Воспоминания об отце

Воспоминания об отце

В каждой биографии человека, прошедшего Великую Отечественную войну, а в особенности, прошедшего ее, как отец, от первого до последнего дня, есть много типического, как у миллионов его сверстников. Войну прошла вся семья отца. Воевал мой дед Исай Яковлевич, еще участник Первой мировой войны (когда началась Великая Отечественная, ему уже было за 50). Военным врачом была и старшая сестра отца – Галина Исаевна, по мужу Лев, жившая после войны в Подмосковье, в Звенигороде, вместе с моей бабушкой Раисой Львовной, по девичьей фамилии Левитан. Мы приезжали к бабушке с сестрой, и она запомнилась мне как человек необычайной доброты.

Войну прошли офицерами оба младших брата отца – Михаил и Аркадий (он, двадцатидвухлетний гвардии лейтенант, командир минометной батареи, погиб под Дрезденом в 1945 г., всего за пару недель до Победы).

Но много есть в таких биографиях и неповторимого, личного, связанного с обстоятельствами и, конечно, с самой личностью. Оставаясь беспристрастным, следуя документальным материалам и фактам, я все же постараюсь упомянуть и об этом.

Из всех членов его семьи фронтовая биография отца была, конечно, самой героической.

В начале апреля 1940 года он, девятнадцатилетний лейтенант, только что выпущенный из Смоленского военного училища корпусной артиллерии, был назначен командиром батареи и отправлен на фронт – на финскую войну. В марте того же года в должности заместителя командира батареи и начальника разведки полковой школы 269-го корпусного артиллерийского полка 10-го армейского корпуса проходил службу в Киевском военном округе, вблизи границы.

Хочется сказать о том, что же такое корпусная артиллерия и с какой военной техникой была связана фронтовая биография отца. Корпусная артиллерия – самая мощная огневая сила того времени. Это дальнобойные тяжелые орудия больших калибров, призванные поддерживать крупные армейские операции. Подразделения, которыми во время войны командовал отец, были вооружены 152-миллиметровыми гаубицами-пушками образца1938 г., настолько удачными, что до сих пор стоят на вооружении некоторых армий.

Вес этого гигантского орудия – почти 10 тонн, длина его более 8 метров, ширина 2,5 метра. Вес снаряда 43,5 килограмма, вес полного порохового заряда 19 кг, а дальность прицельной стрельбы – 20 километров. Отличие пушки от гаубицы в том, что гаубица стреляет по навесной траектории, а пушка – по настильной. Достоинством гаубицы-пушки является то, что она может стрелять и как гаубица, и как пушка. Чтобы справляться с таким колоссом, требуется расчет не в 4 человека, как обычно, а в 9!

Войну Яков Исаевич встретил на рассвете 22 июня на румынской границе, под Черновцами. В этом регионе, только что отвоеванном Красной армией у Румынии, как рассказывал отец, еще преобладало румынское население. Отец был человеком очень любознательным и говорил мне, что изучал там румынский язык. Могу это подтвердить – до конца жизни он мог сказать несколько обиходных фраз по-румынски. Стратегически это был очень важный регион. Румыния, тогдашняя союзница Гитлера, была основным поставщиком нефти для германской армии, а горючее – основной ресурс войны. Вот почему перед войной здесь были сосредоточены значительные силы Красной армии.

После тяжелых поражений первого месяца войны советские войска вынуждены были отойти на новые рубежи. Полк, в котором служил отец, был переброшен в район Днепропетровска и вел там тяжелые оборонительные бои. Об одном из них отец вспоминал на страницах коллективного сборника «Мы из поколения победителей». Эти строки я приведу несколько позднее.

Вообще, за плечами Якова Исаевича – почти все самые основные, страшные и кровопролитные сражения Великой Отечественной. В 1942 году, будучи уже капитаном, воевал под Сталинградом в должности заместителя командира дивизиона 203-го артиллерийского полка в составе 57-й армии Донского фронта под командованием генерала (впоследствии Маршала Советского Союза) Ф.И.Толбухина.

В 1943 году – на Курской Дуге, в этой страшной, чудовищной мясорубке. Кстати, в одном из частных писем отец пишет моей сестре, что в 2004 году в военкомате случайно узнал: за Курскую битву был представлен к званию Героя Советского Союза. Но ограничились орденом Александра Невского, тоже, конечно, очень высоким (как пишет Я.И., видимо, сказался «пятый пункт»).

В составе 1-го Белорусского фронта освобождал Прибалтику (это была знаменитая операция «Багратион»), одна из крупнейших в войне. Затем в апреле 1945-го участвовал в штурме Кёнигсберга, одном из самых кровопролитных и тяжелых сражений Великой Отечественной.

