Воронья сладость

Глава 1

Семь десятилетий и четыре года позади, и я всё больше теряюсь в мире, который перестал меня ждать. Мои внуки – словно гости из неведомых галактик. Они подбегают, протягивая мне нечто загадочное, светящееся, похожее на плитку шоколада или плоский чёрный камень. Однажды я чуть не попробовала его на вкус – оказалось, что сладости в нём нет, только холодное стекло и отблески неба. А они, полные ожидания, ждут моей реакции. В эти мгновения я жажду постичь суть: что это за диковинка? Для чего она? И что заставляет их сиять так ярко, даря улыбки, способные растопить даже самую ледяную душу? Но годы, проведённые среди печатных страниц, оставили свой след: моё зрение теперь улавливает лишь контуры, лишь отблески их сияния. Я вижу их настроение, их общее состояние, но детали ускользают, если они не находятся в непосредственной близости и не имеют внушительных размеров…

-(Лиза) Бабушка! Бабушка! Смотри, какой красивый цветочек, я сфоткала! Спешно показывая, размытое фото.

-(Михаэла) Да ты настоящий фотограф. Молодец. Только правильно говорить – сфотографировала.

… время летело так быстро, что я едва успевала заметить, как день сменяет ночь, и наоборот. Каждый рассвет сменялся закатом, и этот цикл повторялся без конца. Лишь изредка, чаще всего по выходным, мой дом наполнялся смехом и суетой – приезжали дети с внуками. Это было моё самое драгоценное утешение, награда за все пройденные испытания и жизненные перипетии. Но вместе с радостью приходила и горечь.

Я думала: «Если бы я была более внимательна к себе, к своему здоровью, сейчас бы я видела лучше, двигалась бы легче, возможно, даже бегала». Эти мысли неизбежно посещали меня, когда мои близкие уезжали. И тогда во мне просыпалось острое желание удержать их, продлить эти драгоценные моменты. Желание, которое заставляло меня бороться с собственной совестью, поддаваясь эгоистичному порыву, желанию продлить это счастье любой ценой.

В мой ненавистный понедельник со мной произошло нечто необычное. Я смогла встать и пойти с очень лёгкой, бодрой и непринуждённой походкой. Сначала я не придала этому большого значения – возможно, мне просто хорошо спалось, или улыбки счастья наполнили меня новой энергией... Но первое, что вызвало у меня тревогу, – это мой кот Ёша. Обычно он подбегал к моим ногам, мешая идти в ванную, словно говоря: «Покорми меня, пожалуйста». Но в этот раз он взъерошился, поднял хвост и смотрел на меня так, будто видел призрака. Это меня по-настоящему удивило, но я не стала углубляться в детали. Я задержалась в ванной, чтобы умыться, и вдруг в зеркале над раковиной увидела молодую девушку примерно двадцати лет.

-(Михаэла) Это я?

Долгое время я изучала своё отражение, пытаясь осознать увиденное. Это действительно я, только моложе, в самом расцвете сил, амбиций и стремлений. В те годы литература занимала особое место в моей жизни, и я невольно вспомнила «Превращение» Кафки. Но, к счастью, я не превратилась в нечто отталкивающее; нет ни страха, ни горечи. Полчаса я провела, уставившись в одну точку, пытаясь осмыслить произошедшее. Не найдя никакой логики, я вскочила. Сколько времени прошло, не знаю, но бегать по дому, словно обезумевшая, оказалось неожиданно забавным. Когда я наконец выдохлась, реальность обрушилась на меня всей своей тяжестью. Как отреагируют на это окружающие? Мои близкие, знакомые? В тот же миг, словно пробудившись от долгого сна, я вспомнила! Скоро должен прийти социальный работник, чтобы помочь с покупками и уборкой. Что же мне делать?

