Volens nolens

VOLENS NOLENS

Было уже далеко за полночь, когда Пьеро закончил наконец дезинфицировать инструменты, перевернул висящую на окне табличку надписью «the end» к миру, повернул ключ и потянул входную дверь на себя. В образовавшейся щели немедленно нарисовался старенький малиновый мартенс с истрёпанными шнурками, из которого рос чёрный носок в хохочущих кислотно-желтых котиках.

Пьеро моргнул, нахмурился и попытался вернуть дверь в исходное состояние, отчего мартенс слегка сплющило с боков, а из-за двери раздалось сдавленное шипение.

— Извините, а можно мне, пожжжжалуйста, войти? — давление с той стороны усилилось и вслед за полным котиков ботинком в щель проникла колючая и загорелая девичья коленка. Давить дверью такую коленку Пьеро, в котором было полных двадцать семь лет, почти два метра роста, бритый череп, сейчас надёжно скрытый под чёрной банданой, и больше центнера полезного живого веса, не отважился.

— Прошу вас, — молодой человек сделал шаг в сторону и галантно распахнул дверь. Обладательница колючих коленок одним длинным плавным движением просочилась мимо него в кабинет и втекла в рабочее кресло.

Спутанные каштановые волосы, едва закрывающие мочки ушей. Треугольное лицо с высокими скулами. Шорты. Поверх простой белой майки короткая, видавшая виды курточка.

Пьеро смирился с неизбежным, вздохнул, накинул свежий, приготовленный на завтра халат и повернулся к гостье.

— Мадемуазель уже знает, чего хочет?

Именно за это обращение, а ещё за исключительную, доставшуюся от каких-то далёких предков белокожесть, Пётр и получил моментально приставшее прозвище Пьеро. Девушка смерила его пристальным оценивающим взглядом и кивнула:

— Мадемуазель знает, чего хочет. Мадемуазель хочет игральные кубики и надпись.

Пётр изумлённо поднял брови. Девушка не была похожа на тех, кто обычно заказывал набить карты, кубики или ухмыляющегося джокера. И, несмотря на странное время, выбранное для посещения, выглядела трезвой. Вменяемой. Так что выбор, скорее всего, был сделан не сейчас, сидя в кресле, и не за пять минут до того, как просочиться в салон, а давно. Мастеру стало любопытно.

— И какую же надпись желает мадемуазель?

— Volens Nolens. И да, мадемуазель знает значение.

Пьеро стушевался. Он абсолютно точно где-то когда-то слышал эту фразу, но перевода не знал. А в работе она ему никогда раньше не встречалась. Было сколько угодно фатумов. Удача, игра, судьба, рок, предназначение, даже кисметы случались, но никаких тебе воленсов-ноленсов.

— Не соизволит ли мадемуазель перевести для несведущих? — девушка улыбнулась, хитро сощурив жёлто-зелёные кошачьи глаза в пушистых ресницах.

— Волей-неволей. И сделайте, пожалуйста, чтобы на всех гранях обоих кубиков было одно и то же число.

— Какое же? Шесть? — людям в большинстве своём нравились большие цифры. Пятёрки. Шестёрки. Как будто от величины цифры зависела величина удачи, которую рисунок должен был привлечь.

— А вот по поводу числа мадемуазель в растерянности, если честно.

Тут улыбнулся уже Пьеро. Бросил взгляд на стоящие в нише старенькие электронные часы — последняя цифра на табло мгновение назад моргнула, пересобралась из светящихся зелёных палочек в новую фигуру, и теперь на Петра вместо нуля смотрела уже единица.

1:11. Одинаковые. Как всегда.

— Единицы вас устроят?

Девушка кивнула:

— Вполне.

— Цвет?

— Черный.

— Предплечье? — предположил Пьеро.

— Не угадали. Запястье, внутренняя сторона. Чтобы я могла их видеть, когда захочу.

Пётр работал. Девушка с интересом рассматривала его, то и дело переводя взгляд на медленно появляющийся из-под иглы рисунок, изредка морщась, но не жалуясь. Не выдержала:

— Скажите, а вы знаете, что похожи...

— На Пьеро?

— Да, — девушка смущённо засмеялась.

— Вы не первая, кто мне это говорит.

— Я не хотела вас обидеть. Честное слово.

— А вы и не обидели, мадемуазель.

— Женни́.

— Женни, — повторил Пьеро, словно пробуя непривычное имя на вкус. — От Евгении?

— От Женевьевы. Некоторые зовут Джен. Дженна. Но мне больше нравится Женни.

— Пётр, — мастер склонил голову в шутливом полупоклоне. — Друзья зовут Пьеро, я привык. И уже сам не знаю, как мне больше нравится.

— Спасибо вам,.. Пётр, что не выгнали, — сказала девушка, прощаясь. — Теперь у меня есть мои кубики, а на них — ваши цифры. Что бы это ни значило.

— Вряд ли у меня получилось бы вас выгнать, даже если я бы захотел, — рассмеялся Пьеро. — Volens nolens... Предопределённость, да? Чему быть, того не миновать. Что ни делай, всё равно всё произойдёт тем единственным способом, которым может и должно произойти, и никак иначе?

— Вы правы, так и есть.

— И поэтому цифры одинаковые?

— Да. Поэтому, — легко согласилась Женни, сдувая сползшую на глаза прядь.

Пьеро странно посмотрел на девушку и закатал рукав халата. По запястью с внутренней стороны катились два игральных кубика. С пустыми гранями.

— Скажите, мадемуазель Женевьева, почему вы решили посетить мой скромный кабинет в столь поздний час?

— Я шла мимо, а у вас горел свет. И я вдруг поняла, что час ночи — это самое правильное время для того, чтобы сделать татуировку, — девушка взялась за узкую латунную ручку, до блеска отполированную множеством прикосновений, и, уже потянув на себя тяжелую дверь, обернулась. — Час ночи и одиннадцать минут.

НЕУЧИ

Барон Герхард фон Штольц только что ловко увернулся от брошенной в него чесночины, но в него уже летела следующая.

— Как же неудобно быть аллергиком, — подумал барон, вытирая рукавом красные слезящиеся глаза.

— Получи, тварина поганая! — прогрохотало изнутри серебряной кастрюли, надетой на голову рыцаря, и мимо просвистел очередной снаряд.

— Пятнадцатая, — констатировал барон и оглушительно чихнул. — И сколько их там ещё осталось в косице, интересно?

— Ннн-на! — серебряный дротик выбил искру из стенки любимого саркофага и нырнул в пыль.

— Пааалучай! — не успокаивался рыцарь. Ещё один дротик ушел почти вертикально вверх, порвал паутину на люстре, развернулся и с неприятным бзззик воткнулся в щель между мраморными плитами пола.

Уклоняясь от летящих в него предметов, барон перемещался по крипте длинными скользящими шагами. Он даже прикрыл глаза, представляя, что это бальная зала, а где-то звучит венский вальс.

Ррраз — дваа — три.

Чесночина.

Ррраз — дваа — три.

Дротик.

Ррраз — дваа — три...

— Ау! — барон широко распахнул глаза и уставился на острый деревянный наконечник кола, вдруг выросший у него из груди и испортивший любимый камзол. Наконечник в лунном свете выглядел нелепо оранжевым.

— Аххахахаха! Я убил вампира! Я! Убил! Вампира! — рыцарь спешно стянул с головы кастрюлю и теперь рылся в карманах лат в поисках мобильника. Момент определённо стоило увековечить.

— Хрусь, — сказала, ломаясь, рыцарская шея.

— Никогда не стоит делать сэлфи с ещё живым врагом — это раз! — наставительно произнёс барон Герхард фон Штольц и метлой закатил серебряный шлем в совок для сбора мусора.

— Никогда не стоит втыкать кол в человека, которого ты даже не знаешь. Да ещё и в его собственном доме. Да ещё и со спины! — продолжал барон, сметая в одну кучу дротики и валяющийся повсюду чеснок. — Это два.

— Никогда не стоит прогуливать уроки ботаники, если собираешься быть охотником на вампиров — это три! — резюмировал барон.

Следующие полчаса барон прибирался в разгромленной спальне и бурчал:

— Куда катится мир... кругом одни неучи! Не отличить осину от ольхи!

Из кармана лат выпал рыцарский телефон. Барон проворчал что-то неразборчивое про прогресс, тотальное отупение и новые технологии, зашёл в свой инстаграм и запостил сэлфи с неудачливым рыцарем.

— Плюс двадцать подписчиков за три минуты. Два вампира, восемнадцать рыцарей. Ну, что ж, и то хлеб.

ПО НЕБУ ЛЕТЕЛИ ЛОШАДИ

По небу летели лошади.

Егор потёр глаза, постоял немножко, зажмурившись, потом убрал ладони от лица и снова посмотрел в прозрачное осеннее небо.

Стройный лошадиный клин за это время успел снизиться и теперь делал круг над деревней. В свете закатного солнца трудно было разобрать масть — все двадцать семь копытных смотрелись выходцами из ада. Красный, бордовый, багровый, чёрный и немножко оранжевого. Развевающиеся гривы и хвосты пылали кострами преисподней.

Из дворов раздавалось приветственное ржание, осуждающее фырканье и грохот падающих заборов — некоторые деревенские коняги, желая присоединиться к диким сородичам, азартно брали разбег.

— Держи крррепче, дурррра!

— Ловиии-и!

— Не пущай!

— Да ноги, ноги ему спутывай!

Мужики забористо матерились, бабы причитали, во все стороны порскали, квохча и теряя перья, истеричные куры. И посреди этого переполоха носились повсюду восторженные дети с задранными к небу вихрастыми головами.

Егор сидел на пригорке, смотрел вниз, на крыши хат, над которыми поднимались кудрявые дымки, и грыз соломинку. Нестерпимо хотелось курить.

Огненный табун обосновался сразу за рекой — на полянке, похожей на значок запятой, уходящей хвостом в лес. Лошади бродили по берегу, обкусывая длинные фиолетовые плюмажи последних цветов, заходили в мелкую воду, ложились и нежились. От гладких разгоряченных тел шёл пар.

— Чтой-то оне нонче припозднились, — на пригорок, где сидел парнишка, кряхтя и тяжело опираясь на палку, выбрался хромой дед Ефим. Уселся рядом.

— Припозднились? — поднял бровь Егор.

— Ну да. Обычно-то они аккурат к сбору урожая являются, — дед поерзал, устраивая поудобнее больную ногу.

— А я таких и не видел никогда...

— Тю, малой, так ты ж пришлый, откуда тебе их видеть-то. Эти, они всегда одним и тем же путём на юг летят. В том году двоих жеребят с подворья у нас свели, — недовольно нахмурился дед и взъерошил редкие волосы на затылке. — Надоть наших-то покрепче запереть. А то не ровен час...

— Да и нехай летят себе, — покачал головой Егор. — Толку с них. Корм только переводить. Куда мы ездим-то?

— Да как же... Как же ж в деревне без коня?

Мужики, старый и малый, долго сидели молча, глядя, как реку накрывает туман.

Оттуда, из густой белой пелены иногда доносилось тихое беззлобное переругивание, приглушённый топот, возня и ржание.

Смотрели, как небо постепенно становится непроглядно чёрным. Как на нём высыпают белые колючие крапинки. Как лес привычно заливает сияние. Как зелёный мерцающий свет струится между исполинскими деревьями и холодными языками поднимается к небу, аккуратно слизывая звезды.

Парнишка искоса глянул на деда и виновато вздохнул. Порывшись в кармане штанов, выудил из него последнюю мятую козью ножку, пристроил её в уголок рта, зажёг на кончике указательного пальца маленький желтый огонёк, прикурил и с наслаждением затянулся.

Егор думал, что он тоже хотел бы улететь куда-нибудь далеко-далеко. На юг. Вот только чудес не бывает. И люди, к сожалению, не летают, как лошади...

ОХ УЖ ЭТИ СКАЗОЧКИ

Церковь была маленькая, даже крохотная, и, если можно так сказать о церкви, по-домашнему уютная. В сгущающихся сумерках тёплого осеннего вечера серьезно смотрели со светлых стен лики святых, мерцали светлячки свечей. Из маленькой исповедальни доносился мужской голос.

— Разве ж я многого хочу? — горестно вопрошал у узорчатой деревянной перегородки высокий темноволосый мсьё. Мсьё был статен, хорош собой и гладко, до синевы, выбрит.

— Нет, ну я ещё понимаю, раньше... Везде ходи, всё бери и только в запертую комнату не заглядывай. Понимаю, сложно. Так сложно сдержаться... — в низком бархатном голосе появились мечтательные нотки. — Особенно, когда и ключ есть... Возможность есть, а права реализовать возможность нет. Невыносимо. Нестерпимо любопытно, правда же? Вооот. А сейчас что?

— А что сейчас? — заинтересованно отозвалось эхом из-за перегородки, забранной шелковой шторкой в желтых вышитых журавлях.

— Испанский стыд, вот что! Просил чужих мужиков домой не водить — так водят! И не то, чтобы интеллигентов каких-нибудь, а прям первых попавшихся с улицы тащат. Всякую шваль немытую! А у меня, между прочим, древний дворянский род! Стыдно! Они тащат, а мне стыдно!

За шторкой охнули и сочувственно поцокали языком.

— Просил мои вещи не брать — берут! Ты в шкаф за свежей рубашкой — глядь, а жена в ней уже спит. Одиноко ей, видите ли, меня с работы ждать. А в моей рубашке сразу не так одиноко... Ладно бы носки мои тягала, носки я возможно и не заметил бы, но рубашку. Любимую...

Шторка согласно колыхнулась и тяжело вздохнула.

— Просил по дому на каблуках не ходить — ходят! Шестьсот лет деревянный пол в замке стоял, как новенький, а за последние пятьдесят лабутенами своими изгадили так, что пришлось ламинат поверху стелить! Изрешетили! — мужчина потёр подбородок и досадливо поморщился. — Просил еду не солить — солят! Не шуметь по ночам — шумят! Не брать мой телефон — так берут! Нагло, не стесняясь!

Журавли на шторке исполнили зажигательный танец понимания, участия и солидарности.

— И ладно бы я просил что-то ДЕЛАТЬ... — сетовал рассказчик, нервно перебирая вынутые из кармана чётки. — Это может быть сложно, неинтересно, да и просто лень в конце-концов! Но я же прошу НЕ делать! НЕ! Что может быть проще, чем НЕ делать, скажите на милость? Неужели и такую малость я не имею права просить у законной супруги?

Штора волновалась, птицы на ней смешно дрыгали ногами и кланялись. Судя по всему, они были абсолютно согласны.

— Вот и я так думаю. А найти послушную — это ж тоже упаси Господь. Скука смертная. Согласны? — за перегородкой сдавленно, но явно утвердительно вздохнули.

— Ну, вот. Так что побуду-ка я пока, пожалуй, просто безутешным вдовцом! — радостно заключил мужчина. Встал со скамеечки, сунул четки в карман и снова растерянно потёр подбородок.

Положив толстую пачку банкнот в баночку, на которой значилось «для пожертвований», вежливо попрощался и вышел.

Из-за шторки выбрался молодой человек в строгом костюме и роговых очках. Отер испарину с высокого лба. Обошёл комнату, одну за другой задувая свечи, собрал огарки, снял со стены иконы. Утащил в подсобку деревянную ширму с расшитой журавлями шторкой, а потом вкатил на её место огромную кровать с балдахином. Из той же подсобки появилась на свет маленькая прикроватная тумбочка с одним ящичком. На неё юноша водрузил старинную витражную лампу, а внутрь убрал аккуратно сложенные очки. Сильно щурясь, достал из-под подушки потрепанные шаль и чепец.

Он только-только успел улечься и натянуть до носа одеяло, когда в дверь постучали.

— Кто там? — дрожащим старческим голосом осведомился молодой человек.