Немецкое командование приняло все возможные меры, чтобы подготовить город-крепость Кёнигсберг к длительному сопротивлению в условиях осады. В городе имелись подземные заводы, многочисленные военные арсеналы и склады. Система обороны включала в себя внешний оборонительный обвод, который уже был преодолён советскими войсками, и три внутренних обвода. В центре города находилась цитадель.

В Кёнигсберге у немцев было три кольца обороны. Первое — в 6-8 километрах от центра города — состояло из траншей, противотанкового рва, проволочных заграждений и минных полей. На этом кольце располагалось 15 фортов (построенных к 1882 году) с гарнизонами в 150—200 человек, при 12-15 орудиях. Второе кольцо обороны проходило по окраинам города и состояло из каменных зданий, баррикад, огневых точек на перекрёстках и минных заграждений. Третье кольцо, в центре города, состояло из 9 бастионов, башен и равелинов (сооружённых в XVII веке и перестроенных в 1843—1873 годах).

Общая численность немецкого гарнизона Кёнигсберга была около 100 тысяч человек. Советские войска взяли эту неприступную крепость штурмом. Там, в поверженном Кёнигсберге, отец и закончил войну в звании майора (в 24 года!) и в должности заместителя начальника штаба артиллерии стрелкового корпуса (такую должность обычно занимали полковники). За эту войну Яков Исаевич был награжден семью орденами: Красного Знамени, Александра Невского, двумя Отечественной Войны I степени, четырьмя Красной Звезды, и 13 медалями, в том числе «За боевые заслуги», «За оборону Сталинграда» и «За взятие Кёнигсберга». Был шесть раз ранен, дважды тяжело, и дважды тяжело контужен. Но каждый раз после лечения вставал в строй.

После окончания войны отец служил в Калинине (теперь Тверь). Примечательно, что он был оставлен в прежней должности, а это не самой собой разумелось. Ведь армия значительно сокращалась, должностей не хватало, и после войны многих, вплоть до маршалов, приходилось понижать в должности. Это лишний раз подчеркивает, что отца ценили.

Там же, в Калинине, в 1947 он женился на моей матери Регине Юрьевне. Мама, по девичьей фамилии Канторович, была из семьи зубных врачей. Деда своего, Юрия Лазаревича, я почти не помню – он рано умер от рака. Но рассказывают, что он был очень хорошим, знаменитым стоматологом, и хоронить его пришло пол-Калинина. Бабушку звали Ревекка Лазаревна, ее я помню лучше, она до смерти жила с нами. Я звал ее баба Рыба (от сокращенного имени Рива). Мама встретила войну, поступив на 1-й курс института иностранных языков, но учиться ей не пришлось. А пришлось рыть окопы и противотанковые рвы в холодную и ненастную осень 41-го. Немцы были уже у стен Москвы. Там мама и заработала свои ужасные болячки, от которых мучилась потом всю жизнь. Затем семья была эвакуирована в Новосибирскую область, а доучиваться маме пришлось уже после окончания войны.

В Калинине, 7 января 1948 года появился на свет и я.

В 1949 г. отца, как молодого перспективного офицера, направили на учебу в Москву, в Военно-инженерную артиллерийскую академию им. Дзержинского. Я довольно хорошо вспоминаю отцовский курс. Все были фронтовики, герои, дружили между собой, а когда отец в 1953 году с отличием окончил академию, всем курсом отправились отдыхать в Анапу. Эта поездка мне тоже вспоминается, хотя и отрывочно. Между прочим, там случился эпизод, который я запомнил (я потом переспрашивал отца, и он подтвердил, что все так и было). В один злосчастный день на толпу отдыхающих внезапно выскочил огромный бык. Все были в шоке, но отец не растерялся, схватил его за рога и прогнал.

После окончания академии отец продолжал службу на разных командных должностях, часто переезжая из города в город. С сокурсниками по академии, из которых несколько впоследствии стали генералами, а его близкий приятель Бойчук дослужился до маршала, отец поддерживал дружбу и в последующие годы. Помню, что Ефим Васильевич Бойчук, уже будучи генералом, служил какое-то время в Кирове и часто бывал у нас дома запросто. Правда, когда он стал маршалом, отец написал ему письмо с какой-то просьбой, но ответа не получил.

После Москвы были Свердловск (там 13 июля 1953 г. родилась моя сестра Лариса), Пермь, а закончил службу отец в Кирове, где и остался до конца жизни.

