили:

— Стой! Стой!

Бабушка аж присела и, не двигаясь, повела вокруг глазами.

— Змея? — прошептала она.

— Нет, — вздохнула мама, — краска.

Она аккуратно поставила ногу обратно на отпечаток. Бабушка выпрямилась и тоже вздохнула:

— Сейчас газетку принесу.

Она скрылась в сенях, а Верка, не отрывая глаз от моей мамы, громким шёпотом спросила:

— Зачем газетку?

— Глупая! — ответила ей Ленка. — Это чтобы тёте Свете не скучать. Она читать будет, пока краска не высохнет.

Но мама читать не стала. Она просто перешла на газетку, чтобы не марать пол, и там вытерла ноги. А следы на крыльце я закрасил.

До обеда я ещё успел накачать колесо у Ленкиного велика и оттереть банку от краски. После всех трудов я плюхнулся за стол и схватил самый большой румяный пирожок. Мама с неодобрением посмотрела на мои оранжевые руки, но ничего не сказала — у неё самой ноги до конца не отмылись. Хорошая краска оказалась — устойчивая!

Уплетая горячие пироги с холодным молоком, я блаженно жмурился и думал, что лето — самая лучшая пора. Потому что свобода! Но тут я вспомнил Артёма с его стопкой стихов и так жалко мне его стало: все отдыхают, а он учит. Уж я-то знаю, как это тяжело. Я вздохнул.

Мама не спеша покусывала пирожок и что-то чертила в ноутбуке, бабушка наливала кошке молока, и всем было спокойно: и маме, и бабушке, и кошке. Я даже рассердился немного. Хорошо им! Им стихов не задают!

Потом я подумал, что вообще-то Артём сам себя мучает — на компьютер зарабатывает. Я спросил:

— Мама, а если я за лето тридцать стихов выучу, вы мне купите микроскоп?

Мама оторвалась от монитора и удивленно на меня посмотрела.

— А ты хочешь?

— Микроскоп-то? Конечно хочу! Там столько разного разглядеть можно!

— Нет, — рассмеялась мама, — Я про стихи спрашиваю. Неужели захотел учить?

— Вот ещё! — я чуть пирогом не подавился. — Да кто их вообще хочет учить?! Это ведь ужас как трудно. Вот я и думаю, если выучу, то честно заработаю микроскоп, а не просто так... Просто так пусть малявки клянчат, а я уже взрослый.

Мама хитро прищурилась и сказала:

— Знаешь, Вовка, я тоже раньше думала, что стихи — это ужас как трудно.

— А сейчас?

— А сейчас пообщалась с братом, я имею в виду с дядей Колей, и кое-что поняла.

— Ну, не тяни, — я даже пирог отложил, чтоб он не отвлекал. И как это я сам не додумался с дядей Колей о стихах поговорить? Вон как он помог мне с английским и списки научил запоминать. Наверняка и тут секрет какой-то кроется.

Мама тянуть не стала и сказала:

— Надо лишь представить все стихотворение образами. Только и всего.

— Ага, только и всего... — разочарованно проворчал я.

— Ты вот как считаешь, поэт просто сидит и рифмы друг к другу лепит? Не-е-ет... Он описывает какую-то ситуацию или картину. Например, как река вскрывается или как черёмуха зацвела... Понимаешь?

— Понимаю.

— Вот и тебе надо представить то, что представлял поэт, когда стихотворение писал.

Я с сомнением поглядел на маму.

— Откуда ж я знаю, что он представлял? Может у него голова болела или живот прихватило, вот он и написал о плачущем небе. Или у него день рождения, он о подарках думает, а сам строчит как чудесен мир вокруг и всякие там травинки качаются, да букашки ползают. Не-е, чужие мозги — потёмки!

— Ох и трудно с тобой, Вовка. И как только дядя Коля справлялся? — мама прошлась по комнате и снова взялась за меня: — Так, давай попробуем...

Она села за ноутбук, набрала в поисковике «стихи 3 класс» и начала читать:

— «Я пришёл к тебе с приветом,

Рассказать, что солнце встало,

Что оно горячим светом

По листам затрепетало...»

— Я знаю, знаю! — закричал я. — Его Артём учит, внук деда Семёна. Только запомнить не может и говорит: «Я пришёл к тебе с приветом, топором и пистолетом!»

Мама сначала засмеялась, а потом наклонилась ко мне и подмигнула, как заговорщица:

— Ну а мы с тобой моментом выучим! Итак, давай рисовать в голове картину. Заходишь ты ко мне в комнату...

— Зачем захожу?

— Ну затем, чтоб сказать привет и что солнце встало.

— А ты сама разве не видишь, что оно встало?

— Не вижу! — рассердилась мама на мою непонятливость. — Сплю я ещё! Солнце встало, ты встал, а я ещё нет! Ну, представляй: заходишь ко мне с приветом и рассказываешь, что солнце встало. И солнце тоже представь. Встаёт, значит, восход, и оно розовое такое, низко над горизонтом.

— Не хочу низко! Хочу над головой.

— Ну пусть над головой, — устало согласилась мама. — Значит я до обеда дрыхну. Вот уже две строчки представили, теперь следующую. «...Что оно горячим светом...»

— Как свет может быть горячим?! — перебил я маму. — Он может быть только ярким или тусклым!

Всё это время бабушка гладила Мурку и наблюдала за нами, но тут она сказала:

— А ты стань-ка у окна, вона как припекает. Горячий свет-то, горячий!

Я встал и удивленно посмотрел на бабушку. А ведь и верно, горячий.

— «...По листам затрепетало...» — продолжила мама.

Тут я уж сам задумался. Увидел в окно куст шиповника рядом с забором и крикнул:

— Листья трепещут и свет солнечный, горячий вместе с ними!

Перед моими глазами так и встали ярко освещенные солнцем листочки, которым горячо, и они трепещут, дрожат.

— Верно, — кивнула мама. Она ещё раз вслух прочитала четверостишие и сказала:

— Ну-ка, Вовка, повтори!

Мама с бабушкой и Муркой в ожидании посмотрели на меня, а я встал, как Артём — руку в сторону отвёл, голову запрокинул, — и с чувством так произнёс:

— «Я пришёл к тебе с приветом,

Рассказать, что солнце встало,

Что оно горячим светом

По листам затрепетало.»

А сам так и вижу, будто захожу к маме в спальню, приветствую её и говорю, что солнце уж встало, вижу как на листиках свет горячий трепещет.

— Круто! — выдохнул я. — А дальше?

Мама прочитала:

— «Рассказать, что лес проснулся,

Весь проснулся, веткой каждой,

Каждой птицей встрепенулся

И весенней полон жаждой...»

— Ага, — подхватил я. — Значит, я продолжаю тебе рассказывать. Говорю, что даже лес проснулся... Весь! Смотрю сверху на зелёную лесную громадину, а она глаза открывает и зевает. Я приближаюсь и вижу, как ветки и птицы встрепенулись... Так смешно, — я расхохотался. — Мама, а ты видишь? Лес зевает, а ветки дёргаются, а на них птицы трепещут... Ха-ха-ха! Дальше-то как?

— «И весенней полон жаждой...» — напомнила мама. Она тоже посмеивалась, но мне показалось, что не над трепещущим лесом, а надо мной. Ну и пускай. Весело же!

Над последней строкой я подзавис. Ну «полон жаждой» — это понятно. Вот лес от зимней спячки проснулся, сок по стволам-веточкам побежал, почки будут распускаться, вот лес и хочет пить. Воды жаждет! А весенней-то как представить? Это ж не предмет, а определение.

Тут я хлопнул себя по лбу. Вот дурень! Сам же решил, что лес от зимней спячки проснулся. То есть весной!

— Повторить? — спросила мама.

— Подожди, — остановил я её. — Кажется, я и так запомнил. Слушайте...

И я рассказал оба четверостишия без единой ошибки. Всё представил: и солнце с его горячим светом, трепещущим на листьях, и проснувшийся лес, в котором встрепенулись каждая ветка и птица и то, как он корнями тянет из земли воду, то есть «весенней полон жажды».

И так хорошо всё представил, что даже самому пить захотелось. Я налил кружку молока и залпом выпил. Потом поставил кружку на стол и сказал:

— Мама, я пошёл!

— Куда? — удивилась мама.

— Там человек один хороший мучается. Надо помочь!

Как быстро выучить стихотворение

Наш мозг «думает» образами, картинками. Поэтому из стихотворения мы сделаем цепочку образов.

Итак, пять ступенек:

1. Прочитайте стихотворение целиком, поймите о чём рассказывает поэт.

2. Учите по четверостишию. Не пытайтесь запомнить всё стихотворение разом.

3. Каждую строчку мысленно представляйте в виде картинки и три раза повторяйте её вслух. Громко, выразительно!

4. Следующую строчку, также в виде картинки, прикрепляйте к предыдущей, чтобы у вас получилась цепочка и вы не запутались. Впрочем, цепочка может и не понадобиться, если вы хорошо поняли, о чём речь в стихотворении, и представляете последовательность событий или описаний.

5. Выучив все четверостишия, повторите стихотворение целиком несколько раз (см. совет «Как запомнить слова навсегда»).

Айда, прокатимся!

Прошло две недели после того, как я помог Артёму со стихами, и вот в одно прекрасное солнечное утро он позвал меня гулять. Я очень обрадовался, потому что до этого Артём целыми днями сидел дома, а если и выходил, то обязательно со своей пачкой стихов. Выйдет с ними и давай улицу шагами мерить. А сам декламирует:

— Мороз и солнце, день чудесный!

Или:

— Унылая пора! Очей очарование!

Я как услышу, так сразу мне и уныло, и холодно становится. Вот как хорошо он читал! С выражением!

А сегодня Артём, наконец, вышел гулять. Выбежал я за калитку, а он там стоит и велосипед держит. Новенький, так и сверкающий на солнце. И бутылка с водой — в специальном держателе. И тоже сверкает.

— Привет, Вовка, — сказал Артём. — Глянь, чего я стихами заработал. — Он с гордостью погладил раму велосипеда. — Крутой, правда?

— Крутой, — согласился я. — Ты чего же, все тридцать стихов выучил?

— Все тридцать.

— А как же компьютер? Не купили родители?

— А! — Артём пренебрежительно махнул рукой. — На что мне компьютер, когда всё лето впереди? Я велик попросил... А ты чем занимался?

Я смутился. Хоть я и понял, как учить стихи, но поленился. Вместо учебы я читал книжки, рыбачил и ходил в гости к дяде Ване. У него очень много книг. Мне даже кажется, что он мог бы открыть в нашей деревне целую библиотеку. Ещё я немного играл с Ленкой и Веркой, полол грядки и поливал огород.

Но по сравнению с тридцатью стихотворениями это выглядело такой ерундой, что я пожал плечами и сказал:

— А я флюгер сделал.

Мы посмотрели на крышу бабушкиного дома. Там неподвижно замер жестяной кораблик из банки от краски. Тогда мы посмотрели на флюгер Артёма. Тот тоже не шевелился.

— Штиль, — сказал я.

— Штиль, — согласился Артём.

Помолчал и добавил:

— «Ветер тучи гонит,

Ветер в трубах стонет,

Дождь косой, холодный

По стеклу стучит.»

— Почему ветер? — не понял я.

— Просто нет его, вот я и вспомнил. Ладно, — встрепенулся Артём и тренькнул велосипедным звонком, — айда, прокатимся!

Мы проехали по всей деревне и остановились у кромки поля.

Поле зеленело нежными всходами, вдалеке темнел лес, и все это: дорогу, лес, деревню и нас с Артёмом — обнимало летнее безмятежное небо. Оно играло голубыми отблесками в речке, и казалось, будто в ней перекатывается не вода, а бусинки разных оттенков синего.

Артём отвёл руку в сторону и сказал:

— «Чудный день! Пройдут века —

Так же будут, в вечном строе,

Течь и искриться река

И поля дышать на зное.»

Я с подозрением посмотрел на него и спросил:

— Ты сейчас всё время стихами говорить будешь?

— Если подходит, отчего же не говорить? — проворчал Артём, и покатил дальше по полевой дороге.

Я подумал, что он, наверное, обиделся из-за того, что я не оценил как здорово он читает стихи и, вообще, как много он их знает. А я оценил. Ещё как оценил! Просто мне завидно стало и досадно, что сам я их не выучил.

Я поехал за Артёмом. Он поднажал. Я тоже ускорился. Он пригнулся к рулю, привстал, как заправский гонщик, и ещё быстрее закрутил педали. Ну а я же не мог отстать! Я тоже втопил со всей мочи. Совсем скоро я догнал его, но обойти не смог. Вцепившись в рули и вперив взгляды каждый в свою колею, мы бешено крутили педали.

На истерзанной тракторами дороге нас трясло и подкидывало, как на гигантской тёрке. Велосипеды дребезжали, а зубы клацали так сильно, что я сжал их покрепче, боясь откусить себе язык.

Мы уже не видели ни поля, ни речки, ни неба. Только бугристую пыльную дорогу и неистово крутящиеся передние колеса.

Так и домчались до самого леса.

Тут дорога нырнула в ельник, и мы остановились. Тяжело дыша, уставились друг на друга. Артём был красным, будто его в малиновое варенье окунули, его мокрые волосы торчали в разные стороны, а с висков стекали капли пота. И ещё он отдувался, как паровоз.

Глядя на него, я хихикнул:

— Ты похож на помидор! Синьор Помидор!

— Сам-то! — фыркнул Артём и добавил: — Два синьора Помидора улетели с косогора.

Мы с ухмылками переглянулись.

Передохнув, решили не возвращаться пока в деревню, а то больно уж скорая поездка получится. Вместо этого я предложил Артёму добраться до старой заброшенной церкви. Я видел её, когда мы с папой колесили по этим местам в поисках грибов и ягод. Правда, мы ездили на машине, но всё равно, я был уверен, что церковь недалеко, за лесом.

Мы вошли в еловую прохладу. Велосипеды катили рядом, потому что дорога забирала в гору, да и просто хотели пройтись не спеша, надышаться лесной свежестью, послушать звонкие голоса птиц.

