Воспоминания

Глава 1

Я хочу тебе рассказать, дорогая, как и почему в этот сумбурный век миллионы, нет - десятки миллионов потеряли жизнь, а в месте с ней и Родину. Благодарю тебя за то, что я, оставшаяся старшей в роду, имею возможность описать жизнь нашей семьи. Семьи незаурядной, не великой по значению, но точно с удивительной историей. Вспомнить и описать. Ты хочешь знать - я с радостью передам тебе историю твоей семьи.

Итак,

Дедушка мой, Феодор Никифорович Исаев, помещик, имел имение в Казанской губернии Лаишевского уезда, в селе Масловка. Имение достаточно большое для того, чтобы вырастить и дать образование пяти сыновьям и трем дочерям.

Бабуся моя, Варвара Николаевна (бывшая Черняева), из семьи интеллигентов и сама была по натуре очень воспитана и деликатна. Никогда я не видела её возбужденной или с повышенным голосом. С красивыми серыми бархатными глазами и красивыми волосами она была всегда аккуратно одета, с неизменно белым воротничком на платье или блузе. Много читавшая и большая рукодельница она была любима и уважаема всеми, кто имел с ней общение. Я помню её трёх братьев. Двое из них профессора и один учитель, жившие на юге России. Её две сестры - Калерия и Валентина, одна жила во Франции, в Гренобле, а младшая, Валентина, часто гостила в Масловке. И все они были очень дружны между собой.

***

Своих дядей я почти не знала. Все они жили в городе Казань, где также был городской дом. Все учились. И когда началась война 1914 году, три моих дяди были взяты на войну. И в первый же год войны все трое были убиты. Я помню эту драму, что пережили мои дедушка и бабуся при мне, гостившей в Масловке. Тем летом была получена открытка с черным крестиком, извещавшая, что мой дядя Николай был убит в Галиции. Это горе переносили все, кто как мог. Он был старший сын, высокий красивый, учившийся на физико-математическом факультете в Казанском университете. Почему призвали его, а к примеру не его близкого друга по университету Вячеслава Михайловича Скрябина, который вскоре оказался правой рукой Сталина, и как в последующем, благодаря своей интеллигентности и знанию языков был назначен форен-министром при Советском правительстве пояснять излишне.

В этот же печальный год были убиты дядя Григорий и Александр - юнкера. Опять скажу, рослые красавцы. Остался в живых четвертый дядя, позже взятый на фронт. Он был контужен осколком снаряда, оглушен и долго лечился, живя в Масловке при мне. Это мой любимый дядя Михаил Федорович, который окончил свою жизнь выстрелом в висок в Рио-де-Жанейро, не перенеся больше свое одиночество и отдаленность от Родины в 1958 году.

Никому не нужная война унесла жизни трех образованных, красивых и талантливых мужчин нашей семьи, а четвертого покалечила до смерти. Позорная война. Позорно началась. Позорно закончилась.

Пятый мой дядя Владимир Федорович, доктор, который был женат на сестре моего отца Вере, тоже докторше был убит в 1945 году. Жена его тетя Вера умерла от голода, живя и работая при оккупации Петрограда в 1942 г.

Итак, это все о моих дядях.

***

Три дочери моих дедушки и бабуси: Мария, Екатерина и Ольга. Тетя Маруся, старшая в семье, писательница и глубоко верующая, умерла в Днепропетровске в 1967 году. Она до последних лет состояла в обществе писателей, помогая молодым талантам.

Екатерина Феодоровна - моя мама, всегда всему училась, поэтому имела талант уметь делать всё. Кончив гимназию Казани, она прошла художественные курсы, выучилась и стала зубным врачом (дантистом). Дедушка сделал ей прекрасный модный кабинет. Но! Она не заинтересовалась и пошла в университет в Казани учиться на доктора. Начавшиеся к тому времени политические перемены не дали ей закончить университет. Но доктором она все же стала, только позже.

Ольга младшая в семье, высокая, интересная, не достигла ничего. Вышла замуж во Франции за какого-то барона, желая быть баронессой. Ненадолго. Позже я ее видела в Туркестане в г. Ташкенте, нечаянно встретив на улице. Уже после революции Мама сразу устроила ее работать в госпиталь, в котором работала сама. Судьба ее не баловала, и она умерла [запись стерта].