— Это я, внучка ваша, Красная Шапочка...

На дворе стоял двадцать первый век, тайну исповеди сменила врачебная тайна, но люди по-прежнему оставались верны традициям.

Шарль Перро, дипломированный психолог, самый юный доктор наук в своей профессии, вздохнул и страдальчески проскрипел:

— Дерни за верёвочку, дитя моё, дверь и откроется...

УГОВОР

Было больно. Всё время было больно.

Боль — старая, въевшаяся в кости, сопровождала повсюду, не отпуская ни на шаг, и не девалась никуда даже во сне. Иногда казалось, что боль — единственное, что всё ещё привязывает его к земле. Если ты чувствуешь боль, значит, ты ещё жив.

Жить почему-то хотелось.

Стараясь аккуратно ставить лапы, кот медленно шёл по тропинке вдоль кованого забора, ажурным пояском стягивавшего тонущую в сумерках поляну. Где-то там, на поляне, за потерявшими листву кустами сирени, прятался белый двухэтажный дом, но сейчас кот видел только размытое светлое пятно на фоне сгущающейся черноты. Коты должны хорошо видеть в темноте. Но когда ты стар и почти слеп, ты уже никому ничего не должен. Коты должны уметь бегать по покрытому инеем лесу босыми пятками, но шерсть между пальцев смёрзлась, сами пальцы давно онемели, а в когда-то сломанной и криво сросшейся лапе поселилась огненная заноза. Кот лапу берёг. Прихрамывал.

Грунтовка сменилась сначала гравием, потом асфальтом. Кот вышел на дорогу. Где-то за деревьями низко гудело, шипело, взвизгивало, в просветах между тёмными стволами то и дело злыми глазами промелькивали жёлтые и красные огни. Оттуда, из-за кромки леса, тянуло гарью и тяжёлым душным запахом бензина. Там проходила трасса.

Пернатый сказал, нужно найти поворот.

Очень хотелось смалодушничать, сбежать, вползти обратно в подвал, улечься на большую тёплую трубу и ждать утра, надеясь, что оно придёт. Но нельзя. Уговор есть уговор.

Кот вёл счёт. Согласно этому счёту, сейчас он доживал свою самую последнюю, девятую жизнь. А что будет потом — не знал никто из тех, кого кот за эти девять жизней успел спросить. Может быть, какой-то специальный кошачий рай, где всегда сухо, тепло, нет собак, злых людей и много еды. А, может, просто темнота. Как долгий-предолгий сон. Что бы там ни было, но от щедро предложенной за услугу десятой жизни кот отказываться не собирался.

Перед тем, как влиться в трассу, дорога по большой дуге огибала огромный мрачный особняк. Фонарь, который должен был освещать поворот, не горел. Кот вышел на середину дороги, сел и закрыл глаза.

Он не знал, что такое минуты, и сколько их уже прошло мимо него. Кот терпеливо ждал. Холод вполз под шкуру и хозяйничал внутри — прихватывал сердце, лёгкие, тонкими ледяными пальцами гладил рёбра. Казалось, что если попробовать неосторожно пошевелиться, то что-нибудь хрустнет и отломится. Кот не шевелился.

Обидно будет, если он просто замёрзнет и умрёт вот так, не дождавшись.

Наконец со стороны трассы послышался звук — притормозившая перед съездом с трассы машина снова набирала скорость. Пернатый не объяснил, что должно случиться. Сказал только, что нужно прийти на условленное место, сесть и ждать.

Свет пока ещё далёких фар полоснул по почти незрячим глазам, запустил в темноту под веками пульсирующие ярко-оранжевые круги. Старый белый кот, со сломанной когда-то лапой, обкусанными в бесчисленных боях ушами и куцым хвостом не двинулся с места. Уговор есть уговор. Хотя, сказать по правде, он и не мог никуда двинуться. Просто зажмурился ещё крепче.

...Пернатый его обдурил. Обвёл вокруг пальца. Десятая жизнь — она, может, и возможна — но только с окончанием девятой. А так они не договаривались.

— Мы так не договаривались, — то ли прошептал, то ли подумал кот.

— Не бойся, — прошелестело в ответ откуда-то из-за спины. Справа.

— Я не боюсь. Просто так нечестно, — обиделся кот.

— Не бойся.

Это было так странно — слышать, но не видеть. Слышать огромное неживое живое, стучащее своим железным сердцем, мерно дышащее, бегущее прямо на тебя. А потом что-то изменилось. Звук изменился. Зверь вдруг завыл, застонал, зарычал, заскрежетал когтями о дорогу, скомкал стылый зимний воздух и швырнул его прямо в покрытую инеем белую кошачью морду. И застыл.

Кот осторожно приоткрыл глаз. И тут же упёрся взглядом в металлическую решётку. Да что там взглядом — прямо усами упёрся.

Воздух звенел. Сначала кот решил, что это звенит у него в ушах. А потом чьи-то руки схватили его, оторвали от асфальта, и он понял, что звон — это крик. Повторяющийся на одной ноте заполошный детский крик.

— Па-а-апа-а-а-а!

***

— Интересный у вас котёнок. Окрас необычный — не белый, а серебристый, словно седой.

— Понимаете, доктор, странная какая штука получилась. Я ведь вчера почти задавил его. Задавил бы, если бы дочка не увидела и не закричала... И я готов поклясться, что, когда он сидел на дороге, это был совсем взрослый кот. Даже старый. А потом, когда она притащила его в машину... Ну, вы сами видите.

— Нда... ну, возможно, сумерки, свет фар, стресс — мало ли, что может примерещиться с перепугу. Так сколько, вы говорите, ваша дочь не разговаривала?

***

Девочка сидела на полу в детской. Вокруг неё, по привычке припадая на правую переднюю лапу, прыгал за бумажкой на ниточке абсолютно седой котёнок с подозрительно коротким хвостом.

Пернатый сидел на подоконнике, дышал на холодное стекло и задумчиво рисовал на запотевшем пятачке маленькие сердечки:

— Как ты его назовёшь?

— Барсик! — моментально ответила девочка.

— Ну посмотри, какой же он Барсик. Барсики все рыжие, — несогласно покачал головой пернатый.

— Ты глупый? — вопросительно подняла бровь девочка. — Барсик — это маленький Барс. А барсы — они снежные. А значит, белые.

— Назови его Ирбисом. Смысл тот же, зато хоть будет красиво, — предложил ангел.

— Отстань, чучело пернатое, ничего ты не понимаешь, — котёнок сшиб бумажку на пол и придавил её лапой, — Барс — хорошее имя. Я буду Барсом.

ОБЪЕЗДНАЯ

— Господи, за что мне это!

Фима только на мгновение отвернулся, чтобы успеть слегка скорректировать траекторию камаза, спешащего на встречу с медленно плетущейся по обочине Сонечкой — на одно-единственное мгновение отвернулся! — однако Сонечке вполне хватило этого мгновения, чтобы подскользнуться на идеально ровном участке дороги, с размаху хлобыстнуться всем телом о бетонный придорожный столбик и подбитым истребителем спикировать в кювет — головой вперёд. Прямо в снежное месиво. Камаз пролетел мимо, окатив невезучую волной грязи из-под колёс, и, мигнув напоследок красными огоньками, скрылся за поворотом.

— Пе-ре-лом, — скорбно констатировал Фима, глядя на торчащие из канавы под странным углом жалобные тонкие ноги в коричневых ботиках.

Потом присмотрелся и исправился:

— Два перелома. И, кажется, вывих.

Короткий зимний день, не успев толком начаться, уже изо всех сил торопился закончиться. Стремительно темнело. К тому моменту, как тонко подвывающая Сонечка выпросталась наконец из снежного плена, вокруг уже стало черным-черно.

Вдобавок, как будто недостаточно было горестей, уже выпавших на долю одного человека, начался снегопад. Огромные липкие белые комья валились с неба так плотно и так быстро, как будто им было велено свыше за один вечер выполнить годовую норму.

— Прости-прости, знаю я, за что! Знаю! И не жалуюсь! — прокричал Фима в низкое небо. — Тошно просто...

Выползти из кювета на дорогу со сломанной в двух местах ногой не представлялось возможным — Сонечка и не пыталась. Она уже перестала скулить, просто тихо сидела в ледяной каше, закрыв глаза, и покорно замерзала.

Фима, как ужаленный, носился вдоль полотна дороги, невидимого под слоем снега, и присматривался к шофёрам.

Провожал взглядом редкие легковушки. От этих помощи ждать нет смысла, им бы самим кто помог. Дворники не справляются. На кое-как очищенное от снега лобовое тут же прилетает ведро жидкой грязи из-под колёс идущей впереди фуры. Водители легковушек в такую погоду похожи на операторов глубоководных батискафов. Единственный ориентир — задние фары того, кто находится на дороге перед тобой. Единственная надежда — на то, что хотя бы он видит, куда ехать.

Другое дело — водители фур. Дальнобои. Эти сидят высоко, видят далеко. У них там, наверху, в кабине, тепло и сухо. У них там, скорее всего, есть даже еда, чай в термосе и теплое одеяло. Они бы могли вмиг домчать Сонечку до больницы. Но они спешат. У них график, сроки, расход горючего — каждая минута на счету. За каждую придётся отчитываться. Но Фима не терял надежды. Водители фур — люди дороги. Почти бродячие рыцари. Сегодня поможешь ты, завтра не бросят в беде тебя.

Фима старался. Внушал. Нашептывал на ухо, пытаясь заставить суровых уставших мужиков повернуть голову, хоть на секунду взглянуть туда, где сидела в снегу, баюкая больную ногу, несчастная Сонечка.

Водители, как назло, один за другим пролетали мимо. Их мысли были заняты важным, и Фимины мольбы оставляли в душе лишь смутное беспокойство.

— Скользко, скользко-то как, а резина почти лысая, не занесло бы. Держать дорогу. Держать.

— Как там Светка моя? Ей рожать скоро, а я тут. Метель, дороги нет, если что, как доберётся?

— Не спать. Нельзя спать. Ещё десять километров и стоянка. Дотянуть бы. Только бы не отрубиться сейчас...

— Господи, ладно я, — обречённо шепчет Фима. — Но ей, Сонечке,.. ей-то это за что?

и вдруг...

Визг тормозов. Густо-синяя фура с нарисованным на тенте оранжевым солнечным апельсином идёт юзом, съезжает на обочину, собирая перед собой гигантский сугроб. Из кабины, шумно матерясь, ссыпается огромный бородатый дядька и скачками мчится к замершей в наметенном вокруг неё сугробе, окоченевшей до синевы Сонечке. Сгребает её в охапку и приговаривая «Потерпи, девочка, ты только потерпи немножко», тащит почти бесчувственную Сонечку в свет и тепло.

Сонечка благодарно молчит и моргает. Сонечка тает. С неё натекает небольшое озерцо грязной воды, но дядька, похожий не то на доброго лешего, не то на медведя, не обращает на лужу ни малейшего внимания. Большими горячими ладонями разматывает мохнатый шарф, достаёт Сонечку из шубы, аккуратно устраивает её на сиденье, стараясь не тревожить сломанную ногу. Колдует над пузатым термосом, шепча себе под нос что-то про «коньяк», «нельзя» и «точно, анестезия же ещё».

— Пост сдал, — шепчет ангел-хранитель Серафим, подняв глаза к сизому в белую крапинку небу. — Спасибо.

— Пост принял, — шепчет громадный лохматый дядька Роман, укутывая пледом маленькую хрупкую Сонечку.

АГРЕГАТНЫЕ СОСТОЯНИЯ

Пламя окатило гигантский валун, на котором сидело соломенное чучело, и струйками стекло на землю. Камень на мгновение вспыхнул, сухо хрупнул и тут же рассыпался чёрной крошкой.

Всем известно, что температура драконьего пламени — дофигище градусов по фаренгейту, и поэтому...

— Дозировать, Пётр, я же объяснял на уроке — дозировать и контролировать! Тебе нужно всего-навсего припугнуть одного конного латника, а не сжечь всё живое и неживое в радиусе километра.

— Я пытаюсь! — оправдывался юный Пётр, деликатно покашливая в сторону чёрным дымом. — Но я никак не пойму, как!

— Тебе на день рождения мама торт готовит?

— Ну, да...

— Со свечками?

— Со свечками.

— Вот и представь, что тебе нужно задуть свечку.

Учитель уже добыл откуда-то ещё одно чучело и теперь аккуратно усаживал его на валун, соседний с пострадавшим.

— Приготовился? — Пётр осторожно кивнул. — Давай!

Пётр сложил губы трубочкой и тихонько подул — струйка теплого воздуха чудом добралась до чучела и чуть взъерошила соломенную шевелюру.

— Мммммм... Хорошо... Ну, хорошо же! А теперь просто представь, что свечка на торте большая. Огромная такая свечка. Ростом примерно с конного рыцаря.

Пётр зажмурился, дунул, и гранитный валун растёкся лужей чёрной сажи.

— Да что ж это такое! Да что ж... — учитель тоже зажмурился, вздохнул и, тихонечко шевеля длинными седыми усами, досчитал до десяти. — Хорррошо. Молодец. А теперь попробуем ещё раз.

Следующий валун испарился.

Ещё один взмыл в небо облачком серого пепла и был унесён ветром.

Расплавился.

Исчез.

Спёкся.

Превратился в прах.

Впитался в землю.

Сначала у учителя иссяк запас чучел. Потом на поляне закончились валуны.

Ведущий практические занятия в третьем «Б» классе дракон Ефим Борисыч судорожно мял в лапе украденные по случаю алмазные чётки и вспоминал, что же им такое полезное рассказывал преподаватель на курсах управления гневом.

Закрыть глаза. Закрывал. Отрешиться от окружающего. Отрешался. Глубоко дышать пупком. Дышал. Считать до сотни и обратно. Считал. Что ж там дальше-то было? А, вспомнил...

Не кричать. Главное не кричать на ребёнка. Он не виноват. Он ни в чём не виноват. Он старается. Учится. У него, наверное, неполная семья, сложное детство и крохотные свечки на именинном торте. А то, что мне хочется на него орать — это моё собственное бессилие и профессиональная несостоятельность. Непригодность. Ущербность. Бездарность. Неполноценность. О,Великий Янмар, Отец Драконов, прости меня... но как же хочется орать...

— Ефим Борисыч, что с вами, вам плохо? Ефим Борисыы-ы-ыч, вы меня слышите? Ау? — Ефим Борисыч, успешно отрешившийся от окружающего и глубоко ушедший в собственные страдания, не услышал приближения Петра и аж подпрыгнул от неожиданности.

— ЧТО?!!! Ну чего тебе ещё надо, а, малец? Чего ты хочешь от меня?

— Я совсем безнадёжен, да? — в круглых жёлтых глазах маленького дракона стояли слёзы.

***

-ФИМА-А-А!!!... Сс-с... сыночка! Что ж ты опять натворил, дд-д... душа моя... — Роза Моисеевна тяжело дышала, закатывала глаза и судорожно шевелила губами, словно бы подбирая правильные слова. — Это ж пятая пещера за пять лет! Пятая! Ты понимаешь своей головой, мм-м... мальчик, что приличных пещер в этом районе больше совсем уже не осталось? И нам придётся переехать. И с этого дня все Дни Рождения — только на воздухе. Торты — отдельно, свечи — отдельно. Я таки очень устала рассказывать бабушке Розе, каким на вкус был её тортик, которого мы так ни разу и не успели попробовать.

***

— Нет малыш, совсем нет. Ты не безнадёжен. Не волнуйся. Ты ещё и других будешь учить.

Я ПРОСТО ХОЧУ ДОМОЙ, ХЛО

— Что ты там возишься?

— Чем выёггживаться бестолку, лучше бы помог!