Яков Исаевич вышел на пенсию сорока лет от роду, еще молодым, благодаря т.н. «льготным годам» (год войны считался за четыре). Хотя льгота – здесь не вполне походящее слово. Он еще долго после этого работал. Был начальником отдела в Облпотребсоюзе, директором базы, инженером в Кировлесмпроме. Последним местом его работы стала должность начальника Гражданской обороны в объединении Кировсельхозтехника. Эту службу, так или иначе связанную с армией, отец исполнял с душой и был на очень хорошем счету: ведь он до конца жизни оставался «военной косточкой». Все же, мне кажется, потенциал его в гражданской жизни был использован не полностью: у него была светлая голова, блестящее образование и завидная работоспособность. Однако тогда существовал странный и несправедливый закон: заработок военных пенсионеров, работавших после выхода на пенсию, не должен был превышать в сумме с пенсией оклад, который такой пенсионер получал на военной службе. Поэтому отец не принимал неоднократно предлагавшихся ему более ответственных должностей: в этом случае ему пришлось бы отдавать государству больше заработанных денег, чем оставлять себе. А он и так отдавал немало.

Свой неистраченный резерв Яков Исаевич компенсировал общественной работой. Долгие годы был председателем секции артиллерии и ракетных войск областного Совета ветеранов, где работал много и с душой. Был активным лектором-международником Общества «Знание», нередко ездил с лекциями по разным городам и районам области. Постоянно читал, особенно интересовался военной историей. При этом в разговорах со мной то и дело замечал, что о войне пишут много неправды. Последние взятые им книги я возвращал в библиотеку уже после его кончины.

Были у него и любимые увлечения. Когда отец был помоложе, он был завзятым театралом. Они с мамой часто посещали театр, любили и драму, и оперу, ходили на симфонические и эстрадные концерты. Но больше всего Яков Исаевич любил оперетту, знал всех известных мастеров этого жанра и часто напевал опереточные мелодии. У него всегда, кстати, были приятели из мира искусства. Когда стал стареть, стал много времени проводить на даче. Очень прилежно и, кажется, с удовольствием выращивал овощи и фрукты, многое делал в доме своими руками.

О войне вспоминал не часто, и не с особенно большой охотой. В войне, - говорил он мне, - ничего хорошего нет, это грязь, кровь, смерть. Часто подчеркивал, что если он выжил – то это случайно, выпал счастливый билет. Этим, наверное, объясняется то, что после отца осталось до обидного мало воспоминаний.

Вот часть того немногого. Эти воспоминания о первых месяцах Великой Отечественной приведены в коллективном сборнике «Мы из поколения победителей».

Под напором превосходящих сил противника мы вели тяжелые оборонительные бои в составе Южного фронта. Во второй половине июля управление стрелкового корпуса было ликвидировано, и полк вошел в состав частей Резерва Верховного Главнокомандования.

В двадцатых числах августа 1941 года мы погрузились в эшелоны, чтобы принять участие в обороне Днепропетровска. Но пока ехали к месту сосредоточения, Днепропетровск был уже захвачен противником. Сколько могли, мы вели оборонительные бои на левобережье Днепра в районе Новомосковска.

В первой декаде сентября противник прорвал оборону на Днепре и повел наступление на Сталино (теперь Донецк) – Ростов на Дону.

Чтобы дать возможность стрелковым частям отойти и занять оборону на новом рубеже, полк получил задачу развернуться в пяти километрах западнее Синельниково, что мы и сделали, поставив все 36 орудий на прямую наводку.

Вскоре напозиции полка в боевых порядках двинулась армада из 85 – 90 фашистских танков Т-4.Это были средние танки. Тяжелых у противника тогда еще не было.

Подпустив танки на 700 - 500 метров, мы открыли по ним из всех орудий ураганный огонь. Мы увидели, как при попадании снаряда в башню она отлетала в сторону на 5 - 6 метров, а если снаряд попадал в борт или ходовую часть, то танк загорался. Огнем орудий полка было уничтожено и разбито 22 танка.

Эта атака была успешно отбита, Оставшиеся танки противника стали обходить полк с тыла.

Для того, чтобы вести огонь по танкам в этих условиях, надо было поворачивать орудия на 180 градусов.

В каждом орудийном расчете было 9 человек, и они вполне справлялись с поворотом орудия. Но когда производили разворот, грузошина уходила глубоко в землю, а противоположная станина поднималась на 50-70 см. Стрелять в этом случае нельзя.

Единственное, что можно было сделать – это прицепить орудия к тракторам (в полку были тягачи Т-60) и произвести разворот. Все это надо было сделать под ураганным огнем фашистских танков, которые возобновили атаку.