Мама, не нарушая своих учений, вышла замуж в 1907 г.

Папа мой Александр Иванович Беляков учился в казанском университете на юридическом факультете.

В 1908 г. там же в университетской клинике родилась я. Родители использовали привилегии клиники для студентов университета.

Папина семья: две сестры - Юлия, Вера и брат Михаил. Дедушка мой со стороны папы, Иван Беляков, был полицмейстер города Мензелинска. Бабушка была начальница женской гимназии.

Я их никогда не видела, вся моя жизнь ранних лет проходила или в Казани, или летом в Масловке.

***

Революция разрушила все... изуродовала жизни миллионов, а жизни десятков миллионов вероломно стерла из истории, из памяти, из вечности...

Дедушка в Мензелинске был расстрелян на глазах у бабушки за то, что он был начальником полиции.

Дедушку в Масловке разбил паралич, когда пришли крестьяне его села и сказали ему, что правительство приказало сжечь имение и увести весь скот: лошадей и коров. Но крестьяне из уважения к дедушке предложили своих лошадей и повозки, чтобы помочь им перевезти всё из дома в город. Бабуся всё сделала и перевезла в Казань все, что было возможно, и больного дедушку. Она сама ухаживала за ним три тяжелых года. Умер он в 1920 году.

Наступил конец поколения...

***

Папа и мама, не сойдясь характерами, разъехались по разным городам. Папа занял большое положение в Оренбурге, где казачество было богатое и имело свое кооперативное управление. Богатый город Оренбург славился своим зерном, овцами и козьим пухом. Оренбургские вязаные шали с простыню размером проходили через обручальное кольцо. Этим славился Оренбург. Хлеб был хорош - пятифунтовые белые караваи славились вкусом, легкостью.

Папа был председателем Союза Союзов Кредитных Кооперативов «Народного дела».

У меня есть на фотографии печать этого огромного предприятия: сельскохозяйственные машины, амбары хлебные, свой банк.

Папа был энергичный. В тридцать два года он занимал положение. Торговал с заграничными предприятиями. Имел Экономическое образование Юридического факультета. С ним считались. Несмотря на свой молодой возраст имел вес в городском обществе.

Мы имели казенную квартиру в центре города, но мне мало там приходилось бывать - меня отдали в Институт благородных девиц. Я там жила и только на воскресенье за мной приезжали - побыть дома. Сестренка моя Калерия была мала и жила под наблюдением бонны. Опять это была хорошая сторона жизни. Иногда мой папа навещал меня в институте и привозил коробки пирожных всему классу: тридцать-сорок человек. Это был праздник. Я помню был бал в институте и среди почетных гостей я увидела своего папу, красивый-красивый улыбающийся, он искал меня. Тогда ко мне подошла классная дама, дала мне щит с бантами, которые мы прикалывали гостям и попросила пойти и приколоть папе бантик. Я не робкая по натуре, но идя через зал в бальном наряде, робела и, подойдя к папе с реверансом, приколола куда-то на живот ему этот бантик, он был высокий. Все улыбались, а мне стало жарко. Я была мала ростом и не смогла дотянуться выше.

Моя жизнь теперь состоит из воспоминаний, в которых я плаваю, иногда с нежным удовольствием, иногда со паническим страхом, а иногда с отвращением и ненавистью.

***

До девяти лет я училась в той же гимназии, которую окончила моя мама «третья женская гимназия им. Котовой». Жизнь в Казани и летом обязательно в Масловке. Я и моя маленькая сестренка Калерия на пять лет моложе меня были единственными внучками.

Бабуся следила за моим воспитанием и наставляла меня следить за манерами. Водила в церковь, снимала меня с заборов и деревьев, куда я могла залезть, а обратно никак. Мне помогал пес Кадо, сенбернар, с которым я вместе росла. Он начинал лаять, и бабуся уже знала - я на заборе. Хорошее житье в доме, где тебя любят. Почему так не долго было это блаженство?

