Волков

Глава 1

С детства, когда мы еще не переехали в другой город, меняя двухкомнатную на трехкомнатную квартиру, - детство мое, оставленное двенадцатилетние, мою ясную первую любовь, дерзкие признания девочке, и стыдные, замешанные на срамоте воображения на сей счет, - на счет ее, - на счет нас;

меняя старый, заводский район сталелитейного района, славившегося своими металлургами, химиками, просто хорошими добрыми людьми (этот город весь сам черным юмором именовали «молодым», потому что до старости, «естественной старости» мало кто доживал от вредных испарений, болезней);

меняя друзей – подростков, с коими мы когда-то осенью ранней переваливали на сумбурно сколоченном плоте из строительных балок и досок атлантический ров новой стройки под нашей пятиэтажкой.

Плот, собранный водами ближайших дождей и прорванных канализаций… Мы клялись писать письма друг другу всю жизнь, жизнь всю, всю жизнь, ограничившись душевной скрижалью лишь однажды, однажды лишь, утопая в ряду сиюминутно держащихся детских проблем и все поглощающей новой взрослой жизни;

Тогда - меняя и озираясь назад, с того – своего полуторно пубертатного возраста, я многого не мог предположить, ну, никак, и никто не мог бы (хоть пять звёзд ясновидения!), никто не мог, что все будет так, как теперь, -нынешнем времени.

Впрочем, длинная увертюра…

Продолжая тезис «меняя», путь льётся рассказ по обозначенной: «Волков».

Это был мальчик нашего класса. Высокий, палевыми кудрями. На голове вечно экая несуразица из скомканных волос, в коих вопросительным знаком часто торчали длинные пальцы вундеркинда. Да, он был сверх способен, и удивителен для нас всех.

Он усваивал, или, черт знает, – впитывал все нал лету, всю школьную программу, и если б только: выдавал факты, которые удивляли самих преподавателей.

Однажды спорил с молодой практиканткой о сезонах года, утверждая, что де в знойное лето земля находится в дальнем расстоянии от Солнца, - наиболее дальнем, нежели зимой.

Это никак не входило в планы наших детских умов, и мы, простые ученики не могли понять, да и воображению не подступно: ведь если тепло, то оно, тепло, значит, то есть оно рядом, - огонь должен быть рядом. Если зима – то и теплу, значит, далеко быть.

- Ближе всего к светилу планета находится в январе. Расстояние сокращается до 140 миллионов километров. Точка земной орбиты, ближе всего расположенная к Солнцу, называется "перигелий".

Ближе располагается Земля к Солнцу - больше освещается Юг, и в странах южного полушария начинается лето.

А вот, к июлю наша планета удаляется от главной звезды Солнечной системы. В этот период удалённость около 150 миллионов. Самая далёкая от Солнца точка земной орбиты - "афелий" называется.

Чем дальше земной шар от Солнца, тем больше света и тепла странам северного полушария.

Тогда наступает лето.

В Австралии же и Южной Америке господствует зима, - так объяснила учительница, сверившись с какой-то своей тайной бордовой книжкой, которую время от времени открывала, которая всегда была при ней.

Лукаво обдавая, пораскрывших рты, озабоченно – учёным и где-то собственно мудрым, многосложным взглядом, ныряя в самою себя – тайно также, незамедлительно озадачивала нашу компанию и успокаивала -взъерошенного спорщика.

- Да ты прав, - подтверждала она, с интересом сосредотачиваясь на нем, - только откуда ты это знаешь?

Волков Валерий не знал. Откуда он знал? Откуда?

Но тут же: какого-то беса Волков был в курсе скоростных данных пассажирских лайнеров, военных истребителей, феномен подъёма крыла знал. Без труда называл характеристики некоторых химических элементов, указывая, что и как, поясняя многопрофильность, например, разлюбезных спичек серных в том именно соитии, которым, сдертых вкупе с головок нами в резиновой прокладке клались на рельсы под трамвай, дабы «ахнуло».

- Запах ее, - обещал Волков, - опасен. Разрушает витамин В и мостики в белках человека. Потом: неприятный вкус и чесночный запах изо рта, раздражает слюну, лёгкие…

Я глядел и поражался. Я завидовал энциклопедическому состоянию этого мальчика. Завидовал, мучался.

У него было мало друзей, его «презирали». Да, так можно было сказать. Из той же зависти или…

Презирали за вечную отмороженность, отгороженность, рассеянность, - самую примитивную рассеянность (завидную рассеянность).

Когда шапка его была нахлобучена наоборот, - он был смешон. Смешон был. И так - шагал домой всю дорогу домой. Прочее, прочее, прочее.

Но его любили девочки.

Ах, девочки! Как чувствует женским началом все прогрессивное! Как чувствуют!

Женское начало – врождённое ли. Глянь на ту девочку в утробе даже: ножки эдак особенным образом уж держит. Душа вот только-только вот становится, обозначена полом, а пальчик – внимательным образом уже в рот сунет, посасывает, размышляет.

Размышляет, а? Ха!

Ей дано в мир прийти – разобраться, что по чем: выделить, поощрить, сразить, унизить, втоптать разостланным чувствованием генуинным того или иного соискателя эволюции земной. И кто выдержит же? Кто?

Тот.

Того ждёт слава и почести того же женского пола... Однако утеряна напрочь стезя героя подлинной Любви.

Об этом позже.

***

- Ты все выдумываешь, - говорила мне Алиса (нам было за двадцать).

- Все выдумываешь и в облаках летаешь. Я просто люблю тебя всею душой, а ты не поймешь, каково это страдать!

Я смотрел на неё и наблюдал из минуты в минуту подлинные те страдания. К тем «страданиям» не восставало вопросов. Только я знал, чувствовал: что-то здесь не то.

Я чувствовал, как это звучит, - я не люблю ее.

Она красива, филигранна, она та, за которой толпятся в очереди поклонники. Но: и то чувствовал, что любовь для меня нечто, ну, не так, ну, не то…

И - непременно пользовался ею подобно героини - швеи из какой-то классики, которая отряжала всех своих героев в великое будущее, оставаясь при том одной одинешенькой, на одной и той же истории развития.

Что-то недвижимое было в моей девушке.

Она прижималась к стволу дерева всем телом, будто прося поддержки у неживого мира в том чувстве неразделённом, - глубоком, честном чувстве.

Она искала отражение везде: в полуобморочной луже даже после жёсткого ливня, - отражение влюблённого лика природы, - своей любви.

Не находила.

Во мне бушевало сопротивление.

Я знал и представлял себе девушку иного качества и визуально знаком был с такими. Их было множество. И все они, по роду моего внешнего вида, несобранности и робости были, увы, недоступны мне.

Волков из детства был гений. И это чувствовал я.

Зависть моя - оборотиться назад - качеством опытной, неопрятной юности зияла во мне язвой. Я где-то знал, и более – уверен был, что я таков же, - гений!

- Ты все выдумываешь, - твердила мне моя Алиса, брала за руку и, держа ее крепко, вела по дороге, обозначая всем: «этот парень сугубо и обязательно мой». И держалась так до последнего.

Позже я оценил данный дар известковой искренности в людях вообще. С годами все мы становимся пресными, недоверчивыми, щелочными. Кислотность угашается.

Прошло еще несколько лет. Мы с Алисой – муж и жена, и уже разведённые. Ребёнок - на алиментах, строгий контроль над субботним папой.

И вот, я с новой пассией, все повторяется заново: смотрины, любовь, парование…

- Ты все выдумываешь, иллюзионист, фантазист, - говорила теперь мне иная. – Нужно жить земной жизнью, радостями земными, нужно держаться каждого дня, а ты?

- «Элементаль…, - читал я, - средневековье утверждало, что элементали находятся в равновесии посредством противоположностей: вода гасит огонь, огонь кипятит воду, земля сдерживает воздух, воздух разъедает землю». Концепции заложил ещё Парацельс в XVI веке. Элементали враждебно относятся к человеку, потому как человек пытается подчинить себе стихии, использовать в своих целях. Но с ними нужно обращаться особенно, «прейскурантно» аккуратно! Они способны отомстить, - и они и ближайшие адепты, - элементали, вызывают разрушительные бедствия.

«Элементали упоминаются в гримуарах, связанных с алхимией и магией»

- Что ты там все читаешь?

София несколько отличалась от Алисы: внешностью, прежде всего.

Глаза, наполненные бездной, которых я никогда не мог разглядеть настоящих. Ресницы чайками подчёркивающие красоту зрачков. «Курносик» с выразительной впадиной устья губ. Розовые чашки их широченные, нежные, вязкие. «Эльдорадо» - так я их называл. Плотный волевой подбородок, - папин. Волосы русые, крашенные кончики, филировкой веером носящиеся на всяком ветру.

На шее – серебряный кулон яблоком солнечного лика.

Она была опрятна во всем, и, наверное, желала разобраться и в собственных чувствах, порывах, влечению, полном обаянии, обонянии меня.

Любила и не знала, что с сим делать…

2

Глава 2

- Фамилия?

- Лыкас Олег, - ответил я.

Из-под очков работница отдела кадров на меня взглянула:

- Отчество скажете?

- М-м, Рамзесович, - ответил я.

- Чего? – Работница, забыв элегантность, стянула с себя окуляры.

Я повторил, ожидая подкошенных кверху уголков иронии губ.

Но этого не свершилось.

В этот день я получил работу токарем третьего разряда.

- Я придумала, - встретив меня на обратном пути моего трудоустройства, София, - это, конечно, невозможно так жить. Ты – человек особенный, я это поняла только сегодня.

- Интересно: когда же, в который это час? – Равнодушно отвечал я, выслушивая, тем не менее, четкий слог скабрёзного цинизма, теряя с каждым шагом настоящую гениальность своего предназначения.

Оно, - гениальность та, вроде как из недотянутого крана поливной воды истекало, истекало из меня тонкой, вялой струёй.

«И, в самом деле, - думалось мне, - нужно бросить об всем нереальном думать. Нужно «опроститься», так скажем, и потом… Любовь Софии… А она не разлюбит меня после того?»

Я разделял, пожалуй, на сей счёт свои идеи с моей пассией.

Она думала.

Солнце хлестало лучами по ее порозовевшим щекам и разорённое нечто застыло в ее выражении, казалось.

Улыбкой прежней держалось ещё живительное пристрастие к выдуманной моей личности. И я наделся – это надолго. Ли? Впрочем, навсегда?

- Ты не должен вот так просто отказаться от себя. Ведь я тоже, туда же…

- Куда же? – Вторил, - куда же… Теперь я - просто токарь!

Она мельком взглянула, стирая мазком художническим люкс красок секретных для меня, с меня же.

- Ты сначала мне всю голову свернул, а теперь назад хочешь? – Дала она вопрос себе под ноги.

- Может быть, ты и права в чем-то? Зачем лезть в то, что однажды причудилось? Не излишне ли?

- Когда же тебе то-это могло причудиться. Ты, кажется, всегда такой был.

- Не знаю. Что-то в голове сидит, сидит. Втюхалось и сидит. Не болен ли я случайно?

Мы переглянулись. В ее глазах ещё блистал тот недоверчивый огонёк равнодушия, который пустыней разросшейся мог бы поразить ее всю. Но он был, оставался недоверчив. Она все еще была, была еще уверена в неких особых возможностях моих.

- Смотри, - продолжала, - если ты в чем-то начинаешь сомневаться – нужно воспользоваться иной энергией, чужой. Биполярность – вообще конёк!

- О чем ты, Соня? Слова какие!