9-я батарея, которой я, старший лейтенант, тогда командовал, в этом отношении имела преимущество – она находиласьна левом фланге полка. Ее огневые позиции были вблизи оврага, где укрывались от огня тягачи. Я вызвал на батарею трактора, подцепил к ним орудия и развернул их в сторону атакующих танков. У первого орудия за наводчика встал сам, у второго поставил политрука батареи, у третьего и четвертого – соответственно командиров огневых взводов.

Могут спросить, почему я так поступил. Потому, что у кого-то из солдат и сержантов в сложнейшей обстановке боя могли сдать нервы, а офицерская закалка все же выше. Когда на тебя, поливая огнем, прет стальная махина, важно уловить нужный момент. Раньше начнешь стрелять – будешь тратить снаряды впустую. Опоздаешь – окажешься под гусеницами фашистского танка сам. Вот и поймай момент, чтобы ударить по противнику наверняка. Пример командира тоже много значит для духа подчиненных.

В том бою не на жизнь, а на смерть нам удалось сохранить хладнокровие и точный расчет. Батарея уничтожила семь танков противника, из которых 4 на моем счету. Полк понес большие потери в живой силе и технике, а моя батарея вышла из боя без потерь материальной части, и только один боец получил ранение.

За этот бой я был награжден орденом Красной Звезды, а наводчик орудия 3-й батареи 1-го дивизиона – медалью «За отвагу». Награды нам вручал лично командующий армией Р.Я.Малиновский, будущий Маршал Советского Союза.

Потом на пути от Сталинграда до Кенигсберга было много и более тяжелых боев, много форсировано рек, попадали в окружение. Досыта насмотрелся на разрушенные города и села, на смерть и кровь боевых товарищей, да и на свою собственную. Были и другие награды, в том числе и повыше, чем орден Красной Звезды.

Но то была первая награда за бой, который показал, что мы способны не только отступать, но и беспощадно бить непрошенных гостей. Появилась вера в то, что победа будет за нами. И мы победили.

Мне кажется, что за этими страницами проступают черты характера отца. Во-первых, для меня совершенно объясним этот спокойный, повествовательный тон и полное отсутствие восклицательных знаков. Отец был в жизни человеком скромным, совершенно не пафосным. И о войне он рассказывает, как о тяжелой, но необходимой работе. Он был человеком смелым и отважным, и во время Великой Отечественной это сказалось, наверное, в полной мере. Тому подтверждение – список его подвигов, ран и наград. Но всегда повторял: тот, кто говорит, что на войне не страшно, лукавит. Как это так не страшно, когда смерть подстерегает каждую минуту? Но стараешься сделать свое дело (отец никогда не говорил «исполнить долг»), быть не хуже других, и страх отступает.

Яков Исаевич говорил мне, что в фильмах часто показывают, как поднимаясь в атаку, кричат «За Родину, за Сталина!». Я, говорил отец, такого ни разу не слышал. Человеку в любой ситуации свойственен инстинкт самосохранения, а подняться в атаку очень нелегко – это идти почти на верную смерть. Больше всего, вспоминал он, в этом случае крыли в душу и в мать. И вообще, воевали, как он не раз мне объяснял, не «За Родину, за Сталина!», а за право жить мирной жизнью, за свою семью, за близких, за свой домашний очаг.

Война, как отмечал отец – это время предельной концентрации сил и нервов. Таких глупостей, как простуда или зубная боль, никто и не знал.

Второе, и очень важное, что я прочитываю за строками воспоминаний отца – это свойственный ему гуманизм. Посмотрите, с какой гордостью он упоминает о том, что в руководимом им бою был ранен только один солдат. Он солдата любил, ценил и берег. Как это далеко от жуковского «бабы еще нарожают»!

Отец вспоминал, что ему повезло с полководцами, под началом которых он воевал. С большим уважением он отзывался и о Родионе Яковлевиче Малиновском, и о Федоре Ивановиче Толбухине, и о Порфирии Георгиевиче Чанчибадзе. И главным в его воспоминаниях о них, которыми он делился со мной или сестрой, была как раз эта забота и солдате и стремление его сохранить. Не только как боевую единицу, но и как человека.

Этим качеством обладали не все. Отец, например, вспоминал, как однажды их корпусу был дан приказ: к революционному празднику взять какую-то высоту, которая, как он подчеркивал, стратегически была не так-то и важна. Важно было отрапортовать. Раз за разом шли в атаку, и почти все полегали. Тогда, вспоминает отец, приехал высокий начальник (он называл его имя, но я не хочу повторять, его уж давно нет в живых). Он выстроил всех офицеров и закричал, брызгая слюной «Не умеете командовать, вашу мать, так пойдете в атаку сами». И пошли, и взяли высоту, при этом половина офицеров погибла.