После развода родителей мы с Калей оказались у папы. Полтора года я прожила в институте. И вот опять всё повернулось к худшему. Город заняла Красная Армия и стали без разбора арестовать всех, кто попадался под руку. Моего папу посадили в тюрьму. Но через некоторое время казаки опять взяли контроль в городе. Папа вышел из тюрьмы, волоча ногу от паралича.

Надо было скорей спасаться. И папа, и дядя Миша (мамин брат) уехали из города на папином рысаке, не взяв с собой ничего, думая, что все же установится власть казаков. Но нет. Революционная Армия укрепилась. Нам было страшно оставаться в большой квартире, и бонна наша увезла нас за город на чугунолитейный завод, принадлежавший тому же «Народному делу», которым ведал наш папа.

Управляющий заводом Флорентий Пименович Казанцев взял нас в свою семью: семь их детей и мы двое. Итого одиннадцать человек. И страшно, и непонятно, и весело. Не понимали мы тогда, какая трагедия постигла всех нас, город и страну. Мы играли, много ели и вдоволь спали.

Позже Казанцев изобрел «тормоз» тяжелой нагрузки. Его установили на вагоны железной дороги, и я даже видела название «Тормоза Казанцева». Теперь в Советской энциклопедии есть это имя - Флоренций Пименович Казанцев. Как все близко и как это все далеко...

***

Мама, оставшаяся в Казани, вышла замуж за доктора Семена Федоровича Виткина. Чудный малый, благородный человек. Хирург-гинеколог, позже делал операции сердце. И вот их мобилизовали.

Они двинулись из Казани на Туркестан. Остановившись в Самаре, мама настоящим дезертиром села в поезд и, приехав в Оренбург, «схватила» нас и сейчас же обратно в Самару. Все обошлось для нее благополучно, но тревоги было много, вещи мы все побросали, и надо было все опять покупать. Проплыв месяц по Волге на санитарном пароходе (для нас это был настоящий отель), нас, наконец, отправили в Ташкент. Вместе с госпиталем на пароходе было жить чудесно: чистота, довольно вкусно кормили, огорчали только комары, которые ели нас, как корм.

Далее, отправили нас военным эшелоном: вагоны для скота, с приспособленными нарами. Поезд медленно шел в гору центральной Азии. На одной станции нас отцепили и бросили вагон на произвол судьбы. Мы пошли с мамой узнать на вокзал, а что те! Начальник станции инженер Андреев, оказался мужем нашей бонны. Вот это была встреча! Он нас увел к себе домой, и мы до ночи радовались, обнимались и разговаривали. Бонна напоила нас какао - это была роскошь в то время. Утром наш вагон прицепили к другому составу, и мы расстались - навсегда.

Столько неожиданных встреч было в те годы. Ведь всех разнесло, будто ураганом.

Приехав в Ташкент, долго нас не назначали, и мы гуляли, знакомясь с городом совершенно иного типа, чем в России. Наконец получили назначение в г. Пскент - сорок верст на лошадях через горную очень быструю речку Чирчик. Жизнь наладилась, но учиться мне было негде. три-четыре русских двора. Это все! Таджики, коренное население, наш лазарет и сотня солдат - все утешение. Вместо квартиры огромная круглая беседка с двух сторон закрыта берданками в саду реквизированным у какого-то богатея. Сад такой большой, что, казалось бы - рай: никаких красноармейцев, нет страха. Но комары. Уф! Я завела кур. Везде они неслись без гнезда и системы. Находила в траве гнезда с испорченными яйцами. Учиться хозяйству мне тогда было не у кого и негде. В Масловке малышкой ходила с горничной в курятник собирать яички. Это было интересно. Поэтому занимала себя всем, что мне казалось под силу.

Но опять пришел страх. Бандиты, торгующие днем на базаре, ночью делали налеты: уводили в плен девочек и грабили. Назывались они там «басмачи». Помню, что мама волновалась за меня и, услышав перестрелку, прятала меня в кустах в саду, меня опять ели комары, но страх был больнее. Мама каждую ночь ставила винтовку рядом с кроватью.

***

Год мы прожили в Пскенте, и пришло радостное известие: «все врачи, кончившие обучение, в 1919 и 1920 году приглашаются правительством на курсы усовершенствования для получения диплома Советского правительства.