- Я говорю о том, - она вздохнула, - о том парне, который был в твоей жизни, имел место быть.

- Кто же это таков же? – Я остановился, пресекая разнос того самого настроения циничности всей речи. Куда меня толкало? И где предел?

- Волков, - ответила она, сузив глаза.

За одно проследила нескрываемый взлёт моих бровей. Сухо плюнув в сторону, я продолжил путь.

- Ты же мне говорил сам.

- Я не пойму. Какой Волков? Тьфу ты! Ты его хоть раз видела?

- Он сам со мной познакомился. Я сидела с ним в кафе.

- Где-е?

- Кафе, - пояснила девушка, - в кафе, уличном кафе. И что? Мы с ним разговорились.

- Я не пойму, во-первых, как ты с ним разговорилась? Могла…? И откуда…

- Я просто бродила в растерянности. Бродила себе, бродила, по городу, по улицам, проспекту. Я думала о тебе, о нас. И он подошёл.

- То есть, ты знакомишься с посторонними парнями?

- Я не знакомлюсь и уже готова была что-то противное, противоречащее сказать… Но… он однако, он представился: «Добрый день, я – Волков!»

Мы молчали некоторое время. Я не мог объять необъятное, именно так это называлось. Временами бросал на Софии изумлённый вид.

- И как он выглядит, твой Волков? – Спросил я, разряжая комичность ситуации.

- Э-э, кудря…, - запиналась Софии, - кудреволосый, темноволосый, длинные пальцы, взгляд напряженный. Он словно глядел сквозь меня.

- Он рассказал, где живёт, и что ещё?

- Он недавно переехал из того города, то есть, твоего детства, города. Он приехал навсегда, нашел здесь работу.

- Да-а, - произошло из меня, - вот это испытания! Сказка просто!

- Смешно? Вовсе и не смешно! Но ведь, может быть, так все и должно быть, а? Он работал в Испании на стройке, чтобы заплатить за юридический факультет. Выучился, по какому-то процессуальному делу… Я не помню.

- Ты знаешь, - отвечал я на всю сию тираду, - этот человек лишь последнее время занимал мое внимание. Случайно, между прочим. И об этой детской личности лишь однажды впопыхах я рассказал тебе серьезно, а, может быть, и нет. Это, в конце концов, ерунда! Ты все время попрекала меня работой, вот что, и тем, чтобы я просто зарабатывал бы деньги, как все нормальные люди... А теперь ты вдруг акцентируешь внимание на каком-то Волкове! Ха! И, честно, большие сомнения меня берут…

- Вот! – Она вынула из кармана мобильный, подающий звонок, - вот, он звонит!

Бережно передала трубку мне.

Предела удивления я сам ещё никогда на своём лице, в «физиологизме» своём не ощущал. Я принял трубку.

Софии глядела на меня спокойно.

- Холла кОмо эстаз! Ми реконосиз? – Что-то эдакое услышал оттуда.

- Привет! Как дела? – Переспросил мужской голос.

Я отнял трубку, вновь прислонил, услышав там шорох – то ли смешок и передал мобильный девушке.

- Это не Волков, - успел я сказать.

Мобильный выскользнул из рук моих, и - благополучно упал, нет - треснулся об асфальт. Уши моей девочки мгновенно порозовели.

Было нечто противное во всем этом, - во всей этой ситуации вообще.

«И, возможно, - летело мне, - сейчас, именно теперь-сейчас все и разрешиться!»

Она подняла телефон, аккуратно стерла с него крошки разбитого стекла, взглянула на меня кротко. Я не обнаружил ничего такого в ее взгляде – уничижающего меня или разоблачавшего. Мне стало жаль лишь ее же.

Я не подал виду.

Софии оставалась стоять на месте и разглядывать пострадавший телефон, я зашагал дальше. Шагал в неизвестность. Риск, тревога, неопределённость, шаткая неопределённость, смерть…

Притормозил, обернулся.

Софии смотрела на меня. Она не решалась пойти вслед. Вовсе нет.

- Ну, - улыбнулся, - что же?!

- Ты не признаешь в этой жизни никого! Ты – эгоист! – Девушка развернулась и пошла прочь.

Я стоял вкопанным.

«Ха!»

И вот Любовь. Любовь с заглавной буквы – Любовь замешкалась, затараторила во мне.

- Эй! – отозвал я.

Она не сбавляла шаг.

Подумав.

Подумав, что сейчас я произведу напрасные вещи, то есть, наверняка, на все сто пятьдесят и так далее процентов – напраслину нагорожу, я (нет, не я), мои ноги поволоклись вслед пассии, - нынешней пассии.

«И насколько, и где передел, и предел где всей этой эмоциональной взбучки?» - Неслось во мне «сопротивлением металлов».

Когда я сравнялся с девушкой, она не заставила ждать.

- Ты то так, то эдак, - для начала объявила, - ты определись, наконец: что ты и кто ты? Я тоже чувствую в тебе какие-то фантастические силы… И себя равняю…

- О, да! – Хрипло ответствовал, - токарем шестого разряда мне не быть без мистических дел!

- Да, что ты! Заладил! Волков явился. Он может тебе помочь.

- Да никакой это не Волков! – Подтвердил я, сильно сомневаясь теперь вообще во всем.

Вновь дал знать о себе мобильный. София подняла: не без слезинки и разочарования над тем, что я сотворил с ее любимцем.

Ушко прижалось к динамику.

- Да, - отвечала она и покорно слушала то, что говорено было. Выслушав недлинную речь, опустила руку.

- Он приглашает нас обоих встретиться.

- Это кто же?

- Волков.

По скулам пронеслись желваки, но я взял себя в руки.

- Хорошо. Где и когда? – Отрезал.

- Завтра, - ответила Софи, - завтра выходной. Завтра и пересечёмся.

Этот вечер мы провели вместе.

Девочка моя лишь раз отметила свою боль по разбитому дорогому телефону (на самом деле, дорогому). Я взял его в руки, вертел его в разных плоскостях и постарался убедить ее, и убедил - таки, что данный гаджет вовсе не разбит, а эдак оприходован «по-научному»: экран цел, звук, цвет есть. Что ещё? Разве щербинка откололась?

- Ты еще не видела у других девушек, как разбиты в хлам их штучки.

- Это все парни, - дала реплику Софи, - парни все, и нервы. Вы все разрушаете и разбиваете вокруг. Все ломаете. А мы, девушки, подметаем, подтираем за вами следы, - ваши отвратительные, мерзкие следы, за вами. И, вот, поэтому, и, наверное, только поэтому, я хочу, чтобы ты встретился эпическим своим героем Волковым. Вот так!

Я смолчал.

Вечер превратился в ночь. Ночь - в яркое зарево утра. Тянулись кисейные берега от бортов нашего плавного хода ладьи, - ладьи любви. И эта любовь… Она, кажется, насыщалась иными оттенками.

3

Глава 3

- Вот, - продолжал Волков, - изредка отрешённо бросая взгляды по сторонам, - мы так: встретились.

София и я сидели по одну сторону круглого столика. Волков – по другую.

«Может быть, - думал я, - и упивался где-то этим чувством, - я ощущаю нечто новейшее по отношению к Софи? Но как скоро это произошло! И не связано ли это с вновь прибывшим знакомством?»

- Изменился…, - говорил Валерий, который раз тщательно оглядывая мою внешность, и особенно зацикливаясь (который раз) на горизонтальных морщинах моего лба. Софи не представляла для него подобного интереса.

За каждой паузой речи Волкова мне чудился какой-то подвох. Отчего так было – не понимал.

- И что там: за границей? – Интересовался я.

Волков поднял руку и длинным жестом, потягиваясь заодно, расправляя торс, прошёлся по шевелюре широкой ладонью. Мне было незнакомо в нем все: изменившееся лицо, скуловатым оно мне казалось (вовсе не Волковское), та же ладонь: лопатообразная, шероховатая, в мозолях (не Волковские), походка...

Мы вместе выбрали уличное кафе-гриль. На часах было около одиннадцати.

- Кукурузу с тандури, овощи, цыплёнок, «Бакальярос» - дан был заказ Валерием подошедшему парню в фартуке.

- Ты что будешь? – кивнула в мою сторону София, наливаясь радугой красок. Названий мы оба таких не слыхивали издавна, от слова: с рождества.

- А мне эт-т-то, - залип я в глубокой «гениальной» задумчивости. Это был тот случай, в полном своем энтузиазме, когда никто, то есть, никто вообще не мог бы помочь мне выбраться.

Ждали.

София мысленно клялась, чтобы я не ударил в грязь…

- СпаржирыбАй, - произнёс я.

Официант замер в чудном предположении.

Услужливо, угадывая неловкость данного состояния нашей компании, он пригнулся ко мне.

- Повторите, пожалуйста.

- Что-нибудь эдакое принеси, ч-черт! – Не замечая этического урона официальной личности молодого человека, тихонько декларировал я, так же вытягиваясь, раздвигая торс тут же, подобно Волкову, и занося вверх руку, теребя свой затылок заодно.

София опустила глаза. Она слышала.

Валерий уставился на меня цепко, проглядывая насквозь. И тем, что зрачки его дрогнули, и взгляд отведён, вздох прерывист и лёгок был, как тот заблудший ветерок из-за угла – пересмешник, было наверняка понятно: все слышал, а не слышал – понял; не видел – увидел; не знал – познал.

«Что ещё?»

Битых полчаса мы вели попутные разговоры о путешествиях, дальних странах, где бывал Валерий, и где облизывались мы с моей девушкой (по страницам фотокниг «отель и завтрак»). Битых полчаса улыбались друг другу и наворачивали, кто, как мог цену один одному, пока прозрачным не стало: мы с моей Софией не поспели той жизни, что вёл в данное время Волков.

- И, знаешь, почему все так у меня? – Наконец, двинулся практичный разговор. К тому времени принесли ликёра три стакана «Фланжелико», и все их три для начала за присест выхлебал я один. - Потому что владею некоторым искусством, – говорил наш приятель, - одним словом – магия!

Тень полуденная переместилась от нашего столика. Шатёр шатался под весёлым парусом занявшейся атмосферы.

Мы пересели на другое место, - шикарное прохладное, откуда был лучший вид на проспект.

Я любовался моим городом, одеждой беглых прохожих, не строго обращающих на нас внимание. Набирался иностранных блюд, так – не спеша, будто со мной каждый день эдакое бывало. Подвигал Софии моей салфетки, странные квадратные подстаканники, что-то советовал ей, и даже упрекал видом своим, - щуром своим. Она понимающе кивала и слушала – слушала, слушала Валерия.

Все это в какой-то миг стало мне казаться безобразным, уныло и, безусловно, безобразным, ничтожным абсолютно.

Но сие состояло в моей душе, наверное?

Волков зрел в корень, видел подноготную нашей существительности, - затхлой, замершей, остывшей. О гениальности выпала и мысль из крайней моей извилины.

С ужасом я думал: как бесполезно все дни прошлые сочтены. И мир, вот – мир, даже в лице приезжего так обширен!

И ничего такого замечательного не было во мне, мыслях моих. И идеи об особенности… Фу! Убого, скучно, скудно.

Бомбило – и все! Крутящиеся со мной вывертасы под всякое утро – что? Мудрствующее во мне – что? В различные скучные минуты… Они просто однообразны были, как то болото...

- О чем думаешь, друг мой? – Задался Валерий, тщательно, прохрустывая и прожёвывая хрящик индейки.

Я, было, начал говорить, но хмурый вздох, залетевший малый язык мой в горло выдал в голос только подобие ослабевшего храпа. И вообще стоило усилий сфокусировать лицо Волкова перед собой.