Вдвоём они кое-как запихнули несуразное тело в конвертер. Когда в глотке чудовища, превращающего любой мусор в энергию, скрылась последняя пара ног в модных лакированных тинках, Шу выдохнула и утёрла лоб. Глубоко утопила в металл стены большую жёлтую кнопку. По стене побежала строка символов, заморгала красная рамочка.

— Да, да! Зануда! Да! Подтверждаю! — Шу хлопнула лапой по кнопке. — Жри уже!

Дверца глухо щёлкнула, закрываясь. Лёгкая вибрация, гул пришедшего в действие механизма.

Через десять секунд всё смолкло.

— Одной проблемой меньше...

— Или больше! — припечатал хмурый старпом, возникший из-за поворота внезапно, как несварение. — Это как посмотреть.

— Да уж, это как посмотреть, — подтвердил Хло, деловито закатывая рукава повыше.

Конвертер чихнул, доедая старпома.

Лампочки в коридоре разгорелись ярче.

— Зачем ты пупнул капитана?

— А что мне было с ним делать, в щёчку целовать?

— Натянул бы и всё! И летели бы сейчас не ёгг знает куда, а туда, куда надо!

— Ну, пупнул и пупнул! Велика важность!

— А старпома?

Хло замялся. Старпома он пупнул случайно, как-то само получилось... но признаваться в этом было позорно. Иначе какой же он ойг? Никакой! У настоящих ойгов ничего само не получается, только специально.

— Он заслужил! — нашёлся Хло.

— Но мы же договаривались без пупства! У нас уже двое пупнутых — а родная Ко всё так же далека.

— Я что-нибудь придумаю!

Шу уселась на хвост и принялась расправлять перепутавшиеся ноги. Все двадцать пар.

— Я просто хочу домой, Хло! Просто хочу домой! Скажи мне, разве я многого хочу?!

— Успокойся, Шу, успокойся! Совсем немного осталось! — невысокий плотный Хло сновал по маленькой каюте, дробно цокоча коготками по тёплому пластику пола и задевая стены длинным суставчатым хвостом. — Потерпи ещё самую чуточку!

— Потерпи?! ПОТЕРПИ?!!! Мне, между прочим, скоро сто двадцать пять лет! Сто! Двадцать! Пять! — подвывая, трагически продекламировала Шу и распласталась по полу. Ноги опять перепутались. — Ещё столько же — и всё! Всё!

— Что — всё?! — озадаченно уточнил Хло, грызя коготь.

— Самцы! — зло щёлкнула жвалами Шу и возвела к потолку правый глаз. Левый в это время внимательно следил за собеседником. — Ещё через каких-то несчастных сто двадцать пять, я уже не смогу откладывать яйца! Я перестану существовать как иигли! О-о-о, это просто убивает меня...

— Ну, не сможешь ты откладывать яйца, и что?

— Как что? Как — что? Я стану не нужна тебе! Кому нужна старая серая иигли, которая не может продолжать род... — Шу свернулась на полу в спираль и начала судорожно свивать и развивать ярко-оранжевые кольца. Чешуйки тёрлись друг о друга с громким несчастным шшшк-шшшк.

— Да? Я как-то не думал об этом...

— Видишь? У меня вот-вот жизнь рухнет, а ты «не думал об этом»!

На потолке замигала тревожная лампа. Через несколько секунд пронзительно заголосила сирена, в коридоре прогрохотали тяжёлые форменные тинки, кто-то рявкнул команду. Ничего-ничего, пусть бегают, пусть ищут.

Капитан и старпом светят на них лампочками в коридорах.

— Отвези меня домой, Хло, — жалобно проскрипела Шу, сменив тактику. — Пожалуйста.

Оба фасетчатых глаза преданно уставились на Хло, своего ка-рани, друга-на-сезон.

— Сейчас все лягут спать, я прокрадусь в пункт управления и натяну навигатора. Мы проложим правильный путь, и ты скоро увидишь Ко, моя прелесть.

Шу перевернулась на узкую чешуйчатую спинку и раскинула лапки. Все двадцать пар.

— О, Хло! Мой Хло! Мы увидим Ко, я отложу яйца и откушу тебе голову. Как же это прекрасно!

— Как же прекрасно! — мечтательно повторил ка-рани.

ШЕФЫ

За окнами стремительно темнело. На стенах и под потолком огромного старинного холла зажигались лампы. Разношерстная толпа плескалась от стены до стены, перехлёстывая стойки регистрации. Три тоненьких хрупких девушки, блондинка, рыженькая и чернявая, перекрикивая гвалт, сновали между стойками и старались рассортировать напирающих.

— Господа, не толпитесь! Не толпитесь, пожалуйста, очень вас прошу! — срываясь на фальцет, взывала светленькая. — Соблюдайте дистанцию. Да, два метра. Да, всё как у людей.

— Нет! Не волнуйтесь, — успокаивала рыженькая, — подшефных много, их совершенно точно хватит на всех! Да, точно. Да, хватит. Хватит, я сказала!

— Где бутыль с дезинфицирующим средством, мать вашу? — металась между столами чернявая. — На стойке регистрации? Как это там нет? Кто спер бутыль со стойки, верните немедленно! Выпил? Кто выпил? А, господин с одним глазом? Нет, не волнуйтесь, ему не будет плохо. Нет, ему, скорее всего, будет даже хорошо. Но бутыль придется поставить новую. Девочкииии!

— Вы! Да вы, с хитрым лицом, я всё вижу, между прочим. Не гребите! Не гребите номерки! — пыталась отбить стопку нарезанных на узкие полоски листков беленькая. — Положите половину на место! Вы в прошлом году нагребли и не справились. Были жалобы. А у меня отчетность, между прочим!

— Господа, кто опять припёр с собой кота? Да ещё и такого здоровенного. Это же целый кабан, а не кот. Заберите его сейчас же, мне не нравится, как он на меня смотрит! — чернявая зло сверкнула зелеными глазами и ввинтилась в толпу.

— Отойдите за линию! В очередь, встаньте в очередь, ради всего святого! — светловолосая благополучно сорвала голос и теперь только жалобно сипела. — Хотя, кому я это говорю...

— Интересно, а может мне тоже желание загадать, а? — разглядывая пустой листик, шептала рыжик. — Одно, малюсенькое.

— Господа, минуточку внимания! Будьте любезны, постройтесь по парам, приготовьте подарки. Когда откроются двери, выступаем централизованно. И уберите уже кто-нибудь этого кота!

Наступал Йоль. Самая длинная ночь в году, ночь, когда мир духов сливается с человеческим. Ночь, когда боги ходят меж людьми и исполняют заветные желания.

Боги построились по парам и растаяли в дрожащем воздухе огромного старинного холла. Огни на стенах начали гаснуть один за другим. Последним в светлый контур появившейся в центре зала двери прошмыгнул здоровенный кот.

ЖИЛА-БЫЛА ДЕВОЧКА

Девочка надвинула на глаза кепку и уставилась в окно, стараясь разглядеть за стекающими по стеклу сизыми осенними каплями центральный парк Нью-Йорка. Обычно в парк со всех сторон вбегали и выбегали люди. Множество людей. Вбегали бодрые, свежие и сухие красавцы и красавицы, а выбегали измотанные и растрёпанные красномордые чудовища. Ко всему ещё и потные. Сегодня привычная картина мира изменилась. За последний час в парк вбежали всего двое. Джоггеры. Крепкие, видно, что тренированные. Парень, а где-то минут через десять после него — девушка в здоровенном красном худи с торчащими из-под капюшона белыми проводками наушников. Вбежали такими мокрыми и злыми, как будто где-то уже намотали свои положенные ЗОЖем мили и теперь шли на рекорд. Вбежали уже давно, но обратно так и не появились. Скорее всего просто вернулись другой дорогой. Хотя, какой в этом смысл? На столе тренькнул телефон. Потом ещё раз. И ещё. Девочка посмотрела на список входящих, убедилась, что все полученные сообщения — от страждущих клиентов, и накрыла мерзкий гаджет полотенцем. Жаль, совсем выключить нельзя — мало ли, вдруг начальник нарисуется. Чёртовы любители пиццы... Как только на улице дождь и гадость, эти вечно голодные люди вообще перестают заниматься собственным пропитанием. Всё принеси и подай. Бросив прощальный взгляд в окно, девочка увидела парня-джоггера, вразвалочку выходящего из парка. — Странный какой-то, — подумала девочка, со вздохом вытаскивая в коридор электросамокат. Нужно было спуститься до первого этажа, забрать коробки с пиццей и заставить себя выйти под дождь. Девочка потыкала пальцем кнопку лифта, та в ответ посмотрела на неё тусклым немигающим стеклянным глазом. Лифт опять сдох. — Фак, — невоспитанно посетовала девочка и потянула тяжеленный самокат к лестнице. До первого этажа было ровно тридцать два пролёта. Чёрт бы их побрал, эти прекрасные виды с высоты, если к ним нужно подниматься пешком.

Вечные проблемы с этими бегуньями, — думал Пако, потирая растянутую мышцу на ноге. — Красотки они, конечно. За здоровьем следят, питаются правильно, эко-шмеко. Но какие же они при этом тощие, жилистые — кожа да кости. И носятся, как ополоумевшие сайгаки, фиг догонишь. И дерутся, как черт знает что. То ли дело были девушки лет триста назад...

Пако Вольф выпрямился, потянулся, заправил в шорты разодранный край майки и, насвистывая под нос весьма фривольную песенку, имевшую хождение ещё в армии времён императора Наполеона Буонапарта, отравился домой.

Хэтти Ганнер заправила за уши растрепавшиеся рыжие прядки, поймала сползшую на затылок кепку и недовольно фыркнула. За то время, что она спускалась пешком с шестнадцатого этажа, дождь не только не кончился — он усилился. И теперь длинными плетьми хлестал по лужам, вздымая вверх брызги и выдувая огромные пузыри. Казалось, что текущая по асфальту вода кипит.

Хэтти поправила на плечах лямки терморюкзака, фыркнула ещё раз, вышагнула из под козырька, прикрывающего подъезд, и воткнула самокат в бурлящий поток.

Пятнадцать клиентов. Пятнадцать коробок. Пятнадцать адресов.

Привезённая пицца должна быть ещё тёплой, иначе курьер получит не оплату, а по шее от разгневанного начальства. Поэтому в личном топе девочки логистика была царицей наук. Рыжая мысленно дважды перепроверила свой маршрут и осталась довольна. Лишь бы хоть в этот раз обошлось без приключений...

Быстро темнело. Самокат летел по дорожкам парка, рассекая текущую по тротуару реку, как заправский катер. Волны раз за разом перехлёстывали низкую деку, старенькие растрёпанные конверсы нахлебались воды и ноги начали немилосердно мёрзнуть. Хэтти хлюпнула носом. Не хватало только снова заболеть. Бабуля будет ругаться. Или и того хуже — вспомнит какой-нибудь из диких народных рецептов, коих в её голове хранится великое множество. И Хэтти опять придётся весь вечер парить ноги в тазу с горчицей, дышать над кастрюлей с варёным картофелем или плавиться под разложенными по спине кусками горячего парафина, обёрнутыми пергаментной бумагой... Или эти... как их... банки! Хэтти передёрнуло от одного воспоминания. Вот ни на секунду не удивилась бы, узнав, что в роду у бабушки были пыточных дел мастера или инквизиторы. Или русские.

Хотя... если не признаваться, что перемёрзла до костей, может быть получится просто по-быстрому влезть в горячую ванну, а потом закутаться в бабулин махровый халат и выпросить чая с малиновым вареньем. И, если совсем повезёт, то даже уговорить грозную Ханну Ганнер испечь яблочный пирог с корицей.

Замечтавшись, рыжая не успела пригнуться, когда одна из веток, нависавших над дорогой, сдёрнула с её головы кепку и наискось перетянула по лицу. От внезапной боли девочка дёрнулась, самокат встал на дыбки, а Хэтти потеряла равновесие и, увлекаемая тяжестью рюкзака, навзничь рухнула в лужу... сминая собой оставшиеся в рюкзаке коробки с пиццей. Минус три. Чёрт, можно было сегодня вообще не выезжать. Дешевле бы вышло.

Хэтти встала. Прямо перед её глазами опять оказалась злосчастная ветка, стоившая ей всего дневного заработка. Зацепившись за неё круглой бусиной микрофона, сиротливо мотылялась на ветру белая ниточка наушников. Нда. Не обошлось таки сегодня без приключений.

Девочка потёрла вдруг напомнивший о себе старый шрам на шее, оттащила самокат на траву, чертыхнулась и углубилась в заросли кустарника по левую руку от дорожки.

Естественно, она была там. Красный худи и вывернутые под странным углом худые загорелые ноги в дорогущих модных кроссовках.

Хренова Красная Шапочка, чтоб её.

Хэтти Ганнер, потомственный Охотник, поправила пристёгнутый к ноге узкий длинный кинжал, хлюпнула покрасневшим носом и стала вспоминать, как же выглядел тот странный бегун.

Пако Вульфу оставалось жить тридцать четыре часа.

ВОЛШЕБНО!

Марта протянула руку, нашарила на прикроватной тумбочке телефон, ткнула в кнопку вызова и хриплым спросонья голосом гаркнула:

— Алло? — трубка в ответ задумчиво промолчала. А вот мерзкая трель, шурупом ввинчивающаяся в мозг старой Марты, никуда не делась. Неужто в дверь звонят? Это в воскресенье-то? Родни у бабки давно не было, клиентов она не ждала. Будильник стоял на половину одиннадцатого утра. Чёрт!

Трель звонка открыла в себе второе дыхание и теперь брала всё новые и новые высоты. Кое-как нашарив растоптанные войлочные тапки и накинув халат, старуха пожелала звонившему плохого и поплелась открывать.

За дверью обнаружилась девица лет двадцати. Радостная, как с новогодней распродажи. Пшеничные волосы, голубые глаза, румянец во всю щёку, лёгкое бумажное платьице в легкомысленный горошек. На пышной груди притулился ярлычок "Наталья".

— Здравствуйте, Марта Марковна, а я к вам! — бодро отрапортовала девица и просочилась в квартиру. — Мы мониторим соцсети и ищем людей, которым нужна психологическая помощь и поддержка!

— А? — удивилась хозяйка квартиры, садясь на разобранную постель.

— Вы, Марта Марковна, не принимаете себя. Не любите себя такой, какая вы есть. Ни возраст свой не принимаете, ни вес, ни морщинки. Вы — не позитивны! Вот! — у лица Марты появился экран телефона, а на нём — её собственный пост о том, что счастья в жизни нет, а есть только сломавшиеся под гнётом сурового быта напольные весы и зеркало, которое пытается стыдливо отвернуться к стене при виде хозяйки.

— И что тут такого? У нас полстраны себя в зеркале не любит.

— Вы не понимаете... вот этот ваш вес, седина, морщинки — это же так красиво! Вы так прекрасны в этом! Каждая морщинка, каждый седой волос — часть вашей истории! Воспоминания, счастливые моменты. Это... это же просто волшебно! Я бы на вашем месте это всё просто обожала, а вы — не цените! Но я вас научу!

— Да-а-а? Подожди-ка, деточка, погоди... а можешь мне вот это вот всё ещё раз сказать? Я на диктофон запишу, и буду каждый раз перед сном себе прокручивать, как этот... как его? Автотренинг!

— Конечно! — просияла девица. — Записывайте!

— ... а я бы на вашем месте вот это вот всё просто обожала!..

Марта остановила запись и хлопнула в ладоши:

- ХЛОП!

Посреди комнаты стояла грузная краснолицая морщинистая тётка в голубом платье в дурацкий горох и с забранными в неаккуратный хвост пегими, плохо прокрашенными волосами. На кровати напротив неё сидела хрупкая темноволосая девушка и с немым восхищением разглядывала свои тонкие запястья и гладкую, оливкового оттенка кожу.