Моя мама и отчим подошли под эту категорию, и мы тронулись в далекий путь в Петроград, запаслись сухими фруктами, рисом и моими вялеными солеными курочками - они помогли. В России был голодный год, он разрастался и люди ели людей. Много ужасов я видела в дороге. Мы ехали опять целый месяц, пункты группировки и отдельные вагоны (для скота). Но незабываемое время - поездка через всю Россию в город моей мечты. Его уже переименовали на поганое имя. Но! Я, будучи девочкой, с возмущением слушала, как быстро люди принимают все то, что им тычет правительство.

Я до сих пор не осквернила свой язык этим отвратительным Новым Именем. Петр Первый создал с усилием этот город, и он его хозяин, а не мерзкий человек, испортивший Нашу Родину, и искалечивших людей своими больными идеями, издевательски насмехаясь над религией и слабыми умами, а большие умы уничтожив.

С каким наслаждением и тоской в сердце я посещала уголки Петрограда! В любую погоду пешочком я знакомилась и... прощалась, зная, что никогда больше я не увижу этого замечательного города.

Курсы для врачей намечены были на 6 месяцев, но мы прожили год и месяц. Холодный, голодный, год и месяц. Общежитие для врачей дали в бывшем доме «Армии и флота» (Дом офицеров) на углу Литейного проспекта и Монетного переулка. Это центр города. Дом был пуст. Роскошные комнаты для офицеров лучших полков нашей царской России, украшение страны!

Только представить себе эти фигуры в мундирах с выправкой военной, с манерами светского воспитанного человека! Мне все это представлялось... И новые люди! В изодранных с чужого плеча шинелях, с шапками набекрень и «цигарками» в грязных зубах, с наглыми взглядами и обращением «товарищ» без разбора, к кому это относится: к даме, к горничной или просто девочке. Эти грязные солдатенки, сорвавшиеся с цепи, обнаглевшие рабочие, или парни из деревень, захотевшие «свободу» - Какую свободу? Брать то, что не принадлежит тебе? «Тыкать» всем? Лезть без приглашения в чужие дома? Безнаказанно пользоваться оружием? Без всякой причины убивать и мучить людей?

Свобода! Будь проклят тот, кто с трибуны учил их этому.

Понятно это поганое имя? Что кроме гадости он сделал Красавцу Городу. И люди приняли и переименовали.

Эх!!

Где мозги??!!

Да! Дом «Армии и флота». Окна комнат: овальное зеркальное стекло. Широкие лестницы, устланные ковром. Кое-где составлена посуда кузнецовского завода с монограммами, огромные блюда. Позолоченные ножки изящных шелковых стульев. Все это после Туркестанской «обстановки» для меня - не бывалое роскошество!

Но холод, ужасный холод! Осень.

И как-то раз застучали трубы ребристые парового отопления. Чудо! Конечно, молодые доктора восторженно переговаривались, оделись во все лучшее [запись прервана]

Устремились на лестницу, ведущую на внутренний балкон, как в театре.

Представилась картина...

Пахло теплом и хвоей. Украшенные гирляндами арки третьего этажа (мы на пятом).

«Добро пожаловать» И кто? Лев Троцкий. Принимали его в брошенном здании: ужин и бал. В это время? Голодная Россия! и бал... 1920 год октябрь. Чтобы меньше шума! Забыли, что пятьсот человек докторов, съехавшихся со всех концов России - свидетели. Голодные, холодные свидетели. На балкон пришли два официанта и попросили удалиться. Закрыли дверь, повернув отогнутый гвоздь, а я отогнула гвоздь в другую сторону и смотрела до поздней ночи. Меня не заметили.

Кончился пир.

Опять холод.

Через несколько недель опять затрещали трубы.

Теперь принимали Калинина.

Но без бала.

Потом по просьбе врачей всех перевели в другое помещение, т.к. все замерзали, печек никаких ставить было нельзя. Трубы выводить некуда, форточек в овальных окнах нет. Дали помещение на Суворовском проспекте, в Николаевском госпитале - бывшие заразные бараки. Там были печки «галанки», топить было нечем и все заборы вокруг стали разбираться и «греть» бедных докторов. Ходить туда надо было мимо «сумасшедшего дома».