«Что это за ликёры такие пьяные?»

- Наварра – Pacharan, - поинтересовался я этикеткой.

- Кратностью тридцать градусов, - пояснил Волков внимание, - из ягод терновника. Улучшает пищеварение.

- То-то ж, я гляжу ж, - вышло из меня, и я внимательно изучающее вгляделся в расплывчатую картинку веточки с павлиний цвет ягодами.

Я пьян был - из ряда вон.

София и Валерий все чаще (мне казалось) переглядывались как-то сговорнически. Я откашливался, не понимая, как такое могло произойти со мной лично! То есть, - разнести «вдрезг»!

И клялся, клялся, совестью клялся. На свободной косичке скатерти, потягивая край ее на себя с усилием, взлохмаченной нитками, клялся безмолвно - больше: ни-ни!

- Жарочный шкаф с генератором инфракрасных лучей томным вечером выглядит куда лучше всего этого, хм, насаждения, - говорил Валерий, относя это обращение исключительно моей девушке, сравнивая растительность в горшках по границам нашего кафе.

- А, знаете ли, ещё: крупные куски мяса да на решёточке, - ах! Или вращающемся вертеле! – Заявлял он.

Я видел, как София мечтательно закатывала глаза, но - это была игра.

«Это была игра».

Я переводил внимание на Валерия – он того не понимал.

Он не знал, с коей дамой я связал свою жизнь, и что эта, моя детка-девочка, значила в системе межличностных отношений вообще. Он не понимал.

Он не понимал, насколько она была верна мне, любила меня, и что многое нечто раскрывалось перед нами, и будущее…

Впрочем, ум мой дальше-дальше больше-больше завязал в неких нетрезвых прострациях.

- Я тут картины писать решил, - услышал я объявление.

Вялый вид я перевёл с Волкова на мою пассию. Носик ее обострился, кратко лишь одарив меня изумлённым, увы, не предназначенным мне дуплетом, она переспросила:

- Как решили?

- Вот так-с, - постучал он косточкой указательного пальца по столу, - решил. Сюрреалистические такие...

- Удивительно! Человек взял - и решил!

- Она тоже, - вмешался я, - малюет.

- Ну-у, - потянула Софи, - почему так?

- Нет, знаете ли, - вещал наш герой, - рисунки – это магия! Все, что только выходит из-под пера живого сразу обращается ко Вселенной.

Не шевеля ни суставом, он поднял глаза к небу.

- Как вы интересно говорите! – Отозвалась Софи.

«А я, - измыслил я, - я тебе не тоже городил? Я ещё того: не так умею!»

- У меня тут недалеко домик, правда он…

- Вы купили дом?

- Я приобрёл, чтобы ремонт... Он небольшой, с некоторыми тайными комнатами, так сказать… Обустраиваю…

«Тайные комнаты» мгновенно вернули мою девушку в разумное состояние. Она молчала.

Когда реснички ее словно капают вниз, - лучиками вниз, – в том образе – она целиком и полностью: сама своя.

- Мы, - ответил я, - когда-нибудь обязательно приготовим во в вашем дворе (не стесняясь множества предлогов) шашлык или эту - «спаржирыбАй»!

Здесь бы рассмеяться бы всем. Я так и сделал. Но на смех никто более, кроме меня не был взят.

4

Глава 4

4 - (side 2)

«Совершенно ли решено: идти к Волкову?»

Забыт нынешний сон. Осадок, остаток, артефакт.

В одном и том же направлении какая-то игра одной и той же разверткой. Игрушка повторяла один и тот же эпизод. И я не могла, или хотела выйти из сна, хотя он и был чрезвычайно скучен, чрезвычайно. Но, что-то превыше скуки существует.

Любопытство копирующимися картинками мотивом одним и тем же по душе – пусть, шли веером, калейдоскопом развлекали. Это как? И так могло быть, кажется, бесконечно. И это надо признать».

- Ты встречаешься с Олегом? – Спросила меня моя подруга, Агата.

- Да, давно, - не скрывала я.

- Не рано ли завязала с буйной молодостью? – Она, конечно, шутила.

- О чем ты? – Отвечала я.

- О том, что влипнешь - не развяжешься. Ты итак излишне чувственна на все виды отношений. Обратись к себе, назад обратись, подумай прежде! Еще есть время. Со мной посоветуйся, в конце концов. Не решай эмоциями. Тебе - строго воспрещено!

- Он хороший, правда, - лгала я.

- Ох, да! Еще тот демиург! Ты бы легче что-нибудь выбрала. Куда тебе простокваше?

- Что если судьба?

- Слово – не клочок, не зарекайся. И сказка сказке - рознь. Листай повесть, роман. А что Лыкас – что он такое? Футуристика, фук!

- Хочу правды: от себя, от него. Ведь что-то же тянет?

- Вот именно – тянет. А ты подумай, не спеши, рассуди. Что там тебя тянет?

Я не хотела говорить о том, подруге не хотела раскрывать, но душа моя не могла терпеть бессловесного обращения, и я объяснилась:

- Есть у меня грешок, - начала я, - и из-за грешка вынуждена делать подобное дельце.

- Какое такое дельце?

- Любить чужого человека.

- Олежку?

- Да, - мой голос хрип, хрип.

- Ну, вот, это дело говоришь… Ого! – Агата была поражена.

- Были у меня, продолжала я, - были отношения, которые кончились жутко: я изменяю с одним, он – изменяет – с другой. Что раньше? Как-то так… Глупость, принципы, недоверие. Может быть, стоило не спешить. Дать устояться… Я теперь не пойму. Но факт есть факт. Эта жизнь из фактов, Агата. И факт, то есть еще, что оба мы друг друга чувствуем. Каждую минуту, каждую секунду чувствуем.

- Я думала ты спятила, и начнёшь, как твой Лыкас твердить про какую-нибудь чушь. А вот оно что! То есть, Олежка – молниеотвод, получается?

- Да, - голос вернулся ко мне.

- Всего-то, - отвечала я, - и никаких фантазий и гениальности ему бы не хватило, хвалёной, чтобы понять и пережить то, что ежеминутно, ежесекундно переживаю я.

- Но, Софи, мне казалось ты так искренне к нему относишься…

- Ты, знаешь, когда мы с ним идём куда-нибудь, я гляжу в его лицо. Лицо, содержащее гениальную экспертизу того, что он мне во всем доверяет, и во всем разбирается, и видит меня насквозь. Я вижу, и плачу, я вижу, я знаю, что есть на свете человек- человечище, который бы не покривил ни линией души без всяких сверх способностей, он ответил бы мне взаимностью.

Но он мстит, и я мщу. Он шагает с чужой по улицам и я – с посторонним. Он тоже пытается разглядеть в ее, чужом лице – мои черты.

И с этим приходится мириться. Это невозможно изменить. Высокопробная ложь, достойна десяти Оскаров одновременно! Десять унций самого дорогого металла. Десять унций родия! Пойди, выкупи! Невозможно!

- Думаешь - все?

- Да, Агата, думаю – все. Да и что думать? Я и думаю, я и знаю. Я и знаю, и думаю – невозможно! Все как-то устаканилось, утвердилось и даже если мы пошли навстречу друг другу… Нет: ни физически, ни психологически, ни духовно – нет, невозможно! Договор, если он и был, проклят. Понимаешь? Мы сами его сожгли, глядя смело, отчаянно друг другу в глаза, не моргая, сами сожгли. Не прикрывая хоть ради стыда, что творим – сами сожгли. Прокляты сами собою же…

- Да, жутко… И что же дальше? Ты взяла себя в руки, ты способна жить так дальше, смириться с копией любимого человека, или, черт, как это вообще называется?

- Нет. Я не буду с ним. Он гениален до поры до времени. Это контрабанда, это не гениальность, не особенность. Это – контрабанда, - незаконный груз, приобретённый и переправленный на мой берег.

Я помогу ему расстаться с собой и своей исключительностью. Не знаю, как он примет это. Но я решилась - отдам должное, пищу Темной его стороне. Но он должен прочувствовать мою привязанность сполна, душой прочувствовать. Действительно пережить. А пройдёт путь – наберётся мудрости, леденящей душу мудрости.

- Но, Софи, не грех ли то?

- Грех? Преступление, скажешь? А спать со мной не преступление? Слушать чужие речи, предназначенные не ему, не Олежке, а моему утерянному человеку – это не преступление?

- Но он же не виноват?

- Он не виноват, потому что не знает, а не знает, потому что не чувствует.

А не чувствует потому, что слеп. Так нужно все это включить.

- Ах, Софи, Софи, не знаю…

- Вот я задумала знать меру всего: меру своей собственной привязанности, животной ли привязанности к этому гениальному человеку-выскочке, меру его личной привязанности и так называемой и высказанной мне «нелюбви», и даже презрению ко мне. Ах, каков герой!

Знаешь ли, мне до коликов смешно было, когда он об этом объявил, едко обдавая меня ненавистным взглядом. Ах, если бы он знал, что знала я. Но я утопала в чувствах, обиде, таяла я в той обиде. Месть ведь одинокой не ходит, она пару рождает себе. Когда меня не станет и для него. Когда уйду я – он умрёт.

- Господи!

- Но и себе я хочу, дорогая моя, устроить эшафот. Хочу знать и свою и себе меру хочу знать. Насколько я! Я - физически привязана к этому нелюбимому. Меру духовного, - чайной ложечкой оставшейся, хочу знать. Что из мусора физики или ложечки чая, - что из них перевесит?

- Это не сложно ли все, Софи? Это невозможно. Я не думала, что такая драма…

- Сложно отвечать сознательными шагами на бессознательные посылы. Я их много сотворила, - шагов осознанных. Мне против уже ничего не жалко.

Сознательно, умом своим все это пройти и выскочить скорее на другой берег.

Да, там меня никто не ждёт, - я знаю. В привязке мучительной жить тоже не желаю!

Я знаю точно что мой мужчина, когда заметит меня, то Бог его же устами спросит: блудила или соблюдала ли я? И устами Того же, - Создателя, мне придётся держать ответ. Как думаешь – есть ли иной путь, как не единственный? Агата, дорогая, скажи: разве по-другому может быть, а? Ведь по-другому, и по-третьему – ложь, ложь. Хоть по-тридцать пятому – ложь!

Один путь.

Так говорила я.

Подруга моя молчала, потом сделала плечами. Молчала.

Она не ожидала подобных речей от меня. Трагикомедии такой не ожидала.

Но мне все-равно было, я давно обдумала, решила все. Мне не было, и Богу слава, что скрывать, я заканчивала:

- Вот - путь реинкарнации настоящей себя. Вернуть себе самой ювенальное чувство и более не мучить себя с посторонними О.

И даже если б как, ну все-равно как, ведь абсолютно верно: все будет хорошо! В этой дислокации принципов (ах, не люблю я всяческие принципы): не может быть не хорошо!

Волкова-то я вызвала. Как-то вычитала об его консультациях, его специализацией интересовалась. Позвонила, записалась, приехала. Обсудили.

- Дорого взял?

- Ничего не взял.

- Ну, Софочка, что за ерунда?

- Нет, правда. Решительно бесплатно.

- Ну, сестричка, здесь уж никак не поверю.

- А есть у моего доктора некоторый аппетит на счёт гения Лыкаса. Какой-то сугубо свой интересик. Об этом уж я-то не знаю. Да и мне неинтересно. Пусть себе сами решают. Все-равно.