Я выключила пробки – это мой обычный способ избежать нежелательных визитов. Звонок перестает работать, и тогда социальный работник просто уходит. Так и случилось. Сначала открылась калитка, и неспешно вошёл молодой человек. Хотя теперь мы, по сути, ровесники. Он попытался позвонить, затем постучал в окно. Подождав ещё немного, он торопливо, почти вприпрыжку, удалился. По телу пробежал холодный пот, а дыхание стало прерывистым.

-(Михаэла) Давно я так не переживала.

Мой желудок решил устроить концерт, причём совершенно внезапно! Я же, как назло, ничего не ела, только силы на исходе и нервы на пределе. Заглянула на кухню, открыла холодильник, – а там такая картина, что хоть плачь. Точно! Сегодня же день «большой закупки». И что теперь? Отправляться в этот гастрономический поход в одиночку или замуровать себя в четырёх стенах? Думаю, мой богатый жизненный опыт уже подсказал мне, как выйти из этой ситуации.

-(Михаэла) Я определённо пойду!

Я прошла в спальню и открыла дальний угол шкафа, где десятилетиями дремал фанерный сундук, пахнущий камфорой, старой бумагой и пылью, которая, кажется, помнила ещё довоенные годы. Внутри, аккуратно свёрнутые в простыни, лежали вещи, которые я не надевала с тех пор, как мир был другим. Я достала лёгкое платье в мелкий горошек, шерстяной кардиган и ботинки на низком каблуке. Ткань хрустела, но сохраняла форму. Я оделась, чувствуя, как прохладный хлопок касается кожи, а тяжёлый запах прошлого вдруг стал не грузом, а теплом. Словно кто-то вернул мне не только тело, но и память о том, как пахнет утро, когда ещё ничего не решено.

Выйдя на крыльцо, я вдохнула полной грудью. Лето стояло удушливое, тяжёлое, пропитанное запахом нагретого асфальта и цветущей липы. Но странное дело: в этой жаре я мечтала о зиме. О том, как хрустит снег под ногами, как дыхание превращается в облачко, как мир замирает под белым покрывалом. Именно тогда, в холодные месяцы, во мне просыпалась сентиментальность. Я вспомнила Брэдбери, «Вино из одуванчиков» – как лето пахнет будущим, а зима пахнет памятью. Что если возраст действительно не вернуть? Но сегодня природа решила поиграть в свои правила. Воронья сладость: рябина, которая становится сладкой только после первых заморозков. Горечь уходит, остаётся лишь вкус. Возраст не вернуть, но тут случилось чудо. Или испытание.

Я шагнула за калитку. Мой дом стоял на тихой улице, утопающей в зелени, а через дорогу, будто зеркальное отражение из другой эпохи, возвышались многоквартирные панельные дома. Окна-соты, балконы с бельём, антенны, спутниковые тарелки. Я привыкла к тишине своего двора, но город жил иначе. И вдруг я увидела их. На спинах, большие и явно выделяющихся – рюкзаки? На них написано «Курьер; Доставка от 27 минут…». Десятки проходило по тротуарам и проезжей части. Жёлтые короба с чёрной спиралью на боку, зелёные – с нарисованным страусом, фиолетовые – на лёгких велосипедах, чьи колёса мелькали так быстро, что сливались в одно кольцо. Они носились, как пчёлы. Я стояла, широко раскрыв глаза. Раньше доставку называли «почтой» или «посылкой», а теперь это была армия на колёсах, несущая не письма, а еду, лекарства, чужую жизнь…

-(Михаэла) Как же они всё успевают?

Я сделала шаг к остановке, где сидела пожилая женщина. Рядом, на скамейке, лежал забытый кем-то телефон? Экран треснул, но светился. Я подняла его, чувствуя непривычную тяжесть и гладкость. На дисплее мигало время: 16:07. Я провела пальцем. Экран ожил. Иконки, линии, меню. Я нажала на значок с камерой – открылся видоискатель. Нажала на «телефон» – список контактов. Провела пальцем вниз – потянулся список сообщений. Мозг, привыкший к страницам и строчкам, мгновенно уловил логику: всё здесь построено на прикосновении, на жесте, на интуиции. Не нужно было учить правила. Нужно было просто попробовать. Я быстро поняла, что это не просто устройство. Это библиотека, почта, карта, кинотеатр и окно в мир, умещающееся в ладони. Что если раньше мы искали ответы в книгах, а теперь носим их в кармане, даже не зная об этом?