Ох! Как я боялась. В окнах страшные лица безумных людей. Но “дома” было тепло.

Все это компенсировалось тем, что живешь в Петрограде, где не были разбиты и разломаны давние памятники искусства, где музеи и дворцы были открыты для осмотра, где сотни мостов через каналы так ласкали глаз и соборы, церкви уцелели. Везде исторические фигуры и ... Пушкин - баян он все воспел!!

***

Посещение «Аничкиного Дворца», где за зиму все примерзло, и просто не было сил терпеть этот холод, я вышла, села на ступени, перейдя площадь, грелась и думала, думала. Подходила к Медному всаднику, гладила гранит и думала, думала. Гуляла по замерзшим улицам Петрограда и думала, думала.

Мама всегда полагалась на меня и знала, что к темну я вернусь; но день был мой.

Я прощалась с тем, что обожала. Я знала, что больше не вернусь.

Почему знала?!!

***

Наш папа, потеряв нас через эти прошедшие два-три года, нашел нас в Петрограде и письмами уверял маму, чтобы она отправила нас к нему в Харбин... Но! Подходил срок к концу. Получив «новые» дипломы с советским гербом, врачи получили право выбора кто-куда хочет ехать. И сорок человек врачей, в том числе и мама с отчимом, наголодавшись, сразу решили обратно в Туркменистан. И мы опять в «телячьем» вагоне. Сорок человек врачей и мы двое - я с сестренкой. Опять ехали месяц, но становилось все теплее и теплее.

Назначение было в город Самарканд, старинный город с могилой Тамерлана. Опять квартира где-то около «мертвецкой» при госпитале. Но эпидемия холеры выгнала нас оттуда. Мама сняла квартиру в доме бывшего судьи, старого Бухарского еврея в еврейской Слободе. Живя там год, я научилась готовить еврейские кушанья. Эти люди очень строго исполняют закон: в субботу они не трогают огонь и деньги. И я зажигала и тушила им лампы. Кушанья готовят в пятницу и под массой одеял на потухшем тагане держат пищу горячей и в субботу. Научилась быстро говорить по-бухарски и была маме переводчицей.

Через старинное место «Регистан» я ходила почти каждый день - там могила Тамерлана, Арка и две башни выложены разноцветной мозаикой. Это сооружение всегда на снимках, если речь идет о Самарканде.

Там есть винтовая крутая лестница, по которой поднимаясь на верхушку гудят с трубы в особых случаях. Мы с ребятами из школы, в которую я все же попала для «повышения образования», лазили по этой лестнице, но только до середины и поворачивали обратно, каждый раз теряв храбрость. Темно!

Забыла сказать, что в Петрограде я тоже «повышала образование», поступив в школу на два, кажется, месяца. И еще забыла, что, идя по Невскому проспекту, мы с мамой столкнулись с огромной фигурой Шаляпина. Мама мне сказала кто это, и я, позабыв хорошие манеры, обогнала его и с большим любопытством рассматривала, на что он мне улыбнулся и пошел дальше.

Из Самарканда нас опять перевели в г. Худжант на реке Сырдарья, маленький, но старинный город. Прямо перед нашим взором из окон дома был виден вал, насыпанный во времена Чингисхана, с которого я при резвости своей кувырком скатывалась. Это было начало 1924 года. Опять начала учиться, но уже не школа, а просто группа в десять человек учеников. Госпиталь недалеко от дома.

Опять папины письма и его зов.

Летом приехала к нам наша бабуся с тетей Марусей - не виделись с ней семь лет. И вот стали собираться к папе. Много поучений мне на дорогу, Калерия болела малярией, и надо было менять климат. Она угасала, я боялась, но взяла на себя заботу о сестренке. В ноябре 1924 года мы простились с мамой, отчимом и тетей Марусей. Бабуся ехала с нами до Самары. Какой это был грустный путь. Не забыть глаз бабуси. Ее тревога за нас, ведь всего-то мне было шестнадцать лет и Калерии одинадцать лет, а путь далекий, правда, с остановкой в Сибири в г. Красноярске, где жила сестра папы Юлия. Опять через Россию. Последний раз. Климат изменился. У Кали приступы малярии сразу прекратились.