Солдата Яков Исаевич продолжал любить и после войны. У меня остались мальчишеские воспоминания, как в Перми он принял большое участие в судьбе одного из них. В его части проходил солдатскую службу способный пианист по фамилии Коцюба, выпускник Свердловской консерватории. Отец, как мне вспоминается, делал многое для того, чтобы оградить его от превратностей службы, которые могли повредить ему как музыканту, создавал условия для занятий, принимал его у нас дома. Может быть, общение с Коцюбой в какой-то мере повлияло и на мой выбор профессии.

Вторым таким солдатом, который мне хорошо запомнился, был его ординарец сержант Шумский. Он был вообще принят в доме, как свой, постоянно у нас столовался. Отец называл его «Витя» и, как мне кажется, никогда не гонял по пустякам.

Отец был человеком общительным и радушным. Вместе с мамой они очень любили принимать гостей, а мама, к тому же, прекрасно готовила. Отец сам выпивал мало – рюмку-другую, больше по праздникам. И никогда, ни разу в жизни, не курил.

Теми немногими привилегиями и льготами, которые у него были, как у ветерана войны, отец охотно делился с другими. Вообще, помогать кому-то было его страстью, он иногда что-то делал даже для малознакомых людей. А уж о друзьях и близких – и говорить нечего.

Кстати, об этих привилегиях. Они были всегда очень небольшими. Они практически не касались жилья. Свою первую в жизни отдельную квартиру – двухкомнатную «хрущевку», отец получил в начале шестидесятых, когда уже вышел на пенсию. Касались эти льготы небольших, скромных продуктовых «заказов» на праздники. Но главной из этих льгот была, конечно, возможность не стоять в очередях. Уже начиная с 60-х годов везде: в магазинах, на вокзалах и в аэропортах, в парикмахерских и прачечных, писалось «участники Великой Отечественной войны обслуживаются вне очереди». И это было, конечно, великое благо, позволяло экономить время и нервы.

Справедливости ради скажу, что отец пользовался этим далеко не всегда и не напоказ. Ему бы и в голову не пришло пройти вперед, если в очереди стояло 3-4 человека. Иногда, правда, замечая орденские планки на его пиджаке, люди сами просили пройти, и это Яков Исаевич принимал с гордостью, но и как бы немного смущаясь. Со временем, правда, всё чаще стали раздаваться реплики вроде «развелось тут» или «спасения нет от этих вов». В этом случае отец выходил из себя, кипятился, и его трудно было остановить.

После одного из таких инцидентов у меня состоялся с отцом разговор. Я наблюдал, как менялось отношение к ветеранам. В 50-х и начале 60-х их почти обожествляли, хотя их было еще достаточно много и они были молоды. Все же, когда по улице проходил такой ветеран, особенно в офицерской форме и с орденами, ему вслед оборачивались и восторженно перешептывались. Много было, правда, на улицах и калек (позднее их убрали с глаз подальше) – их жалели и привечали. Позднее люди стали все равнодушнее относиться к ветеранам, а в 70-х дошло и до неприязни. Все это не могло не вызвать у участников войны, и, конечно, у Я.И. тоже, ответной реакции. Вот почему он так неистовствовал.

Папа, сказал я ему, у нас, детей первого послевоенного поколения, все это еще свежо в памяти. Мы играли в красноармейцев, побеждавших фашистов. Мы постоянно слышали живые свидетельства о Великой Отечественной не по радио, не по телевидению, а от своих родных и близких. И в наших сердцах жила и продолжает жить благодарность им за их подвиг.

Но с тех пор народилось еще, как минимум, два поколения. Для многих из них Великая Отечественная война – все равно, что русско-японская или первая мировая. Это было давно. Быть вечно благодарным – это красивая фраза, не более. У людей своя жизнь, к тому же жизнь не самая лучшая. Они устали от повального дефицита, от километровых очередей. Проявление такой реакции с их стороны, конечно, их не красит и заслуживает всяческого порицания. Но попробуй отнестись к этому философски и поберечь нервы.

«А ведь ты прав, - сказал отец. Русско-японская война, это ты верно заметил». Но, кажется, я его не вполне убедил, потому что кипятиться он продолжал и дальше.

Мне кажется, что моя сестра и я унаследовали от отца его представление о патриотизме. Он, конечно, был настоящим патриотом, и тысячу раз доказал это – хотя бы своей военной биографией. Но патриотом он был без ложного пафоса и трескучих фраз, которых он вообще терпеть не мог. Его патриотизм основывался на любви к родине при признании других стран и народов и уважении к ним.

Отец гордился своей принадлежностью к поколению победителей, День Победы всегда был для него святым. В этот день он оживлялся, много времени проводил на улице, принимал участие в праздничных мероприятиях. И, конечно, перед глазами у него снова проходили события его трудной и героической фронтовой молодости.