Сегодня жизнь моя меня интересует. А она – серебряным цветом измороси. Мне сквозь ту пелену ничего не видать, потому пусть, как будет. Только, вот что, дорогая подруга моя, прошу тебя, кланяюсь низко и прошу: если вдруг что-то не так, не так что-то пойдёт – приди на помощь.

- Конечно, Софа, разумеется…

- Обещаешь?

- Я обещаю.

- Мы завтра должны встретиться вновь всей компанией. А если не встретимся, Олег не захочет, то имеется план, как нам с ним попасть в дом Волкова. А без того нельзя, план таков. Тут уж мне придётся дело брать в бразды...

Агата пожалела меня:

- Знаешь, чуйка – все кончится благополучно.

- Агата, у меня тоже чуйка - без жертв не обойдётся.

Мы помолчали.

- Логика напрасна, - подытоживала я, - когда душа ноет, ревёт, с этим жить нельзя.

- Криминала хоть никакого? – Поинтересовалась Агата.

Она получила моё отрицание.

- Волков просил время, - уточняла я, будто напоминанием самой себе, - пару дней просил, чтобы взвесить «за» и «против».

Я это так поняла. И на пару дней совершенно исчезла, но вчера он позвонил и дал упрёк: почему де я медлю, да тяну, ведь давно разрешено производство, почему дело-то стоит? Я не понимала.

А сегодня сном: бесконечная игра, затяжная, с одним и тем же эпизодом. Я не хотела просыпаться, и играла б, играла б, играла б вечно. Монотонный, убаюкивающе, усыпительно-бескрасный эпизод.

Я не готова, увы, не готова ещё жить этой жизнью без одурманивающего сна.

5

Глава 5

(side 3)

«Кто тебе судья в отмене прав, которых действие когда-то ты сам принял? Кто виноват, если ты самопроизвольно поставил себя вне системы? Судью отправил в длительный отпуск – кто виноват?

Вырвался? Прорезался?

И где искать твои же собственные же правила, законы твои, где? Успел ли ты их раньше запечатлеть где-либо? Где твоя Библия?

Уникальной минутой соития с природой восславился? А не слишком ли просто? В несколько минуточек вознестись…

«А и хорошо, - думал Волков, - хорошо, что в мире да и найдётся лазейка, для каждого найдётся экстравагантный ход. Хорошо - люди созданы Высшим, добротно - мало кто на кого похож. Исключительно все разные, и здесь – лазейки. В ревностях, в капризах: во вкусах нет запрета.

И тут, при том, при сем, всегда, - в любом ауте, цейтноте можно дать задний ход. Всегда. Всегда есть возможность покаяться. Волшебство!

Никто не собирается уточнять речи немого качества твоего покаяния. И тут – лазейка.

Хоть матом крой под позорный свой стул. Главное - красиво ударить лицом в грязь. Прилюдно, красиво и художественно. Ударить да скорчить эдакую прибитую мину вдрызг! Твои фантазии на волю твою.

«Вот тут она тебе - как никогда кстати».

В эдакой беде, да в лазейке клетчатой, покажи себя, например, чуть под другим углом. Пожалуй, даже и за просветлённого пройдёшь, а то – и: Свет!

Поди, разберись! Время шагает, не успевает за чудачествами человеческими. На то и время то.

А душа?

«Ах, да – душа!»

А душа без прейскуранта.

Душа комиссионная. Душа - во временное пользование ли?

И вот только если – да, то как? Как ее укрепить? Как, то есть, геолокацию ее, месторасположение зафиксировать?

Чтобы после и никогда более не переписывал никто, не переспрашивал, не наводили справок: где ты, да что ты, да чем ты, да смысл твой каков?

Чтобы: никто и никогда!

«Покаяние, слезы? Поверят. Выкупить не сложно. Размышления прочие - смех один!»

Волков не спал. Он не мог успокоиться, как казалось по причине, что наговорил чего-то лишнего в трёхдневной давности беседы с молодой парой, кафе.

Ворочался, рискуя развалить итак расшатанное основание кровати. И вот когда она крякнула: «ещё раз хоть раз, хотя бы, и - провалюсь!»

Лишь под утро удалось уснуть.

- Добрый день, Вениамин Маратович, - услышал он в трубку, когда спросонья автоматически поднял телефон.

- Алло, кто?

Это была София.

- День уже? – Он тер глаза.

На настенных - одиннадцать часов.

«Ого!»

Потягиваясь, кряхтя, продолжая тереть глаза, он выслушал слова девушки, которые складывались в фразы просьб и желаний одного содержания: усмирить ее парня, придумать способы воздействия, посоветовать на счет обязательного чего-нибудь. И все служило тому, как явиться в дом Волкова меньшими нервическими затратами.

На сегодняшний день дела обстояли так, что Лыкас ни в какие гости, ни в путешествия какие двигать не желал.

Гений Лыкаса не собирался вмешивать в цикл развития своей существительности происходящего никого.

«Вот тебе – лазейка!»

Он требовал пару-тройку дней отдохнуть так и сяк - вволю, и потом отправиться по назначению отделом кадров место токаря третьего разряда.

- Это же убьёт его, убьёт серой монотонностью, однообразием ежечасным, ежеминутным. Он не выдержит просто, - жаловалась Софи.

Волков, тем временем, спустив ноги, смотрел на клок пыли, который взбухшим длинным воздушно-лохматым веретеном лежал недвижимо, в ожидании, видимо, чего-то, - степеней осложнения плотности атмосферы вокруг, дабы ожить, пробудиться, хвостом вильнуть.

«Надо б - сегодня уборку», - решил Волков.

- Ну-у, - протянул он в ответ замолкшему девичьему голосу, - не говорите…

Она лишь на секунду смолкла, набирая лёгкие, чтобы продолжить, но тут прервалась, слушала.

- Не говорите, - продолжал реплику Волков, - всякая профессия – почётна. И, знаете ли, работа на заводе – это того… тоже…

«Дальше?»

Ему пришла на память юный период, тот, когда он сам ходил на фабрику. Чувствами, ногами, натянутым желанием ходил на обувную фабрику тачать тапочки.

Бамбуковые стельки, вспененный ЭВА, рельефность подошвы плюс жуткий запах бензина, этилацетата, ацетона...

В голове - воспоминания о девушке напротив: станок в станок. Она нравилась стройностью, фигурой, милым лицом - тоже, хотя удлинённым несколько носиком. Впрочем, это не сильно портило ее.

«Походка - ах!»

К ней, то и дело, - как бы она не пялила на юного Волкова прекрасные очи свои, - в перерывах подходил высокий дородный парень, - драгун (кличкой), рыжей шевелюрой, размашистым, развязанным ходом.

И вместе они удалялись, приятно улыбаясь, друг другу в притязательности друг другу - точно. Удалялись в столовую на перерыве в самые первые секунды звонка или прямо посреди смены могли пойти куда-то, пропадая где-то...

«И, знаете ли, - услышал он как-то из чужих уст, когда интересовался длительным отсутствием ее однажды, - столько времени, ну, никак не обедают».

Посмеялись.

Он видел потом сытое ее лицо. Утончённость скрыта, нечто архаически подгнившее проявлено. Утомлённость, утоленность.

Чуть сбившуюся косынку поправляла кратким ловким движением. Это все, что от нее оставалось.

Глаза, преисполненные оргазмом синей пыли потных раздевалок. Удовлетворение застило глаза. Этого в женских - не выжечь.

Она глядела на него (почему нет?) - мимо пролетавшего Волкова, любезного.

Да и ей, отчего б не оставаться любезной? Привлекательной, например, отчего оставаться не быть? Но не таким заинтересованно удлинённым взглядом провожала юнца. Будто извиняясь, бросала мимо как какой-то обходный лист, едва попадая в зрачки своим довольным, удовлетворённым видом.

Образ света лица ее долго не гас в мыслях, пока молодой Волков находился на фабрике. И чуть позже потом.

Он помнил, как выскакивал наружу, шагал, шагал куда-то вдоль ангаров цехов.

«И с кем?! С рыжим драгуном! Как она могла!» - Ценил он.

По разделочной дороге, мимо клумб со стройными заспанными тюльпанами шагал, - невесть куда. И думал, думал.

О жизни думал. Там в то подлинно неясное время, - без лазеек можно было легко все проклясть, продать хоть все дни подряд за три копейки.

И Сам Он будто молча смеялся.

О, Бог мой! Какой страшной степени неясность та была! Ювенальная неясность! Впереди – масса ошибок ещё, самых примитивных и неисправимых ошибок, которых и смысл не был исправлять тогда. И рост сам начался значительно позже, – где-то в конце туннеля…

И вот, даже если рассудить: чем оскорбила она? Фабричная девушка – чем? А ведь чем чем-то? Они ни разу не говорили друг с другом, лишь слыша тембры голосов через ряды станков.

Вот он – корень стеснения!

И Волкову год от года шло понимание, - автоматическое понимание, не верное, очевидно, но рельефное: женская суть – изящество прельщения, и только! И только.

Женская суть – окружение себя яркими вещичками, обстоятельствами, прояснёнными лишь в полдень, а то и к полуночи - после дождичка в четверг часто. Букетами мертво пахнущих цветов - окружение.

Чтобы любить не лучшего из лучших, но тот, кому ты обязана якобы. Кто сам влепился в твою поступь. И – без ума.

«Лазеечка!»

Оказался кто с тобой рядом «здесь и теперь», с кем ты тет-а-тет, кто сопровождает тебя сейчас и безусловно.

Рыжий драгун…

И вот, «здесь и теперь» - Софи! Волков и Софи.

- Вы не волнуйтесь, - отвечал он ей, - все устроим должным образом. Герой останется доволен.

- Я вам предлагала оплату труда, вы помните. Мне не жалко денег. Но вы же сами отказались, имея в виду какой-то свой интерес.

«В эту паузу она могла точно назвать версию моего интереса, но не затрудняла себя».

- В немедленном переезде в этот ваш недостроенный, недоделанный дом, так настаивали, а теперь…

- Что?

- Не стоит спешить, говорите. Не понятно.

Волков откашлялся в трубку. Секунду, сообразив, ещё раз откашлялся. Без стеснений.

- Молчаливый ваш парень – подлинный барекс! – Выдал он.

- Чего?

- Заменитель кожи, - уточнил Волков из памяти карьеры тапочного мастера.

- Ну…

- Но именно в таком состоянии с человеком можно еще что-то дельное произвести. Его мечты не должны сместиться в область заводских ремонтных дел. Сейчас время - остыть, в предприятии просветлённых задач.

- Существа – помощники мои, - продолжал он, чуть меняя тон, - Существа придут на выручку, но и они не поспешают. Время… Я думал…

- Что вы думали?

- Я ждал проявления его воли к изменениям.

София прекратила беседу. Волков был удивлён, он набирал ее несколько раз, но звонок сбрасывался.

- Обманите, привлеките, соблазните! – Умывшись, пообедав, приведя себя в порядок, бубнил он себе под нос.

«Как же она может убедить Олега пойти в гости на такой передел?

«Зачем?»- это уже не их ума дело. И не обсуждается уже никем. Здесь иные силы приступают».

«В конце концов, я тоже могу все беспринципно закончить. Ни перед кем не отвечать. В конце концов, со мной обращаться, не стоит так».

«Из каталепсии, - думал Волков, - просто обоих вывести из душевной каталепсии – того достаточно. Одного – из саркомы гениальности, другую - из гангрены терпимой зависимости. И это, как ни печатай – любви никакой. Вот только, что будет, если она это поймёт?»