Мы шли, ехали и снова шли, болтая обо всем, что взбредёт в голову, а когда хотели пить, пили воду из бутылки.

Но вот вода закончилась, а лес все не кончался и церковь не появлялась. Мы устали и проголодались.

— Вовка, ты нас куда завёл? — Артём остановился и боязливо всмотрелся в сумрак под ёлками.

— Никуда не завёл, — ответил я, — вон дорога, и из лесу скоро выйдем. — Тут в меня впились сразу два или даже три комара, и я вскочил на велосипед: — Поехали, а то сожрут нас заживо и костей не оставят.

— Кто сожрёт? — глаза у Артёма округлились. Он быстрее закрутил педали и, озираясь по сторонам, зашептал: — Волки, да? Вовка, ты мне честно скажи, тут волки или медведи?

Я чуть с велика не свалился. Какие ещё волки и медведи? Я про них даже не вспоминал и вообще не слыхал, чтоб они в округе были. Но тут я подумал, что в одиночку так далеко я ещё не забирался. Только с папой. А с ним и сам чёрт не страшен.

Я тоже начал коситься в густые заросли. А Артём все шептал:

— Вовка, поехали обратно. У меня бабушка рыбник на обед печёт. У неё знаешь, рыбники какие вкусные?

Я облизнулся, подумав, что и моя бабушка не хуже готовит. Может даже и лучше. И обед, наверное, скоро. Здесь среди высоченных ёлок солнца было не видать, а телефон я с собой не взял. Я про него в деревне вообще забывал. Только маме с папой звонил, а на улицу даже не брал, боясь, что уроню в речку или когда лазаю по деревьям. Я спросил у Артёма:

— У тебя телефон с собой? Сколько ещё до обеда?

Артём остановился и похлопал себя по карманам.

— Забыл... — Лицо его вытянулось и побледнело, а меня снова укусил комар.

Я хлопнул себя по шее и воскликнул:

— Ну точно сожрут!

Артём вообще с лица спал. Задышал часто-часто и начал разворачивать велосипед.

— Чёртовы кровопийцы! — закричал я и замахал руками.

Артём посмотрел на меня, как на сумасшедшего, а потом шумно выдохнул:

— Ну Вовка! Сам ты кровопийца! Я подумал тут звери дикие, а ты каких-то комаров испугался.

Он усмехнулся и, выпрямившись, смело оглядел лес.

— Конечно, — проворчал я, — тебя-то не жрут. Все на меня накинулись... Ты, наверное, невкусный.

— Чего это я невкусный? — обиделся Артём. — Очень даже вкусный. Я, может, ещё и вкуснее тебя буду. Меня знаешь, как комары любят? День и ночь пировать на мне готовы. У меня из-за них фумигатор в комнате постоянно включен, и на улицу я когда выхожу, то брызгаюсь... Я и сейчас набрызгался.

— Значит все твои комары на меня слетелись.

Не сговариваясь, мы поехали дальше. Возвращаться из-за комаров мне казалось недостойным мужчины, а Артём, по-моему, решил показать, что он и вовсе ничего не боялся, просто рыбника захотел.

Через несколько минут Артём сказал:

— Птицы молчат. Слышишь?

Я навострил уши. И правда, лес стих, будто затаился. Одни комары звенят.

Мы медленно ехали, прислушиваясь к этой звенящей тишине и шёпотом обсуждали, почему птицы замолчали. Может они устали щебетать и отдыхают? А может у птенцов тихий час? Или у них обед? На этой мысли мы дружно сглотнули.

— Давай всё-таки обратно, — предложил Артём.

Я задумался. Мне уже и самому хотелось обратно, но почему-то казалось, что если мы сейчас не доедем до церкви, то уже никогда не соберёмся, и сегодняшняя наша поездка окажется пустой и бесцельной. О чём я вечером папе расскажу? Мол, ехали-ехали, а потом развернулись — и домой, к бабушкиным пирогам?

Вдруг я заметил, что впереди посветлело.

— Выехали! — закричал я. — Кончился лес!

От моего крика ёлки словно проснулись. Зашумели, закачались.

— Вовка, а Вовка, — позвал Артём напряженным голосом, — ветер поднимается. Буря будет или гроза. Говорят же «затишье перед бурей». Похоже, это оно и было... Ещё у Рубцова есть такое:

«Внезапно небо прорвалось

С холодным пламенем и громом!

И ветер начал вкривь и вкось

Качать сады за нашим домом.»

Звучало зловеще или просто похолодало, но я отчего-то поёжился.

— А возвращаться-то далеко... — сказал я. — Давай в церкви переждём. Она прямо здесь, за лесом, я помню.

Артём посмотрел назад, вперёд и с сомнением протянул:

— Ну, если помнишь...

Ветер точно услышал наши планы: налетел ледяным порывом, бросил мусором. Деревья застонали, заскрипели, потянули к нам свои ветки...

Мы рванули к просвету.

Дорога выскочила на заросшее поле и пропала, зато невдалеке мы увидели облупившуюся каменную церковь. Среди свиста ветра и раскачивающихся трав, под тревожным небом с бегущими чёрными тучами, она выглядела настоящей твердыней.

Ветер сыпанул ледяными каплями. Они подстегнули нас не хуже плетки, и мы побежали к церкви, волоча велосипеды за собой. Трава металась, как живая, мешала смотреть, и оттого я два раза запнулся и чуть не упал. Под ноги будто сами бросались какие-то булыжники. Вдруг я понял — это могильные плиты!

Я замер.

— Ты чего?! Бежим! — крикнул Артём сквозь ветер.

А я, как ненормальный, завертелся на месте, с нарастающим ужасом подмечая всё новые и новые доказательства того, что мы пробираемся прямо по старому кладбищу. В полусгнивших валяющихся деревяшках угадывались кресты, прямо за спиной Артёма торчал вросший в землю надгробный памятник, а сам я только что чуть не растянулся на мраморной плите, со всех сторон затянутой молодым вьюнком.

Я хотел крикнуть Артёму, что мы на кладбище, но тут вдруг как сверкнуло, а следом как грохнуло. Мы аж присели. А потом подскочили и, вопя дурниной, бросились к церкви. Бежали мы не разбирая дороги, и я только зажмуривался, перепрыгивая через подозрительные кочки и деревяшки. Велосипеды мы тащили чуть ли не на себе.

Несколько секунд бешеной гонки, и перед нами — заколоченная, почерневшая от времени дверь. Я притормозил, но Артём, похоже, дверь даже и не заметил. Он всем телом врезался в неё, и она распахнулась, сыпля гнилушками.

Мы ввалились в тёмное пыльное нутро. Большое помещение встретило нас пустотой и запахом прелой листвы. Шум дождя и ветра резко изменился. Капли теперь не шлёпали с шелестом по траве и земле, а оглушительно барабанили по куполу, теряющемуся во тьме высоко над нами. Ветер же свистел в щели заколоченных окон и стучал в стену чем-то жестяным. Было жутковато, но всё равно лучше, чем снаружи.

Мы оставили велосипеды у входа и отошли подальше от разрушенной двери.

Сырая холодная одежда липла к телу, и целые стада мурашек бегали по коже. Я стянул футболку, хорошенько отжал её и надел снова. Стало чуточку теплее и не так мокро. Артём, глядя на меня, сделал то же самое.

Странно было: на улице день, и даже с грозой все видать, а тут — мрак, как ночью. Или как в погребе у бабы Тони. Только у неё можно было лампочку включить, а здесь лишь у двери пятачок света.

— Как думаешь, — спросил я Артёма, — остались здесь свечки?

Звук моего голоса разлетелся по всей церкви и заглох у неразличимых в темноте стен. Мурашки побежали снова, но на этот раз не от холода, а от жуткого ощущения, что кто-то стоит там и прислушивается.

— З-з-зачем тебе с-с-свечки? — Артём начал заикаться. Мне и самому было страшновато, но я с видом бывалого туриста сказал:

— Как зачем? Свет, тепло!

— А с-с-спички у тебя есть?

Об этом я не подумал, и раз Артём спрашивает, то и у него спичек нет. Досадно. Вот тебе и бывалый турист!

Мы молчали, слушая разыгравшуюся за стенами непогоду. Шум, свист, а потом плеснёт ярко в дверь и следом оглушительный грохот, как гигантская кувалда по крыше. В такие моменты мы смотрели вверх, боясь, что крыша не выдержит напора и рухнет прямо на нас.

Мне вдруг показалось, что гроза никогда не закончится и мы останемся здесь навсегда. Никто не знает, куда мы уехали, и никто нас не найдет.

— А если молния сюда ударит? — спросил внезапно Артём.

На короткое мгновение у меня перехватило дыхание и волосы встали дыбом. Будто в меня уже ударила молния.

Но я тут же опомнился и с нарочитой небрежностью сказал:

— А чего ей сюда ударять? Не громоотвод же! Да если и ударит, гореть тут нечему: стены каменные, крыша железом закрыта... И вообще, столько лет эта церковь стоит, ничего не ударяло, а тут вдруг ударит. Ха!

Артём промолчал, но слышно было как он сопит, словно не решаясь что-то спросить. Я и не хотел, чтоб он чего-то спрашивал, у меня своих переживаний хватало. Но он все же спросил:

— А вдруг тут... призраки?

— Какие ещё призраки? — От удивления я даже позабыл, что в тенях мне и самому мерещился кто-то невидимый. Но не призраки же! Я так и заявил Артёму: — Призраков не бывает!

— Ну а вдруг? — он ещё посопел, а потом добавил: — Ты видел, мы по кладбищу бежали?

— Ну, видел, — проворчал я. — И что? Всё равно, не бывает ни призраков, ни привидений... Меньше ужастиков смотри.

— Да я их вообще не смотрю, — признался Артём. — Я после них спать не могу.

Мы опять замолчали. Шум снаружи не затихал, а в дверь виднелось загроможденное тучами небо.

Меня начало потрясывать от холода. Пробежит крупная дрожь по телу, зубы клацнут, сожмутся в судороге, а дрожь обратно бежит. И так волнами. Неприятное ощущение.

Я помахал руками, разгоняя кровь, а потом и вовсе начал приседать.

— Ты чего это? — спросил Артём и отодвинулся от меня.

— Греюсь.

— А-а-а... — он неуверенно потоптался рядом и вскоре тоже начал приседать.

После пятого десятка мне стало жарко и я остановился. Остановился и Артём.

— Давай осмотримся, — предложил я. — Глаза уж привыкли... А то стоим тут, как слюнтяи какие.

Мы, храбрясь друг перед другом, двинулись вглубь, в пугающий сумрак.

На полу валялись обломки кирпичей, сухие ветки, куски штукатурки, пахло сырой землей, а обшарпанные стены выглядели так, будто их кто-то драл. От всего этого веяло заброшенностью и жутью. Так и казалось, что выплывет из стены какой-нибудь печальный призрак и будет душераздирающе вздыхать. Или откроется ниша, а там — вампир! С торчащими клыками и красными глазами...

Но я же знал, что их не бывает!

И всё равно, сердце ёкало и замирало при каждом ударе грома.

А ещё из арочного проёма, который вёл в соседнее помещение, шёл слабый таинственный свет и изредка сверкало. Не знаю как Артёму, а мне вдруг вспомнился фильм про Алису из будущего, когда она возвращалась в своё время и уходила в прямоугольник света. Зашла туда, а за ней стена кирпичная задвинулась. Каждый раз, как смотрю, оторопь меня берет. Но Алиса-то ладно, она к себе вернулась. А если с нами так? Мы, что, там и останемся?

Я покосился на Артёма. Тот крался на цыпочках. Вот чудик! Как будто его шаги можно расслышать! В крышу так барабанило, что мы и друг друга-то слышали только если громко говорили. Я хотел сказать об этом Артёму, но тут поймал себя на том, что крадусь точно так же, ещё и пригнулся зачем-то.

Тогда я выпрямился и смело шагнул в светящийся проём. Никого. Те же голые стены, только в центре — винтовая лестница, ведущая на колокольню. Окна наверху не были заколочены, и оттуда шёл свет. А ещё дождь. Тяжелые струи залетали и с силой били в мокрые облезлые стены. Эхо дробило, усиливало звук, на полу собрались лужицы, а сырой воздух пах грозовой свежестью и травой. И здесь было холоднее.

Артём прокричал мне прямо в ухо:

— Давай наверх залезем! Вдруг деревню разглядим.

Я с сомнением подёргал ветхие перила. Целый кусок оторвался от них и остался у меня в руке. Я показал его Артёму и кивнул на ступеньки. Они были деревянными. Весь мой опыт лазанья по деревьям просто кричал, что деревяшки давно сгнили и развалятся под нами. Но видимо, у Артёма такого опыта не было. Он упрямо насупился, сам подёргал перила, оторвал ещё кусок и поднялся на ступеньку. Та затрещала. Хорошо так затрещала, даже сквозь шум дождя мы расслышали её угрожающий хруст.

Но Артём вцепился в стену и шагнул на вторую ступеньку. Я только хотел сказать, чтоб он не дурил и слезал, как вдруг ступенька не выдержала и развалилась на две трухлявые половинки. Они упали, а вместе с ними свалился и Артём. Он посидел на полу, посмотрел как подбирается к нему дождевая лужа, а потом встал и сказал:

— У меня стих подходящий есть. Хочешь, расскажу?

И не дожидаясь ответа, он принялся громко читать:

— Мы ходили в темноте

И искали выход.

Пусто было в животе,

А вокруг так тихо...

— Ерунда какая-то! — возмутился я. — Это кто же такой глупый стих придумал?

— Я придумал, — сказал Артём. — И ничего он не глупый! Он подходящий!

— Что же в нем подходящего? Есть, конечно, охота, но выход — вон он, и не тихо тут вовсе... Не, давай, что-нибудь красивое. Пушкина давай!

— Ладно. Только сначала я ещё одно своё расскажу. Вот прям сейчас придумалось... Жалко, забуду ведь... А потом Пушкина, Лукоморье. Согласен?

— Согласен, — кивнул я. Лукоморье мне нравилось, и ради него я даже Артёмкино творчество готов был выслушать.