— А-фи-геть! — Марта хлопнула себя ладонями по острым загорелым коленкам. — Надо же! А я думала — не доживу... Ну, что, деточка, вот ты и на моём месте! Как тебе твой новый вес? А седина и морщины? Нравятся? Ты что же, всерьёз думаешь, что они от счастья появляются, да? Что их за поездки на Мальдивы дают?

Наталья зажмурилась, пробормотала что-то нецензурное и ущипнула себя за руку.

— Вот эту, — девушка встала с кровати и ткнула пальчиком в глубокую полосу, пробороздившую лоб пегой тётки по горизонтали, — я получила, когда похоронила бабку свою. Вот это, — дёрнула Марта седую прядь на виске, — когда заболел муж. И каждая морщинка, каждый седой волосок — это какая-то боль, какая-то утрата. Но ты можешь радоваться, деточка — тебе-то они достались совершенно безболезненно.

Всё как ты хотела. Наслаждайся!

Старая ведьма с удовольствием потянулась, сбросила на пол халат и, напевая что-то фривольное, легко провальсировала по комнате.

— А я, так уж и быть, поживу пока некрасивой - без морщинок и седины. Ещё годков двадцать... А там, глядишь, и похорошею.

В.П.И.

На студенческий городок пролились сумерки. В небе, тут и там исчёрканном падающими звёздами, лениво плавали малиново-оранжевые облака, чуть подсвеченные снизу последним лучом уже спрятавшегося за край земли солнца.

Двадцать четыре стандартных панельных четырёхэтажки нестройными рядами окружали приземистое здание из тёмно-бурого кирпича. Старое, угрюмое, вросшее в землю. Ещё два дома и небольшой ангар стояли чуть поодаль, особняком. А над всем этим возвышалась гигантская полусфера мыльного пузыря, переливающегося всеми цветами радуги. Город жил под крышкой.

Сумерки текли по улицам, зажигая огни в квадратиках окон и размалёвывая чёрным стены.

За хороводом жилых домов начинался пустырь. Даже не так. Пустырь был главным, он простирался во все стороны — от горизонта до горизонта, сколько хватало глаз, а где-то посреди него одиноким холмиком торчал город.

— И долго ты ещё собираешься тупить в экран? Ты время видел? — окрик выдернул Ку из хитросплетений формул на экране и заставил отчаянно заморгать.

— Мам, погоди, дай покой, мне реально совсем чуть-чуть осталось дописать.

По закону подлости перед самой сдачей вдруг выяснилось, что рецензент с концепцией работы не согласен. Научный руководитель согласен, а рецензент — категорически нет. И нужно «кое-что переписать», «кое-что поменять местами» и «ещё немножко дописать вот здесь и здесь». На практике же это означало выкинуть старую работу, над которой бился полгода, и быстренько написать новую. Всего-то. И почему? А потому, что научрук и рецензент терпеть друг друга не могут.

Ку катастрофически не успевал. И злился.

— Где-то я это уже слышала, Ку. Где-то я это уже слышала... Ты сегодня вообще ужинать планируешь? — размер наждачного зерна в мамином голосе превратился из нулевого, шлифовочного, примерно в третий, обдирательный. — Так ты как-то озвучь свои планы, пожалуйста... А то я тебе не домработница, знаешь ли, и не намерена греть котлеты в пятый раз. Не явился к ужину — будешь есть холодные. А я иду спать.

— Ладно, мам, ладно, я понял. Буду холодные. Не маячь, пожалуйста. У меня защита через три дня, а я никак мысль додумать не могу.

— Что. Там. Думать? — мама плюхнула в раковину тяжеленную сковороду, закатала повыше рукава домашнего халата и начала отдирать приставший к чугунному чудовищу нагар. — Думать надо было раньше. А сейчас уже как-то пора знать. У тебя, прости, последний курс, дипломная работа.

— И? Ты теперь предлагаешь не думать? — не отрывая взгляда от монитора, осведомился Ку.

— Я предлагаю пользоваться тем, — мама отёрла мокрый лоб раскатавшимся рукавом, — что знаешь. И не выдумывать.

— А если я ничего не знаю? А, мам? Как тебе такое? Что, если я сдал всё, что от меня хотели, но всё равно ни хрена ни в чём не понимаю толком? — Ку крутанулся на стуле и раздражённо уставился на родительницу. — Вот тебе, тебе лично, хоть раз в жизни пригодилось вот это вот всё — математика, химия... Физика эта идиотская? Черчение. Сопромат. Астрономия. Нет! Не пригодилось! Сидишь себе дома спокойно, жаришь котлеты.

— Если мне не изменяет память, — сковородка в раковине совершила пируэт, и мама принялась с ожесточением драить и без того блестящее дно, — никто тебя не заставлял идти в ВПИ. Помнится, ты сам рвался. Как там было, погоди... А! «За величием и всемогуществом».

— Ну, да. Рвался. Но я же не думал, что всё кончится физикой, — и Ку крутнулся на стуле ещё раз. — Я себе это всё как-то несколько иначе представлял.

— Как, друг мой? Магические пассы поделал, ахалай-махалай пошептал — и явилось чудо? — мама, изображая пассы, помахала в воздухе припухшими от горячей воды щупальцами. Во все стороны полетели брызги.

— Нууу... примерно, — смущённо признался Ку и стал из фиолетового ярко-алым в крапинку. — На дне открытых дверей нам это всё как-то так и описывали. Ахалай-махалай — и чудо.

В этот момент снаружи что-то громко застонало, ухнуло и хлопнуло, как будто где-то лопнул гигантский воздушный шарик. Дом тряхнуло, а в шкафчике задребезжала посуда.

Протяжно заорал ревун. Бригада Устранителей Последствий, привычно матерясь, в полном составе высыпала из ангаров, промчалась по улице и рванула к испытательному полигону.

Мама выглянула в окно, оглядела тонкую радужную плёнку защитного купола, за которой бушевала буря из созвездий, цокнула клювом и спросила:

— Кто там из твоих лоботрясов сегодня защищается?

— Хтонь.

— Ну да, тогда всё закономерно, — бывший ректор ВПИ, глава бригады Устранителей в отставке, а теперь мать непутёвого студента Ку усмехнулась, вытащила из раковины сковородку и не глядя, одним отточенным движением метнула её через всю кухню. Сковородка приземлилась на отведённую ей полочку и послушно замерла. — Читала я её работу. Вы с ней, видать, были на одном и том же дне открытых дверей.

Ку насторожился, всё-таки половина его дипломной была передрана именно у этой сокурсницы. Мать тем временем продолжала:

— Тяп-ляп, сплошные недоделки, заплаты и костыли. Снаружи всё вроде бы более-менее, но на поверку — сущий кошмар. Ничего не сведено, ничего не сходится. Начало стандартное, как у всех — Большой Взрыв, а дальше всё вкривь и вкось пошло-поехало. Все стыки, все косяки прикрыла чёрными дырами, тёмной материей, антиматерией, невидимыми полями, исчезающими частицами и прочей антинаучной ахинеей... а всё почему? — Ку вздрогнул, но вопрос оказался риторическим.

— А всё потому что кто-то, — мать торжествующе возвысила голос, — считает, что для того, чтобы на пенсии спокойно жарить котлеты, физику можно не учить!

Мать, подчёркивая серьёзность сказанного, воздела вверх уполовиненное когда-то в одной из вселенских катастроф щупальце. Развернулась. Вышла за дверь и, шлёпая по полу босыми присосками, направилась в сторону спальни. Из коридора донеслось командное:

— Поешь и шагом марш спать! — Ку вздохнул, кивнул, и обречённо уставился обратно в вордовский файл.

Ревун давно замолчал. Котлеты безвозвратно остыли. Бешеная пляска созвездий за окном сменилась привычной обыденной пасторалью. Стрелки кухонных часов переползли из синего сектора «поздно» в чёрный сектор «очень поздно» и теперь медленно, но неумолимо приближались к лиловому «очень рано».

— Так и быть, оболтус, гляну я завтра твою дипломную, — возвестил сонный голос из глубины квартиры. — Незачем моих ребят по два раза в неделю на полигон гонять... Титульный лист только оформи правильно, — голос протяжно зевнул, ненадолго замолчал, и всё-таки закончил, — а то я уже формат не очень помню.

Ку, более известный в деканате как Ктулху, счастливо улыбнулся, полез в меню, выбрал пункт Вставка — Разрыв страницы, и сверху на образовавшемся чистом листе радостно оттарабанил щупальцами:

ВСЕЛЕНСКИЙ ПОЛИТЕХНИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ

ФАКУЛЬТЕТ КОНСТРУИРОВАНИЯ МИРОВ

УРОВЕНЬ: БОГ

ВОЗВРАТУ НЕ ПОДЛЕЖИТ

— Лёха, прыгай! Да не ссы, прыгай давай, не так уж тут и высоко, — подначивал рослый темноволосый Матеуш.

Лёха скинул вниз плотно набитый рюкзак. Потом свесил с подоконника тонкие загорелые ноги, все сплошь в комариных укусах, синяках и ссадинах, перевернулся на живот, неуклюже сполз на самый край окна и повис на руках.

— С-сс-сейчас, — прошипел Лёха и задрыгал ногами.

— Лёха, — подал голос Олег, которого все друзья и домашние звали Лега, — не тормози, отпускайся. Тут трава, не расшибешься.

Лёха разжал пальцы и кулем свалился точно в заросли крапивы. Взвыл. Выбрался, потирая обожжённые руки и ноги, и забрал у Матеуша свой рюкзак:

— Ну, что, двинули? — пацаны согласно закивали. — Карта у кого?

— Ну, у меня, — Матеуш пошарил рукой за пазухой, наткнулся на жёсткий квадратик пластика и кивнул. — Только нафига тебе карта сейчас сдалась? До озера и так дойдём, там лодка. На ней до острова. А там уже рукой подать до Хижины, обустроимся и сядем карту смотреть.

— Телефоны все дома оставили? — мальчишки синхронно кивнули. Не хватало ещё, чтобы встревоженные пропажей детей родители начали названивать в самый неподходящий момент. Лёха расстегнул наружный карман рюкзака, убедился, что фонарик, связка свечей и Книга, аккуратно обернутые в целлофановую плёнку — на месте, застегнул карман и закинул рюкзак на плечо.

— Айда, — махнул рукой и первым скрылся в зарослях сирени, окружающих дом.

***

Раньше лес был пронизан дорогами, дорожками, тропами и тропинками. Туда ездили на машинах, ходили гулять компаниями и по двое, дети там выгуливали собак, бабки собирали травы, грибы и ягоды. По лесу можно было дойти до моря, до озера, до мелкой, но очень длинной и вертлявой речки, до гаражей. А ещё в лесу было два старых работающих санатория и ещё один «новый» — заброшенный давным-давно ещё на стадии строительства.

Так было раньше. А сейчас мелкие тропки, плутавшие между деревьями, заросли так, что сложно было даже догадаться о том, что они когда-то здесь были. Остались широкие просеки, по которым подвозили стройматериалы для санаториев, и тропы вдоль ирригационных канав, о которых редко и неохотно, но все же вспоминало нынешнее руководство. Скорее всего, если не очищать канавы, то со временем город, стоявший на осушенных болотах, просто уйдёт в трясину.

Канавы были излюбленным местом для игр. В них водились бобры, водяные крысы, лягушки и даже тритоны. Может быть, в самых глубоких водилась и рыба, но сидеть с удочкой пацаны ходили всё же на озеро.

Робинзоны шли по знакомой дорожке, сбившись в кучку и освещая всё вокруг одиноким фонариком. Когда-то широкая прямая тропа, сейчас густо усыпанная опавшей хвоей и заросшая по краям иван-чаем и ежевичником, была неинтересной и безобидной днём. А вот ночью выглядела совсем другой. Незнакомой, опасной и жуткой.

Стянуть родительский походный фонарик Лёха побоялся, а тот старенький и никому не нужный, который он нашёл в ящике с инструментами, светил совсем слабо. Маленькое пятно света упиралось в подступающую со всех сторон темноту, бестолково тыкалось в неё, пытаясь продавить. И, не справившись, гасло.

Лес не молчал. Стрекотал кузнечиками, вскрикивал, звенел, гудел, ухал и поскрипывал на разные голоса. Казалось, что он незаметно, крохотными шажками, наступает на тропу, оставляя от неё только узкий сплошной коридор с высокими чёрными стенами, по которому можно идти только вперёд. Кроны сосен смыкаются наверху так, что не видно звезд, хотя здесь, вдали от городских фонарей обычно совершенно дикое небо, глубокое, сияющее холодными звёздами и расчерченное царапинами метеоритов.

Луч фонарика скользнул по толстым стволам — коричневым, в серебристых чешуйках отстающей коры, выхватил из темноты чей-то силуэт, дёрнулся... и бестолково заметался из стороны в сторону.

— Ты видел?! Видел? — Матеуш и не знал, что можно, оказывается, кричать шёпотом, да так, чтобы начало саднить сорванное горло. Лёха, в руках которого дрожал фонарик, дробно стучал зубами и кивал.

— Видел, — просипел Лёха.

Олег, самый младший из троицы, юркнул Лёхе за спину и от страха впился пальцами в руку так, что тот взвыл:

— Лега, отцепись, больно же! — но мелкий, как назло, только сильнее сжал пальцы, глядя туда, где только что появилась и снова растворилась в тенях жуткая фигура.

— Волк? — спросил Лёха.

— Угу, — подтвердил Матеуш, бледнея. — Здоровенный. И на нём верхом... кто-то.

— Пошли обратно? Домой, — захныкал Лега.

— И повернуться к этому спиной? Ты серьезно? — прошипел Лёха.

Матеуш нахмурился и прошептал: — Да какая разница уже, куда повернуться? Думаешь, он тебя со спины не обойдет? Пфф...

Пока они препирались, стоя на тропе и лихорадочно шаря фонариком по стволам старых сосен, зарослям ежевики и иван-чая, лес внезапно затих. В оглушительной тишине на тропу из кустов вышагнул человек. Фигура в просторном плаще с капюшоном была высокой, худой и такой непроницаемо-черной, как будто её просто вырезали ножницами из окружающего мира, и теперь сквозь прореху на людей смотрела изначальная вселенская тьма.

Следом за хозяином из леса, неслышно ступая, вышел волк. Такой огромный, что даже рослый Матеуш мог, не нагибаясь, смотреть ему прямо в глаза.

— Визз-заг-ган, — дробно клацая зубами от ужаса, опознал спешившегося всадника Матеуш, запоем читавший фэнтези.

Где-то на границе слышимости нарастал высокий пронзительный звук, какой иногда издают провода под током, — это Лега тоненько скулил на одной ноте. Лёха молчал.

— Вы зря пришли сегодня в лес, человеки, — голос существа, которое Матеуш назвал визаганом, был похож на тихий шелест листвы в кронах деревьев. — Сегодня лес принадлежит нам. Уходите.

— Нам нужно на остров, — каким-то бесцветным, сырым голосом отозвался Лёха.

— Вам нельзя на остров, — существо сделало шаг вперёд. Волк повторил его движение. Мальчишки дружно отшатнулись.

— Мы знаем про Врата. И можем открыть их, — Лёха смотрел прямо в черноту капюшона, туда, где свет фонарика крохотными колючими точками отражался в глазах. — У нас есть карта. И Книга.

Существо застыло. Потом обернулось к лесу и некоторое время смотрело в темноту, словно ожидая оттуда ответа на незаданный вопрос. Видимо, получив его, повернулось обратно к мальчишкам и покачало головой.

— Это ничего не меняет. Уходите.

— Меняет! — выкрикнул опешивший Лёха. — Это всё меняет! Вам ли не знать. Вся лесная нечисть, — на слове «нечисть» волк, до этого спокойно созерцавший мальчишек, приподнял верхнюю губу, обнажив внушительные клыки, и недовольно заворчал.