Конечно, близким Якова Исаевича, будет приятно пролистать эти скромные страницы. Приятно будет вспомнить деда его внукам, в которых он души не чаял – Ирине, Алику, Юре.

Но больше всего эти воспоминания предназначены правнукам отца, большинство из которых деда никогда не видели. Пусть знают, что им есть, кем гордиться

Из жизни родителей

Я вспомнил некоторые эпизоды из жизни моих родителей. Они никак не связаны один с другим, просто всплыли в памяти.

Есть такое выражение: врет, как автор воспоминаний (вариант: как очевидец). Уверяю, что все это чистая правда.

Когда мы жили в Москве, и отец учился в академии, их курс был очень дружен. Некоторых его приятелей по академии я довольно хорошо помню. Сейчас ясно, что все они были совсем молодые люди, по 25-30 лет, но мне они представлялись, конечно, очень взрослыми. Война окончилась всего несколько лет назад, все были увешаны наградами и носили высокие звания, ниже подполковника никого не было. В сущности, здесь были сосредоточены все лучшие молодые офицеры-артиллеристы страны. Были более тесные связи. Так, отец близко приятельствовал с Пивоваром (который впоследствие стал генералом и профессором, преподавал в той же академии), Бойчуком, впоследствие маршалом, Николаем Соболевым и Борисом Ереминым. Они ходили друг к другу в гости, мне запомнилось, как вместе большой компанией делали окрошку. Все, в том числе и отец, очень увлекались игрой в преферанс, что, конечно, женами не приветствовалось. Когда они играли, я часто при этом присутствовал и приглядывался к игре, запоминал термины, играмне очень нравилась и я всегда хотел научиться играть. Впоследствии так и произошло.

В связи с этим вспоминаю такой эпизод. Когда мне было лет 15, к нам в гости заехал приятель отца по академии Вальковский. Он жил в Минске, был у нас, как я вспоминаю, проездом и провел с отцом целый день. Вальковский был уже генералом, но кажется, к тому моменту успел уйти на пенсию. Они встретились очень тепло. Хорошо выпили, закусили. Помню, что было много разговоров, воспоминаний. И тут Вальковский говорит: вот бы расписать пулечку, да жаль, третьего нет (в преферанс играют минимум втроем, максимум вчетвером). Тут вступаю я : «А я вам не подойду?». Я уже к тому моменту активно играл в преферанс, причем научил нас отец моего одноклассника Игоря Жуйкова, и у них дома мы часто играли с Жуйковыми и еще одним их соседом, Славой Коноваловым, который был нас несколькими годами старше. Но отец об этом не знал. Меня посадили, и я составил отцу и Вальковскому неплохую компанию, потому что к этому времени играл уже вполне прилично, что очень обоих удивило.

Помню еще посещение нашего дома Ефимом Васильевичем Бойчуком. Отец продолжал служить в это время в армии. Бойчук после академии сделал стремительную карьеру. Когда он заходил к нам, он был уже генерал-лейтенантом, то есть на несколько ступеней выше чином, чем отец. Я очень хорошо помню, что при встрече отец из субординации назвал его «товарищем генералом» (не знаю уж, насколько всерьез). Но на это получил, к чести Бойчука, от него отповедь в таких примерно словах: «Ты что, Яшка, белены объелся?». Правда, когда тот стал маршалом, отец написал ему письмо с какой-то просьбой (видимо, очень насущной, потому что отец вообще не любил ни о чем кого-то просить и делал это крайне редко). Ответа он не получил. Я предполагаю, что письмо вообще могло до отцовского приятеля не дойти. Впрочем, кто знает: у маршалов свои причуды и свои правила.

Когда мы жили в Москве, мама не работала и много занималась мной. Она часто водила меня гулять по городу, показывала разные интересные места. Она устраивала мне разные увесения, но конечно, детские. Мы с ней бывали в зоопарке, в цирке, я часто бывал с ней в Центральном доме культуры железнодорожников, который располался близко к дому, у трех вокзалов (мы жили в коммуналке на Каланчевской, возле метро «Красные ворота»). В ЦДЖ, как я помню, меня водили на елки, на детские спектакли (из которых я запомнил, например, «Зайка-зазнайка»). Но я очень интресовался взрослой жизнью и взрослыми развлечениями, тем более, что родители часто бывали в театре, особенно в Большом, и на концертах. После этого мама всегда подробно пересказывала мне содержание спектаклей и фильмов, свои впечатления от концертов. И я начал проситься с ними, но таких маленьких, как я, на вечерние спектакли и концерты не пускали. Это меня злило. Когда родители уходили, они чаще всего оставляли меня на попечение дяди Миши, папиного младшего брата, который в это же время учился в Москве, в институте инженеров транспорта. Я с ним хорошо ладил, тем более что дядя Миша относился ко мне очень ответственно. Но однажды, когда родители в очередной раз ушли в театр, на меня нашел какой-то стих, и я от злости потихоньку ножницами порезал на мелкие кусрочки отличный отцовский кожаный плащ, висевший в углу. Когда родители вернулись, это уже стало известно дяде Мише, который очень расстроился. Не припомню, сильно ли гневались родители, но с тех пор они иногда стали водить меня на дневные спектакли в Большой театр. Так я влюбился в оперу и балет. Когда мы жили в Перми, я с мамой уже регулярно ходил в оперный театр, знал всех солистов и дирижеров и многие оперы и балеты. Меня также стали водить на драматические спектакли и на концерты.