Простились с бабусей навсегда, видя ее горе и страх за меня и сестренку, переживания были не стерпимы.

Много денег у меня было зашито в пояс, но наказ мамы исполнила - не оставаться в отелях, в городах, при пересадках в поездах - лучше останавливаться на вокзалах.

Был комичный случай в Иркутске: пересадка, а поезда нет, стоит воинский эталон. Я храбро пошла к начальнику станции, чтобы взяли нас в этот поезд, он спросил: «Почему? Подождите до завтра». А я в ответ: «Мама велела все время двигаться». - «Ну, раз так...» - ответил, улыбаясь, он и дал записку к начальнику поезда. Я вошла в вагон, все купе заняты солдатами из Украины. Я расположилась в коридоре на вещах. Мне стали говорить, что я не туда попала, поезд для военных. Я показала записку начальника станции.

Они были такие любезные, предложили мне нижнее место, а сами сказали, что по очереди будут спать. Я поблагодарила, достала сушеные персики, абрикосы, угощала их. Уложив к стене сестренку, сама привязала свой багаж к шее, чтобы, если потянут, то я бы проснулась. Никто не потянул и все были очень внимательны. Хороший народ украинцы.

Так весело доехали до Красноярска. Вышли нас проводить, и я уже не боялась за багаж. Забыла дать телеграмму тете. Меня не встретили, и пришлось самой на извозчике разыскивать в темноте их адрес.

Все было хорошо.

Я поступила в школу «повышать образование». Каждый день ходила в «исполком», ожидая разрешения ехать в Харбин. Туда через границу никого не пускали, и поставили папе в Харбине условие, чтобы он взял Советский паспорт или нас не пустят. Год мы ждали, изучая фауну и флору Сибири, и когда дали разрешение, то я успела закончить школу.

***

В «кровавые» царские времена российские подданые могли объехать весь свет без препятствий, только, если не бежал из тюрьмы. А при «Советской свободе» получилось иное...

Приехав в Харбин тринадцатого декабря 1925 года, не видавшись с папой семь лет, мы были обескуражены его материальным положением. Дядя Миша, брат мамы, всем нам помог. Купил шубы, т.к. я продала все теплые вещи в Красноярске. Поступила в гимназию Оксаковской, чтобы получить диплом, т.к. диплом Советской школы не принимался, и мое желание поступить на медицинский факультет не осуществилось, а когда я кончила Оксаковскую гимназию, то мед. факультет перевели в Шанхай. Мое «повышение образования» на этом и закончилось. Ну что-ж! Такова судьба!

Сестренка моя Калерия в горестях жалела, что уехала от мамы, и всячески стремилась вернуться в Россию (что в итоге и произошло). А я? Приняв на себя все жизненные неудобства, была рада, что я не “в свободной” стране.

Оценила в семнадцать лет, что такое свобода и когда из Советского Консульства я получила приглашение на получение Советского подданства, то широким жестом и «милым» словом послала их куда следует. Обойдемся! И обошлась!

В 1945 году многие попались на удочку. С великим радушием Советское правительство призывало вернуться на Родину.

Вернулись!!!!

В капкан!!!

В Концентрейшен Камп [концлагерь].

Разгоревшиеся любовью к Родине, обрели ее. Ха!!! Еще никто не «бежал» туда, а все бежали оттуда. С трибуны учил: «ложью, подлостью добиваться своего» Это учение?

И в 1945 году, когда русские брали советские паспорта, я не взяла.

Теперь здесь в Австралии я с жалостью смотрю на всех них. Несчастные люди.

Спасти уже ничего нельзя.

Все потеряно, все спит.

Россия спит.

Историю русского государства уничтожают и преподают в школах и университетах - ЛОЖЬ. Но! правда не умрет. Изменится! Еще есть надежда, еще есть патриоты.

Старой России не вернуть - Закон!

Но надо уничтожить тех лжецов, которые еще не одумались, не сняли «чар» того «Трибунного», мешающих слушать правду о России. Жаль новое поколение, у которого как поговорка, вошло в моду говорить: «устарели предки», «выживают из ума».