Я положила телефон обратно на скамейку. Женщина, не отрываясь, кивнула мне, будто знала, что я верну его позже. Я пошла дальше.

Улица вела к небольшому супермаркету, стеклянные двери которого отражали небо. Внутри было прохладно, справа – пахло свежим хлебом, слева – чистящими средствами. Я взяла корзину. Проходила по рядам, касаясь упаковок, читая названия, которые раньше казались иностранными словами. В отделе с напитками моё внимание приковала баночка. Она стояла на полке, будто светилась изнутри: матово-чёрный металл, линии, надпись, которую я прочитала с трудом: «Энергия». Форма была эргономичной, красивой, почти скульптурной. Я протянула руку, взяла её. Холод алюминия обжёг ладонь. Мне вдруг захотелось узнать, каков он на вкус. Этот новый мир, запечатанный в жестяную банку.

Я подошла к кассе. Девушка-кассир, с усталыми глазами и яркой помадой, просканировала товар. На экране высветилась сумма. Я протянула купюры. Девушка взглянула на меня, затем на экран, затем снова на меня.

-(Кассир) Ваш паспорт, пожалуйста. Энергетики с восемнадцати.

Я замерла. Слово повисло в воздухе, как непрошенная тень.

-(Михаэла) Вскликнув. Вы что, ослепли!?

Вырвалось у меня, громко, резко, с интонацией, которую я не слышала в собственном голосе уже полвека.

В зале стало тише. Несколько голов повернулись. Я открыла рот, чтобы продолжить, но слова застряли. Я посмотрела на свои руки. Гладкие. Без возрастных пятен. Без вздувшихся вен. Я поднесла ладонь к лицу, чувствуя упругость кожи, отсутствие мешков под глазами, прямую осанку, которая не сутулилась от тяжести прожитого. Я не ослепла. Она не ослепла. Просто зеркало в ванной утром было не галлюцинацией. Я действительно выглядела на шестнадцать. Может, на семнадцать. Но точно не на семьдесят четыре.

-(Михаэла) Простите. Я. Забыла.

Я развернулась, оставив банку на стойке. Сердце колотилось так, будто я только что пробежала марафон. Выйдя на улицу, я прислонилась к стене супермаркета и глубоко вдохнула. Внутри меня смешались смех, паника, восторг и странное, почти детское чувство свободы. Что если я могу начать сначала? Что если это не награда, а вопрос без ответа?

Я пошла по тротуару, стараясь не смотреть на витрины, боясь снова увидеть отражение. У парка, на лавке у фонтана, сидела компания подростков. Трое парней и девушка. Они говорили громко, жестикулировали, смеялись. Я, не желая мешать, но слова долетели до меня, чёткие, как капли воды.

-(Девушка) Ну так кто сильнее, Данте или Вергилий?

-(Парень 1) Я тебе говорю, Данте выносит его за семь ударов.

-(Парень 2) Нет! Вергилий сильнее!

Я остановилась. В голове зашевелились страницы, запахи старой бумаги, чернила, переплёты. Данте Алигьери. Вергилий Марон. «Божественная комедия». Путешествие через Inferno, Purgatorio, Paradiso. Я улыбнулась. Какая же радость, что молодёжь читает. Или смотрит. Или играет. А я ведь играла когда-то в денди. Но это не важно. Главное – они интересуются. Они спорят о персонажах, о силе, о сюжете. Но... «кто сильнее»? Как они могут интересоваться такой сложной литературой и сводить её к силовому противостоянию? Разве сила в том, кто быстрее нажимает кнопки? Или в том, кто глубже понимает боль и путь? Я не знала. И, возможно, именно это отсутствие знания было самым ценным. Я не стала подходить. Просто постояла, слушая, как фонтан шумит, перекрывая их голоса, и пошла дальше.