Кроме того, в оперном театре у нас был знакомый. У отца в полку служил солдат по фамилии Коцюба (имени я, к сожалению, не помню). Он был пианист, окончил свердловскую консерваторию. Отец очень любил артистов, у него всегда были в этой среде приятели. Так вот, этому Коцюбе отец создал просто уникальные, беспримерные условия. Всячески оберегал от превратностей службы, могущих помешать ему, как пианисту, дал возможность ежедневно заниматься. И даже позволил, что уж вовсе для солдата-срочника невероятно, работать в оперном театре как концертмейстеру. Коцюба был принят у нас дома как свой, отец нередко приглашал его к столу.

Когда в Киров на гастроли приезжал Рижский русский драматический театр, очень хороший, с прекрасными актерами, родители посещали все его спектакли. На некоторые и мне покупали билеты, но почему-то всегда отдельно от родителей (видимо, они хотели удостовериться, подходит ли мне тот или иной спектакль). Папа и мама каким-то образом познакомились тогда и близко сошлись с ведущим актером этого театра, которого звали Аугшкап Агрий Робертович. Это был очень милый и интиллегентный человек. Сестра Лариса, которой тогда было лет восемь-девять, очень удачно окрестила его «шкаф гардеробович». Как-то так получилось, не помню уже почему, что он после гастролей ехал с нами в одном поезде на юг. Он буквально не выходил из нашего купе, подолгу беседовал с родителями и с удовольствием поедал вкусности, на которые была щедра мама. Помню, отец задал Аугшкапу вопрос (я в очередной раз подивился отцовской любознательности), с чем связан тот факт, что русский театр существовал в Риге еще до революции. Аугшкап ответил, что с наличием в Риге еще до революции русской антрепризы.

Еще в Москве мои родители увлекались опереттой, нередко посещали спектакли. Отец знал наизусть многие опереточные мелодии, напевал их и даже танцевал какие-то каскадные танцы с выбрасыванием ног. Позже, когда уже жили в Кирове, туда часто на гастроли приезжал замечательный Свердловский театр оперетты, который славился по всей стране. Когда это случалось, родители просто не вылезали из театра, посещая даже не просто все названия, но и все подряд спектакли, чтобы сравнивать игру разных актеров в одной и той же роли.

В связи с этим я вспоминаю вот какой случай. В средних классах школы у меня был друг Володя Михеев. Мы учились в параллельных классах и были не разлей вода. Я часто бывал у них дома (они жили в коммуналке на углу Труда и Карла Маркса. Между прочим, в той же квартире проживала будущая Ларисина однокурсница Надя Состамойнен). Я любил бывать у них, потому что мне был очень симпатичен Володин отец, Николай Игнатьевич, художник по професии. Кажется, и я ему нравился. Родители Володи нередко брали меня с собой на разные вылазки, например, когда Николай Игнатьевич выезжал на этюды, и они там же устраивали пикники. Все это мне очень нравилось, так же как и походы на лыжах или катание на коньках, что в нашей семье не очень-то практиковалоь.

Родители наши были знакомы, но не близко и больше визуально. Раскланивались при встрече, но особенно в разговор не вступали. И вот однажды я как-то засиделся у Михеевых, отец зашел за мной, и его пригласили выпить чаю. За столом разговорились о театре. Как раз тогда на гастролях был Свердловский театр, и отец говорил и говорил. У него выплывало столько деталей и подробностей, что только диву можно было даться. Отец Вовки прямо в лицо сказал отцу, что общение с ним совершенно изменило в приятную сторону его представление о Якове Исаевиче, и что он никак не думал, что он такой театрал и вообще интиллегент.

Я и сам иногда бывал папе приятно удивлен. Например, меня очень поразило, когда однажды по радио передавали музыку, и отец сказал: это увертюра к опере Римского-Корсакова «Царская невеста», я ее очень люблю. Таких знаний я никак не предполагал.