Мы вернулись обратно под купол. Там Артём остановился и, громко, с подвываниями прочёл:

— В заброшенной церкви —

Двое мальчишек.

Надежда померкла —

Ни свеч, ни дровишек,

Никто не найдет их,

Гроза все гремит,

В могилах — пустоты,

Еды — дефицит!

— Тьфу ты! — в сердцах я даже чуть не плюнул на пол, но воспитание не позволило. — Какой ещё дефицит?

— Не хватает, значит, чего-то, — пояснил Артём и грустно добавил: — А у бабушки рыбник...

От упоминания еды у меня внутри заурчало и желудок скрутило болью. Ещё и пить с новой силой захотелось. Я потер живот и попросил:

— Артём, давай лучше Пушкина.

— Ну Пушкина, так Пушкина... «Выпьем с горя; где же кружка?»

— Постой! Разве у Пушкина есть про кружку?

— Есть!

— Не, это не надо. Ты лучше про Лукоморье...

— А там зато леший с Бабой Ягой! — Артём вдруг развеселился.

— Ну и пускай! — мне тоже стало весело. — У Пушкина не страшно. У него волшебно...

И Артём начал читать Лукоморье. Он прочитал его, а потом все остальные двадцать девять выученных стихотворений. И было так непривычно слушать стихи под сверкание молний и шум дождя. Совсем по-другому, не как в классе.

Я подумал, что надо обязательно выучить все-все стихи по программе и даже можно захватить несколько за четвёртый класс. Пусть будут.

А ещё я подумал, как здорово, что Артём приехал к своим бабушке с дедушкой и будет жить здесь всё лето.

Дружок

Всю жизнь я мечтал о питомце. О таком, чтоб как друг, чтоб смотрел на меня умными глазами и понимал с полуслова, чтоб обнимать его и гладить. В общем, о собаке мечтал или хотя бы кошке.

— Бабушка, а давай у Ленки котёнка возьмём, — спросил я.

Бабушка, сидевшая у окна с томиком Чехова, посмотрела на меня поверх очков.

— Что значит «возьмём»? У меня Мурка есть.

— Ну, пускай Барсик поживет здесь до конца лета, а потом я его с собой увезу, в город.

— Так у мамы твоей аллергия на кошек, — сказала бабушка и вернулась к Чехову.

Спокойно так сказала и продолжила читать. У меня может, мечта рушится, а она сидит как ни в чем не бывало! Я с досадой проворчал:

— А когда мама сюда приезжает, почему-то никакой аллергии у неё нет.

— Ну, во-первых, Мурка моя — дама деловая, — сказала бабушка, не отрываясь от книги. — Она в избе не сидит, шерсть не разносит, целыми днями, вон, на огороде мышкует. Во-вторых, мама в каждый приезд пьёт лекарство от аллергии. Для профилактики, так сказать.

— А в-третьих? — недовольно спросил я.

— А в-третьих, у тебя рыбки есть, — отрезала бабушка.

Я вздохнул. Рыбки... А что рыбки? Какой от них прок? Кормишь их, аквариум чистишь, любуешься время от времени. Но ведь не поиграть с ними, не погулять... С котом, правда, тоже не погуляешь — он сам по себе, зато с собакой хоть с утра до вечера бегай. Я опять протяжно вздохнул. Про собаку мы с родителями уже говорили, и они сказали: «Собаке не место в квартире!»

— Бабушка, а может щеночка? — спросил я с надеждой. — Щеночка-то у тебя нет. Он бы у тебя жил, а летом бы я с ним играл.

— Его кормить надо, — сказала бабушка. — Это кошке я молока налью, каши дам, да мышей она себе наловит. А собаке мясо подавай. Нет... И не игрушка ведь. Живое существо! Нельзя так: где удобно, там оставлю. Тосковать будет... Да и вообще, помру, так куда животину денете? В приют? Нет, нет и нет! Все, Вовка, вопрос закрыт, и не вздыхай мне тут.

Но я всё равно вздохнул. Длинно так, грустно. Но бабушка не обратила внимания, и я поплелся в комнату.

Вдруг во дворе скрипнула калитка, а секунду спустя в дверь затарабанили. Я бросился открывать.

На крыльце стоял взъерошенный Артём. От нетерпения он приплясывал на месте, и увидев меня, даже не поздоровался, сразу закричал:

— Вовка, мы с дедушкой за щенком едем! Хочешь с нами?

Я окаменел. В опустевшей голове стукнуло: как же так?

Вчера мы играли с Ленкиным котёнком, и я рассказал о своей мечте Артёму. А сегодня он берёт щенка...

Как же так?

— Ну что, ты с нами? — поторопил меня Артём.

— С вами, — сказал я, все так же стоя столбом.

— Быстрей тогда! Через пять минут выезжаем! — последние слова Артём выкрикнул уже на бегу. Снова скрипнула калитка и легкий топот стих в отдалении.

Всю дорогу Артём тарахтел без остановки, как трактор в посевную. Он вертелся на сиденье рядом со мной и говорил:

— Я спаниэльку хочу. Спаниэльки, знаешь, какие умные! А ещё они самые настоящие охотничьи собаки. И ушки у них такие забавные, с волнистой шёрсткой... Или овчарку... Дедушка, может, тебе лучше овчарку? Она дом сторожить будет.

— Можно и овчарку, — согласился дед Семён.

С водительского места он поглядывал на нас в зеркало заднего вида и хитро щурился. А я прятал глаза от его взгляда. Мне все казалось, что он поймёт про мою украденную мечту.

— Мы с дедушкой договорились, — продолжал болтать Артём, — что собака у него останется, а я летом к ней приезжать буду. Собаке вообще в деревне лучше будет. Тут свобода, свой дом и двор, и бабушка с дедушкой её любить будут. Здорово, правда?

— Здорово, — тихо сказал я.

Видеть Артёмкино счастье я не мог и, отвернувшись к окну, принялся считать мелькающие мимо столбы.

Я был, конечно, рад за Артёма, но радовался бы ещё больше, если б сам не хотел щенка. А я ведь хотел! Я очень хотел щенка! И очень хотел быть сейчас на месте Артёма и так же решать, кого взять — спаниэльку или овчарку?

Наконец мы подъехали к соседнему поселку. Рядом с ним был небольшой приют для собак и кошек.

Артём замолчал, и с предвкушением уставился на длинное одноэтажное строение, откуда доносился многоголосый лай. Лаяли и глухо, солидно, и тонко повизгивали, и просто обычно звонко гавкали. Всё сливалось в один невообразимый концерт. Как говорится, кто в лес, кто по дрова.

Я вдруг передумал идти.

Дед Семён с Артёмом вышли из машины, а я вжался в сиденье и сказал:

— Вы сходите... Я здесь подожду.

— Вовка, ты чего? — заглянул ко мне Артём. Улыбка впервые покинула его лицо, и он нахмурился: — Я думал, ты поможешь выбрать. Даже сочинил про нас. Вот, слушай:

Нас ждут щенки, собаки, псы,

И выбор очень труден:

Кругом — глаза, кругом — носы...

Мы с Вовкой ищем друга.

Я выдавил улыбку и замотал головой:

— Нет, Артём, не пойду. Ты и сам узнаешь своего пса. Взглянешь ему в глаза и узнаешь. — Артём все также хмуро смотрел на меня, и я признался: — Боюсь я... Вдруг тоже... взгляну и узнаю.

Артём помедлил ещё секунду, потом молча кивнул и выпрямился. Шагая к дверям приюта, он два раза оглянулся, но я всё равно сидел.

Когда они зашли, лай усилился. В носу у меня отчего-то защипало, и я отвернулся.

В приюте Артём с дедушкой пробыли совсем недолго, а когда появились, рядом с Артёмом, на узеньком поводке, выбежал некрупный чёрный песик. Лапки у него были с белыми носочками, и на животе и груди виднелись белые же подпалины. Песик то и дело вскидывал голову и смотрел на Артёма так, будто не верил собственному счастью, а хвост его, не переставая, мотался влево-вправо, влево-вправо.

Артём тоже смотрел на пса и улыбался...

На обратном пути Артём обнимал Дружка — так он его назвал — и взахлёб рассказывал:

— Представляешь, Вовка, я там чуть не оглох! Они лают все разом, и кто на клетку лезет, кто в угол забивается... И все смотрят. Представляешь? Прям все-все. На меня одного. Я сначала чуть не сбежал. Но потом ничего, привык... И вот прав ты оказался. Я как глянул, так и узнал. Вот он, мой Дружок...

Артём погладил пса по голове. Тот подался всем телом под руку, радостно вывалил розовый язык и задышал нам в лица.

— И пускай не спаниэль и не овчарка, — продолжил говорить Артём. — Зато у него лайки в роду. Похож на лайку, да? Только хвост колечком не загибается. Прямой, как полено. Это у него от овчарок. И вообще, дворняжки поумнее породистых будут. Так ведь, дедушка?

— Так, — улыбнулся дед Семён.

Дружок жмурил влажные глаза и шумно дышал. Он поворачивал голову то к Артёму, то ко мне, и я подумал, что на меня он смотрит с таким же обожанием, как на Артёма. Я протянул руку и почесал Дружка за ухом. А он в ответ ткнулся мордой мне в щеку и облизал своим мягким языком.

— Хорошего я нам друга нашёл, да ведь, Вовка? — спросил Артём.

И я сказал:

— Самого лучшего.

Питомец

Однажды после дождя мы с Артёмом отправились за грибами.

Погода стояла — загляденье! Теплынь, солнце и пахнет так свежо-свежо. Мы шли по полевой дороге, болтали о том, о сём, а Дружок бегал поблизости, вынюхивал что-то.

Но вдруг Дружок замер. Вскинул голову. А потом как подскочил на месте, как метнулся в заросли репейника! От неожиданности и мы с Артёмом остановились. А репейник закачался, зашуршал, и прямо мне под ноги выкатился зверек. Сам чуть больше кошки, цветом, как сухая трава, и с длинными, чёрными на кончиках, ушами.

Заяц! Самый настоящий живой заяц!

На мгновенье мне показалось, что он хочет запрыгнуть мне на руки. Я даже растопырил их и корзинку уронил. Но нет, заяц опомнился и кинулся в сторону. Дружок — за ним.

Мы с Артёмом, раскрыв рты, смотрели на ходящую ходуном траву, а заяц с Дружком сделали круг и снова выскочили к нам. И заяц опять — ко мне в ноги. Тут уж я не растерялся и упал на него, накрыл животом.

Заяц притих.

Дружок принялся бегать вокруг, тыкаться носом мне в бока и шумно нюхать. А Артём схватил его за ошейник и, приплясывая рядом, возбужденно затрещал:

— Молодец, Дружок! Какой же ты молодец! Вовка, я ж говорил, он на лайку похож. Настоящий охотник, да? Ты посмотри — прямо на нас зверя выгнал! Ну чудо же, а?!

— Ага, чудо, — согласился я.

Под моим животом дрожал горячий комок, и внутри у меня тоже все задрожало, будто завелся маленький моторчик. Я и верил, и не верил в неожиданно свалившееся на меня счастье. Заяц. Настоящий, живой...

Заяц все сидел. Я его и не придавил — он мог свободно вырваться и удрать, но почему-то не вырывался, сидел. Тогда я приподнялся. Заяц съёжился и прижал уши к спине. Глаза его круглые, тёмные, испуганно таращились вокруг, а ноздри двигались, вдыхая незнакомые запахи.

Я взял зайчишку за уши у самой головы и встал. Он повис, сложив вместе передние лапки. Задние же лапы вытянулись и оказались длинными, как у кенгуру.

— Крепче держи! — всполошился Артём.

— Я правильно держу, — успокоил я его. — Не видал разве, как твой дедушка кроликов берёт? Так и берёт, где уши начинаются.

— Так то кролики, а это заяц...

— Без разницы, — отмахнулся я и вытянув руку, осмотрел нашу с Дружком добычу.

Если судить по кроликам деда Семёна, то зайчишка совсем молодой. Взрослые-то — здоровенные, с Дружка размером будут, а этот мелкий и легкий.

Мы пошли домой. Какие грибы, когда у нас есть заяц?!

Дружок бежал рядом. Наш настоящий охотничий пес гордо поглядывал на зайца и на нас и пытался делать строгую морду, но то и дело расплывался в клыкастой улыбке.

В деревне мы с Артёмом расстались. Он побежал к деду за ненужной кроличьей клеткой, а я понес своего нового питомца к бабушке — знакомить.

— Бабушка, смотри, кого мы с Дружком поймали!

Бабушка как раз шла из огорода с полным ведром огурцов. Увидев зайца, она удивленно охнула:

— Живой?

— Живой, — улыбнулся я. — Буду звать его Серый. Сейчас Артём клетку притащит, пока во дворе её поставим, а на зиму — во хлев.

— Погоди! — остановила меня бабушка. — Зачем клетку? Ты что задумал?

Голос у бабушки был серьёзный, и внутри у меня всё встопорщилось, как иголки у ежа, когда он угрозу чувствует. Я нахмурился и сел на оранжевое крылечко. Зайца посадил на колени. Заяц сидел смирно, прижав уши и непрестанно двигая носом. Я погладил Серого по спине и сказал:

— Это не кошка и не собака. Это просто маленький зайчишка, который прекрасно перезимует у тебя. Здесь ему ни холод не страшен, ни хищники, ни голод. Ты же будешь кормить его морковкой?

— Конечно, — сказала бабушка, — для зайца ведь растила. И капусту ему отдам, и свёклу...

Конечно, она шутила, но я продолжал своё:

— Вот и хорошо, чем разнообразнее пища, тем лучше. А летом я ему свежую траву носить буду. Ты только до лета покорми.

Бабушка села рядом со мной, потрогала заячьи уши и негромко сказала:

— Вовка, это ведь заяц, а не кролик. Дикий зверь. Ему на волю надо.

— А что хорошего на воле? — не сдавался я. — Его там лиса сожрет! Если я его поймал, то и лисе ничего не стоит.

Заяц слушал наш разговор. Уши его подрагивали, а коленками я чувствовал, как быстро-быстро бьётся его сердечко.