Лёха осёкся на мгновение, но продолжил: — Вся нечисть этого леса пришла оттуда. С острова. Вы пришли к нам через Врата. Я предлагаю вам возможность вернуться домой!

Темнота под капюшоном застонала, заколыхалась, и Леха вдруг понял, что существо смеётся. Смеётся над ним?

— Глупый маленький человек. Мы ушли из дома и пришли сюда, чтобы жить. Чтобы жить здесь. Мы — не путешественники. Мы — беженцы. Изгои. Если открыть Врата, то, от чего мы спасались, придёт сюда.

Лёха опешил. Книга... Книга, которую он собственными силами переводил с эльфийского почти год, которую выучил почти наизусть — врала.

Книга, которая обещала, что, открыв Врата, Лёха сделает доброе дело — спасёт заблудившихся в пространстве и времени странников, вернёт в их родной мир.

И, может быть, сможет что-нибудь попросить за услугу.

Хорошо ещё, что визаган их перехватил до того, как они успели сделать то, ради чего сбежали из дома в ночь солнцеворота.

— Тимуровцы хреновы, — прошептал, словно прочитав Лёхины мысли, Матеуш.

***

Визаган, а точнее принц эль’Эрриэнн из клана Черного дождя, проводил их до опушки. И ещё долго стоял на кромке леса, рассматривая подступающий к древним деревьям спящий город и задумчиво поглаживая жесткую шерсть на волчьем загривке. Маленькие человеки, сами того не зная, разбередили кое-как затянувшуюся за долгие годы рану.

Визаган пролистал Книгу, заполненную четким убористым почерком, поводил пальцем по знакомым символам. Рассмотрел рисунки, поверх которых теперь карандашом были сделаны непонятные пометки. Между страниц была вложена ветхая карта, сплошь залитая слоем чего-то гибкого, плотного и прозрачного.

Оставляя свой дневник и карту в лачуге на острове, Эрри знал, что, скорее всего, больше никогда их не увидит. Возможно, даже не вспомнит, что они были. Наверняка, нужно было тогда же предать их огню, но уничтожить последнюю память о прошлом просто не поднялась рука.

Новый мир менял своих нечаянных пасынков. Менял так, что многие умирали, теряли память, рассудок, первоначальный облик и превращались в тех, кого Эрри, тот, прошлый Эрри, сам посчитал бы чудовищами. Чудовищами, достойными лишь смерти.

С тех пор прошло много жизней. Эрри научился смотреть на вещи чуть иначе, чем раньше, чуть мягче. Когда ты вдруг становишься чудовищем, пусть даже только внешне, поневоле начинаешь думать, что очень многое вокруг тоже может быть совсем не тем, чем кажется.

Эрри спрятал дневник в складках плаща. Возможно, там, откуда они бежали, война уже давно закончилась. Возможно, где-то там ещё существует клан Чёрного дождя. Возможно...

А ещё более возможно, что, сунься они сейчас в родной Фэрн’а’энн, и стражи Врат, будь они хоть врагами, хоть верными вассалами принца Эрри, ни на секунду не задумываясь, порубят их, «этих проклятых богами чудовищ», в капусту. Кто там будет долго разбираться, когда сквозь врата лезут жуткие, ни на что не похожие существа.

Эрри повернулся спиной к свету фонарей и пошёл по тёмной, густо заросшей иван-чаем и ежевикой тропинке к далёкому озеру. Среди деревьев, сопровождая принца и его волка, скользили тёмные стремительные тени.

Домой хотелось.

***

— Лёха, придурок! — оказавшись в городе, Матеуш разом осмелел. — Ты зачем этому чучелу книгу отдал? Поверил в чушь про вселенское зло, которое полезет из Врат?

— Может, и поверил, а может и нет. В любом случае, в этом году ночь солнцеворота мы уже пропустили.

— Но? — спросил, чувствуя повисшую в воздухе недосказанность, Лега.

— Но будет же следующий год, — безмятежно улыбнулся своим мыслям Лёха.

— Так ведь Книги больше нет...

Лёхина улыбка стала шире. — Ну, отчего же — нет. Зря мне, что ли, сканер на прошлую днюху подарили.

БЭНГ!

— Бэнг! — сказала тетива.

— Йесс! — хлопнул себя по бедру Куп. Стрела с красным оперением прошила бумагу и вошла в мягкое дерево двери, к которой была пришпилена мишень, на всю длину наконечника.

— Бэнг! — Куп решил закрепить успех. Но торжествующая улыбка тут же сменилась недовольной гримасой — стрелок не успел вовремя убрать руку, и вернувшаяся тетива больно щёлкнула его по коротким мясистым пальцам.

— Йопт! Куп, что здесь происходит? — стрела, вместо того, чтобы войти в мишень рядом с товаркой, с низким гудением вылетела во внезапно открывшуюся дверь и скрылась в темноте коридора. Взгляд Главного, с головой которого она разминулась не иначе как чудом, не обещал Купу ничего хорошего.

— Тренируюсь, Приом. Лук вот себе новый сделал взамен проё... потерянного.

— Ну-ну, тренируешься, значит... — Главный потянулся, чтобы закрыть дверь, и Куп понял, что попал. Как будто мало было того, что он чуть не подстрелил начальство, сейчас начальство увидит мишень, на которой Куп оттачивал навыки стрелка, и... Коротышка поспешно пригладил растопыренной пятернёй рыжие вихры и начал наступать на Главного, незаметно оттесняя Приома от двери, и молясь, чтобы тот не понял его маневра.

— Приходится, кэп. Сами же знаете, у каждого лука свой характер.

Приом саркастически улыбнулся, отступая в сторону кухни:

— Да уж, Куп. С характером этого твоего лука я чуть было не познакомился на собственной шкуре.

— Может, я могу предложить вам чаю? Травяного? — Куп ляпнул первое, что пришло в голову, сам удивившись тому, что вылетело из его рта.

Приом страдальчески скривился.

— Куп, ты вот сейчас серьёзно? С каких пор ты начал пить бурду? Сушеной траве место в гербарии, а не в кружке. Эль есть? — Приом опустился на единственный табурет в аскетичном жилище Купа, поставил локти на тряпичную скатерть в красно-зелёную клетку, тяжело вздохнул и зарылся лицом в большие ладони.

— Нам бы завтра отстреляться, потом три недели отдых, потом ещё один день пережить... и до середины лета отправлю всех в отпуск...

Хозяин кухни добыл из тумбочки две пузатые кружки и маленький деревянный бочонок, почти чёрный от времени, потом придвинул тумбочку к столу и взгромоздился на неё, как на стул. Тумбочка крякнула, но выдержала...

Некоторое время тишина прерывалась только бульканьем. Бочонок стремительно пустел. Настроение улучшалось.

— Куп?

— Ммх?

— А ты символ придумал?

— Чего-о-о?

— Куууп, — простонал Приом. — Ну ведь я ж просил.

— Да?

— Да.

— А зачем?

— А я знаю? Маркетинговый отдел считает, что любому празднику нужен символ, — Приом задумчиво болтал кружкой и смотрел, как на её дне кружится эль. — Плешь уже проели, мерзавцы.

— Кэп, так прикажи им, пусть сами придумают, — просиял коротышка.

— Вот уж нет. Эти такого придумают — мы потом не разгребем. А сам я тоже не могу, понимаешь, ничего в голову не лезет. Это вы, ирландцы, горазды всякое выдумывать, а у меня мозги под другое заточены.

— Не, не могу. Сегодня — не могу, кэп. Давайте, завтра? — рыжий покаянно уронил голову на руки.

— Завтра поздно будет. Ладно, пойду я...

— Айе, кэп, — пробурчал Куп, не поднимая головы.

— КУП! Иди сюда! — раздался хлопок двери и коротышку подбросило. Он внезапно с кристальной чёткостью осознал, что именно мог увидеть в коридоре уходящий Приом.

— Едрить твою через коромысло... Иду! — ссыпался с тумбочки, путаясь с непослушных ногах, Куп.

— Куп! Это же он! — восторженно орал Главный, уставившись на картинку, которую рыжий использовал вместо мишени. За то время, что они просидели на кухне, картинка как-то умудрилась отклеиться и теперь висела кверху ногами, держась только на пришпиленной к двери стреле.

— Кто? — севшим голосом спросил Куп.

— Да символ же!

— Д-да?

— Ну, конечно! Пронзённое стрелой сердце — это же прекрасно! Наземникам явно понравится.

Куп потрясённо молчал, глядя, как Главный выдергивает стрелу, бережно складывает рисунок и, счастливо улыбаясь, выходит за дверь.

«Сердце, пронзённое стрелой!» — гоготнул рыжий, когда понял, что и на этот раз ему удалось выкрутиться. — «Недурно... Особенно если учесть, что я рисовал яйца... Хотя, зная специфику праздника, и так и так хорошо. Как ни крути.»

Ходики на выкрашенной зелёной краской стене с трудом свели стрелки на двенадцати, жалобно скрипнули, пошуршали шестерёнками, раскашлялись и выплюнули потрёпанную жизнью старушку-кукушку.

На земле наступило 14е февраля.

ПОД КУПОЛОМ НЕБА

Небо. Трижды проклятое серое небо в светлых и тёмных завитках облаков. От горизонта до горизонта, сколько хватает глаз. Тормунд угрюмо смотрел на нависающий над ним воздух и пытался представить, что на самом деле это не мили и мили звенящей пустоты, а гигантская плита руинного мрамора или лист металла в столь любимой им технике дымной ковки, привезённой с островов далеко на востоке, — мокуме гане. Не получалось, гадское небо упорно оставалось небом — огромной дурацкой дырой в мироздании.

Эльфы, изредка спускавшиеся в штольни, сетовали на то, что на них давит камень. Тормунду было непонятно, о чем толкуют ушастые — камень не мог давить, он обнимал, защищал, грел и кормил. Камень был домом.

А вот теперь на Тормунда давило небо — с одной стороны. И море — с другой. Казалось, вот-вот, и сына гор просто разотрёт между этими адскими жерновами. Вдобавок, ближе к закату над водой начал стелиться туман. Холодная белёсая пелена, в паутине которой вязли и умирали последние лучи солнца, ткалась, казалось, прямо из воздуха.

Облизывая высокие борта Забияки, она неторопливо вползала на борт, глушила привычные звуки — скрип такелажа, стук вёсел в уключинах, скупые отрывистые ругательства матросов.

Дварф, почти всю жизнь проживший под землёй, нервно сглотнул внезапно пересохшим горлом и положил ладонь на отполированную ежедневными прикосновениями рукоять топора. Машинально нашарил пальцами глубоко вырезанные в дереве и залитые серебром руны Альгиз и Тейваз. Но привычное ощущение не вернуло спокойствия. Наоборот, внутри неумолимо нарастало чувство опасности — каждый нерв дрожал, звеня и норовя вот-вот порваться, как чересчур туго натянутая струна.

Тормунд не заметил, когда вся команда успела собраться на палубе. Люди, эльфы, дварфы встали спина к спине, ощетинившись сталью.

В сером мареве промелькнула тень, похожая на длинный язык чёрного дыма. За первой тут же появилась вторая, и они зазмеились вокруг Забияки, постепенно стягивая круги. Теней становилось всё больше, они прибывали и прибывали, пока вокруг сбившихся у мачты людей не закружилась воронка, в глубине которой можно было различить распахнутые зубастые пасти, исходящие черным дымом, чешуйчатые тела — наполовину змеиные, наполовину человеческие, когтистые лапы. А потом навстречу воронке потянулось море — вода и тени встретились, переплетаясь тугими жгутами. И тени обрели плоть.

В этот момент руны на навершии топора полыхнули голубым так, что стало больно глазам. Тьма на мгновение отшатнулась, а потом корабль качнулся и начал вращаться.

Тормунд почувствовал, что палуба уходит у него из-под ног, и невольно сделал шаг вперёд, чтобы сохранить равновесие.

Круг распался — длинная черная плеть тут же метнулась в прореху, хлестнула по стоявшим на палубе, выхватив двоих, и утянула их в темноту. В следующее мгновение мимо Тормунда с перекошенным в безмолвном крике лицом пробежал один из матросов и сиганул в раскручивающийся водоворот. За ним последовал второй — Тормунду показалось, что он был слеп, — в его белёсых глазах плескалось безумие.

Тени сливались.

Затрещала, ломаясь, мачта. Рухнув вниз, она одним движением смела за борт половину команды.

Тьма обрела лицо.

Оно нависло над Забиякой, кривляясь, воя и хохоча. Беззвучно. И не было ничего хуже этой тишины.

Чёрная волна перехлестнула корабль и потянула его за собой — не на дно, а прямиком в жутко раззявленную пасть. Тормунд, с ног до головы закованный в броню, взмахнул рукой и с трудом перевалился через фальшборт. Последнее, что он успел увидеть — это то, как переплетённые руны Альгиз и Тейваз голубой молнией распороли темноту, наискось перечеркнув чудовищное лицо и оно лопнуло, рассыпавшись хлопьями серого пепла.

Тормунд улыбался, опускаясь на далёкое темное дно. На ночном небе проступали первые звёзды.

ЯБЛОЧКО ОТ ЯБЛОНЬКИ

— Добгый день! Доообгый дееень, извините, пожалуйста, вы дома? — настойчивый детский голосок шурупом ввинчивался в мозг. Дракон поморщился. Картавые возгласы перемежались энергичными ударами во входную дверь. — Дооообгый день! Я знаю, что вы дома, откгойте, пожалуйста!

Вот девочки нынче пошли, — проворчал дракон и неохотно направился к двери. — Легче впустить, чем объяснить, почему не хочешь.

Дверь скипнула и чуточку приоткрылась. За ней обнаружилась мелкая белобрысая пигалица лет семи — в розовом платьице, веснушках, разных носках и с разбитыми коленками. На плече у девочки висел самодельный лук, из кармашка торчала внушительных размеров рогатка.

— Ну, добгый день, девочка, — передразнил дракон, пыхнув дымом, и уставился на белобрысую жёлтым глазом в коричневую крапинку.

— Ух, тыыыыы! Дгакон! Настоящий всамделишный дгакон! Кгуть! А меня мама пгислала, — заулыбалось щербатым ртом маленькое чудовище и, не переставая говорить, попыталось непринуждённо протиснуться в щель между дверным косяком и драконьим глазом.

— Стаааа-а-ять! — девочка неохотно остановилась, но по ней было видно, что остановка эта не обречённая, а скорее выжидательно-наступательная. — И кто у нас мама?

— Коголева Гоза.

— Кого-кого?

— Ко-го-ле-ва!

— Девочка, давай ты сейчас уйдёшь, научишься изъясняться внятно, и потом придёшь ещё раз, а? Уже большая и с полным комплектом зубов?

— Ай, да ну вас совсем, — надулась девочка. — Мама пгинцесса же! Ну, была пгинцесса. А тепегь коголева. Гоза, как цветок.

— Ага. Хоррр-р-рошо. Королева Роза, значит. Припоминаю что-то такое... И зачем тебя мама ко мне прислала, если не секрет?

— Воспитывать!

— Меня?! — дракон поперхнулся дымом.

— Да нет же! — девчонка сердито топнула ножкой и насупилась. — Меня! Вы будете воспитывать меня!

— А мне это, извини, зачем? — уточнил дракон.

— Как это зачем? Затем, что вам нгавится мучать людей! Очевидно же.

— Да уж, воистину — сначала ты работаешь на репутацию, а потом репутация начинает работать на тебя, — дракон глубоко вздохнул и закрыл дверь.

С той стороны двери воцарилось озадаченное молчание.