Другой случай. Я очень увлекался футболом и хоккеем, часто ходил на игры и смотрел по телевизору, а отец был довольно-таки к этому равнодушен. Иногда походя спросит: «кто играет?» или «какой счет?». И все. Но однажды в какой-то телевизионной передаче зашла речь об игре в Москве команды басков, а их приезд был тогда как визит марсиан. Отец очень оживился. Оказалось, что он был на том матче, назвал мне фамилии всех игроков и вспомнил особенности их игры. Я еще раз подивился его памяти и любознательности.

Чтобы закончить «театральную тему», скажу еще об одном эпизоде, который я помню смутно, но потом о нем отца спрашивал, и он дополнил подробности. В Свердловске в Доме офицеров выступала Любовь Орлова. Она уже была, конечно, не такой первой молодости, как в «Волге-Волге» или «Веселых ребятах», но еще вполне в соку, и совсем недавно снялась в фильме «Весна». Во всяком случае, по-прежнему оставалась для всего СССР актрисой №1. Видимо, родители взяли меня с собой, потому что оставить было не с кем. Отцу тогда поручили вручить Орловой букет, и как мне вспоминается, он сделал это изящно, в ответ на что Орлова его обняла и чмокнула. Отец мне тогда, когда я его переспрашивал, сказал, что такое поручение не было случайностью. Еще в академии он был ответственным за приглашение к ним известных артистов и общался с ними. Он называл ряд громких имен, например, Лемешева.

Мама вообще была натура артистичная. Например, она замечательно изображала вятский говор. Это тем более удивительно, что она выросла в Твери, где акают даже больше, чем в Москве. Я еще припоминаю время, когда мама сильно говорила на «А». Потом это смягчилось, но окать она не стала. Вятский говор она изображала прямо один в один. Ее коронным номером был такой диалог, который она, уж не знаю, где и от кого услышала:

- Вань, а Вань, Петька-то пити хочет.–Ак чо, рук нету, чо ли? Вода-те у нас в кадци. –Ак в кадци-то у нас говна.–Ак чо, руки отсохли, чо-ли? Розгреби говна, зачерпай воды да и попои ребенка.

Этот мамин номер вызывал особенный восторг моей дочери Ирины. Она сама его хорошо запомнила и отлично изображает «по просьбам трудящихся», но говорит, что так, как у бабушки, у нее никогда не получится.

Мама знала много всяких прибауток и смешных песенок, которые нередко напевала во время готовки на кухне (готовила она, как все помнят, замечательно). Например такую:

Жили -были три китайца: Як, Як Цидрак, Як Цидрак Цидрони. Жили- были три китайки: Ципа, Ципа Дрипа, Ципа Дрипа Лимпомпони

И женился Як на Ципе, Як Цидрак на Ципе Дрипе, Як Цидрак Цидрони на Ципе Дрипе Лимпомпони.

А эту песенку мама почему-то пела по-украински. Видимо, услышала ее от тети Тони, жены маминого брата Михаила Юрьевича (Немы), очень милой хохлушки, которая с мамой дружила, а во мне вообще души не чаяла (к сожалению, рано умерла):

Танцювала рыба з раком, а петрушка с пастернаком, А цибуля дывовала, як петрушка танцювала.

Мама в Москве учила меня немецкому языку. Я довольно быстро научился не только что-то говорить, но и читать. По-русски читать я научился сам: брал книгу, спрашивал,какая это буква, какая это, и годам к четырем уже свободно читал детские книги. Между прочим, мы с мамой часто ездили на метро в разные места, а у нас на «Красных Воротах» был при выходе был книжный киоск, и мама каждый раз покупала мне там какую-нибудь книгу. В один какой-то момент мама решила, что пора научить меня правильным названиям букв, потому что, когда я учился читать, она называла мне буквы «м», «б» и т.п., чтобы мне легче было складывать слова. Когда же она сообщила мне, что «п» правильно называть «пэ», а «л» - «эль», это почему-то вызвало во мне активное неприятие, а может быть, я просто придуривался. Но хорошо помню, что говорил маме: что же, мне теперь вместо метро читать «эмтро?».

Что же касается немецкого, то я даже запоминал стихи, которым мама меня учила. Хорошо помню, что знал наизусть «Розочку» и «Лореляй» Гейне, «Ткачи» Гете. Впоследствии, когда мама работала преподавателем немецкого языка в пермском пединституте и часто устраивала со своими студентами разные тематические вечера, она выводила меня в качестве своеобразного «аттракциона». Я читал немецкие стихи и пел немецкие песни под восторг ее подопечных.