— Не бойся Серый, — сказал я, перебирая пальцами его мягкую густую шёрстку. — Бабушка тебя не выгоняет. Она просто не знает ещё, как хорошо тебе тут будет.

Бабушка вздохнула и чуть погодя спросила:

— Ну а Дружка-то тебе разве мало?

— Когда гуляем, то не мало. Но потом он ведь к Артёму уходит.

В калитку заглянули Верка с Ленкой и, увидав Серого, восторженно запищали:

— Это заяц, да?

— Артём сказал, что заяц. Правда?

Девчонки подбежали и заворожённо уставились на Серого.

— Можно потрогать? — спросила Ленка.

Я разрешил, и они осторожно погладили зайца.

— Мягкий какой! — сказала Верка.

А Ленка добавила:

— Дружок — молодец. Такого зверя поймал!

Я возмущенно вскинулся:

— Эй-эй! Это я Серого поймал. Дружок только выгнал его на меня. Так что мы в паре с ним сработали. Как охотники!

Девчонки восторженно посмотрели на меня, а Верка, затаив дыхание, спросила:

— Значит, это твоя добыча и ты его съешь?

От неожиданности я чуть не обозвал Верку дурой, но рядом засмеялась бабушка, и я только проворчал:

— Нет. Он моим питомцем будет... Если бабушка разрешит.

Мы втроем с надеждой повернулись к бабушке. Даже заяц приподнял одно ухо, будто прислушался. Бабушка оглядела нас, посмотрела на зайца и махнула рукой:

— Ладно, пускай будет, чего уж там...

— Ура! — крикнул я тихонько, чтобы не напугать Серого.

Тело у меня стало лёгким-лёгким, будто гелием его накачали, и так и норовило слететь со ступенек и пуститься в пляс, но на коленях у меня сидел Серый. Поэтому я только широко улыбался и всё гладил и гладил его. Зато девчонки прыгали за меня. Они подскакивали, как на пружинках, и хлопали в ладоши:

— Питомец, питомец!

— У нас будет зайчик! Настоящий зайчик!

Разыгравшееся веселье прервал голос деда Семёна:

— Зайцы — не кролики. В неволе не живут.

Дед Семён с Артёмом стояли у калитки, и вид у Артёма был виноватый и несчастный. Клетку он не принес.

Оглядев нашу притихшую компанию, дед Семён повторил:

— Не выживет он в неволе. Кабы совсем маленький, то мог бы привыкнуть. А такой уж не привыкнет. Не мучьте, отпустите.

С этими словами дед Семён развернулся и ушёл.

— Вот так, Вовка, — вздохнула бабушка и, забрав ведро с огурцами, ушла в дом.

Я сидел, ничего не замечая вокруг, и смотрел только на зайца. В глазах закипали слёзы обиды. Я наклонялся всё ниже и ниже, чтобы никто не увидел моего лица, и наконец уткнулся в тёплую спинку Серого. Серый мелко трясся. От него пахло травой и землёй.

Неслышно подошел Артём. Потоптался рядом и сказал:

— Дедушка раньше охотился, он всё про зверей знает. Он говорит, что даже если бы маленький зайчонок был и прижился, то всё равно ему простор нужен, чтоб бегать. Иначе потом, когда выпустишь из клетки, у него сердце не выдержит, разорвётся.

Я промолчал. Снова вышла бабушка.

— Давай я вас сфотографирую, — сказала она. — Родителям покажешь, вот они удивятся.

— Не надо, — буркнул я, выпрямляясь. — Скоро они приедут и сами посмотрят.

— Как посмотрят?

— А вот так, — я встал и прижал Серого ко груди. — Не такой он и большой. Привыкнет. Да и кормить я его вкусно буду. Где он ещё такого поест? Обязательно привыкнет.

Артём и бабушка нахмурились, а Ленка с Веркой, наоборот, заулыбались. Они вообще, всех зверушек обожают. Им, наверное, змею поймай, так они и её пригреют.

Я закрыл Серого в своей комнате и отправился на огород за морковкой. Верка с Ленкой принялись рвать траву, а Артём всё нарезал круги по нашему двору и что-то бормотал себе под нос.

Мы с девчонками принесли морковь и траву зайцу, но тот забился под кровать и есть не вылез. Тогда мы просто положили всё на пол и ушли.

В сарае я нашёл доски и моток проволоки и решил сколотить ящик, а одну его стенку сплести, как сетку. Возился я долго, до самого вечера. Ленка с Веркой помогали, чем могли: то плоскогубцы подадут, то саморез, — а Артём всё ходил и бормотал. Я даже разозлился немного: друг называется! Мало того, что не помогает, так вообще Серого в поле выгнать хочет. Конечно, ему-то что, он за Дружком ухаживает. А мне каково, он подумал?

Потом Артём перестал бродить и направился к нам. Я обрадовался было, подумал, что он помогать идёт, но потом заметил выражение Артёмкиного лица и понял — стихи читать будет.

Так и случилось. Артём подошел и с мрачным видом прочёл:

— Что поймаешь зайца

В поле у дороги,

Что своруешь яйца

У матери-сороки —

Всё одно — не выживут.

Не привыкнет Серый,

Не будет и птенцов,

И не увидят матери

Собственных сынов.

Я повернулся к Артёму спиной и буркнул:

— Ну тебя! Я яйца не ворую.

Больше Артём стихов не читал, но его молчаливое присутствие мешало, и я два раза стукнул молотком себе по пальцу. Тогда я вскочил и позвал Ленку с Веркой проверить Серого.

Заяц сидел под кроватью. К моркови и траве он так и не притронулся.

Когда мы вернулись во двор, Артёма уже не было, и я спокойно доделал клетку.

Клетка получилась просторная, светлая. В такой Серому точно понравится. В одном углу я положил сено, вроде как постель, в другом поставил миску с водой.

Жильё было готово! Замечательное жильё! Был бы я зайцем, жил бы да не тужил.

Мы с девчонками перенесли Серого в его новый дом. Заяц сразу скакнул в угол и замер там. Один нос шевелился. Я пододвинул к Серому морковку, а он будто и не заметил. Тогда мы дали ему молоденьких лопушков, уговаривая хотя бы попробовать, но Серый и пробовать не стал.

Вскоре начало темнеть. На улице в унисон заголосили баба Нюра и баба Тоня:

— Леночка-а-а...

— Верочка-а-а...

— Домо-о-ой!

Мы попрощались и разошлись.

Полночи я ворочался — всё думал, как там Серый. Иногда вставал и выглядывал в окно на клетку, которую специально поставил так, чтоб видеть из своей комнаты. Но ни шороха, ни звука не доносилось. В конце концов, я решил, что заяц спит, и тоже уснул.

Утром я вскочил и, не успев полностью открыть глаза, бросился к Серому.

Серый сидел уже в другом углу, но по-прежнему испуганно таращился и прижимал уши.

— Серенький, хорошенький, — заворковал я и, приподняв крышку погладил зайца. — Ты почему не кушаешь? Ты же хочешь вырасти сильным? Сильным и умным... Тогда надо кушать. На, поешь, — я передвинул морковку Серому прямо к мордочке. — Ну хоть водички попей!

Серый не откликался. Сколько я ни говорил с ним, чего только не предлагал, а он всё сидел и только быстро-быстро дышал.

Настроение у меня испортилось. Точно так же было, когда я позвал ребят на день рождения, а никто не пришел. И даже родители не поздравили. Правда, потом оказалось, что я число перепутал и день рождения был на следующий день, но всё равно, то чувство пустоты и злости я помнил. Я и сейчас рассердился на Серого. Прикрикнул на него:

— Ты кем себя возомнил? Думаешь пуп земли? Ничего подобного! Ты даже не пупок и не пупочек... Ешь, кому говорю! Не будешь есть, я тебя в поле отнесу, и пускай тебя там лиса сцапает!

Но и угрозы не помогли. Серый не ел.

Тогда я выбросил увядшую траву и принес свежую. Он всё равно не ел.

Я ещё поговорил с ним, погладил. Без толку. Серый не хотел ничего. Сидел, как привязанный, а в его влажных глазах отражалась сетка. И большие уши слегка подрагивали.

— Ну и сиди голодный! — сказал тогда я и ушёл завтракать.

На завтрак бабушка приготовила мои любимые сырники, но я даже один не смог осилить. Даже со сметаной и медом. На душе было горько и черно, и казалось будто эти горечь с чернотой заполнили всего меня и не пускают сырники.

— Как твой заяц? — спросила бабушка.

Я вздохнул:

— Сидит.

— Ясное дело — сидит. Что ещё в клетке делать-то?

Больше бабушка ничего не спрашивала, да и мне говорить не хотелось. Кое-как я доел сырник, глотнул чая и вернулся к Серому.

Вскоре прибежали Ленка с Веркой. Защебетали, захлопотали... Сразу стало веселей, и я подумал, что, может, заяц и не голодный вовсе. Вдруг он, как крокодил, который заглотит антилопу и неделю сыт. Кролики, конечно, постоянно что-то жуют и грызут, но ведь дед Семён сам сказал, что заяц — это не кролик.

Время тянулось ужасно медленно. Обычно-то мы с Артёмом и Дружком бегали по деревне и в лес, всюду приключения находили, но сегодня Артём не пришёл. Я тоже не пошёл к нему.

Наступил обед. Девчонки убежали по домам, и меня бабушка позвала. Я ел молча. Молчала и бабушка.

А после обеда к Серому я не пошёл. Решил — проголодается, так поест. Я же проголодался и поел, значит и он так же.

Однако и дома места себе я не находил: читать не мог, родителям звонить не хотел, бабушке помогать — тяжело. Не в смысле делать тяжело, а молчать тяжело. Будто ждет бабушка, что я Серого отпущу. А я вот ждал, когда Серый поест.

Но Серый не ел. И не пил...

День клонился к вечеру. Потянуло прохладой и застрекотали сверчки.

Я сидел рядом с клеткой, когда вдруг скрипнула калитка и зашёл Артём. Мы на мгновенье встретились глазами, и я отвернулся. Боялся, что он опять начнёт читать стихи про яйца и матерей или говорить, что Серого надо выпустить, но Артём спросил:

— Ну, как твой питомец?

Я пожал плечами:

— Он не питомец...

Сказал я это, и в голове у меня будто щёлкнуло. Всё-всё стало просто и понятно. Ну ведь правда же — какой из Серого питомец, если он не питается? Не игрушка ведь, с которой только пыль смахивай.

Я откинул крышку клетки и вытащил зайца.

— Идём! — сказал я Артёму. — Только без Дружка, а то он опять Серого гонять будет.

Артём изумленно округлил глаза и двинулся следом.

— А куда мы? — спросил он, когда мы направились к полю.

— Как куда? Зайца выпускать!

— Ты уже не хочешь питомца? — не унимался Артём.

— Хочу. Но такого, который и сам хочет быть питомцем.

В поле мы забрались подальше в траву. Я напоследок прижался щекой к тёплому боку Серого, погладил его и дал погладить Артёму. Потом опустил зайца на землю. Тот насторожился, приподнял уши, и вдруг прыгнул в сторону. Только длинные светлые ноги мелькнули.

Мы ещё немного постояли, слушая сверчков и глядя, как за лес прячется солнце.

Обратно мы с Артёмом брели еле-еле, но не от того, что домой не хотелось, а от того, что так хорошо было на душе. Хотелось продлить этот тёмный августовский вечер, надышаться запахами полыни и скошенного сена. Запахами свободы.

А дома меня встретила бабушка с белым пушистым комочком в руках.

— Все гуляешь где-то, — добродушно проворчала она. — А тут дед Семён приходил, крольчонка тебе принёс.

***

Почему зайцы не живут в неволе.

Заяц — дикое животное, которое выживает благодаря ногам. Он все время в движении и может развить скорость до 70-80 км/ч.

Весь его организм устроен так, чтобы постоянно бегать, и поэтому зайцу нельзя сидеть в тесной клетке, иначе сердце его ослабнет без тренировки и потом не выдержит.

Бывали случаи, что люди держали зайца в неволе, кормили его, и он какое-то время жил. Но стоило только выпустить его, как он сразу пускался бежать и умирал от разрыва сердца.

Не стоит сравнивать зайцев с кроликами!

Во-первых, кролики — это норные животные, и поэтому человек так легко их приручил.

А во-вторых, хотя зайцы с кроликами и относятся к одному отряду зайцеобразных, но у них разный набор хромосом: у зайцев 24 пары, у кроликов — 22. Поэтому они даже общего потомства не оставляют!

Тетрадь счастья

Всё началось с того, что у меня заболел зуб. Была осень, начало третьего класса, я блистал знаниями по английскому и русскому, стихи на раз-два учил, а тут, понимаешь, зуб.

Врач залечил его быстро, сказал, что дырка небольшая, но зубы надо чистить почаще. Мама покивала и задумалась. Наверное, думала, как же заставить меня чистить зубы не только утром, но и вечером. Ну ведь жуть как некогда: надо уроки сделать, мультик посмотреть, книгу почитать... Когда тут чисткой зубов заниматься?

Так вот, думали они с папой весь вечер и надумали. На следующий день мне торжественно объявили о «тетради счастья». Берется тетрадь и туда записывают все мои дела за день. Вообще все! И то, что я встал сам по будильнику, и то, что кровать заправил, и успехи в учебе и всё-всё остальное. Ну и зубы, конечно.

Сначала мне идея показалась глупой. Подумаешь, постель заправил. Я её каждый день заправляю. Я так и сказал:

— Ерунда какая-то! При чём тут счастье?

Папа хитро прищурился:

— А вот в конце дня и узнаешь.

И вот настал вечер. Папа записал все мои дела и делишки, сел на диван и начал громко зачитывать их, поглядывая на меня с каким-то удивлением и радостью.

– Итак, Вовка, – сказал он, – слушай о своих сегодняшних достижениях. Первое. Встал в половине седьмого. Второе. Заправил постель. Сам, без напоминания. Третье. Почистил зубы. Тоже сам! Удивительное дело!

– Что тут удивительного, – пожал я плечами. – У меня зуб так зверски болел, что я теперь всегда чистить буду!