***

Софи была удивлена, что Волков явился прямо к ней на работу, на участок. Он же заметил - что-то промелькнуло, - чем-то. В ее лице и что-то очень скорое, молниеносно захотело выпрыгнуть, чем-то высказаться, но брови сомкнулись, над высказыванием сомкнулись, - замок поставили. И она говорила уже не то, что желала бы сказать сначала:

- У нас тут конференция, а вы!

- Конференция? Собрание жилищного кооператива – это так называется?

- Вы - не во время.

- Я тем и жив, - сказал Волков, - что «не вовремя».

Софи поджала губки, ноздри дёрнулись в негодовании.

Он ждал. Она могла сейчас или потом сказать что-то самое главное, - единственно главное.

Девушка, между тем, пронеслась по низу взглядом, - по носкам Волковых идеально начищенных туфель, не находила слов, да и вовсе перестала искать.

«А ведь даже ты не знаешь, - неслась в нем мысль, - как я тебе необходим!»

Она подняла на Волкова глаза и разоблачила его тут же в его собственных несколько размягчённых мыслях. Взгляды их скрестились до некоего предела того, перед, чем останавливался Абсолют общения, до того, что Волков увидел крохотную мушку на горбинке собственного носа.

- Я вам теперь скажу сама, - дохнула она на него рывком тёплого воздуха, - как поступить скажу потом. А вы - не перечьте, ладно? Сделаете вы так?

Волков пожал плечами.

- Клянитесь, что сделаете?

Волков приподнял брови кверху в недвусмысленный знак полного недоумения.

«Она меня учить будет? Или это ловушка? Или это лазейка? Что?»

Белки со зрачками ее – земными, змеиными континентами ёрзали по чистым озёрам Волкова. Ее губы были близки, естественны, осязаемы почти, что кажется, более такого уж не повторится никогда.

Он запер глаза, вздохнул облегчённо и глубоко. В груди – прерывисто самопроизвольно продудел фагот.

Он никогда не верил в собственную эдакую чувствительность, сверх чувствительность, но она же давала повод…

«А, значит, сие имеет право жить!»

- Что это с вами? – Услышал он.

- Что?

- Вам плохо, что ли? – Она даже шагнула в сторону, театрально накреняясь и оглядывая прочный торс Волкова, как если бы того вдруг сложило пополам.

«Ну, это цирк! – Оценил он. – Лазейка».

«Не выдумывайте, вам это не идёт».

Софи выровнялась, будто услышала назидание, опустила взгляд. Думала секунду. Точёный, испытывающий и волнующийся одновременно бросила к услугам мага вид свой.

«Не возьмёшь же все-равно, - читал он, - хоть каким интересом, выгодой своей бесплатной… Я – не дамся!»

- Ну, так вот, - заговорила она, - если обещали помочь нам, Олегу моему так и делайте это. Делайте, мне все одно, ради своего тайного интереса. Да и пожалуйста. Хм, я не возражаю. Я дала вам на то согласие.

«Она, должно быть, не понимает, чем придётся заплатить, - подумалось Волкову, - а чем?»

«Мы кормились восемь дней, и находили, что с любовью в сердце сладка и сырая гиенина», - вспомнил от слова из книги, которую недавно пролистывал.

Длинная жердь олигохета – образ почвенного червя из сна возник перед ним.

Это был Он.

Контекстуальность повторяемости органов вдоль оси тела, когда все поделено равномерными перетяжками на отдельные участки – кольца – вид не из приятных.

«Вот она, и вот - Он! И им обоим сойтись!»

Вот она – восприимчива к выходу из лабиринта. И вот Он, - с Кем ещё придётся столкнуться. Всем. А там, глядишь: смысл кармической встречи меня и пары «Софи-Олег» прояснится. И мне местечко отыщется тоже».

Это единственный способ столкнуться всем вместе, - единственно законный, разумный, сойтись с Осведомляющимся. Без импровизаций, утопий, частушек, обмана чувств на чистой дороге.

София - хрустальное доверие, которое возьмёт с собой рюкзачком.

«Здесь главное – провести работу хирургически точно! А там – хоть пень колоду!»

- Здравствуйте, – Приветствовала Софи, когда второй раз в этот день, уже после рабочей смены, встретилась с Волковым.

- Идём? – Спросил он. И оба они направились к гению Лыкаса.

***

Минуя овраг, подходя уже к дому с гостями: унылого вида Лысак Олегом, плетущуюся позади него – Софиею, Волков чувствовал и практически видел ожидание Свидетеля дальнейших событий. ОН тянулся всеми силами к троице. Техника и слезы будущего Свидетеля, намешанные на сугубо своём творчестве – тоже отдельный интерес.

И как все это совместить: троицу, дело мастера, интерес Свидетеля – все должен был контролировать Волков.

Прошли через бурьян. Олег за спиной Волкова остановился, как вкопанный.

- Вы это сейчас серьёзно? – Спросил он.

София на полном ходу, думая о чем-то своём, налетела на жениха.

- Ну, уж пришли вроде, - спокойно ответил Волков.

Девушка, потёрла ушибленный нос и толкнула Олега в плечо. Тот, продолжая демонстрировать сомнения в здравости всего происходящего, не переча никому, махнув рукой, тронулся дальше, - вслед хозяину.

Волков толкнул дверь. Вошли. Глаза привыкали к темноте.

- У вас тут свет есть? – Спросил Олег.

- Допотопный выключатель, - ответил Волков, - он – там!

И указал за спину гостю.

Пока Лысак разворачивался, София нащупала коммутацию, щёлкнула.

Из средины потолка разнёсся желтовато-лимонный свет.

Старый сервант, круглый стол посредине, кресла. Более ничего.

Олег прошёл вглубь, огляделся.

- Что дальше-то будем делать? Мне завтра на работу, - объявил он.

- Можно, конечно, прочитать заклятие, потом – медитация и – разойтись! – Сказал Волков.

- А ты, - обратился Олег к девушке, - говорила, что со мной что-то не так? Это тут с вами обоими что-то не так! Какое заклятие?

Он попытался рассмеяться, но под ним вдруг треснула половая доска и по самое колено нога его мгновенно просквозила трухлявый подпол – и ахнуть не успел. Волков только и заметил арабеску ужаса в глазах, расплескавшийся жест, пытающегося уберечься человека.

- О, Боже! – Воскликнула София и бросилась к Лысаку. Крепко уцепилась в его руку.

Тот тянул ногу и корчился. Брючина была прорвана и видна, стала рана на ноге.

- Что же вы стоите? – Софи бросила хозяину дома, - давайте же что-нибудь: бинт, зелёнку, прижечь! У него – кровь!

Олег же сначала попытался сесть на пол, - на разбитый пол, потом, опираясь кистями рук, отползти в сторону.

- Не знаю, - бурчал он, - не знаю, я стараюсь сделать все для тебя, для тебя сколько стараюсь! Не для себя…, - обращался он к девушке, - чем это кончится, не знаю.

- Вы изменили вибрации, это хорошо, - сообщил Волков.

- Какие вибрации!? Бинт несите! – Крикнула девушка.

Волков направился к серванту, отворил стеклянные дверцы, вынул аптечку.

- Здесь все, - протянул Софии.

Та подскочила, едва лишь отпуская руку своего жениха, выхватила коробку.

- Вибрации, - кряхтел Олег, - какие вибрации…

- Вибрации амбиций и их реализации, - так называемой гениальности вашей! – Ответил Волков.

Софи трудилась над ногой жениха. Несколько раз пыталась стянуть с него одежду, но тот всякий раз отбивался.

Софи вдруг распрямилась и засмеялась, - громко, безумно. Глаза ее горели.

Парень, мгновенно забыв о боли, раскрыв рот, глядел на девушку. У Волкова по спине – мурашки.

- А помнишь, - заявила Софи высоким голосом, точно радуясь чему-то, - как мы - на яхте!... Чувство полной свободы, близость природы, острота движения. Неповторимо!

Олег перевёл взгляд на Волкова:

- Это чего?

Последний терялся в ответе.

- Ну! – Вскрикнула девушка и подскочила к отшатнувшемуся жениху, поднявшему локоть, на всякий случай, чтобы уберечься от случайного удара.

- Ты был тогда особенно мил. Я возилась с тобой, как с ребёночком, не понимая ещё и чуть, и чушь того ощущения, которым болезненно тянуло к тебе. Но именно тогда мне казалось – я была на седьмом небе!

- Когда это случилось? – Уточнил Волков.

- О чем вы, черт!? – Переспросил Олег, - какая яхта? Я - в глаза не видел!

Софи воодушевлённо поменялась взглядами с Волковым.

- Ну, поздравляю, - произнесла она, - кажется, действие начинается, а?

- Давайте, все по – порядку, - предложил Волков, - давайте повылазим со всех этих дыр, продезинфицируем рану, потом поговорим.

Нашли бинт, нашли йод.

Лысак корчился от неприятных действий. Но ничего ужасного не случилось с его ногой. Перевязали, усадили раненого в кресло.

Волков сказал:

- Теперь вы, Софи, рассказывайте: где и когда вы путешествовали на яхте?

- Я только не пойму, как он-то не помнит! – Говорила девушка, ярко жестикулируя, - можно подумать, что эта не дешёвая поездка ему не понравилась! Олег!

Лысак молчал.

- Может быть, - предположил Волков, - то вам приснилось?

- Вы понимаете, чт-т…!? Я не отличаю сон от яви?

- Ну-у…

- Он хочет сказать, что в этом чёртовом доме может случиться, черт знает что. Вот я ногу подвернул, тебе - яхта.

- И друга своего, значит, тоже не помнишь? – Задалась София.

Олег находился в полном недоумении, и ему только хватало сил переводить внимание с девушки на Волкова.

«Что происходит?»

- А внешность того друга какая? – Спросил Волков.

- Да, как вы – точь в точь. Только - молодой, красивый. Вы, наверное, были таким триста лет тому назад, - посмеялась она.

- Пожалуй, - сказал Волков, - да, синхронизация пошла. Я вам должен сразу объяснить цель своего интереса, который, впрочем, как пазы – один в один совпадает с вашим интересом.

- Я вообще тут не при чем, - вставил Олег, - но объясните уже, наконец, хоть что-нибудь!

6

Глава 6

6 (side 1)

Когда со мной произошло падение в яму того трухлявого дома, услышать однозначное утверждение Валеры, когда увидел я лихорадку в лице Софи - понял – мне не стоило сопротивляться.

У меня появилось ощущение того самого Элементаля, которого дух на расстоянии раньше я знал, осязал. И что-то, противоречащее мне, мне подсказывало: «То, что в тебе сейчас течет – не борись! Хуже будет!»

Последующие высказывания мои, мимика полностью «синхронизировались» (по выражению Волкова) дальнейшим действием-приключением разрушенном доме восхитительного хозяина, - предумышленного гения моего, но – не эмоции, не эмоции – нет!

Я чувствовал, как никогда: жив! Жив я! Глубоко внутри себя я – жив!

Не выразить словами, но что-то от чего-то откололось, что-то к чему-то прикрепилось, - сон от грязи или грязь ко сну… Реальность от угрожающих туч, от напускной шелухи, которая за тучами этими находиться должна. Есть все предпосылки, но нет дождя.

Нет, не выразить…

Нога моя болела, однако совершенно не мешала ходу дел, и не отвлекала. Было понятно: так должно было все произойти. И все, что дальше: так должно будет быть.

Никто не обращал внимания на мою травму, может быть потому, что решили – и не травма то вовсе? Возникла нотная тетрадь, где в начале каждого стана стоял диез, все нужно было играть на полтона выше. А это было не в моих правилах.

София выдала много интересного. Я не узнавал ее, она не была такой несдержанной.