— Эй, там, в пещеге! Вы как с пгинцессами обгащаетесь! Мегзавец! Стегвец!.. Мужлан! — дракон неодобрительно покачал головой. Пигалица-пигалицей, а наслушалась же где-то. Хотя, оно и понятно, где наслушалась. «Королевские нравы», как правило, сначала нравы, а потом уже королевские.

Дракон, тихонько напевая себе под нос, сходил на кухню, поставил на огонь пузатый чайник, накидал в маленький керамический заварник душистых трав и уселся терпеливо ждать, пока вскипит вода.

(Гости пещеры всегда удивлялись, почему хозяин предпочитает поджигать драконским пламенем дрова, а не греть сам чайник, ведь «так же быстрее». Дракон показывал им на бесформенные куски меди, латуни и железа, сваленные в углу неряшливой грудой — бывшие чайники. И продолжал возиться с дровами.)

За крепкой тиковой, окованной железом дверью бушевала буря детского негодования. Из-за толстых створок время от времени доносились приглушённые гневные вопли.

А дракон смотрел на огонь и с нежностью вспоминал рыцаря из далёкой горной страны, который впервые показал ему тяною — чайную церемонию... Потом, правда, не заладилось у них с этим рыцарем... когда он попытался тишком цикуты в чай насыпать. Дракону-то что, дракону — ничего... а вот сам горе-отравитель с цикутой оказался несовместим. Вот так оно в жизни и бывает — рыцаря давно уж нет, а чайная церемония полюбилась и радует до сих пор.

Принцесса передохнула немного, собралась с силами и с удвоенным усердием принялась колотить в дверь. Судя по характеру звука, теперь уже ногами. Каждый новый удар сопровождался угрозой. Дракон нехотя прислушался:

— Вот возьму и пгикажу вас повесить!

— На чём? — ехидно поинтересовался дракон.

— Как на чём? Как всех, на дегеве! Или вы особенный какой-то?

— Ну, в некотором смысле я действительно особенный какой-то. Очень высокий и тяжёлый. У вас в королевстве и деревьев таких нет.

— Хммм... — раздалось снаружи. — Если нельзя повесить, тогда пгикажу сжечь!

— Не пойдёт. Огнеупорный я.

— Утопить!

— Плаваю.

— Сбгосить со скалы!

— Летаю.

— Отгавить!

— Не-а.

— Голову отрубить!

— Три новых вырастет.

— Бесите! — завопила девочка, пнула дверь сандаликом и ненадолго задумалась. А придумав, выпалила:

— Тогда — лапы!

— Что — лапы?

— Лапы отгубить! Или тоже новые выгастут?

— Тааак... Теперь, прелестное дитя, я, кажется, понимаю, почему тебя мама ко мне послала воспитывать. Сама не справляется?

— Ага, — с готовностью согласилось «прелестное дитя». И чем-то острым поскреблось в дверь.

— Проходи уж, — сдался дракон. Створка ещё не успела вернуться на своё место, а принцесса уже сидела на любимом хозяйском месте и, болтая ногами, заливала стол и розовое платьице травяным чаем, попутно запихивая за чумазые щёки печенье и конфеты из гранёной вазочки.

— Принцесса Роза, принцесса Роза, — растерянно бормотал дракон и морщил чешуйчатый лоб, напрягая идеальную память. — Не может быть такого, чтобы она была, а я её забыл, в самом-то деле... *** Дракон свечой взмыл над пылающим замком, сжимая в когтях маленькую девочку. Девочка извивалась, брыкалась и изо всех сил пыталась укусить драконью лапу.

— Не вертись, пожалуйста.

— Буду!

— Не вертись, а то отпущу.

— Не отпустишь!

— Отпущу!

— Не отпустишь. Иначе бы спасать не полез!

Дракон скрипнул зубами.

— Ты спалила мой дом.

— Я не специально!

— Не специально подожгла сеновал?

— Ну... Я как-то не рассчитала...

— Чего ты там могла не рассчитать?

— Направления ветра. Не подумала, что огонь с сарая дальше перекинется.

— А что, сарай спалить — это, по твоему, нормально?

— Подумаешь, сарай. Ты — дракон, тебе что, для принцессы какого-то задрипанного сарая жалко?

Дракон разжал когти. Проводил девчонку сердитым взглядом. Потом, в самый последний момент досадливо фыркнул, камнем рухнул вниз и поймал визжащую и матерящуюся, как пьяный сапожник, принцессу у самой земли. Аккуратно поставил на траву, развернул к себе спиной и подтолкнул лапой к лесу.

— Ступай и не возвращайся. Больше всего на свете я хочу тебя забыть и никогда не вспоминать. Как страшный сон. *** Иногда драконы исполняют желания. Иногда даже свои собственные.

— Эй, дгакон! — дракон как раз начал поворачиваться на оклик, когда услышал звук бьющегося стекла. Вазочка. Точно вазочка.

— Ты там уснул, что ли? Мы сегодня обедать будем?

— Будем, — ответил дракон. И улыбнулся.

ТРОПКА ПЕТЛЯЕТ МЕЖДУ КОРНЕЙ

Тропка петляет между камней, забираясь всё выше и выше, пока совсем не скрывается из виду в одной из расселин, уходящих вглубь скалы.

Тёплый ветер треплет выбившиеся из-под капюшона волосы, высоко в небе чертят зигзаги ласточки, скворчит и дробно щёлкает непонятно откуда взявшийся здесь скворец. Пряно пахнет нагретой на солнце землёй. Красота.

Засмотревшись на небо, неловко ставлю ногу, и из-под неё во все стороны с шумом раскатываются мелкие камешки.

— Вжжжух! Вжжух! — один арбалетный болт вспарывает воздух у моего лица и уносится дальше, второй по самые летки входит в бок, третий — в бедро. Эй! Это ж кто там такой резвый — с пары попаданий больше половины здоровья как не бывало. Мне определённо нужен этот арбале...

Тропка петляла между камней, забираясь всё выше...

Вот тебе и хвалёный пластинчатый доспех. Кто ж знал, что болты с ромбическим наконечником пробивают его, как бумагу.

Хорошо, обойду вот эту каменюку с другой стороны и попаду прямо вражине в тыл. Иии-и... и, кажется, это не тыл. Или не та вражина. Или их там кодла целая... Зря, зря я не стала собирать команду — тот паладин на постоялом дворе хоть и шканданутый слегка, но бронированный, что твоя черепаха. Он бы этих, в расселине, уже в оливье нашинковал, пока я тут уродуюсь...

Тропка петляла между камней...

Тропка одна и узкая. Твари как-то умудрились выползти из расселины, обосновались за валунами у входа и теперь грамотно и довольно кучно садят из арбалета по всему, что движется. Прячась за камнями, короткими перебежками возвращаюсь обратно в деревню. Надеюсь, моего паладина ещё никто не сманил. Такие прекрасные бронированные паладины на дороге не валяются.

Не говорите мне ничего. Не говорите. Маг и воин в паре ничуть не хуже одного паладина. Даже лучше. Пущу вперёд воина, он разберется с этими... кобольдами?.. а мы с магом обеспечим огневое прикрытие.

Тропка петляла...

Кобольды не дураки. Пока я ходила в деревню, они тоже по-быстрому смотались за подкреплением. Теперь их там небольшая армия. И, судя по рёву из глубины горы, у них ещё и дракон.

...

Отпинали нас, конечно, как лежачих. Сидим в таверне, дуем пиво, общаемся. Мечник — мировой мужик оказался, у него дома жена и семеро по лавкам, крутится, как может. То караван охранять пойдёт, то в армию наёмником. Когда не сезон, за любую работу берётся, вот как сегодня. Маг — раста, ему просто любой движ по кайфу. Ну и как их теперь посылать на дракона? А главное — зачем? Чтобы я пари это дурацкое выиграла? Тоже мне, Аника-воин.

Эй! Эй, это что ещё такое?! Это что за новости? Поставьте меня на место немедленно! Я не хочу! Я не дамся! Я буду сопротивляться!

***

Тропка петляла между камней, забираясь всё выше...

Да, отрисовка, конечно, знатная. И озвучка — ветер шумит, птички поют, камешки шуршат, раскатываясь из-под ног. Даже собственное дыхание слышно. Кстати, о дыхании — что ж я сиплю-то, как ведьма-пенсионерка? Юной лучнице так сипеть не положено вроде бы. И движения дёрганые. А так хвалили движок, так расхваливали.

Выдумали квест тоже, «небесная крепость, небесная крепость»... Я ещё поняла бы космическую станцию с таким названием. Или там летающий остров. Но просто замок на самой высокой горе... вы серьезно? Почему не верхний этаж средневекового пентхауза? Не домик в центре с адресом Небесная, 8? Полкарты пешком... По горам. Уффф...

Хорошо хоть озвучка радует.

— Вжжжжух!

ПРОЕКТ "ЧЕЛОВЕЧНОСТЬ"

Гравипояс барахлил. Тарахтел, скрипел, подсвечивал тревожно-красным ряды крохотных символов на мутном от времени дисплее. Я то снижался плавно, то судорожно дергался, как марионетка на ниточках у неопытного кукловода. Рывок. Ещё рывок. А там, наверху, уже раздавались шаги — их гулкое эхо металось вокруг меня, рикошетом отражаясь от стен.

Хреново.

Пояс внезапно мигнул, кашлянул — и я рухнул вниз, в темноту. Что-то ударило меня под рёбра, выбив весь воздух, а потом бесцеремонно ухватило за куртку и вздёрнуло вверх.

Что за...

Я не видел этого, но металлический штырь, торчащий из стены, распорол энергокостюм от бедра до плеча и прочертил на моём боку красный иероглиф.

К коже словно прижали раскаленный прут. Я заорал, уже не переживая о том, что меня могут услышать. Моему крику вторил тонкий пронзительный писк аптечки.

Сознание возвращалось медленно. На моё счастье кучу щебня и битой кафельной плитки, выброшенной когда-то в старую лифтовую шахту, венчала целая гора минеральной ваты, — и я вошёл в неё глубоко, как плуг в мягкую почву.

Ассоциация получилась двусмысленной. Криво улыбнувшись, я вспомнил одну из длинной череды своих квази-жён, Ирму.

У того, кто её программировал, оказалось весьма оригинальное чувство юмора — вместо того, чтобы молча боготворить своего господина, она любила первой начать разговор, а если я начинал жаловаться на жизнь, могла по ходу ещё и ввернуть что-нибудь ехидное вроде «закон, что дышло, куда повернёшь — то и вышло» или «дуракам всегда везёт».

Эта жена пробыла у меня дольше других. Чёрт, у неё единственной даже было собственное имя, которое она сама мне сообщила, когда вылезла из коробки. Я не стал сообщать фирме-производителю о браке, интересно было посмотреть, как это чудо мехмагии будет себя вести. А потом привык.

Привык разговаривать с ней, сидя за кофе, в который она зачем-то добавляла всякие специи, как в суп. Привык смеяться. Радоваться всякой ерунде.

А однажды утром не смог её разбудить. В службе техподдержки сказали, что случился какой-то сбой во время зарядки. Ирме сменили прошивку, и она вернулась домой, в социальную ячейку, где мы жили. Только вот вернулась такой же, как и все остальные до неё — старалась угодить, раболепно заглядывала в глаза. Я выдержал два дня и отвёз её обратно.

После этого всё пошло не так.

Я уволился. Точнее, меня уволили с ремаркой «вторжение в личную жизнь сотрудников: попытка общения».

Пробовал уйти в виртуал — игры отвлекали ненадолго, а потом становилось хуже.

Я пошёл по магам. Один хваткий волхв вытащил меня на разговор об Ирме, и я признался, что скучаю по жене. Маг сдвинул набок нелепый колпак, расшитый звёздами, и задумчиво почесал затылок — место, куда был вживлён госчип:

— Скучаете? Это странно. Очень странно. Скажите, а почему вы зовёте её «женой», а не «квази» — как все?

Больше я к магам не обращался.

Я чувствовал, что за мной следят. Видел одни и те же флаеры, паркующиеся около дома. Одних и тех же людей в соседних с моей ячейках.

А потом меня впервые попытались убить. Прямо среди ясного дня в центре города с крыши упала гигантская сосулька (кто слышал в 23м веке о сосульках, которые падают с крыш?), и если бы я за секунду до этого не угодил ногой в яму, оставленную дорожными рабочими (а вот этого добра в 23м веке — сколько угодно. И ям, и рабочих), то меня бы просто размазало тонким слоем по тротуару.

Меня сбивал флаер. Выбрасывало в окно внезапным сквозняком. Меня «случайно» сталкивали на проезжую часть, по которой плотным потоком неслись тяжелые грузовые капсулы. — Это совпадения, — раз за разом говорили мне в Отделе по Надзору за Гражданами. Но я-то знал правду. Я уже потерял счёт этим «совпадениям». Я всё время слышал шаги за спиной. Оборачивался — и никого не видел. Но я был уверен, что «они» не успокоятся, пока не доберутся до меня. Я — сбой в системе. Как Ирма. И меня следует перепрошить.

Пока я валялся в отключке, аптечка подлатала мой бок. Преследователи, видимо, решили, что я не пережил падения, и не стали спускаться, чтобы добить. — Дуракам всегда везёт, — прошептал я себе под нос, выбираясь из вороха ваты.

***

— Если у вас паранойя, это ещё не значит, что за вами не следят, — хмыкнула Ирма, выворачивая флаер так, чтобы не терять объект из виду, при этом оставаясь невидимой для него. Обеспечив себе достаточный обзор, квази продолжила надиктовывать заметку в антикварный сенсорный телефон, справедливо рассудив, что никому никогда не придёт в голову искать информацию на таком допотопном устройстве.

«Человечность оказалась серьезной штукой. Заразной. Неконтролируемой. Проекту присвоен статус „совершенно секретно“. Создание новых объектов с этим свойством временно приостановлено. Контора приняла решение продолжить изучение воздействия Человечности на психику единственного контрольного объекта в полевых условиях. Изменения в поведении объекта наблюдения „Карл“ свидетельствуют о том, что Человечность неизлечима. Проект, скорее всего, будет заморожен, а объект — изъят из среды.» Ирма отложила телефон.

— Я тоже скучаю, Карл. Держись. Мы что-нибудь придумаем.

МУЗА

Смеркалось. Арсений Степанович Велехов отвернулся от монитора, рассеянно потёр красные от усталости и недосыпа глаза, и, следуя совету своего врача, перевёл взгляд вдаль — на серую сплошную стену, покрытую разводами дорогущей дизайнерской штукатурки. Штукатурка слегка вибрировала. За стеной кричала, стонала и давилась аккордами электрогитара — сосед Лёха готовился к концерту. Степаныч тоже застонал. Сил больше не было. Он уже очень сильно летел по срокам, но чертов годовой отчёт никак не вырисовывался.

Зато перед воспалёнными глазами Велехова на стене, прямо поверх штукатурки, вдруг начало вырисовываться что-то, в чём Арсений Степаныч с удивлением опознал круглую женскую попу в крошечных красных кружевных трусах. Вслед за попой из стены проступила, а если точнее, то вывалилась спиной вперёд и вся остальная женщина.

Велехов осторожно встал, обошёл стол, сцапал с блюдца кофейную чашку с остатками холодной бурой жижи и выпил её залпом. Не помогло. Галлюцинация и не подумала никуда исчезать. Вместо этого она кое-как поднялась с пола, расправила съехавшие при падении кружева и неверной походкой направилась на кухню, где принялась по-хозяйски орудовать в велеховском холодильнике. Велехов наблюдал.

Обнаружив на полке холодное пиво, нарезанный сыр и початый пакет с чипсами, женщина сгребла это всё в охапку и вернулась в комнату, где и вывалила добычу прямо на рабочий стол Степаныча. Велехов метнулся было к ноутбуку, на стерильно чистые клавиши которого как раз приземлился сыр, но запутался в собственных ногах и сел мимо кресла на пол.