– Какой полезный зуб! – воскликнул папа и продолжил: — Четвёртое. Выучил двадцать английских слов. Пятое. Быстро управился с уроками. И шестое. Помыл посуду после ужина. А что, Вовка, вот, оказывается, сколько ты за день хорошего сделал. Здорово, правда?

— Здорово! — согласился я и принялся вспоминать, сделал ли ещё что хорошее. Ничего не вспоминалось. А так хотелось продолжить. — Придумал! – Я вскочил и бросился в ванную. – Я ещё раз зубы почищу!

Перед сном я зашёл в комнату к родителям и спросил:

— А почему всё-таки «тетрадь счастья»?

— Вообще-то, — сказал папа, — такую тетрадь называют «дневником успеха». Но мне название не понравилось, потому что успех сегодня приравняли к деньгам. А счастье — это... Погоди! Я тебе прочитаю...

Папа взял записную книжку, в которой он записывает всякие мудрые высказывания, и, быстро найдя нужную страницу, сказал:

— Вот, слушай, как Макаренко о счастье говорил. «Необходимый аксессуар счастья — это уверенность, что живешь правильно, что за спиной не стоит ни подлость, ни жульничество, ни хитрость, ни подсиживание, ни какая-нибудь другая скверна». — Папа посмотрел мне в глаза. — Понимаешь, Вовка? Запишешь ты все хорошие дела, окинешь их взглядом и сразу почувствуешь — правильно ты живешь или нет.

— А если нечего записать? — спросил я.

— Ну, посмотришь ты на пустую страничку, и что? Счастлив будешь?

— Нет, конечно. Там же пусто!

— Точно! Жизнь-то впустую проходит! Чему же тут радоваться?

Я припомнил все, что сегодня сделал. Вроде бы день не впустую, но как-то мелковато: зубы, постель... Это любой человек делает, если он, конечно, не дикарь из племени тумба-юмба. Об этом я и сказал папе.

Он засмеялся:

— А разве ты не счастлив уже от того, что ты не дикарь?

Но потом папа стал очень серьёзным.

— Тут суть в другом. В том, что все ты делаешь сам, без напоминаний. Сегодня ты почистил зубы. Сам! А завтра большое дело сделаешь. Тоже сам! Никто тебя не заставляет, никто за тебя не думает и не решает. Ты вырастешь самостоятельным человеком, полюбишь труд и привыкнешь делать хорошее. Твоя «тетрадь счастья» всегда будет полна.

Мама, которая всё это время слушала наш разговор, вдруг принялась рыться на полке.

— Где-то у меня чистый блокнот был, — пробормотала она. — И ручка... О, нашла! — Мама села за стол с блокнотом и ручкой и, смущённо улыбнувшись, сказала: — Тоже заведу себе «тетрадочку счастья». Полезная ведь штука...

— Полезная, — кивнул папа и вернулся к своему блокноту. — Вот ещё мне очень нравится, у Макаренко же: «Если я буду так поступать, чтобы все остальные были счастливы, тогда и я буду счастлив».

С самого утра я думал, что бы мне ещё сделать для моей «тетрадочки счастья». После завтрака помыл за собой тарелку, потом начистил ботинки, но больше ничего не придумывалось, и я пошёл в школу. Идти было недалеко: через дорогу и в соседний двор.

И вот тут-то в десяти шагах от «зебры» я увидел её! Старенькая бабушка с добрыми морщинками. Она опиралась на палочку и смотрела на дорогу. Я сразу смекнул, что она перейти хочет, но боится. Машины шли густо. А она же с палочкой...

Я подбежал к старушке , подхватил её под локоть и потянул к переходу.

– Пойдёмте, бабушка, я вам помогу!

Бабушка оказалась стеснительной, отказывалась идти, и я понял, что она очень несчастна. Наверняка одинока, вот и не привыкла к помощи. Тогда я ещё усерднее потащил её к дороге и всё приговаривал:

– Сейчас-сейчас... Оп, и мы на той стороне. Вы и не заметите.

На середине дороги бабушка смирилась и шустро посеменила рядом. Палочка отбивала бодрое «туп-туп», и я шагал под это «туп-туп» довольный, будто у меня день рождения и мне надарили кучу подарков.

На той стороне бабушка со вздохом сказала:

– Спасибо, внучок.

После чего развернулась обратно к дороге. Я спросил:

– Что же вы?..

– Ты поди, поди, – замахала она морщинистой рукой. – Я уж сама обратно-то.

– Как обратно?

– Так сынок у меня сейчас подъедет. Ох, не опоздать бы...

Тут загорелся зелёный, и бабушка поспешила на ту сторону.

Я стоял и смотрел, как она перешла. Спустя минуту к ней подъехала серебристая «нива», из которой выскочил крепкий мужчина в камуфляжных штанах. Он подсадил бабушку, и они уехали.

А я побрел к школе.

Вечером, когда папа записывал мои дела, про бабушку я ничего не сказал, но для себя решил: буду сначала спрашивать стариков, нужна ли им моя помощь. И если нужна, то буду рад помочь. А если не нужна, тоже буду рад. За них, за стариков.

Чердачные сокровища

Однажды на меня, как говорят, дохнуло стариной. И не просто дохнуло, я её потрогал и пощупал... Короче, дело было так.

Я закончил третий класс, и родители как обычно привезли меня в деревню к бабушке. За прошедший год я вырос на целых пятнадцать сантиметров и стал маме по плечо, а папе подмышку. И мне это нравилось... пока я не вывел из сарая свой любимый велосипед.

Он оказался мал!

Нет, ездить я мог, но что приятного, когда колени чуть не до ушей достают. Чувствуешь себя великаном в стране лилипутов: того и гляди чего-нибудь раздавишь.

Я был в растерянности! Впереди всё лето, а я — безлошаден, то есть безвелосипеден.

— А полезай-ка на чердак, — хитро улыбнулась бабушка. — Авось отыщешь чего.

Я всегда думал, что на чердаке только пыль да пауки, но оказалось, что здесь настоящая сокровищница. Я стащил вниз древний радиоприёмник, который раздражённо зашипел, стоило только его включить, старую папину клюшку с надписью «Ленинград», граммофон с пластинками, нашёл два сундука — один с одеждой, другой с книгами, — а потом увидел его — большой старый велосипед.

Он висел на стене и, казалось, ждал только меня!

Я чувствовал, что он ещё полон сил, что не хочет висеть здесь беспомощным инвалидом, а мечтает обежать все тропинки, все дороги, примять сочную травяную зелень и распугать суетливую воробьиную стаю.

Но когда я вытащил его на улицу, волшебство кончилось. Дневной свет безжалостно озарил грязь и пыль, ржавую цепь и кривой руль. Ещё и внутри что-то болталось и дребезжало.

— Это мой, — сказала бабушка. — Ох и летала я когда-то, ох и летала... Подремонтируешь, и как новенький будет.

Да уж, новенький... Ему ж лет шестьдесят! Такой только в антиквариат сдавать! Но на всякий случай я спросил:

— Бабуль, может ты и подремонтируешь? Раз он твой...

Бабушка озадаченно посмотрела на меня и проворчала:

— Был мой, а стал твой... На вот, — она вручила мне тяжелый чемоданчик, — дедушкин. Смотри, не потеряй!

Чемоданчик был полон аккуратно уложенных инструментов: отвёрток, ключей, плоскогубцев...

Что делать со всем этим богатством, я даже не представлял, а потому повздыхал, повздыхал да и потащил велосипед обратно. Но бабушка вдруг засуетилась:

— Да ты не спеши, Вовка! Чего ты его сразу списываешь? Конь-то наш железный ещё ого-го... Ты, вот что, помой-ка его для начала, а там и посмотрим...

Бабушка дала мне ведро с водой и тряпку, и я нехотя принялся протирать велосипед.

Протёр рамы, а они оказались тёмно-синими, как морская глубина. Вымыл крылья — чёрные, хищные. Стёр пыль со спиц — и солнце превратило их в тонкие серебристые лучи.

Хм, а ничего так... Но всё равно со ржавчиной и бренчит.

Пока я мыл велосипед, бабушка возилась с граммофоном. Тоже мыла, чем-то стучала, а потом выставила в открытое окно и включила. Сначала послышалось потрескивание и пощёлкивание, и вдруг во двор полилась музыка и женский голос запел о надежде.

Я заслушался. Бабушка вышла, села на оранжевое крылечко и тоже стала слушать. Вскоре пришли дед Семён и его жена баба Люба. Они сели на лавочку у цветника.

— Шура, это ж твой велосипед! — сказал вдруг дед Семён.

— Мой, — улыбнулась бабушка и повторила: — Ох, как я на нём летала... Вовка, а ты цепь-то смажь, да подтяни. А я гляну потом, чего там тарахтит.

Я вспомнил, как мама смазывает свою швейную машинку: капнет из специальной бутылочки на механизм внутри и крутит. Ну, так-то и я могу! Я попросил у бабушки подсолнечное масло, но она засмеялась:

— Это ж велосипед, а не сковорода! Сходи вон к дяде Ване, у него машина есть, найдётся и смазка.

Я сходил к дяде Ване. Он дал мне бутылочку, только не как у мамы, а побольше, но тоже с длинным тонким носиком. Ещё дядя Ваня посоветовал сначала протереть все детали насухо, а потом уж смазывать.

Я протёр цепь, смазал и позвал бабушку:

— Всё, бабуль, делай!

Бабушка, покряхтывая, спустилась с крылечка и велела покрутить колесо. Я покрутил. Она послушала и говорит:

— Скрипит.

Я говорю:

— Скрипит.

А она:

— Пальчики-то у тебя половчее будут... Ты вот тут раскрути, да тоже маслицем сдобри, оно и не будет скрипеть-то. И второе колесо открути. Тоже скрипит...

Во дворе играли старые песни, бабушка с соседями ударились в воспоминания, а я искал в чемоданчике нужные ключи и с пыхтением крутил всякие гайки, старательно добираясь до «скрипучего». И так это дело увлекательно оказалось! Достанешь какую-то штуковину, протрешь, смажешь и — обратно! А потом крутишь, а она не скрипит! Удивительно!

Смазал я всё, что можно, и руль ещё открутил, поставил как следует и снова затянул, покрепче.

Полдня я провозился с велосипедом, но когда закончил, оказалось, что он настоящий красавец! Большой, чистый, сверкающий. И впрямь — как новенький!

Я с гордостью смотрел на него и деловито вытирал чёрные масляные руки чёрной же масляной тряпкой.

— Хорош! — сказал дед Семён.

— Хорош, — согласилась бабушка, при этом глядя почему-то не на велосипед, а на меня.

Было очень жаль, что нынешним летом не приедет Артём и мы не погоняем на великах с ним вместе. Дед Семён сказал, что внук их гостит у других деда и бабки.

Но я и один замечательно покатался. До самого вечера всё катался и катался, бабушка еле загнала меня домой — ужинать и спать. И даже во сне я крутил педали и то взбирался на горку, то летел с неё, крича навстречу бьющему в лицо ветру.

Зато утром еле встал. Ноги болели и не гнулись.

Я повздыхал, но смирился с тем, что на пару дней придется забыть о велосипеде. Зато я тут же вспомнил о сундуке с книгами. Сокровище не хуже велосипеда!

Я расчихался от чердачной пыли, перебрал все книги, но из детских нашёл только дряхлый задачник по арифметике для третьего класса. Аж 1941 года. Сначала хотел и его отложить, не дурак же я — летом учиться, но любопытство взяло верх. Захотелось вдруг узнать, что за уроки были у моих сверстников чуть не сто лет назад, да ещё и в год, когда началась Великая Отечественная война.

Про войну я знал хорошо. Мама с папой всегда брали меня на парад Победы и рассказывали, как фашисты напали на Советский Союз и как наш народ целых четыре года бился, сначала за свою родину, а потом и всю Европу освободил.

Тут в голове у меня щёлкнуло, и по рукам побежали мурашки. Это что же получается — я держу учебник, по которому дети занимались прямо во время войны?! Их отцы на фронте, голодно, холодно, фашисты с самолетов бомбы сбрасывают, а они учатся... Такие же, как я, мальчишки и девчонки...

Жутко мне сделалось, и я поскорее спустился с чердака.

На кухне пахло пирогами с малиновым вареньем, крутил пластинку и тихонько играл граммофон, а бабушка варила куриный суп. Все мирно и спокойно.

Я положил задачник на стол и взял пирожок. А бабушка вдруг сказала:

— Замечательный учебник. Не то что нынешние фитюльки.

— Почему же «фитюльки»? — спросил я. — Время не стоит на месте, новые учебники печатают, красивые. А в этом даже картинок нет.

— Картинок... — проворчала бабушка. — Это ведь не книжка для малышей. Математика думать учит, анализировать, а ты «картинок»... Небось сядешь над задачкой, да тыковку чесать будешь.

— Чего это? — возмутился я. — Я ж третий класс закончил. И между прочим, на «пятерку»!

Бабушка только вздохнула и принялась резать лапшу для супа. И хоть она ничего не сказала, но в её вздохе мне почудилось пренебрежение. Аппетит пропал, и я отложил пирог. Бабушка заметила:

— Обиделся, что ль? Ты, Вовка, брось! Я ж знаю, что «пятерка» твоя заслуженная. Но горько мне... Да ты глянь учебник-то, может и сам поймешь, чего профукали...

Мне уже не хотелось смотреть учебник, но я все же открыл его и вслух прочитал первую попавшуюся задачку:

— «Если купить дорогие обои за 86 руб 75 коп., то останется 39 руб. 85 коп. Если же купить более дешёвые обои, останется 63 руб. 90 коп. Сколько стоят более дешёвые обои?»

— Кошмар какой, — пробормотал я и листнул дальше. — Ну-ка, может здесь... «5 грузчиков взялись разгрузить 18 вагонов с фруктами, по 260 ящиков в каждом вагоне, причём каждый грузчик выгружал в день 120 ящиков. После 5 дней работы в бригаду вступило ещё 2 грузчика. Сколько всего дней продолжалась отгрузка фруктов?» Не-е, это ещё хуже.