Но теперь я глядел в неё, вниз словно какого-то высохшего терпеливого сельского заброшенного колодца, на дне которого жила маленькая ящерка. Ящерка же блестящими бусинками смотрела вверх – на меня.

Я не переставал чувствовать ее, истину ее, - не переставал, напротив – все обострилось. Я чувствовал то самозабвенное в ней, как в себе то же чувствовал.

И она – там же – со мной была, - ящерка с ящеркой, рука об руку, - в загнанном каком-то месте. Секретном месте это странного Волкового дома.

Она мысленно говорила, твердила непрестанно:

- Молчи, молчи, соглашайся и молчи! Яхту вспомни!

«- Но! Какая же яхта!?

- Даже если ее не было, подыграй!»

И я играл.

Волков навязывал нам эту игру. То есть, например, давал мне фору вспомнить нечто, что вовсе не было, но действительно ли – яхта была ли? Плавание было ли?

«Ну, нет, не было!! Не-бы-ло».

Эффект, манипуляции нашей совместной игры состояли в том, что игра Волкова обязывала быть нам такими, - меня и Софи, - настоятельно обязывала. И на то – причина?

Причина: «тройственность» нашу ощущали мы все, - союзничество эдакое, - все вместе ощущали – в этом проклятом фантастическом доме. Тройственность наша ощущала здесь и сейчас - перед нами присутствует некий Свидетель, коему мы обязаны нашу игру вести. Обязаны и точка!

Ах, если бы знать математически верно, что и как, когда проявить, - логарифмически точно, знать бы. Что и как, когда говорить: нитка в нитку. Делать паузы эдакие, многозначительные (да, в них определённо, свой смысл всегда есть).

Волков заговорил вдруг о ловушке и сим развлёк наше с Софией какую бы то ни было постороннюю сомнительность в мыслях собственных, настраивая нотный стан, свершившийся альянс наш, уже на бемоль.

Иная музыка играла.

- Ну, не стану размывать, как говорится: сами знаете. В жизни бывало с вами: вроде все течет нормально, верно, законно, но ощущение – вы точно где-то не там свернули.

И вопрос забавный повисает: возвратиться ли теперь, или продолжать? А дни утеряны, месяцы, годы, да и нарост событий куда девать?

И вот, оказывается - этот справедливый, жизнедеятельный вопрос, собственно, никуда-то никогда-то и не девался, отнюдь. Он стоял всегда и всплывал всегда. Только вот нынче – настроеньице такое: дай-ка поморочу себе голову! Ну, погодка такая вышла…

Волков посмеялся в кулак и откашлялся туда одновременно, по своему обыкновению.

Софи перевела внимание на меня. В ее глазах что-то стояло, я не понял: то ли предупреждение, предостережение ли? Явно то, что немедленно, необходимо, кажется, должен был я совершить.

Рот мой открылся, и слова булыжниками повалились, как из грузовика:

- Я смутно помню то наше путешествие, да. То наше путешествие вылетело из памяти, но очень ясно передо мной возникает…, - я посмеялся именно над тем, как нагло, выверено (удивительно очень и для меня самого) сочинял я на ходу. Мне бы остановиться, повести бровью гусарской, улыбнуться, засмеяться:

- Эк, мы чего делаем! Даём, однако! Ради чего вся эта комедия?

Но внимание группы нашей сосредоточилось вполне и исключительно на моих губах, - то, что я должен был сказать.

Я отворил рот (извольте) и из меня пошло:

- …возникает такой путь, морской, то есть, - борозда в памяти…

Я смолк и густо покраснел, запутавшись в словах. До кончиков ушей покраснел. Это заметили мои соседи и зачем-то этому посочувствовали, уводя свои взгляды.

- Морской путь, - правила Софи, глядя себе под ноги, - да…

Она провела носком туфлей по трухлявым доскам пола, выскоблив оттуда несколько деревянных волосинок.

- Да, - продолжила она, - прекрасное путешествие. Киль яхты оставляет за собой тяжёлый свинцовый путь.

Она подняла взгляд на Валерия:

- Он не все помнит, потому что там был ты?

- Кто был? – Переспросил я.

- Нет, - поправил Софию Волков, - не я там был, но парень, который внешностью «точь – в – точь».

- Ну да, ну да…, - подыграла София.

- Девочка моя, - спросил я, - какая яхта и какой к черту парень?

- Мы уже пробовали с тобой избавиться от твоей гениальности. Тогда это не получилось. Особенность твою, гениальность исключительную никак не вывести. Зарылся ты в своей гениальности.

Все это я выслушал, упираясь взглядом в ноги своей девушки. Туфель ее, которым она смела несколько деревянных ворсинок, держался на боку подошвы. В этом было что-то восхитительное.

Валерий, тем временем, поднёс указательный палец к губам. Я не успел посмотреть на реакцию Софии – она что-то сделала, но когда я обратился к ней – увидел каменное лицо.

- Чего вы от меня хотите? – Вырвалось из меня, - что? То, что я де чувствовал в себе особенность какую-то – это правда. Разве не правда и то, что каждый человек это в себе чувствует? Хоть время от времени. Разве нет? И зачем тогда живём, а?

То, что Валерий был для меня неким вариантом меня же самого – даже в этом, что такого? Может быть, все это приснилось? Может быть, яхта, путешествие, Софи тебе, приснилось, а? Нет, если уж говорить, то говорить правду.

Не найдя ни йоты, ни линии сочувствия в лицах моих друзей, меня понесло дальше.

- Полет фантазии до сих пор мне рисует, что где-то, в чем-то имею талант и даже больше – гениальность. Какая разница в этих словах? Если, например, тебе вполне человек прозрачен и ты видишь или слышишь в нем, различаешь, наконец, какой-то великолепный образ, значит, в тебе самом есть что-то от него. Вот ты, Валера - вундеркинд с детства, ты всегда был для всех поразительно умён. Или тебя воспитали или ещё что, но моё мнение – это в тебе с рождения. И я, представьте себе, я тоже чувствовал нечто в себе эдакое волшебное. И что? Да, теперь я не знаменит, я – никто. И вот, только София что-то разобрала во мне, и любит, так сказать, а вы, ты, Валера сейчас что-то скрыть желаешь. Зачем? Цель?

Волков поднял руку. У Софии на лбу сморщились волны страданий и в глазах – влажность.

Меня же несло:

- Я готов был совершенно расстаться с недоумением в своих мозгах, но как только начинал действия в сим направлении – жизнь мне казалась ничтожной. Но какой-то же смысл в ней я должен иметь, а? И если я себе что-то допускаю, о себе чем-то надумываю – как без этого? Лучше сразу признать – во мне нечто особенное, и тому доказательство – вот, друг мой тоже был и есть особенный, и я это сыздавна видел.

Валерий вновь поднял руку и указал куда-то в сторону. Софи с ужасом глядела в пустой угол, я – ничего там не видел. Продолжал:

- Чувствительность моя, признаюсь, открыта на все сто процентов. Скрывать нечего оттого, что если по-другому – разорвёт на части. Зачем? Ведь, Софочка, сама ты говорила: не держи в себе, не держи в себе страсть! Эх, расцвети эмоции! Я много раз тоже начинал писать…

Я запнулся. Язык онемел.

Хриплый голос, прорезавшийся я услышал от Софии:

- Что ты писал?

- Чем вы писали? – Последовал вопрос и от Валерия.

Я сделал плечами.

«Не понимаю».

- Вот, - предложила София, приблизившись ко мне, - что насчет того парня из яхты?

- Да, какой яхты! – Возмутился я.

И вдруг картинами ко мне пошло: стою над телом женщины, она словно без сознания. Заперты глаза. На веках – солёные слезы каплями моря. Они давно там лежат и высохли содовым пятном. Я различаю шум волн, бьющийся шкотовый парус нашего судна. И там ещё, в глубине, с другой стороны, - у якорной лебёдки – молодой человек. Морской топорик в его руке зажат крепко.

- Он вспомнил! – Услышал я голос Софии.

- Не мешайте, пожалуйста, - услышал голос Волкова, - нам надо знать исток всего.

Ноги мои подкосились. Я вспомнил вдруг о своей ране и стал копаться в бинтах. И развязал их. Рана зажила совершенно, нога не болела. Странно как. Но мне ничего не оставалось – симулировать боль.

Та женщина, из воображения, ожила будто. Зашевелились ее тонкие губы. Я почувствовал дуновение ветра, который тут же, налетев на парус, ударил в него жёстко, заставляя судно броситься вперёд. Я едва устоял на ногах. А женская голова пошатнулась в сторону.

- Я всегда хотел семьи, всегда, - начал говорить я, - я казался диким, решительно диким, яростно диким. Всегда старался преподносить себя, как настоящий мужчина, ведь только так съедобен мужчина девушкам. Мне нравились многие. Все девушки красивы, но душу - одна, лишь одна задела так, что…

Я пришёл в себя, осмотрелся. Волков, Софи молчали.

- Трудности повернуть направление киля, чтобы выйти в открытое море – это всегда проблематично. Однако в тот раз я рискнул, - говорил я, - и именно это обстоятельство помогло мне дальше, все ещё дальше ощущать себя мужчиной. Да, я рискнул.

Чем-то большим во мне заговорило, взыграло, чем-то большим обдало. Природа ветра замысловата. Ветер шептал мне, что я все делаю правильно.

Но женщина кто? И почему она мертва? Интересно даже. А тот молодой человек у лебёдки, напряжённый, с топориком в руке. И так смотрит …

Я не мог выносить того взгляда длительно. Я поднялся над телом и пошёл навстречу несколько коротких шагов, к тому парню. И тут…

- Что, Олег? – Спросил Волков.

- Тут я увидел тебя, Волков. Зачем в твоих руках было оружие? В целях обороны? Зачем? Что я сделал?

- Женщина была мертва, почему не уточнишь?- Ответил Валерий. И в его лице стало подтверждение всего самого фантастического, того, о чем мне представить даже было бы трудно. Он был в чем-то уверен.

- Ты, дорогой мой жених, - услышал я слова Софии, - ты - графоман. И ты сочинил некую такую пьесу, что…

- Что?! – Я поднялся.

Зияющим светом в тусклой комнате на меня снаружи полился луч солнца. Он стрельнул в грудь мою, и мне стало не по себе.

- Ты как чудовище, - продолжала Софи, - гляделся на самого себя, гляделся, сам с себя что-то выписывал, и ты видел его, и знаком был с ним не один раз, только шум моря заставил тебя тогда уверенней, точнее заглянуть ему в лицо!

- Что она говорит? О чем? – Я обратился к Волкову.

- Сочинение твоё Алиса – бывшая твоя жена припрятала, когда тебе, ну, скажем, нехорошо было. Это было давно, согласен. Ты о нем забыл, то есть, о сочинении своём. Это была первой попыткой твоего романа. Позже Алиса, - бывшая твоя жена, напомню ещё разок, встретилась с Софией, - Волков кивнул на мою девушку, - и поделилась тем чувством, исступлённым чувствищем, когда ее к тебе влекло, и она де не могла, никак не могла избавиться от него. А ты, дорогой друг, кажется, издевался над ней. Ни это ли причина ,собственно ,вашего развода, а?

И вот, Софи ныне попала в ту же ловушку, и никто так и не разобрал, что в тебе такого гениального – бросить нельзя. Люби до смерти!

- Вот вопрос ещё, - задался я, - зачем меня бросать? И если любовь, например, то кому до того дело?

- Ей! - Указал Валерий на Софию.

Она же согласительно опустила ресницы.