Не так это! Не так!

И очень печально, что так говорит тот, который не читает или читает однобоко.

***

Я не могу сказать о себе, что счастливо прожила. Я прожила сумбурно благодаря нашему сумбурному веку. Но! Я никогда не меняла свои принципы, не поддавалась провокациям. Осталась такой какая была в годы подрастания. Я запомнила разруху и весь ужас падения России.

Я ничего не забыла.

И я не прощаю.

***

Я не хочу быть дешевой. Меня не соблазнят ни богатства, ни положение. В Харбине моя жизнь была больше, чем бедная. Я видела моих сверстниц, веселящихся по балам и дансингам, наряжающихся, мне было не на что. В одном платье зимнем и двух летних я ходила долго. Хотелось иметь хотя бы немного своих денег и у меня был «ученик» - мастеровой женатый, живший в Нахаловке.

После уроков вечерней гимназии я шла давать урок. Холодно и голодно. Иногда его жена предлагала мне стакан чая с молоком. Я с робостью принимала и по сию пору помню вкус этого чая. Домой возвращалась поздно вечером, путь далекий, жили за квартал от реки Сунгари. Это почти час ходу.

Дома мачеха. Эгоистка - и этим все сказано.

Кончив гимназию, я поступила служить в магазин дорогих вещей из Китая.

Проявляла большой интерес к опере, но билеты даже студенческие стоили дорого для меня. И вот счастливый случай: мои друзья, которых у меня было много, упросили моего папу, чтобы он отпустил меня статисткой в опере. Это было счастье для меня - бесплатный билет на весь сезон и за выход на сцену - один рубль за вечер. Каждый вечер была разная опера или оперетта. Я могла сидеть не ближе седьмого ряда на свободных стульях. Это истинно музыкальное образование, но папа взял с меня слово, чтобы я не смела заводить знакомства с артистами, хористами и служащими театра. Я знала строгость папы и исполняла свое слово.

Так три полных года я прослужила в опере. Состав был прекрасный. Костюмы шились новые и я имела свой гардероб, не пользуясь чужим платьем. Что было очень приятно.

В наше время девушке жить отдельно от родительского дома было совершенно неприлично, приходилось терпеть и не компрометировать имя своё и отца.

Дядя Миша жил с женой и двумя падчерицами в одном доме с редакцией газеты «Русское слово». Все журналисты бегали к ним в дом выпить вкусного чая, и вот там я встретила господина Герасимова, дядя пошутил, сказав ему: «вот Вам невеста, она тоже из Казани». Так оно и получилось - господин Герасимов принял это всерьез. Он был на десять лет старше меня, знал жизнь, т.к. прошел с Белой Армией весь тернистый путь Гражданской войны. Жил в Тянзине [Тяньцзине] и Шанхае, работал журналистом. У него, как и у меня, ничего не было. Это был выход из положения, чтобы выйти из родительского дома. Было и тяжело и не радостно, но я согласилась, приняв его предложение. Главное политически он был тверд.

Так начиналась новая жизнь для меня. Проработав семнадцать лет журналистом он все время стремился быть священником. Его отец также был священником в Казани. Я не могла препятствовать, но знала, что это накладывает на меня еще обязанность. Его ценил правящий Митрополит, сделав его своим Секретарем. Он писал хорошо по духовной линии и имеются пять книг, изданных в Харбине, оставшиеся у меня для наставления детям. Если это будет когда-то их интересовать.

Пришедшая Советская Власть в Харбин в 1945 г. уничтожила Русскую Эмиграцию, обманом предложив вернуться на Родину. Масса подчинилась этим соблазнам, попав в тюрьмы и на тяжелые работы. А о. Василия его патрона Митрополита Нестора арестовали в 1948 г. и увезли их тайно. Они также попали в Концентрейшен Камп, на очень тяжелые работы в ужасное место в Промерзлость

Земли. Вечный холод и голод. Семь лет мы с дочерью не знали жив ли о. Василий. Не было ни одной вести о нем. Мы уехали в Австралию и только в 1956 году - через восемь лет - получили от него открытку через друзей. Сделать для него что-либо было почти невозможно. Моя дочь писала и правителю СССР Хрущеву, ответа, конечно, не получила. И в красный Крест и Папе Римскому, который ответил, что примет меры. Меры были приняты. Дочь моя брала на себя переезд в Новую Зеландию, но о. Василий тяжело заболел и когда все документы были готовы, он уже не мог ими воспользоваться. У него был рак пищевода, а чиновница Советского правительства, придя на дом к нему, грубо и дерзко сказала: «Умирай здесь эхит - визы не получишь».