Через квартал ко мне приблизились двое молодых ребят. Один в светлой футболке, другой в чёрной кепке. Они шли уверенно, но в глазах читалась лёгкая неуверенность. Тот, что в кепке, кивнул.

-(Парень в кепке) Привет. Ты… одна гуляешь? Можно присоединиться? Мы тут местные, просто хотели… ну, поболтать.

-(Михаэла) Добрый день. Я Михаэла.

Они переглянулись. А потом рассмеялись. Не зло. Скорее удивлённо, по-доброму, как смеются над чем-то милым и неожиданным.

-(Парень в футболке) Ты что, Миша? Серьёзно?

-(Парень в кепке) Мишаня? Классное имя. Не ожидали.

Я улыбнулась. Не обиделась. В памяти всплыл двор, пахнущий дождём и махоркой, старые качели, скрипящие под весом детей. Как мальчишки из соседнего подъезда кричали: «Эй, Миша, мяч кинь!». Как я смеялась, потому что мне было всё равно, как меня зовут. Главное – чтобы звали. Чтобы помнили. Чтобы включали в игру.

-(Михаэла) Да. Миша. Друзья так меня звали. Давно.

Я продолжила путь. Они остались стоять. Я не оглядывалась, но чувствовала, как их смех сменяется тишиной, как лёгкость сменяется неловкостью. Им стало стыдно. Не за шутку. За то, что не хватило духу подойти, сказать «прости», пригласить по-настоящему. Они так и остались у фонтана, глядя мне в спину, а я шла, не ускоряя шаг. Пусть думают. Пусть задают себе вопросы. Почему мы смеёмся над именами? Почему боимся извиниться? Что если вежливость – это просто страх показаться смешным?

Солнце клонилось к закату. Небо окрасилось в оттенки ржавчины и лаванды. Я вышла на мост через небольшую реку, чьи воды несли мусор, отражения фонарей и листья. Вода текла, не останавливаясь ни на секунду. Я облокотилась на перила. В кармане кардигана я нащупала что-то твёрдое. Бумажка. Старый билет в театр, дата: 4 июля 1974 года. Я улыбнулась. Числа снова переплелись. 4. 7. 47. 74. Они всегда были со мной. В днях, в адресах, в номерах страниц, в возрасте, в часах на башне ратуши, показывающих 17:04. Вечность в цифрах. Или цифры в вечности.

Я вернулась домой уже в сумерках. Калитка скрипнула. Ёша сидел на крыльце, умываясь. Увидев меня, он замер. Лапа зависла в воздухе. Потом медленно, очень медленно, он подошёл, ткнулся носом в мою руку и замурлыкал. Не как к хозяйке. Как к той, кто вернулся.

Я вошла в дом, зажгла свет. Включила пробки. Дом ожил гулом холодильника, тиканьем часов, шипением радиатора. На столе лежал старый блокнот. Я открыла его. Пустые страницы. Я взяла ручку. Не знала, что писать. Не знала, будет ли завтра таким же. Не знала, почему это случилось. И не хотела знать.

Что если молодость – это не возраст, а состояние вопроса? Что если старость – это не конец, а ответ, который мы сами себе дали, чтобы перестать искать? Что если завтра я проснусь снова старой? Или останусь такой? Или стану кем-то третьим? Я не стала гадать. Я просто села у окна, смотрела, как зажигаются огни в многоэтажках через дорогу, и слушала, как город дышит.

Лето стояло жаркое. А я мечтала о зиме. О первом снеге. О том, как рябина покроется инеем, как горечь уйдёт, как останется только сладость. Возраст не вернуть. Но, может быть, его и не нужно возвращать. Может быть, нужно просто научиться пробовать на вкус то, что ещё не созрело.

Я закрыла блокнот. Выключила свет. Села в кресло. И ждала утра. Не зная, что оно принесёт. И именно поэтому мне не было страшно.

Что если ответ – в самом вопросе?

Я улыбнулась. И закрыла глаза.