— Сыр будешь, — констатировала фея Красные Трусы, усаживая возмутительно круглую попу на велеховское рабочее место, и протянула Арсению тонкий желтый ломтик. Хозяин квартиры покорно взял сыр, повертел его в пальцах и положил на столешницу.

— Вы кто?

— Муза, — представилась женщина и пьяно икнула.

— Ктооо?!

— Му-за.

— Моя? — на всякий случай решил уточнить офонаревший Велехов.

— Да какая нафиг твоя, соседа твоего! Л-лёхи,- пояснила женщина, разползлась локтями по столу и уронила растрепанную белокурую голову в маленькую розовую ладошку. — А твою гр-рымзу пару дней назад начальство на ковёр выз-звало и насовало ей полную панамку... обратной связи. Ик! Так что она сейчас либо в де-прес-сии, либо в отпуске. Либо одновременно.

Велехов взвыл.

— Падлаааа, а я-то думаю, что с моим отчетом не так. А это она!

— Эй-эй, т-ты это, полегче. Скажи спасибо, что она вообще с тобой возилась столько времени. Она не обязана, между прочим, ничего тебе... — очередной могучий ик прервал музу на середине фразы. — И я не обязана, между п-прочим! Я вообще физмат заканчивала, а не вот это вот всё, — вдруг невпопад добавила она. И уснула.

Арсений Семёныч перенёс бесчувственное тело на диван, где обычно спал сам, заботливо укрыл даму пледом в красно-чёрную клетку, вздохнул — и вернулся к своему отчёту. Через полчаса он уже крепко спал, уткнувшись носом в клавиатуру ноутбука. На экране бежали бесконечные строчки буквы м.

Утро встретило Арсения запахом кофе и шкворчанием яичницы. Велехов пошёл на запах. На кухне обнаружился завтрак. И вчерашняя девица, но уже начисто умытая, с мокрыми, забранными в хвост волосами и в велеховском белом банном халате.

Без макияжа муза выглядела совсем девчонкой, максимум лет двадцати пяти.

— Я вообще-то не пью, — извинилась она вместо приветствия, придвигая к Велехову тарелку с яичницей.

— С добрым утром. Я так и понял, — улыбнулся Велехов.

— Я серьёзно. Это Лёха всё. Мало того, что он нас видит, хотя и не положено. Так ему ещё для вдохновения и определённый типаж подавай — пухленьких, светленьких. А его типажи такой работы долго не выдерживают, сам понимаешь, печень не казённая. Вот и мотаемся посменно, как на вредную работу. А тут концерт этот ещё... авральный, — девушка вздохнула.

На слове «авральный» Арсения как током ударило.

— Мой отчёт! Куда ты дела мой ноутбук, женщина? — Велехов чувствовал, как начинают седеть его аккуратно подстриженные главбуховские виски.

— Да сдан твой отчёт, — муза зыркнула на Арсения хитрым глазом. — Исправлен и сдан. Выдыхай. Я ракеты в космос запускала, дизайн айфона разрабатывала, меня каким-то отчётом не напугаешь, будь он хоть десять раз годовой. Тем более, что там всех делов-то было — одну запятую переставить.

Велехов счастливо выдохнул.

— Слушай, оставайся, а? Запуск айфонов и ракет в космос не обещаю, но может ты согласишься на пару детей? Работа в Москве, отпуск в Италии... хотя, почему в Италии, да где захочешь отпуск! Бельё тебе нормальное купим. Волосы родного цвета отрастим...

Муза прихлёбывала кофе из маленькой чашечки и довольно щурилась:

— Постоянку предлагаешь, да? А это вариант. Это я и у своих по бухгалтерии смогу протащить, — Арсений Семёныч радостно улыбнулся.

— А вот бельё не трожь, — отрезала муза. — Оно у меня счастливое. С сегодняшнего дня.

РАБ МОЙ

Предатель! Подлый предатель!

Заманил в комнату и запер.

Любимого хозяина запер.

Ладно-ладно, я запомню.

Уже запомнил.

Клац-клац. Клац-клац.

Ау.

Да что ж такое, почему ручка не поворачивается? Он что её стулом припёр, что ли? Точно, стулом. Запер и стулом припёр.

— Фёоооооудооор! Фёоооуууудооо-о-ор! Выпустииии-и-иии! Выпустии-и, падла-а-аау!

Ходит там за дверью. Туда-сюда, туда-сюда. Шаркает тапками своими. Шуршит чем-то.

Звенит.

Блямкает.

Дзинькает.

Шуршит. Пакетом шуршит. Огромным шуршучим пакетом. Шуршит. Сам. Без меня.

Бесит. Бесит. Бееесииит.

— Бее-е-с-ииишь!!!

Запер. Зачем он меня запер? Пакетом в одно лицо шуршать? Странно это всё. Странно.

Стоп. А может опять, как тогда? Может... Нет, не может. Не может же? Нельзя же одному коту два раза бубенчики отчекрыжить. Или всё-таки можно... Ох, как вспомню.

— Фёёоо-о-у-дор, свооо-у-ло-чь! Бубенцыыы мяу-о-иии вернии-и-и...

Что он мне там обещал прошлый раз? Что ноги вырвет... Ой, ля-я-я... ноги это тебе не бубенцы. Или не ноги? Когти! Точно, когти! Так и сказал, мол, ещё раз так сделаешь, когти вырву... Ещё раз... Что ж там было-то? Дверь. В тот раз я немножко постучал в дверь. Когтями, да. А чем ещё я мог постучать? У меня лапки...

Упс. Интересно, а эти царапины около ручки — они с того раза остались? Или это я сейчас? Ноги мои...

А если в окно? И сугробами к лесу уходить. Босыми пятками по снегу.

Мороз.

Голод.

Дикие звери.

Злые дворники.

Фиг с ними, с когтями, если подумать. И без когтей живут.

— Фёооо-у-дооо-о-ор! Я прощааа-а-ую тебя-я-у! Мы купим тебе новую дверь! Выпустии-и. Я не хочу в лес, лучше когти. Феее-е-е-дяу!

Всё. Всё, не могу больше. Нет моих сил и нервов. Пожрать бы чего. Заесть стресс... Лучше б ты меня в кухне запер, ирод.

Поспать. Нужно поспать.

— Кис-кис?

Нафиг. Иди нафиг. Ты предал меня. Ты шуршал моим пакетом, Фёдор, пока я тут умирал от голода и жажды. Я почти вышел в окно, Фёдор. Любовь прошла. Мы теперь чужие с тобой.

— Ву, ты тут? Спишь? Вельзевул? Выходи, морда протокольная! Кис-кис?

Шур-шур-шур.

Ушёл. Ушёл, падла.

Дверь открытую оставил.

На слабо берёт.

Меня — на слабо.

— Фёоооо-о-оудор!

Это мне?

Это всё мне?

Всё-всё? Я люблю тебя, Фёдор, раб мой.

Тыгыдымц-тыгыдымц.

Вот эти все мешки.

Хрясь.

И коробки!

Хрусь...

Аааа-а-а! Как круто-то. Круто-круто-круто!

И... ты подарил мне дерево, Фёдор? Во-о-оу! Целое дерево. И шарики. И вот этот вот сааа-а-амый большой красный наверх...

Упс.

— Фёоооо-оу-доооор! Простииии. Я не хотел, Феее-е-дяу! У меня лапкиии-и-и! Лучше когти, чем ноги, Фёо-у-дооор! Лучше когтиии-и!!!

ВОТ ТАКАЯ ВОТ ВЕЧНАЯ МОЛОДОСТЬ

— Доктор, я очень хочу сохранить молодость. — Расскажите, что вы для этого делаете? — Я ем... — Вы едите?! — изумлённо воскликнул доктор и побарабанил пальцами по столу, — так-тааак... очень интересно, продолжайте. И что же вы едите? — Ну, ничего острого, копчёного и жареного, в основном варёную говядину, куриное мясо... — Мясо!!! — врач потёр руки, по-птичьи наклонил голову и что-то записал в блокнотике, — мясо — зло, от него все беды. А зло, будь оно хоть копчёное, хоть печёное, хоть варёное — всё равно зло, гормоны и антибиотики. Дальше! — Ещё рыба, креветки. Организму же необходим белок? — неуверенно поинтересовался пациент. — Белок — яд! От белка у вас кровь склеится. Кроме того, в рыбе — тяжелые металлы, а в садках с креветками мыли ноги все вьетнамцы Вьетнама. Дальше! — Фрукты, ово... — Пестициды! Ну, пестициды же! Даже пчелы дохнут в планетарном масштабе. Вы уверены, что вы чем-то лучше пчёл?! — доктор радостно поерзал на стуле и опять потянулся к блокноту. — Ннет. Может, тогда хлебушек? — Ещё скажите тортик! Вы точно уверены, что хотите сохранить молодость? У вас же уже сахарное лицо — мешки, рыхлость, отёк! Вы в своём уме? Хлебушек ему... — доктор ещё раз побарабанил пальцами по столу, отложил блокнот и облизнулся. — Доктор, но что же тогда есть? Я же работаю, мне необходимо хорошо питаться! И спорт, и прогулки — всё требует энергии... — доктор схватился за голову. — Работа — адский стресс, прогулки в городе — смог, за городом — поллиноз. Это же всё факторы старения, решительно всё — взволнованный доктор принялся грызть карандаш. — Так что же мне делать?! — Исключить! Всё срочно исключить, все факторы риска! — доктор ещё немного почёркал в блокноте обкусанным карандашом и с победным видом поставил под записями размашистую закорючку. — И я сохраню молодость? — Однозначно! Старость вам уж точно не грозит.

Когда за пациентом закрылась дверь, доктор захлопнул блокнот, потянулся к ящику стола и выудил из него гигантский бутерброд с ветчиной, зеленью и сливочным маслом. Налив себе рюмочку коньяка и надкусив бутерброд, доктор блаженно зажмурился. — Белки, пестициды, гормоны, — почти простонал он — вот надо же уметь так вкусно рассказывать...

ЧТО ДЕЛАТЬ, ЕСЛИ У ВАС ЗАВЕЛАСЬ ЖЕНЩИНА

(цензуру не прошли названия «Женщина, краткое руководство по эксплуатации» и «Женщина — справочник пользователя»)

Если вы вдруг обнаружили у себя дома Женщину, не пугайтесь. Откройте окна и двери. Вполне возможно, что она оказалась у вас случайно и скоро сама найдёт выход.

Если этого не произошло, не спешите паниковать. Запомните несколько нехитрых народных рецептов:

Храпите. Нойте. Жалуйтесь. Испачкайте зеркало зубной пастой. Поднимите стульчак и намочите пол в туалете. Разбросайте по дому трёхдневные носки (науке до сих пор доподлинно не известно, какое именно свойство носков — их форма, цвет, запах или консистенция — так действуют на женщин, но велик шанс, что ритуал разбрасывания носков сможет успешно отпугнуть нечаянную гостью).

Если народные рецепты не действуют, можно попробовать окурить помещение ладаном, провести обряд экзорцизма, разбросать по углам пряди волос других женских особей (женщины очень территориальны и следы присутствия другой особи того же пола могут заставить появившуюся у вас Женщину ретироваться). Молодые, слабые и неопытные Женщины могут бояться громких звуков и резких движений, но будьте осторожны, не переборщите с криком и размахиванием руками — Женщина, загнанная в угол, может быть весьма агрессивна и абсолютно непредсказуема.

Замажьте царапины зелёнкой. Наблюдайте. Если женская особь просто сидит на вашем диване и пьёт чай из вашей кружки — ничего страшного. Женские особи хомо сапиенс не ядовиты. Дождитесь ухода Женщины и вымойте кружку. Диван можно не выбрасывать.

Если же Женщина оказалась у вас в период гнездования, если она смеётся над вашими идиотскими шутками, внимательно слушает рассказы о том, как вы с мужиками ездили на рыбалку (и даже просит купить ей удочку) и согласна с тем, что ваш начальник мудак, если она готовит еду, моет за вами посуду и, не морщась, собирает те носки стратегического назначения, которые призваны были её отпугнуть, — можете начинать паниковать. Эта Женщина к вам привязалась и собирается прижиться.

Женщины довольно легко одомашниваются.

В целом, женские особи хомо сапиенс достаточно неприхотливы в еде, но пищевое поведение каждой отдельной особи в пределах вида может различаться — некоторые из них предпочитают растительную пищу, некоторые — пищу животного происхождения. Многие Женщины с удовольствием употребляют в пищу сладкое, мучное и алкоголь. Если вы не уверены в том, что предпочитает именно ваша Женщина, имеет смысл привести её в ресторан, и проследить за тем, какого рода продукты она выберет. Это многое скажет внимательному наблюдателю о вкусовых пристрастиях его Женщины.

Потребность в личном пространстве (и требования к его размерам), температурном режиме, игрушках, а так же периодичность и длительность совместных прогулок, и необходимого женской особи общения — сугубо индивидуальны. Некоторым женщинам необходимо обеспечить возможность зимой мигрировать в тёплые страны.

Имейте в виду, что в благоприятных условиях Женщины могут вступить в фазу размножения, благоприятность условий для которого определяет сама женская особь.

Женщины, в большинстве своём, не только территориальны, но и моногамны, и могут очень негативно воспринять ваши попытки одомашнить одновременно несколько женских особей. Иногда попытки содержать несколько женщин одновременно могут привести к тому, что они могут искусать или покалечить друг друга, а так же вас.

Замажьте царапины зелёнкой.

Если вы не чувствуете себя готовым взять ответственность за одомашнившуюся женскую особь, имеет смысл повторно прибегнуть к обряду экзорцизма — в процессе которого следует прямо сказать Женщине, что вы не пригодный для гнездования экземпляр, а она — не та особь, с которой вы хотите заводить потомство. В этом случае, женская особь, скорее всего, покинет ваш дом и больше не вернётся.

Удачи вам в сложном, рискованном, но таком увлекательном процессе одомашнивания Женщин.

И запаситесь зелёнкой.

ПАСПОРТИСТКА

Васильич работал в паспортном столе паспортисткой. И настаивал на этом. Потому что, ну кто слышал о профессии «паспортист»? А паспортистка, машинистка — обычное дело.

Несогласных тут же записывал в шовинисты и сексисты (хотя не очень понимал, что значат и те, и другие, просто слова нравились. Они звучали стыдно, зло и весомо, как раз то, что надо, чтобы осуждать и клеймить).

В качестве последнего победительного аргумента упоминал профессию врача. Если женщина имеет право называть себя «врач», то почему же мужчина не может называть себя «паспортистка». Клеймимые шовинисты пожимали плечами и бочком-бочком отходили.

Профессию Васильич не выбирал. Можно сказать, она сама его выбрала. С самого детства он знал, что, когда вырастет, его ждёт облезлый офисный стул и маленькое окошко в паспортном столе. Его ждёт власть.

День тянулся и тянулся. Бесконечные Натальи, Светланы, Вадимы, Николаи и Джулии проплывали мимо сплошной размытой лентой без лиц и голосов. Ближе к обеду за паспортами пришла пара — мать и дочь — Джоконда и Изольда. Васильич приободрился. Работа начала приобретать смысл. После визита Олимпиады Лаврентьевны Синепуп и Пафнутия Игнатьевича Красносолнышко, Васильич позволил себе ложку сахара в кофе и улыбнуться.

День, а вместе с ним и очередь, подходили к концу. Паспортистка Васильич снял под столом ботинки, дал ногам подышать (правда, этим своим действом автоматически лишив подышать остальных сотрудников паспортного стола) и выставил в окошко самодельную табличку «Прощения просимо, но паспортистки тоже люди и тоже хотят домой. Приходите завтра» прямо перед длинным мясистым носом последнего измотанного ожиданием посетителя. Власть, — облизнулся Васильич и нырнул под стол, возвращать ноги в уменьшившиеся за день на пару размеров кожаные колодки фирмы ллойд. Когда Васильич вынырнул из-под стола, то столкнулся нос к носу с безымянным мясистым носом последнего клиента. Нос вырастал из огромных раскидистых бровей, в глубине которых прятались маленькие пронзительно-голубые глаза.