Нужно видеть своими глазами и слышать своими ушами, тогда будет доверие к предупреждающим и говорящим.

Жаль!

***

Опять оглянувшись назад – сердце не радуется, а сжимается от воспоминаний. Начало жизни семейной было с натянутостью. Муж занят своим журналистическим делом всегда отсутствовал.

Я же по натуре не «богемной жизни человек», сидела дома, старалась пополнить наш бедный бюджет – занималась рукоделием и продавала; научилась завивать «американской завивкой» и имела свой круг клиентов. Порой моя маленькая дочка, родившаяся в 1931 г. в ноябре, не давала мне спокойно работать, и мои клиентки терпеливо ожидали, пока я успокою расплакавшуюся дочку.

Затем сосед, потерявший жену, просил давать ему обеды и, я взялась за это. Готовить любила, все под рукой. Мои обеды нравились, его бой-китаец приходил за обедом, т.к. этот господин порой не мог вставать на ноги, они у него были совершенно больные, всегда забинтованные. Он на своей большой земле имел два дома и строил третий для сдачи в эксплуатацию. Но его здоровье было слабо, и он стал просить меня иногда наблюдать за прокладкой труб, фундамента. Я с удовольствием это делала. Он был совсем близок к смерти. Но все же из последних сил он и сам смотрел хозяйским глазом.

Из двух строящихся квартир одну он предложил нам, и мы вместе с нашей квартиранткой переехали в новый дом. Это было роскошно после той квартиры, что мы занимали. (Вместо платы мы его кормили: утро, обед и ужин). Была одна дружная компания: играли в маджан по вечерам.

Дочка после пяти лет в детском саду уже перешла в школу, и я вошла в состав родительского комитета и в той, и в другой школе, занята была, но без жалования. Любила работу благотворительности, а также была в комитете больницы - шила белье для больницы.

По сию пору встречаю людей, также работавших на пользу школы здесь в Австралии. И так, пока училась дочка, я тоже принадлежала школе.

Ничто не вечно.

В 1945 г. хозяин квартиры умер и оставил все имущество мне. Положение семьи улучшилось, но в 1945 г. политическое положение изменилось. Вошли советские войска и вместе с китайским правительство стали внедрять в стране коммунизм. Все имущества частные, богатые попали под контроль правительства, продажа запретилась, или оценка была понижена настолько, что не обеспечивала.

Мелкое имущество, как наше, тоже упало в цене, и в 1953 году мы стали собираться в Австралию, я просто сдала в аренду дом и, получив вперед небольшую сумму, которую берегла ее на поездку.

***

Десять лет я прослужила в кафе «Репин», где администрация и большинство служащих - русские. Мой английский язык был так беден, что не было и мысли попасть в более-менее хорошее положение. Но слава Богу за всё. В 1957 г. я вышла замуж вторично замуж за человека высокой порядочности, политически, конечно, моих убеждений. Верующий и воспитанный господин.

После десяти лет работы у Репина я сменила службу из-за шифта [смены] ночного с семи утра до двенадцати ночи и перешла на службу к David-Jones, где проработала двенадцать с половиной лет - пришлось покинуть, т.к. уже по закону страны нельзя было больше работать.

Итак, из двадцати восьми лет моей жизни в Австралии прошли в работе двадцать семь лет. Теперь есть время заняться тем, что хочется делать: читать, рукодельничать и писать, писать.

Моя внучка, Марианна, чтобы облегчить мне мою жизненную исповедь, просила написать по-русски. Теперь надо перевод на английский. Это уже перейдет по наследству к моей дочке. Я надеюсь, что она найдет время осветить все, чтобы было понятно следующему поколению, если трое других внуков захотят узнать историю семьи.