- Ну, и что?! Между нами все ясно-понятно. Что?!

- Ты ведь пишешь второй роман? – Спросил Валерий.

- Нет! – Воскликнул я.

Это была неправда, и она чётко во всех моих жестах проявилась.

- Второй роман нас именно обоих с ней и интересует, - передал Волков, - о чем он?

- Ты скажи, - тихо подсказала Софи.

Все помолчали. Из меня ничего не вываливалось, и говорить, и не хотелось.

- Почему ты вдруг стал так чисто чувствовать себя, миролюбиво вести. Это с твоим-то бешеным характером! Ну, Олег?! – Вопрос от Волкова.

- В чем секретик-то твой? – Продолжал он, - в чем загвоздочка? В чем радость твоя нынешняя и как ты обретаешь рост, независимый рост – как?

- Это нужно знать вам? – Мой вопрос.

- Это нужно знать мне! – Ответила София, - мне, Олежа, мне! – повторила она.

- Мне это нужно знать для того, чтобы я лучше прочувствовала тебя, полюбила…

Невольно выхватилась усмешка:

- А то что: ты вроде и не любила?

- Это не та любовь, Олег Рамзесович, - официально обратился Волков ко мне, - не та. Это - абьюз.

7

Глава 7

6 (side 3)

«Все в мире есть математика», - размышлял Волков - я. «Часто говорят, что цифры управляют миром; по крайней мере, нет сомнения в том, что цифры показывают, как он управляется», - слова Гёте. «Математика духовного – это, как день, который должен видоизменяться, и когда приходит ночь, за ней следует следующий абсолютный день. Абсолютный день абсолютно похож на предыдущий и ничего, твердит он, присмирить не может. Но Абсолют этот обязан быть преодолён». - Я не пойму, честно, - говорил Олег. Мне жаль было на него смотреть. Он стал чрезвычайно жалок на вид. Разумеется, никто ему не собирался говорить всю правду нашего здесь предприятия (нашего с Софией), потому что никто точно не знал: как он поступит вследствие своей «гениальности», - приступа гениальности. Какова истинная цена той гениальности и сможет ли он вмиг пожертвовать всем, чтобы пойти своим, собственным путём? Путём нелёгким, - самопожертвования, лишений, времён полного одиночества и возрождения в мир дикого альянса, собранных на одной планете всех нас. «Жуткий вид». София обратилась ко мне. Я видел, как крепко поджаты ее губы, лишь глаза просили раскрыть хоть часть намерений. Наших планов она точно не знала, так как я предупредил ее - будет импровизация. - Тебе, Олежка, ведь ничего не стоит, чтобы не знать всего полностью, - предложил я. Олег хотел возразить, но я продолжил: - Нам всем дано действовать в пределах определённых рамок. И эти рамки в этом доме как нельзя лучше ассемблированы. - Ассемблированы…, - повторил Лысак, усмехнулся в сторону. София же была довольна моей краткой речью. Путь ей открывался. И я подождал, как она выскажется. - Итак, дорогой мой, - говорила она нашему подопечному, - давай-ка слушать мастера, давай, пожалуйста, не выдумывай, не капризничай, а то зачем же мы тут все? - Я чувствую беспокойство, - произнёс Олег. – Да. Одно сплошное беспокойство. Как тогда… Это неправильно. И здесь, - он собрал кулак и прижал его к сердцу, - здесь ноет что-то, как будто… как будто тревожно, бессмысленно тревожно. - Ну, Олежка, - говорил я, - ты знаешь, что с твоим талантом надо, в конце концов, предпринимать какие-то действия, не так ли? Вот, я хочу спросить в этом месте, в этом избранном доме, прекрасном операбельном доме: что ты хочешь с того иметь? - Я? С таланта? Ха! Я хотел бы выплеснуть всю грязь из себя, прежде всего. Этот талант или гениальность, или что… Он в тебе, Валера, точно есть. Это я знаю. Но зачем он во мне собран комком, абрисом? Раньше мне представлялось моё терпение – чистыми водами, потом рекой бурной. Мне казалось, все это пройдёт. Все это - юношеское. Но иногда находило такое чувство – хоть беги! Я начинал писать какие-то стишки, и хвалить себя потом за их создание. Потом, потом я перечитывал и поражался глупости, этой ужасной невыносимой идиотической глупости, на которую меня подвигнуло Беспокойство. И все же: я не мог уснуть, пока не сделаю записи в дневник, или какую-нибудь идейку не воплощу. Зачем? - Итак, - остановил я, - здесь и находится точка отсчёта, правда? Что вы писали? Какая идея? Суть беспокойства? - Валера, - отвечал он, спрашивая, - что я писал? - Второй роман где? – София уточнила. - Второй роман…, - задумался Олег. Он опустил глаза вниз и делал вид, что вспоминает. Но то Существо, которое мы с Софией видели, точнее – я видел вполне, она – лишь очертания, - то Существо стояло теперь рядом и раздувалось, пыхтело, дабы раскрыть уста крепкой вязкой сделанные им, - причиной нашей сходки. Олег поглядел в угол, где стояло его Существо, он не увидел его, как и в прошлый раз, но стал говорить Ему в лицо. - Мой прошлый роман уничтожен. Он не имеет право на жизнь. Это была лишь проба пера. Зачем о прошлом вспоминать? И разве то можно было назвать романом в двадцать страниц? – Он обратился ко мне и повторил, - в двадцать страниц – это роман? Разве такие романы бывают? - Он не в двадцать страниц, там - больше, - заметила девушка. - Это не важно, - отметил я и просил Олега, - говори же! - Говорить? О чем? О том, что вами вычитано? Вы сами… - Если по твоему сюжету, Олег, - Софи вмешалась, - то, что же это все значит? Что значит разрыв отношений твоей героини и твоего героя? Зачем это? Конфликт можно было разобрать на месте, а ты? - А я? - А ты убил ее, просто убил! - Но это же так – рассказишко! – Посмеялся Лысак. Торс его распрямился, он, будто вырос. В глазах - не самоирония. В глазах – гроза, опасность. То, чего он сам предостерегался. Мы с Софи молчали. - Я поступил по законам жанра: «вечная любовь», клятвы, измена, месть. - Но, Олег…, - возразила Софи. - Нет, - продолжил он, - если вы стали слушать, - он поглядел в сторону невидимого Существа, в невидимости которого, я – Волков – для него уже сомневался. - … если вы вынудили меня говорить, то слушайте. Озеленённые амбиции должны прорасти в какую-либо сторону, - в сторону света или тьмы. Я не зарекался и не давал клятв Дьяволу на успех своего писательского дела, но я чувствовал, как моей рукой водил Некто. Разве может что-нибудь сам человек сочинить дельное? Никогда. Никогда из его пера не может ничего выйти, кроме чистописания. Всегда имеется зависимость от Кого-то, если производишь любые, любые – повторю дельные вещи - способные перевернуть сознание – тем более, если не публичное, то собственное – так точно. Это как рост… - Ты позволил себе так разрешить конфликт? И, знаешь, - говорила Софи, - я любила тебя, сильно любила, но теперь – после твоего романа, мне страшно просто, Олег! - И разве ты тогда то (то!) называешь любовью? – Продолжил перепалку Олег, - разве это чувство, если на первом повороте из-за какого-то сочинения, ты отказываешься от меня? Разве это твоя любовь или хотя бы привязочка? Это вообще ничто, вообще! - Мы здесь, - заявил я (Волков) – именно для того, чтобы все это прояснить. Роман твой – наживка всем нам. Надо разобраться – в первом случае. Роман второй – разрешение первого случая. Ты его начал писать, я знаю, можешь не отрицать, - я знаю! Только в этом доме, только здесь, ты можешь вспомнить все: от начала до конца. - Он лишь начался, - признался Лысак, - да, он развитый там где-то, но…, но он не окончен. Две главы только выходило на двадцать первых страниц, а ещё… - Сколько? - Пятьдесят ещё… Если вы читали первую часть, - роман первый, то вы должны были понимать – за сим следует продолжение, - говорил Лысак, - ведь никто никого не убивал, Валера. Никто никого. И та женщина жива была. Ведь ты, именно ты, знаешь отлично! И не она, - она указал на Софи, - привела меня сюда, а ты. Выше всех – твой интерес! - Теперь я, - произнесла девушка, - не понимаю. Абсурд. Вы меня оба с ума сведёте! Говори же: ты или ты, что есть что на самом деле? - Есть на самом деле то, - продолжил Лысак, - что Волков, уважаемый наш, взялся за моё новое воплощение, видите ли. Это полностью его игра. Его! Зачем меня переделывать на свой лад, по своему усмотрению, хоть в тридевять раз – по своему? Ты спросил меня – хочу ли я того? - Мне твоя жена дала согласие, - спокойно я отвечал. - Она мне не жена! – Воскликнул Лысак. – Она мне ещё не жена! Ну, Софи, видишь? Девушка продолжала находиться в полном недоумении. Если бы даже захотела, она не могла ничего произнести. - Ты…, - начал я. - Нет, Волков, подожди! Вот тут, уж подожди! Ты не даром был в том романе, первом, ты применил тогда ещё магию по отношению нашего союза. - Да, - мне удалось вставить своё возражение, - но она тогда и была твоей женой. Как вы оба не понимаете, что этот кадр, - я указал на Лысака, - описал свою прошлую жизнь слово в слово. Поэтому роман так короток. А твой второй роман – самообман. И чем больше в нем страниц, тем он запутаннее. Это и есть ловушка, Олег. Я продолжал говорить. Олег залился смехом. - Таким образом, и я, и вот эта дама – София, - торопился я, - хотим прояснить в твоём мозгу – зачем ты это сделал в прошлом воплощении? И что теперь ты хочешь предпринять? - Но если…, - усмехнулся Лысак, - если, допустим, была измена, а? Тебе ли не знать? - О, Господи! И ты… - Он убил вас, - подтвердил я. - Нет, подождите! Я во втором романе все объясняю, все свои дела объясняю! - Олег, разве можно объяснить убийство? Убийство – это… Все-равно…Это нельзя оправдать никак. Ты отвечать будешь перед Богом! - Нет, Софи – не буду. - Нет, Олег. Перед Богом будешь отвечать. И зачем я тогда… - Он вернулся, - передал я, - чтобы исправить положение. Но второй роман, тайный роман, о котором пока никто не знает, хоть признание в его существовании мы получили, он, - роман тот, - издержан в излишних оправданиях. Олег, каковы они? Мы ждём. - Рождение Сущности, которой ты меня, Валера, пугаешь, должно было быть обязано ей, Софи. Она должна была родить его, и я старался это предотвратить. Рождение Сущности несколько раз предлагало мне подписать с ней договор. Это был договор о том, что я никак не пожалею о будущих событиях, а именно, как Супер мужчина при живой жене я мог бы иметь множество любовниц. Взамен, - он поднял палец кверху, - взамен того, что эта Сущность будет выношена моей женой от чужого мужчины! Но я сопротивлялся. Не естественно, скажете ли? Я сопротивлялся. Я хотел знать цену истинной привязанности, без всяких рождений, увлечений минутных, месячных. Истинную, хотел знать! Все окружающее, быт современный того недавнего времени совращал меня, как всех нас, так и ее, - он указал на свою девушку. Жест был твёрд, - она (повторил он), она была слепа. София сглотнула ком в горле, спросила: - Слепа? То есть, глупа? - Нет, дорогая, - слепа. Ты тогда получила удар волной, упала и потеряла сознание, но ты была жива. Валера это знал. Ты осталась жива, но потеряла зрение. И