Я-то воображал, что сейчас слёту, прям в уме, сосчитаю и погляжу на бабушку орлом — вот, мол, она, моя «пятерка». А тут какие-то грузчики в ящиках да с вагонами фруктов... Жуть!

Я вернулся к первой задачке, про обои. Прочитал её ещё раз и задумался. Поймал себя на том, что и впрямь «чешу тыковку».

— Сложно? — спросила бабушка.

— Сложно, — признал я. — Даже не знаю, с чего начать.

— А нас, смотри, как учили... — Бабушка закинула лапшу в кипящий бульон, а на разделочную доску сыпанула муки и пальцем начала рисовать: — Идём сверху вниз. Вверху рисуем знак вопроса — это, значится, весь вопрос задачи, то есть сколько стоят дешёвые обои. Как мы можем это узнать?

— Ну это легко. Я бы из всех денег отнял сдачу, вот и вышло бы, сколько они стоят.

— Правильно, — обрадовалась бабушка. Она провела вниз от вопроса две стрелки и к первой пририсовала кружок с буквой «Д». — Это все деньги, а тут, — она сделала кружок у второй стрелки, — тут сдача. Между ними знак «минус». Сколько сдача-то?

— Шестьдесят три рубля девяносто копеек, — ответил я. Посмотрел как бабушка втискивает во второй кружок это число и завопил: — Но ведь все-то деньги мы не знаем!

— Так давай узнаем, — бабушка чёркнула от кружка с буквой «Д» ещё две стрелки. — Глянь-ка, что у тебя про дорогие обои сказано. Сколько они стоят, известно?

— Ну, известно...

— А если их купишь, остаются деньги?

— Ну, остаются... Погоди! — ещё не веря в свою догадку, я на миг замер, а потом воскликнул: — Я понял! Понял! Сложим стоимость дорогих обоев и сдачу с них, вот и узнаем все деньги, которые до покупки были.

— Давай нарисуем, — Бабушка к пустым стрелкам приписала «86 руб 75 коп.» и «39 руб. 85 коп.», а между ними знак «плюс». — Видишь, у нас не осталось неизвестных. Все числа мы знаем и теперь решим задачку, идя снизу вверх.

Мне не терпелось узнать ответ, и я прямо тут же на муке и принялся «писать». В итоге получил 62 руб. 70 коп.

— Вот и стоимость! — Я заглянул в ответы. — Да, бабуль! Все верно! А легко-то как...

Я с уважением посмотрел на бабушку. На доске со схемой всё было так ясно и понятно, что я даже почувствовал в себе силы решить и ту кошмарную задачку про грузчиков и фрукты. Я сказал об этом бабушке, а она вдруг встрепенулась и сказала:

— А не сварить ли нам яблочного компотика, а, Вовка? К пирожкам-то самое оно!

Соколик

Дело было в середине лета. Неделю назад к нам с бабушкой приехала мама, и теперь мы все ждали папу. Завтра он приедет.

Пару деньков я дам ему на дела по хозяйству, а потом начнутся наши с ним дела — мужские: рыбалка, строительство шалашей, ловля ящериц и куча других занятий. Но самое интересное — мы сплавимся на лодке по Быстрице. Отремонтируем старую дедушкину плоскодонку и сплавимся!

А пока всё моё время занимали прогулки, прополка огорода и книги. Книг было много. Я собой целую сумку привёз.

Вот и сейчас, уже настала ночь, а я никак не мог оторваться от расследования Калле Блюмквиста. В голове всё крутилась мысль: «Как Калле выпутается? Он же свидетель! Да за это убийца его самого прихлопнет».

Чтобы избавиться от неприятного щекотания в груди, я поерзал под одеялом, пихнул кулаком подушку и пробежался фонариком по комнате. Никого. Ну и правильно, я и не думал, что тут кто-то есть. Я снова натянул простыню на фонарик и направил тусклый желтоватый луч на книгу. Ну, что там дальше?

За дверью вдруг раздались лёгкие шаги. Мама! Она не очень-то любит, когда я засиживаюсь допоздна. Я выключил фонарик и затаился.

Луна заглядывала в самый уголок окна, скромно освещая край стола со стопкой книг и половину полки, заваленную рисунками, тетрадями, играми и прочей мелочёвкой. Другую половину полки отрезало темнотой. На столе мерно тикал будильник. Половина двенадцатого ночи.

Мама прошла на кухню, там звякнула стаканом и брякнула чайником. Пошла обратно. Шаги замерли перед моей дверью, и мама тихо, но грозно сказала:

– Вовка, ты опять читаешь?!

Ну вот как?! Как она узнала?! Я прошлепал босыми ногами к двери, приоткрыл её и зашептал:

– Мама, ну ещё чуть-чуть! Клянусь, что усну сразу, как только Калле позовёт на помощь друзей.

– А без помощи никак? – тоже прошептала мама.

– Никак! Там же убийца, а Калле видел его у старика, вернее, не его, а его ноги в габардиновых брюках... Свидетель же! И вообще, Алые Великого Мумрика перепрятали!

– Ну, если Мумрика...

Мама потрепала меня по волосам, вздохнула и пошла в спальню. Ура! Ликованье вылилось в беззвучный диковатый прыжок, с которым я нырнул в постель. Нет, надо будильник перевести, чтоб утром подольше поспать. Я снова вскочил и подбежал к столу. Часов на девять. Нет, на десять! Стрелка дошла до десяти и медленно двинулась дальше, и ещё, и ещё... Да, одиннадцать утра — самое то!

Занавески шевельнулись от лёгкого ветерка. Я высунулся в открытое окно и с наслаждением втянул ночной тёплый воздух. Пахло мамиными розами. Красивыми и жутко колючими.

Сосед через дорогу, дядя Ваня, тоже не спал. Сквозь задернутые шторы виднелись движения его тёмного силуэта. Ага, у него там шкафы с книгами, наверняка бессонница мучает, и он тоже решил почитать. Хотя нет! Какой дядя Ваня?! Он же к сыну уехал. Утром протёр и без того сверкающую «десятку» и укатил. А перед этим попросил меня накормить завтра утром Бульку и пакет с кормом оставил. Значит, вернуться сегодня он не планировал. Тогда кто же там ходит?

Грабитель! Точно, грабитель!

Тихонько, чтобы не шевелить занавески, я отступил от окна и на цыпочках побежал в родительскую комнату. Мама уже спала. Я подёргал её за плечо.

– Мам, просыпайся! К дяде Ване грабитель залез. Или убийца!

– Какой ещё убийца? — сонно проворчала мама.

– Надо звонить в полицию или папе!

– Папа на дежурстве, а участковый спит давно. И ты спи. Начитаешься всякого, потом мерещится...

– Да не мерещится мне! Дядя Ваня говорил, что у него книги есть редкие, раритетные. Грабят его! Зуб даю, грабят!

Мама накрыла голову подушкой.

– Ма-ам...

– У него ротвейлер огроменный, не пропустит никого, - послышалось из-под подушки, и мама затихла.

Уснула! Я аж рот раскрыл от удивления и возмущения. А как же дядя Ваня и его раритетные книги?

Я заглянул к бабушке. Та мирно похрапывала под громкое тиканье настенных ходиков.

Может самому позвонить в полицию? Не поверят. А если добыть доказательства? Калле Блюмквист вон убийцу нашёл, а чем хуже я, Вовка Соколов? Ничем не хуже!

Первым делом я решил проверить собаку и машину. Если Булька на месте и «десятка» во дворе, то в доме дядя Ваня. А если нет... А если нет, то тогда и буду думать, что дальше.

В дверь выходить я не стал – она скрипит, как тысяча чертей. Папа специально не смазывает её, это, говорит, естественная сигнализация. И теперь скрип может спугнуть грабителя. Придется в окно лезть.

Я вернулся к себе в комнату и выглянул, чуть отодвинув занавеску. Свет у соседа все ещё горел, и всё там же стояла тёмная фигура. Булька молчал.

Я натянул штаны и футболку, сунул в карман фонарик и выскользнул в окно.

Блин! Мамины розовые кусты... Красивые... и жутко колючие! Словно стая пираний впились в меня. Хорошо хоть не жрут.

Я попятился, отцепляя мерзкие шипастые ветки и чувствуя, как они оставляют длинные царапины. Лишь бы футболку не порвать, а то мама расстроится. Она сама сшила мне эту футболку всего два дня назад на старенькой бабушкиной машинке.

Наконец я выбрался из роз и, вжимаясь в тёплую шершавую стену дома, полез к краю палисадника. Через минуту я уже разглядывал двор дяди Вани через дырку в заборе.

Машины не было, а вот Булька лежал у своей конуры. Я тихонько свистнул. Он не шелохнулся. В лунном свете всё казалось странным, не таким, как днём, и даже почудилось, что Булька вообще не дышит. Но потом я присмотрелся и заметил, что лохматый бок редко и слабо приподнимается и опадает. Спит, что ли?

Я нашарил в дорожной пыли камушек и бросил в Бульку. Камушек мелькнул белым росчерком и тихо стукнул в чёрную широкую спину. Булька не двинулся. Он, конечно, пес воспитанный и не стал бы прыгать и лаять дурниной, но и спокойно полеживать, когда в него кидают камнями, не стал бы. Усыпили! Однозначно!

На лице у меня расплылась широкая улыбка. А что, неплохой из меня сыщик! Ничуть не хуже Калле. Но улыбка тут же увяла, и я задумался. А дальше-то что? Вот был бы у меня пистолет, я бы в дом забрался и как рявкнул бы: «Руки вверх!» Тут бы грабитель и сел со страху. Эх, мечты, мечты…

Я вздохнул и оглянулся на окно маминой спальни. Эх, мама, мама...

В соседях одни старики, старушки да Ленка с Веркой. Что они против взрослого мужика? Да и я-то сам – что?

А вдруг грабитель мелкий и хилый? Этакий червь книжный в очочках. Надо глянуть.

Я просочился сквозь щель в приоткрытой калитке и подкрался к окну. Высоко, не заглянуть. Я встал на цыпочки и вытянулся в струнку... Всё равно никак. Не подпрыгивать же.

У конуры валялась большая собачья кастрюля для еды. Не спуская с Бульки глаз, я потянул её за ручку. Булька даже ухом не повёл. Я залез на перевёрнутую кастрюлю, как на пенёк.

Окно оказалось как раз на уровне глаз, а между шторами светилась узкая щель. Я с опаской заглянул в неё. Почему-то казалось, что на грабителе обязательно будут зелёные габардиновые брюки. И что это за габардин такой?

Но брюк я разглядеть не успел. Я вообще ничего не успел. Сзади вдруг хрустнула ветка и сильные руки обхватили меня, зажали рот.

Я обмяк, не в силах пошевелиться. Руки и ноги превратились в ледышки, и только сердце отчаянно колошматило в груди. Второй грабитель! На стрёме стоял!

Мужчина вонюче дыхнул куревом и прошипел мне в самое ухо:

– Закричишь – убью. Понял?

Я молчал. Язык лежал во рту непослушным колбасным ломтем. Грабитель тряхнул меня и повторил:

– Понял?

Я кивнул. Тогда грабитель убрал руку и толкнул меня вперёд.

– В дом!

Я послушно зашагал ко крыльцу, ощупывая языком припухшие саднящие губы. На вкус, как железо.

Как-то мы с папой жарили шашлыки на железных прутьях, найденных в сарае. Снимаешь зубами горячее мясо, а язык по пруту ведёт и сквозь душистый сок чувствуется кисловато-сладкая железинка. Но ведь сейчас-то я не ем шашлыки. Почему такой вкус?

Кровь! Это же кровь! От догадки я даже остановился, но тут же получил тычок в спину и пошёл дальше.

В доме дяди Вани нас встретил невысокий крепкий тип в медицинской маске.

– Ты чего? – он свирепо зыркнул на своего подельника и уставился на меня каким-то застывшим нехорошим взглядом.

– Малец вон, в окно подсматривал. – Мою шею сдавили холодные цепкие пальцы. – Посадим в кладовку, до утра не пикнет. Так ведь? - Пальцы надавили сильнее.

– Так, – буркнул я.

А что тут скажешь? Я один, а их двое. И вовсе они даже не задохлики-очкарики, хоть и ищут книги. Раскидали всё.

В отражении распахнутой стеклянной дверцы шкафа мелькнуло худое лицо с маленькими глазками и короткими светлыми волосами. Грабитель, державший меня, был без маски, но какой-то невыразительный. Увидишь — не запомнишь.

Пахло пылью. В носу заскребло, и я оглушительно чихнул.

– Тихо! – опять мне в ухо прошипел вонючий.

Грабители застыли, настороженно прислушиваясь. В дальнем конце деревни брехала собака, да в саду пищала ночная птица. Больше ничего: ни людских голосов, ни шагов.

– Проверь его, – сказал тип в маске.

Вонючий вывернул карманы моих штанов, забрал фонарик, и толкнул меня ко кладовке. Хотя какая же это кладовка? Эту тесную комнатку без окон дядя Ваня называл своей сокровищницей. Вдоль стен тут стояли массивные шкафы с книгами – старинными и не очень, потрёпанными и даже не тронутыми – всякими.

Теперь я буду здесь, как главное сокровище сидеть. Или арестант? Нет, лучше сокровище.

– Помалкивай! – зло приказал вонючий и втолкнул меня в комнатку.

Внутри царил бардак. Книги валялись повсюду. Раскрытые, обложками вверх и вниз...

Дядя Ваня этого не переживёт. Он так любовно оберегал каждую книжицу, пыль с них стирал специальной тряпочкой.

Отрезая свет, за спиной с тихим шорохом закрылась дверь, и послышался щелчок. В мозгу у меня тоже щёлкнуло, и я вспомнил прочитанное сегодня. Здесь же замочная скважина, как в комнате, где Алые заперли Еву Лотту и Калле! Только бы грабитель ключ не достал, только бы оставил в замке...

Я медленно повернулся. Под дверью светилась узкая щель. Я нащупал замок, присел и заглянул в него. Темно. Значит, ключ там. Всё, как у Калле! Можно выбраться! Подсунуть под дверь обои и протолкнуть ключ. Он упадет на обои, и его можно будет подтянуть к себе, щель под дверями большая, пропустит. А там, пожалуйста, отпирай да выходи на свободу!