оно никак не могло восстановиться. Валера в тот миг проявился с топориком в руке, чтобы ещё раз подтвердить – я был способен избавиться от тебя, как сделал, наверное, когда-то в тех прошлых… Избавиться от слепой, которая не могла бы увидеть карателя. Может быть, случайно тогда получилось, но ум мой легко принял те обстоятельства и теперь роман номер один восполнял пробелы и просил меня ответить: насколько во мне что-либо изменилось, что я в настоящем времени не воспользуюсь ни случаем, ни сознательно, ни бессознательно тем, что предлагал мне Волков. - Да-с, - вырвалось из меня, - вот так дела-с. - И вы, - спросила у меня София, - вы можете это как-то объяснить со своей точки зрения? - А как объяснять, если мы с вами теперь в том же ракурсе перед этим человеком? - Что?! – Глаза Валеры сузились, зрачки блеснули, - что ты сказал? - Я сказал, что в этом доме происходят чудеса. Мы не случайно здесь, я ещё раз повторяю. Здесь есть факт измены твоей Софии, если хочешь… - Т-ты! – Олег едва сдержался, чтобы не броситься на меня, - ты можешь доказать? София глядела на меня с изумлением. - Эт-то, - вышло из неё, - это вы не переигрываете ли? - Вы тоже хотите почувствовать? Или доказательства? – Я. - Докажи, черт ты уродливый! - Ну, положим, - отрицал я, - не черт я вовсе. Черт перед тобой, однако, ты его не видишь. Софи различает образ, а ты – нет. Посему я заключаю: нет веры в тебе – одно сочинительство. Нет веры в тебе, ты повис, ты толкаешься в собственной среде, тебе нет дельного советчика, только вот твой второй роман с массой грамматических ошибок и ненужных образов. - Все там нужное! - Ну, ты раскрой второядие последнего сочинения - я назову лишних героев. - Олег! – Просила София. - С тех пор, как я начал первый роман, я дал слово себе, что закончу его, но в моей жизни стали происходить вещи, которых я едва мог терпеть. Алиса – моя первая жена поняла с пол оборота. Она заметила тягу к уединению, мрачные мысли. Исчезли мои: словоохотливость, жаркий юмор, холодом, нелюдимостью стало веять. Я не мог позволить себе дурачится так, как раньше. Все было спонтанно, легко - тогда, не задумываясь… Но потом, когда я стал серьёзно занялся писанием… Писательство выедает изнутри. Ты стараешься влезть самому себе не голову, а это, знаете ли уже на йогу похоже, - гомукхасану. Тональность меняется, и ты начинаешь видеть свет в иных красках. Вот вы, Валера, говорите: хотите меня на высоких вибрациях провести, а чем ваши вибрации хороши? Чем вибрации земные, пристяжные, прожорливые хуже? Чем тогда наш Создатель будет интересоваться, если не падшими или пусть - сомневающимися душами, если все вдруг в веру подадутся? Я, - продолжал Олег, - распрямился, посмотрел где-то чуть выше своей макушки, чуть выше, - на чуб лишь поднялись мои глаза, и я ужаснулся насколько все вокруг механически, автоматически существует. Жизнью это нельзя назвать. И вера та же, и деньги, и власть – все мертво. Толкаешься как будто бы среди людей, а предугадываешь всякое следующее их действие. Скучно и мерзко. Это все писательство. Ты попадаешь в мир сценаристов, и все сюжеты распахиваются. Как же Создателю скучно с нами! Ох, как скучно, должно быть! «Скучно жить на этом свете, господа!». И однажды я встретил тебя, Софи. Мне показалась твоя любовь ко мне ничтожной. Я понимал, за что я нравлюсь тебе, - за интересную личность, необычную личность, прочее. Когда ты называла меня ангелом, красивым душой и такое все – ах, знаешь ли, как это неприятно, до крайности, до жути неприятно слышать! Исключительно противно подобную похвалу слышать. Я и не знал этого. На мне словно крест ставила, и себя принижала. Я - наоборот, я старался увидеть в тебе что-то то, что нельзя было в тебе назвать ангельским, ведь ты всегда была такой живой. И я, рядом с тобой, оживал. Исследовательский ум мой, пытливый искал кромешную тьму в тебе, искал и не находил. Это был калейдоскоп идей, догадок, всего-то. Я ненавидел тебя, мне хотелось просто убить тебя, нет – так условно, но я помнил свой прежний роман и ту женщину, с которой меня провоцировали расправиться. Ты любила до дна, я же, понимая твою внешнюю привлекательность, находя и зависть друзей, и зависть просто прохожих, оглядывающихся нам с тобой вслед: «ах, какая женщина!» - я отталкивал твою любовь, чтобы лучше ее рассмотреть. Чтобы любить тебя крепче. - Ну, - сказал я (Волков), - это классика. Понятно. Один – любит, другой – позволяет. Это ещё со времён… - А если дуальные люди, характеры противоположные и верность в среде них соблюдается, тогда как? Почему до дна - нет? - Может быть, - заметил я, - нужно было всю эту вашу мертвечину разжижить? Может быть, крахмал ньютоновской-то жидкости разбавить, а? Ведь это делается в домашних условиях! И если вы в домашних условиях творите себе спокойствие, то и растворитель вытворите так же. И жили бы счастливо. У вас было доверие женщины, признание социума, а вы все дальше лезете, все дальше куда-то. Господа нашего тревожите, всуе упоминая имя Его! Дали вам чуть продыху – цените! Дело сценариста вам, возможно, очень даже пригодиться, но это будет на Том Свете, а вы пишете жизнь уже – на этом. - И вы думаете – в этом соль? - Я думаю – да. В этом доме есть возможность, сказка эдакая – повысить ваши вибрации, в том я вам помощник и руководитель, - познакомить вас с Сущностью, которой вы обязаны. Теневой стороне, точнее, Сущности, с которой вам требуется договориться раз и навсегда. Она ищет нового человека, а вы - все в той же ауре старой формы себя. Но если вы подлинный писатель – вы уже преодолены собой, как говорится выше этой вашей йоги. - Так мне что: добить себя? - Это крайности, - посмеялся я, и - здесь увидел в лице Лысака то, что не ожидал ни при каких обстоятельствах. Оно просветлилось до неузнаваемости. Словно солнечный зайчик пронёсся по серым чертам лика и застыл в нем жить. - Самое интересное, - стал говорить он, - я все же нашёл. Есть эдакий финт в мироздании: не всякий человек до человека по-человечески дошёл, знаете ли. Вот и ты, Волков, почему не расскажешь об искусственности своей? Почему бы, тебе не показать свою Сущность, свою!? Своих Помощников? Софи, - обратился он к девушке, - познакомься, официант ресторана, в котором мы пили кофе - один из его клиентов. София попятилась и, к счастью, найдя за спиной стул, присела. Она совершенно побелела. Никто не ожидал таких разворотов. - Что ты хочешь сказать? – Спросила она у Олега, - что?! - Ну, да пусть он сам расскажет, - кивнул Олег на меня, - пусть расскажет, откуда его Сущности родом и почему он нас пригласил не в ближайшее кафе, а повёз через кулички, - на край города? Почему, пусть расскажет: там за кафе - огромный песчаный пустырь, который проклят всеми на сто пятьдесят лет - на нем ничего не растёт и ничего не строится. Пусть расскажет! Пара «влюблённых» уставилась на меня. - Что ты ещё знаешь? – Поинтересовался я. - Ты просил содержание моего нового романа, я его тебе даю. Начало. - То есть, - экзаменовал я, - ты все знаешь? - Не все. Когда напишу - узнаю. - Ребята! Что все это, все это, черт, значит? Диалог мне совершенно не ясен. Кто тут с кем разговаривает, кто кого лечит?! Валера! – девушка не на шутку ошеломлена. - Я карабкался в этот мир по шагам, - продолжал Лысак, - он же - через медитации, через снадобья, мораль и законы, строго опираясь на них, строго! Без нити импровизации, - бездушно. И теперь, если присмотреться, всякое слово его заранее определено формулами да интегралами. Просто для нас, Софи, все это так не правдоподобно и сложно, что поверить в то невозможно. - У меня вера есть, - ответил я, - у меня больше, чем вера. Я – знающий. - Ты знающий, поднимающий людей из могил, одуховлетворяющий их. Ты? И сам пребывающий в полном успокоении. Это метода? Твоя метода духовного развития – преступна! Ты действуешь через чувства, через чувство святое, - любви, потом подгоняешь факты и - насилуешь. Скажи, - обратился Лыкас к невесте, - чем ты заплатила ему? Деньгами? - Нет. - Чем? - Ничем. - Был праздник,- помолчав, продолжил Лысак, - перед тем утром на яхте. Вечер, беседы, пасьянс. Тогда не было ещё Волкова. И я был весьма удивлён, когда увидел с топориком его утром. - Так кто же кто? – Спросила София. - Кто же? Это другой вопрос! Кто же? Это уж ты должна помнить. - Ах, эта вязовина шизофренических догадок! Кто есть кто, объяснитесь, люди! Можешь ли ты или ты, Валерий, наконец, сказать что-либо конкретное? - Ян, - ответил Олег. - Ян? - Ян – парень, с которым ты мне изменила. - Я вообще никогда… - Ты вообще - всегда. Все с того и началось, - все падение нашей семейной империи. Все падение. Тебе ничего не стоило напиться и вырубиться в постели с Яном, прелесть моя! Вот тогда ко мне и пришло единственное успокоительное – убить тебя. Но Яна на палубе утром не оказалось, он - исчез. И вместо него никто не должен был бы проявиться. И мы бы сами своими силами разобрались, но тут… Все подозрения могли пасть только на меня, это понятно, так как ты знала, что я не прощу тебе измену. И ты могла меня заподозрить. Это страшнее всего, ты могла в любом раскладе презирать меня всю жизнь или бояться, что я что-то с Яном совершил, и с тобой тогда… Кто-то же, как ни я, совершил с ним исчезновение? А куда? За палубу. Но тут на арену вышел квази-Ян – вот, полюбуйтесь, - Олег указал на меня, - собственной персоной! Он поставил интереснейший ультиматум, мысленно эдак поставил. Когда утром, лёжа на палубе после жуткого перепоя, с синей тряпкой в руке, пробудился я и не мог понять, что я совершил этой тряпкой, сложенной в тугой жгут. Почему она так сильно врезалась мне в ладонь? В голову шли самые ужасные предположения. Но квази-Ян, появившийся на палубе приветствовал меня. Как ни в чем не бывало! Тогда я не понял, кто передо мной. Это был определённо не Ян. Я давно тебя, Волков, не видел, ты изменился, возмужал, причёска не та. Ухоженный. Потом та женщина – видоизменённая ты, Софи. И он, квази, - Олег указал на меня, - сказал следующее: - Ты будешь вести себя так, как я пожелаю. А пожелаю я тебе добра и только. Пожелаю я тебя поднять с той цепкой идеи, что с людьми ты расправлялся убийствами. Но теперь ты должен видеть: Софи – не Софи, - макет. Ян – не Ян. Ян – это я. И твоя задача выкрутиться так, чтобы Макет Софи не догадался о том, что ты расправился с парнем, как делал это из жизни в жизнь, что ты на сей раз, видоизменился, и смог пересилить себя, - просить измену, в коей сама Софи – макет Софи, сама в коей – раскаялась тоже. И то раскаяние, повторю, ты должен принять, принять от всей души, со всей силой всех своих прежних предрассудков, чистилищ, тысяч воплощений, чтобы ВЫКУПИТЬ раз и навсегда все свои грехи, все!

7