От волнения во рту пересохло и захотелось пить, будто я целый день ползал по жаре и полол морковь. Я прислонился к стене, приходя в себя. Что же делать: отсидеться, дожидаясь, пока грабители уйдут, или попробовать сбежать?

Отсидеться было легко. Можно вздремнуть на диванчике, можно книги обратно составить. Можно даже свет включить и почитать. А утром мама хватится меня, вспомнит ночной разговор и сразу найдёт. Или дядя Ваня вернётся.

А выбираться... Выбираться было рискованно. Что сделают со мной грабители, если поймают? Я поёжился от пробежавших по спине мурашек и потёр шею. До сих пор чувствовались сильные холодные пальцы, сжимавшие её. А если сожмут посильнее? Ну на фиг! Лучше прибрать здесь. Тогда дядя Ваня не так сильно огорчится. Да и вообще, глядишь, грабители не найдут ничего. А если и найдут, так неужели книга, даже раритетная, дороже жизни? Моей жизни!

Вот бы полиция приехала и арестовала этих «книголюбов»! Но откуда ж она узнает? Кто её вызовет? Эх...

Из дома доносились глухие шлепки падающих книг, редкое сдавленное чихание и ругань. Книги падали не часто. Рассматривают, видимо. Этак они, и правда, до утра провозятся.

Что ж, до утра, так до утра. Решено! Остаюсь! Буду прибираться.

Слева от двери был выключатель. Я нащупал его, и на потолке вспыхнула лампа. Как же хорошо, что я часто бываю у дяди Вани – весь его дом знаю вдоль и поперёк.

Я осмотрел фронт работы. Книг было несколько сотен и раньше они стояли в определённом порядке. Ну и пускай расставлю их как попало, всё равно будет лучше, чем сейчас.

Я поднял первую книгу и расправил измятую страницу с отпечатком подошвы. Достоевский, «Что делать?». Что делать, что делать... Как говорит папа, снимать штаны да бегать. Я поставил книгу на пустую полку и поднял следующую. Горький, «Мать». Ишь ты, не «Мама», не «Матушка», а твёрдо так – «Мать». Вдруг меня прошиб пот.

Мама! Что если она проснётся раньше? Не найдёт меня дома и пойдёт сюда! Она. Пойдёт. Сюда.

Что тогда будет?

Вряд ли грабители посадят её в эту же кладовку. Одно дело мальчишка, другое – взрослая женщина. Им же надо, чтоб шито-крыто, чтоб концы в воду...

Надо бежать!

Я положил книгу на полку и прислушался. Грабители все так же шуровали в доме.

Так, первым делом нужны обои. От деревянного косяка отошёл краешек, и я потянул за него. Бумага треснула, и у меня в руке остался жалкий клочок. Зараза! Хорошо было Калле Блюмквисту: у него-то обои целыми пластами от стены отваливались. Что же взять? Книжные страницы малы.

Я огляделся. Книги, книги, кругом только книги! Лишь с одного из шкафов что-то свисало. Я с опаской встал на полку. Шкаф не шелохнулся. Тогда я полез уже смелее, дотянулся до торчащего белого уголка и дёрнул.

На меня свалилась целая груда пыльных газет и коробка. Нестерпимо захотелось чихать, и я принялся тереть переносицу. Где-то я читал, что так делают разведчики в засаде. Помогло – не чихнул.

Коробка перевернулась на бок, и всё из неё вывалилось. Какие-то старые карандаши, ручки, металлические перья... Я такие только на картинках видел.

Первая же ручка отлично писала, но это мне было ни к чему, и я просто достал из неё стержень. Газеты назывались «Из рук в руки» и состояли из одних объявлений. У бабушки на чердаке тоже такие есть, правда, давнишние, а эти свеженькие ещё, прошлогодние.

Я приник ухом к двери. Собственное прерывистое дыхание и бухающее сердце заглушали все звуки. В груди барабанило, как после стометровки. Так я не услышу, даже если грабители подойдут к самой кладовке. Распахнут дверь, а тут – я! Сижу с газетой и шариковым стержнем. Тогда я им скажу, что объявления смотрю. Котёнка, допустим, хочу взять в добрые руки. А что? Я очень добрый и животных люблю.

Я перевернул газету. Тут квартиры продают, тут машины... А вот и животные. Эх, жаль, ни котёнка мне нельзя, ни щенка... Но грабители-то об этом не знают!

Я большими жирными овалами обвёл все объявления с котятами и собаками и на всякий случай одно с декоративным кроликом.

Пока читал, волнение отступило, и я снова прижался ухом к двери. Грабители молчали, только шелест и негромкие шаги доносились издалека.

Я подпихнул развёрнутый газетный лист под дверь.

Теперь главное, чтобы ключ упал точно на газету и чтобы грабители не услышали. Я просунул стержень в замочную скважину. Стержень упёрся. Я тихонько потолкал его. Тот ни в какую. Я со злости, а может и со страху, резко ткнул в неподатливую темноту. Стержень вдруг провалился, а с той стороны брякнуло. Я замер, чуть дыша. Грабители тоже затихли, но через ужасно долгое мгновение снова зашуршали.

Я вытащил стержень и посмотрел через замочную скважину. Никого.

Тогда я осторожно подцепил торчащую из-под двери газету и потащил на себя. Лист скользил слишком легко. Невесомо даже. Вот это провал будет, если ключ мимо упал!

Лист уже наполовину был в кабинете, когда ключ всё-таки показался. Лежит себе на газете, полёживает! Теперь пути назад нет – обратно его не вставить.

Я уже собрался отпирать дверь, как вдруг в доме что-то грохнуло, и один из грабителей зашипел. Послышались шаги. Я выключил свет и затаился. Шаги приближались. Светлую полоску под дверью заслонила тень. Я задержал дыхание и так сжал ключ, что тот больно впился в ладонь. Грабитель не останавливаясь, прошёл дальше, в сени.

Я похолодел. Как теперь выходить? В окно?

В комнатах окна без створок, не открываются, в кабинете так и вовсе решетка — меж прутьев только кулак пройдёт. Сын у дяди Вани сам арматурины сваривал, все приговаривая при этом, что как в тюрьме получается.

Только в ванной есть форточка. Если протиснусь через неё, то прямо в сад, а там ищи-свищи!

Я снова посмотрел в скважину. Пусто. Я отпер дверь, приоткрыл её и просунул голову. Из сеней не доносилось ни звука, а в кабинете ходили. Я выскользнул в коридор. Теперь вставить ключ обратно и запереть, чтобы грабители не хватились меня раньше времени.

Сердце стучало молотом, будто желая вырваться из груди, ладони вспотели, и я очень боялся, что уроню ключ. Но не уронил. Нащупал во тьме скважину, тихонько просунул в неё ключ и повернул. В тишине щелчок показался оглушительным. Я замер.

В сенях вдруг скрипнули доски, и меня будто пнул кто: на цыпочках, не дыша, я метнулся в ванную. Забежал, прикрыл дверь и затаился.

Было тихо.

Я широко улыбнулся: а ловко я! Ничуть не хуже Калле Блюмквиста. Дверь в кладовку заперта, ключ в замке, а пленник исчез! Пускай грабители потом «тыковку чешут» да гадают, куда я делся.

Я забрался на подоконник и сунул голову в форточку. Голова прошла хорошо, даже ушами не зацепился. Тогда я оттолкнулся ногами и, извиваясь, как червяк, полез наружу. Я выбрался уже наполовину и повис на животе, как вдруг понял, что до земли высоко и падать башкой вниз – это совсем не весело. Вот в речку нырять с разбега – весело, а в какие-то тёмные непонятные заросли – вовсе даже нет.

Но и не болтаться же здесь, как полотенце на вешалке. Я полез дальше.

Ещё пара рывков, и я свалился вниз.

Сочно хрустнуло, я крякнул от удара о землю, и снова все стихло. Замолкли даже вечно орущие сверчки. Я лежал, хватая ртом ночную прохладу. Надо мной покачивались чёрные ветки, и огромная круглая луна смотрела сквозь них прямо на меня.

Отдышавшись, я пощупал толстые стебли вокруг. Шипов, как на маминых розах, не было, и я полез дальше в кусты, а когда они закончились, бросился в глубину сада.

Сад у дяди Вани хороший – весь зарос дичком и полынью, вишня превратилась в непролазную чащу, а в углу вымахали выше проводов три сосны. Настоящие джунгли! В начале лета я хотел устроить здесь штаб, как раз в тех трёх соснах, но Булька не позволил. Услыхал мою возню, пришёл и уставился злыми глазами. Пришлось срочно отступать.

Я продрался сквозь густерню, чуть не выколол глаз о корявую острую ветку, и наконец вывалился на траву. Сосны! Ну всё, здесь меня не найдут.

Я присел на кочку отдохнуть и подумать. А подумать было над чем. Вот например, что сейчас делать: домой идти и маму будить, чтобы в полицию звонила или... А что «или»? Что я ещё могу?

Эх, жаль не успел дочитать, чем у Калле всё закончилось. Успех от побега кружил голову, и мне казалось, что я способен на большее, чем простой звонок в полицию. Но тут я вспомнил холодные пальцы на своей шее и опомнился. Вот дурак! Это только в книгах да в фильмах мальчишка может справиться с двумя грабителями, а в жизни всё не так.

Позади сосен чернел покосившийся деревянный забор, за которым была дача Володи. Мама говорила, что Володя воевал в Чечне и оттого такой мрачный и нелюдимый. Приезжал он редко, на огороде ничего не садил. Чем занимался – не понятно.

Ленка с Веркой боялись его до онемения. Даже визг у них отключался. Как выйдет Володя из калитки, глянет вокруг тёмными глубокими глазами, так девчонки молча ныкаются кто куда: одна в лопухи залезет, другая под ворота нырнет. Я перед девчонками храбрился, но на самом деле тоже Володи побаивался. Один раз, но это я ещё маленький был, так вот, один раз я даже в канаву прыгнул, прямо в крапиву. Два дня потом чесался.

Да что мы! Даже шустрые бабульки опускали глаза при его приближении, начинали креститься и что-то бормотать.

У Володи уже неделю — ни движения, ни звука, и я решил идти через его дачу. Крюк дам знатный, зато домой спокойно вернусь. Сказано – сделано. И даже через забор лезть не пришлось: я подёргал доски и одна, самая трухлявая, повисла на верхнем гвозде. Я пролез в получившуюся дыру.

Вокруг темнели редкие деревья, а под ногами шелестела скошенная, высохшая трава. После дяди Ваниных джунглей здесь была настоящая саванна.

Я выдохнул. Наконец-то скоро все закончится: и эта беготня, и ночь, и грабители.

Трусцой пробежав через сад, я миновал домик и уже направился к калитке, как вдруг на террасе что-то скрипнуло и негромкий низкий голос сказал:

– Эй, бегун, ответь-ка на пару вопросов.

Я аж присел. Волосы у меня на голове зашевелились. Чтоб мне провалиться! Ветра не было, а они шевелились.

Я медленно развернулся. На террасу от навеса падала густая тень, и никого не было видно. Но я и так понял, что нарвался на Володю. И когда он только приехал?

Тут я подумал, что в общем-то ничего плохого не сделал – я ж не вор какой, не вандал. Подумаешь, пробежал по саду, за такое не наказывают.

Я хотел извиниться, сказать что-нибудь умное и вежливое, чтобы он понял, что я не хулиган, но в голову ничего не шло, и я просто буркнул:

– Ну?

Невидимый Володя хмыкнул.

– Итак, вопрос первый. Ты бежишь из сада Ивана Прокофьевича?

Я нахмурился. Какой ещё Иван Прокофьевич? Звучит, как профессор какой-то. Вдруг меня озарило, и я смачно хлопнул себя по лбу. Это ж дядя Ваня!

– Ага, оттуда.

– Вопрос второй. Почему не слышно пса?

– Так он спит!

Тоже мне вопросы! Володя не ругался, и от облегчения я даже улыбнулся. Постояв на всякий случай ещё пару секунд, я шагнул к калитке, но тут с террасы донеслось задумчивое:

– Как пёс может спать, если по саду посторонние бегают?

Я понял, что Володя не спрашивает меня, а просто размышляет, но мне почему-то ужасно захотелось рассказать ему всё, похвастаться смелым побегом, чтобы он не думал, что я только и умею по канавам с крапивой скрываться.

Папе ведь не позвонишь, он может, вообще, сейчас операцию кому-нибудь делает. Мама разохается, будет смотреть тревожными глазами, чего доброго, ещё и в город начнёт собираться. А Володя сам кого хочешь напугает, такому можно рассказать. И я сказал:

– Усыпили Бульку, вот он и спит.

– Та-ак...

На террасе снова скрипнуло, и Володя показался из темноты. Он подошёл, чуть заметно хромая, и впился в меня чёрными провалами глаз:

– Рассказывай.

И я рассказал. И про то, как читал, и как увидел свет у соседа, и как решил, что это грабители. Про то, как нашёл спящего Бульку, как меня поймали и посадили под замок. О побеге и фокусе с ключом я рассказал с особым удовольствием. Володя слушал молча, не прерывая, и только хищно щурился.

Когда я замолчал, он сказал:

– Жди здесь! – и бросился в дом.

Я зевнул. Спать захотелось с новой силой. Из дома послышался торопливый голос Володи, и вскоре сам он выскочил на крыльцо, договаривая в телефон:

– Провожу, конечно. Всё, отбой! Как выйдут, позвоню.

Он выключил телефон и кивнул мне на калитку:

– Давай, ты – домой, а мы с Лешкой, то есть с Алексеем Павловичем, – на задержание.

Алексей Павлович – это наш участковый. Высокий, худой и улыбчивый. Бабушка, да и все её подружки-соседки ласково называют его Журавлик.

Я побрёл на улицу. Вот только что мечтал завалиться в кровать, а теперь глядя на оживлённого Володю, мне вдруг тоже захотелось «на задержание».

– А давайте я с вами! – сказал я. – Я ведь свидетель.

– Иди-иди, – поторопил меня Володя. – Там может быть опасно, а ты и так молодец – получше многих взрослых справился.

Я приосанился.

– Так может я ещё чем-нибудь помогу?

– Чем же? – покосился на меня Володя, когда мы завернули за угол. Тут он осмотрелся и уже шёпотом добавил: – Алексей Павлович сейчас из посёлка едет, он их машину разыщет – не пешком же они пришли, – а я прослежу за домом. Брать будем уже у машины. Нас двоих достаточно.

– Я тоже могу проследить.

Я представил, что крадусь, как индеец, высматривая следы и замирая, когда ветерок доносит до меня запах вонючего грабителя. Но Володя сказал:

– Если б по городу, тогда пожалуйста. А здесь кругом ветки, листья... Подшумишь.

Я уже хотел сказать, что ничего и не подшумлю, но вдруг понял, что мне казалось странным, пока мы шли: я слышал только одного человека. Себя. Все время мне под ноги что-то подворачивалось, и я на это что-то наступал. Володю же вовсе было не слышно. Он скользил призраком – тёмным и беззвучным.

Мы остановились за два дома до бабушкиного.

– Этот твой, с флюгером? – спросил Володя.

– С флюгером, да не этот. Вы на дом деда Семёна смотрите. Наш дальше, у нас ещё забор оранжевый.

Володя осмотрелся.

– Так, тут собак нет. Беги огородами. Домой придёшь – молчок, свет не включай, мать не баламуть. Спугнёте ещё. Всё понял?

– Понял, – вздохнул я.

Пока я пробирался огородами Филимоновых и бабы Нюры, я думал о машине. Ведь и правда, не на автобусе же грабители приехали. Наверняка оставили машину где-нибудь поблизости. И не в деревне. Тут её сразу приметят. Скорее всего они ещё до деревни съехали в придорожные кусты. Кто её там ночью разглядит?

Тут я остановился и задумчиво уставился на тыкву. Чуть дальше желтела ещё одна. Я присел на ту, что покрупнее, и стал размышлять.

Журавлик в соседнем посёлке живёт, и до нас ему целых полчаса пилякать по ночным ямам. Потом ещё машину искать... Это долго. А грабители могут в любой момент уйти. Отыщут книги и уйдут. Или увидят, что я сбежал, тогда им вовсе не до книг будет.

Не-ет, ждать никак нельзя!

Я вскочил с тыквы и кинулся к заднему забору бабы Нюры.

Через огороды, наперерез, я мигом выбрался на белеющую в лунном свете дорогу и огляделся. Дорога огибала деревню длинной кишкой, уходила в поле, а через пять километров вливалась в шоссе. Я решил, что грабители остановились как раз на этом отрезке: между деревней и шоссе.

Десяток метров я пробежал, но потом притормозил и пошёл шагом. Густой кустарник по обочинам дороги стоял чёрной стеной, и если бежать, то ничегошеньки не разглядишь. А машина должна быть близко. Книги ведь тяжёлые, какой дурак попрёт их в дальнюю даль.

Я вертел головой, внимательно присматриваясь к каждой подозрительной тени. Через пару минут деревня осталась позади.

Ночь была замечательная: тёплая, лунная, с ветерком, приносящим запахи цветов и реки. Только комары досаждали. Лезли в лицо, с лёту впивались в руки и надоедливо звенели. Я подошёл к ближайшим кустам, чтобы сломить ветку и отмахиваться от мелких кровопийц.

Это были заросли американского клёна. Деревенские воюют с ним, как могут: рубят, пилят, сжигают, – а он упорно растёт и захватывает новые территории. Так-то он не плохой. Только на участок его пускать нельзя – заполонит, задушит все культурные растения.

Я потянул за ветку. Листва зашуршала, а впереди вдруг что-то блеснуло. Машина!

Я, как кабан, проломился сквозь заросли и чуть не ткнулся носом в холодный металлический бок. Хорошо грабители устроились! С дороги здесь даже космический корабль не разглядишь.

Я обошёл машину кругом. Джип. Большой, тёмный, опасный.

Как же быть? Телефона нет, бежать обратно не хотелось – набегался уже. Да и на грабителей могу наткнуться.

Я почувствовал себя глупо, как та лиса из басни Крылова, которая ходила вокруг винограда. «Видит глаз, да зуб неймет».

А здесь, в кустарнике, комары были здоровее. И голоднее. Иначе с чего бы им так набрасываться на меня? Я уже вертел руками, как мельница, и тихонько ругался сквозь зубы: «Вампирюги. Лягушек на вас нет!» Но комары лишь тонко смеялись надо мной, и тогда я рассердился. Захотелось сделать что-нибудь этакое. Чтобы грабители ответили за все свои злодеяния: за то, что усыпили Бульку, за то, что меня напугали и под замок посадили, за разгром у дяди Вани. И раз я не мог задержать самих грабителей, я решил задержать их машину. Чтобы они уехать не смогли.

Я подёргал капот, попытался поддеть его палкой — без толку, крепко закрыт.

Тогда я перешёл к колесам. Жаль ножа у меня не было, чтоб их проткнуть. Пришлось колпачки откручивать. Но и тут незадача — воздух не выходил! Я наощупь нашёл тонкую твёрдую палочку и потыкал в отверстие. Где-то там золотник и если на него нажать, то воздух должен пойти... Пошёл! Звон комаров и шелест листвы заглушило шипение...

Мне казалось, что я просидел над колесом целую вечность. Комары, наверное, выпили уже половину моей крови, а оно всё ещё было таким же твёрдым и нисколько не спустило. Да ещё это шипение... Все звуки заглушает. Подойди грабители, я их и не услышу. А кладовок тут нет. Что они со мной сделают?

Я перестал шипеть и прислушался. Сверчки, комары, листва... Людей не слыхать.

В щёку впился комар. Я вскочил, прихлопнул его и пнул колесо. Всё бесполезно! Я тут до утра возиться буду!

Вдруг в голове у меня щёлкнуло, и я вспомнил, как мы с ребятами спорили, поедет ли машина, если глушитель заткнуть.

За ответом мы полезли в интернет и выяснили, что если забить в глушак яблоко, то машина заводится и выплёвывает это яблоко на несколько метров. Если крепко-крепко прижать тряпку, то просто фыркнет на тебя чёрной копотью и превратишься в негра. Но вот если яблоко замотать в тряпку, то сработает. В смысле, не поедет машина.

Недолго думая, я стащил футболку (прости, мама! Здрасьте, комары!) и намотал её на подходящую палку. У меня получилась отличная заглушка. Я затолкал её в выхлопную трубу. Сначала запихивал руками, потом лёг на землю и принялся колотить по палке пяткой. Пятке было больно. Можно было найти на дороге камень, но я побоялся, что звук ударов разлетится по спящей округе и встревожит грабителей.

И вот колочу я по палке, а в голове строчки из «Бородино» крутятся:

«Забил заряд я в пушку туго

И думал: угощу я друга!

Постой-ка, брат мусью!»

Наконец, палка с футболкой запихались. Я подёргал. Туго – не сдвинешь! Я спрятался неподалеку в кустах и довольно потёр руки: вот будет «мусьям» от меня гостинец.

Сидеть в засаде оказалось трудно. Я крутился, чесался и отбивался от комаров. Одна только мысль, что придется ждать до утра, приводила в уныние. Хоть волком вой. Я уже хотел всё бросить и бежать домой, но с дороги вдруг послышались тяжёлые шаркающие шаги и пыхтение. Я забыл про комаров и притаился.

Это были они – грабители! Каждый тащил по два огромных пухлых чемодана. У-у, ворюги!

Тот, что пониже, отдувался и всё время оглядывался. Второй был худее и выше. Это, наверное, вонючий.

Вонючий сказал:

– Что ты вертишься? Иди быстрее!

– Пасут нас. Чувствую, пасут, – ответил ему подельник.

Вонючий тоже оглянулся и процедил:

– Сопляк, наверное, стукнул.

Они бухнули чемоданы в багажник и уселись в машину.

Сердце у меня замерло. Заведётся - не заведётся? И где же Володя с Журавликом? От волнения я начал грызть какую-то ветку.

Вспыхнули фары. Машина торжествующе взревела. А я чуть не заплакал с досады. Чтоб мне провалиться! С детства не плакал, а тут...

Я конечно, не заплакал, но горько мне было ужасно.

Вдруг машина заглохла. Рыкнула ещё разок и снова заглохла. Сердце у меня подскочило куда-то в горло и заколотилось там, не давая дышать.Я привстал.

Грабители выскочили из машины, приглушенно ругаясь, открыли капот и стали светить туда фонариком. Ура! Получилось! Я чуть не завопил от восторга.

Под капотом грабители ковырялись долго – минут пять, и через каждую минуту пробовали заводить машину. Машина не заводилась. Низкий всё озирался по сторонам и смахивал со лба пот.

Я сначала сидел, довольно глядя на них, потом мне это надоело и я стал размышлять, что надо бы отыскать Володю. Правда, как выбраться, не «подшумев», я не представлял и поэтому продолжал сидеть. Не знаю, до чего бы я досидел. Может меня съели бы комары, а может грабители раньше нашли бы мой «гостинец» и уехали, но этого узнать мне, к счастью, не пришлось.

На дороге прошуршали колеса, и одновременно из темноты вынырнул Володя.

– Руки вверх. Вы арестованы, – спокойно сказал он.

Грабители на миг окаменели, а потом вонючий рванул к дороге, но через пару шагов остановился и сдавленно ругнулся — из зарослей ему навстречу шагнул Журавлик с пистолетом...

Спал я долго. Когда затрезвонил будильник, солнце уже вовсю хозяйничало в комнате, а со двора доносился папин голос. Папа приехал!

Я широко улыбнулся и вспомнил ночные приключения.

Вернулся я уже в половине второго. Проследил из своей засады, как Журавлик надел на грабителей наручники, подождал, когда уедет уазик, и только потом выбрался из кустов. Раньше показываться не стал. Вдруг бы Володя заругался, что я его не послушался и домой не пошёл.

На улице оживленно гомонили. Наверняка обсуждали неудавшееся ограбление.

Я вскочил и натянул чистую одежду. Штаны, изгвазданные ночью, зашвырнул под кровать, пообещав себе, что выстираю позднее.

На кухне я схватил горячий пирожок и выбежал из дома. Перед нашим забором было настоящее собрание. Толпа бабулек и дедулек, Верка с Ленкой и мои родители – все стояли, разглядывая дом дяди Вани и громко разговаривая.

Ворота во двор дяди Вани были распахнуты. Там стояла его «десятка», а на улице – полицейский «уазик» Журавлика.

Я подошёл ближе, чтобы послушать, о чём говорят. Тут Ленка глянула на меня и засмеялась. Все начали оборачиваться. А я как раз откусил от пирожка. И вот смотрят все на меня, а повидло горячее – ни проглотить, ни выплюнуть. Я аж подавился от такого внимания. Глаза вытаращил, дышу набитым ртом, а народ как давай смеяться. Я думаю: «Вот люди! Я, может, подавился, помираю, а они смеются».

Тут из толпы вышла моя бабушка и строго спросила:

– Вовка, где тебя носило? Чумазый-то какой! Иди мойся!

Тут я всё понял. Руки-то я ночью вымыл – они все были в земле, в саже, ещё и исцарапанные, а про лицо даже не подумал. Я ж лицом по земле не ползал, трубу выхлопную не трогал. Вот и не стал мыть. Чего зря воду переводить? А про то, что пот вытирал, да комаров грязными руками шлёпал, не вспомнил.

Я хотел сказать, мол, подумаешь, чумазый, зато жив-здоров и дяде Ване помог, но увидел испуганный взгляд мамы и вопросительный папы и говорить ничего не стал. Вздохнул только. Сунул остатки пирожка в рот и пошёл домой.

Вдруг кто-то крикнул:

– Владимир Петрович!

Потом:

– Вовка, подожди!

После этого я остановился. В первый раз я не понял, что звали меня, а вот Вовка я здесь один. Ко мне подошёл Журавлик, в смысле Алексей Павлович. Все примолкли и удивленно уставились на нас.

Алексей Павлович сказал:

– Спасибо, Вовка! – и протянул мне худую длинную руку.

Я обтёр о штаны повидло и протянул свою руку в ответ. Он сжал её неожиданно сильно и торжественно сказал:

– Благодарю тебя, Соколов Владимир Петрович, за помощь в поимке воров-рецидивистов.

Потом Журавлик улыбнулся и по-мальчишечьи подмигнул.

Я улыбнулся в ответ. Было очень приятно. И больше никто не смеялся надо мной, а все смотрели с изумлением. Баба Нюра с бабой Тоней так и вовсе рты раскрыли. Как же! Сам Журавлик «хулигана» похвалил, руку пожал. Только бабушка охнула и, прижав концы платка ко глазам, сказала:

— Соколик ты мой...

Тут и мама с папой подошли, тревожно хмурясь.

– И вам спасибо, – сказал им Журавлик. – Вы воспитали настоящего героя.

Тут я почувствовал, что краснею. На мой взгляд, герой – это тот, кто грудью — на амбразуру, телом – на гранату... В общем, жизни не щадит ради других. А я просто сбежал от грабителей, да глушитель заткнул. Что тут героического?

Но Журавлик на полном серьёзе начал рассказывать любопытствующим соседям о ночном ограблении, которое сорвалось благодаря мне.

Я отошёл в сторону, и мама с папой со мной, но ничего спросить не успели. Рядом вдруг появился Володя и протянул мне какую-то грязную тряпку.

– Оставь на память, – сказал он, хлопнул меня по плечу и ушёл.

Ничего не поняв, я развернул тряпку.

Это была моя футболка. Я смотрел на чёрные разводы, на большую дыру прямо на животе и боялся поднять глаза на маму.

А мама взяла футболку, оглядела её и срывающимся голосом сказала:

– Я тебе ещё десять сошью. – Потом она оглянулась на Журавлика, и толпу, которая притихла, ловя каждое его слово, и добавила: – Пойдём домой, соколик. Расскажешь!