— Написано же «Приходите завтра», — с напускным раздражением буркнул Васильич. Этот момент он любил больше всего. Сейчас его, паспортистку Васильича, полутора метров ростом и семидесяти килограммов весом, кое-как втиснутых в старенький школьный выпускной костюм, будут умолять почти два здоровенных накачанных метра от Армани. Низенькое окошко заставляло эти два метра успешности и пафоса сгибаться в поклоне почти пополам. Сердце Васильича пело и даже немножко танцевало. Тонкий лист желтоватого оргстекла в жизни оказался бронёй почище танковой. Паспортистка чувствовал себя неуязвимым и всемогущим. Всё-таки, власть, данная слабым, может переломить хребет любому сильному. А Васильич не знал никого слабее себя.

Паспортистка дал здоровяку дополнительное время поунижаться, медленно-медленно перекладывая бумаги на столе, составляя по органайзерам карандаши и ручки, и лишь через пять минут снизойдя до просителя.

— Ну, ладно, давайте уж...

Нос протянул ему листик, на котором бисерным почерком было выведено «Подрыв Вениаминович Устоев». С небес заиграли хоралы. Васильич прослезился, ни слова не говоря достал из стола исписанный лист формата А4, закрыл окошечко с ничего не понимающим клиентом, и отправился к начальству.

— Увольняюсь! — с порога заявил сияющий паспортистка Васильич, в пару шагов пересёк кабинет и смачным шлепком припечатал к глянцевой поверхности стола принесённый с собою лист.

— Уверен? — потёр лоб начальник.

— Уверен! Я отмщён!

— Ну хорошо, раз так, давай подпишу. Рад за тебя, — и накорябал витиеватую неразборчивую загогулину в графе «Подпись начальника».

Запал Васильевич Иссяк вышел на утопающую в сумерках и запахе цветущих каштанов улицу. Можно было жить дальше

.

КРАСНЫЙ ШАР

— Слушай, Фенечек, но ты же взрослая, вроде бы, тётка... Почему ты вечно ведёшь себя так, как будто тебе пятнадцать?

— Почему-почему... Да потому, что мне так нравится. Хочу я так.

И босиком по лужам бродить, и хохотать, и дурачиться, и вести себя так, как я хочу, а не так, как остальным будет удобно (вообще — это ужасное какое-то слово — удобно). Я же не им живу?

Кать, они ведь если захотят — тоже могут вылезти из своих прижизненных деревянных макинтошей танцевать под дождём или ловить снежинки губами. Венки плести. Целоваться по подъездам. Уйти в лес слушать ночь. Лепить снеговика и случайно сгрызть единственный захваченный из дома морковный нос. Песни петь, безбожно фальшивя, и не стесняться. Влюбляться.

Они же все, Кать, когда-то живые были.

А потом умерли — и не заметили. И так и остались бродить среди живых и возмущаться — то им дети слишком громко в салки играют, то соседи за стеной слишком часто любовью занимаются, то солнце слишком ярко светит. Им словно завидно всем.

А я не хочу — так. Даже если завтра мне на голову кирпич прилетит — я буду знать, что я каждый день прожила так, как хотела. Как я хотела, Кать, понимаешь? Это ж про счастье, подруга. Про счастье каждый день. Не в каких-то там придуманных супер-мега свершениях и достижениях, которые могут и не случиться. Или случатся — а радости от них хватит на пару часов всего. Это про такое обычное, человеческое, совсем простое. Оно ж и есть — самое настоящее. То, что ты потом годами будешь помнить. И лужи эти, и нос снеговичий дурацкий, и танцы неуклюжие.

-Фенечек, откуда в тебе столько дури, ты ж не пила вроде? Мы сегодня живём, сей-час. И сей-час тебе почти полтинник. Какие, нафиг, лужи? Лужи — это в перспективе цистит, артрит и больничка. У тебя голова уже даже не в облаках. Я вообще не знаю, где она у тебя. Ээй, она вообще есть у тебя, скажи? Ты разве не понимаешь, как это нелепо выглядит. Как ты нелепо выглядишь. Как эти актрисы стареющие, которые всё пытаются молоденьких играть. Это же просто... стыдно! Стыдно это. Не-при-лич-но!

— Ну и пусть неприлично. Пусть нелепо. Ты понимаешь, что это твоё сей-час — существует только в нас и только одно мгновение, если вообще существует. Что мы — это такая коробочка, в которой будущее превращается в прошлое. Мы — как раскадровка мультика — все кадры, которые были нарисованы и прокручены — они никуда не делись, они все есть. Они все — в нас. И я не удивлюсь, что где-то наш мультик дорисован до конца, и можно переместиться в любой фрейм. Хочешь — назад. Хочешь — вперёд. И мне нравится, что мой мультик — вот такой. Яркий. Счастливый. Настоящий. И мне нравится, что я могу заглянуть в любой кадр — и улыбнуться. Или загрустить. Но там везде буду я. Не такая, какой я кому-то удобна, а такая, какая есть. Смешная. Дурацкая. Нелепая.

Живая.

— Дура ты, Фенечек, и уши у тебя холодные.

— Ага. А ты знаешь, что у нас в часе езды от города можно на воздушном шаре полетать?

— Отвали, Фенечек. По-хорошему прошу, отвали.

— Ну разооочек, ну Кааать. Поедем? Пожалуйста-пожалуйста. Ты же знаешь, что я высоты боюсь. А с тобой не буду бояться.

-Фенечек! Это — дорого. У меня сейчас денег лишних нет.

— Но в принципе, ты — за?

— Нуууу, когда накоплю.

— Уррааа, Катька! Поехали! Вот прям сейчас поехали — мне аванс за работу дали, я Крез.

— Фене...

— Уррррааааа, мы полетиииим!!! Дай обниму!

-Фенечек, да твою ж мать...

— Мультик, Кать, мультик, помнишь? В нём просто необходим воздушный шар. Синее-синее небо и огромный, цветной шар. А следующим летом махнём в Каппадокию...

— Ладно, мультипликатор хренов. Вызывай такси. И кофе мне купишь. Капучино. Двойной.

***

— Катькаааа, я боюююсь... Ааааа, выпустите меня! Спустите меня на землю. Пожалуйста-пожалуйста. Пожалуйстааааа...

— Мультик, Фенечек, мультик. Помнишь? Синее небо, красный шар, всё, как ты хотела. Терпи, Миядзаки доморощенный. Скоро сядем.

ОБРЫВ

Море сердилось. Выло, рычало, бросалось на камни, во множестве рассыпанные внизу, кусало их, бодало красный утёс седыми лобастыми головами волн и яростно плевалось пеной.

Март лежал на животе на самом краю обрыва и просто смотрел.

Пока смотрел.

Шёл он сюда совсем не за этим, но оказавшись на кромке, в последнюю минуту вдруг струсил. Во рту стало кисло, голова закружилась, а ноги стали дурацкими, непослушными и как будто чужими.

Красиво уйти не получилось.

Получилось как всё и всегда у него — жалко и нелепо. Кулем осесть на землю и кое-как отползти от места, где начиналось небо. Теперь Март лежал, положив подбородок на руки, смотрел на свистопляску волн, на водяную пыль в воздухе, на травинки, выбивающиеся из-под пальцев, на неторопливо ползущую по листку рыжую божью коровку и пытался уговорить себя встать. Или хотя бы сесть.

Получалось плохо.

За спиной завозились, зашуршала трава, а в поле зрения Марта появились свесившиеся над пропастью ноги в стареньких кроссовках и линялых джинсах.

— Не возражаешь, если я посижу рядом с тобой немножко?

Девчонка, — мысленно простонал Март. Только девчонки ему и не хватало. Как будто на всём берегу места другого не нашлось, где посидеть.

— Я часто сюда прихожу. Почти каждый день, — не дожидаясь разрешения продолжала нахалка, беспечно болтая ногами. — Тут красиво. Правда?

— Угу. Очень, — Март сглотнул, его мутило.

— А ты чего здесь? — тоненькие пальцы с обкусанными ногтями нашарили в траве несколько краснобоких камешков и теперь по одному отправляли их в пропасть.

— Лежу вот, смотрю на воду. Думаю.

Думаю, ага, как же. Созерцатель фигов. Мыслитель. Но не скажешь же ей, что пришёл топиться и сдрейфил. Жалеть будет. Или смеяться. Непонятно ещё, что хуже.

— А лёжа что, смотреть интересней?

— Конечно же, намного. Сама попробуй, — предложил Март.

Примитивная манипуляция, конечно, но висящие над обрывом ноги его порядком нервировали. К тому же, поднимался ветер. Мальчишка опасался, что ещё немножко и надоедливую пигалицу просто сдует.

Мимо лица промелькнули кроссовки, втянулись наверх и пропали. Зашелестело. Март осторожно повернул голову. Девчонка легла на живот, подползла к краю и радостно свесилась вниз почти до пояса, широко раскинув руки.

— Ты чего творишь, психическая? Сверзишься! — заорал Март. — Отодвинься сейчас же!

— Я не боюсь! — в тонком голосе звенел восторг и ещё что-то неуловимое.

— Зато я боюсь! — Март выругался, сцапал ненормальную за свитер и со всей дури потянул назад. Откуда только силы взялись.

— И ничего бы я не упала, — гордо вскинув голову, заявила спасенная. — Когда не боишься, нельзя упасть.

— Ещё как можно, — зло процедил Март, сидя рядом с ней на тропе в паре метров от края утеса и пытаясь унять дрожь в руках. — Голова твоя дурная тощую попу перевесит и всё, привет. Лети, птичка.

— Ну и ладно, — вдруг прошептала девчонка сквозь наворачивающиеся слёзы. — Ну и ладно! Месяцем раньше, месяцем позже — какая разница?

Март остолбенел.

— Ты что это говоришь такое?

— А то! То! Доктор сказал, что мне месяц жить осталось. Понимаешь ты? Месяц! В больнице! А потом — всё. Ничего не будет. Ни гор этих, ни моря, ни ветра — ничего... А я хочу это всё! Я жить хочу! — девчонка кричала, сжимая кулачки, смаргивая слёзы. — Эти, которые отсюда в море бросаются. Я бы с любым местами поменялась, не раздумывая! С любым! У них хоть выбор есть, а у меня... а у меня — нет! Они могут жить — и не хотят. А я... я хочу — и не могу!

Мартина дразнили в школе. Лупили во дворе. Над ним смеялись девчонки. Учёба не давалась. На занятия по дзюдо, куда просился Март, у родителей не было денег. Как и на новый телефон. Доставать в школе из кармана старенькую кнопочную нокию было просто страшно.

И когда Мартин шел длинной узкой тропкой на вершину утёса, ему казалось, что ничего хуже его жизни быть не может.

Март неловко подвинулся к девчонке и обнял её за вздрагивающие плечи. Она в ответ всхлипнула и уткнулась носом ему в шею.

— Шшшш, шшшш, тих... — уговаривал её, как маленькую, Март. — Да тихо ты, успокойся... Ты мне уже весь воротник соплями измазала.

Сейчас мы встанем и пойдем к моей бабушке. Твоим врачам до моей бабушки, как до луны, между прочим. Она мировая. И обязательно что-нибудь придумает.

Девчонка подняла на Марта заплаканные глаза.

— А потом?

— А потом ты научишь меня не бояться жить. У меня самого пока как-то не очень получается.

БУМАЖНЫЕ ВОЙНЫ (из цикла Хроники Одного Королевства)

— Троооор, о Великий Трор, — молодой хлипкий гном с бородой, которая едва-едва доходила ему до пояса, икая от ужаса, с разбега вынес телом тяжеленную дверь из чернёного тика и звездой распластался на холодном каменном полу. Дверь с хищным щелчком вернулась на своё место. — Трор, внемли мне, там эль...

— Тааак, Ышт, вышел и зашёл нормально, — скомандовал Трор, не поднимая головы от бумаг, разложенных на столе. — Я сказал, вышел — и зашёл!

Ышт, всё ещё икая и судорожно глотая ртом воздух, попытался сделать, как было велено, но тяжеленная дверь и не собиралась открываться. Гном налёг всем телом — и забуксовал, сапоги проскальзывали по гладкому камню. Юноша вздохнул, взял короткий разбег и, ойкнув, вылетел обратно в коридор.

Из-за двери раздалось шипение, возня и несколько приглушённых ругательств. Трор улыбнулся.

— Эй, гонец, где ты там? — зычно позвал Великий. — У тебя же вроде бы важные новости были...

Из-за двери донеслось задушенное «я сейчас». Трор хмыкнул, пересёк комнату и лёгким толчком ладони открыл дверь:

— Так что там с элем?

— Не с элем, о Великий! С эльфами!

— С эльфами? — недоумённо переспросил Трор. — А с ними-то что, ушастые платить отказываются? Или опять скидок просят?

— Ещё как, — ответил Ышт и, потирая ушибленное плечо, уселся прямо на пол. — И даже хуже. Эти гады подняли летописи и нашли, что до того, как они нас начали угнетать, это мы их угнетали. Теперь требуют, чтобы мы вернули все выплаты компенсаций за моральный ущерб за последние пятьсот лет, начали выплачивать компенсации им... и... и...

— И? — не выдержал Трор.

— И повинились.

— А-хре-неть, — подытожил Великий Трор и надолго задумался. — Это когда же мы их угнетали?

— А вот как раз до того, как они нас. Если назад считать, то лет наверное с тысячу будет. То есть они нас пятьсот, а до этого мы их пятьсот.

— Ага, а ещё раньше что было? — уточнил Трор.

— Понятия не имею, — пожал плечами гонец.

— Так, — постановил Трор, — ты бери ноги в руки и бегом шуруй в архивы, найдёшь там Трира, он мой прапрапрадед и архивариус по совместительству. Стряхнёшь с него пыль и дашь задание найти, кто нас угнетал до того, как мы начали угнетать эльфов. Понял? Дуй!

— А что если нас никто не угнетал? — поинтересовался молодой.

— Так не бывает, — отбрил его Трор. — Кто-то да угнетал обязательно, как же иначе.

— А если это были не эльфы?

— Хмммм... Если не эльфы, если не эльфы... Так это же ещё лучше! Сам подумай, тогда они будут должны и нам, и эльфам! Нам — за изломанную психику, а эльфам, за то, что мы с изломанной психикой начали их угнетать.

— Погодите, но потом-то уже они нас начали.

— Ну, да. Потом у них поломалась психика, и они начали угнетать нас. Всё логично! А виноват кто? Правильно, виноват тот, кто первый начал.

— А на сколько времени назад будем смотреть?

— Ты идиот совсем? Как найдём, кто нас угнетал, так и остановимся. А дальше это уже проблемы эльфов и вопрос того, чьи архивы старше и лучше сохранились. Когда (и если!) они раскопают что-нибудь новенькое, так и мы поглубже копнём. Благо, копать есть куда.

— Постойте, так войны не будет?

— Мальчик, так это и есть война. Сейчас все войны — бумажные. Это и дешевле, и выгоднее. Ни армию снаряжать, ни воинов обучать не надо. И нам, и эльфам. У них вон все налоги идут прямиком на выплату компенсаций. Это ж сплошная экономия. И все живы, — Ышт задумчиво потёр переносицу.

— А нельзя просто считать, что мы квиты, и начать всё с нуля, сначала — на равных?

— Погоди, малец, а кто кого будет угнетать в твоей версии? — спросил Трор гонца, задумчиво переплетая растрепавшуюся косичку на бороде.

— Эммм, никто? — предположил Ышт.

— А деньги тогда кто кому должен будет платить?

— Никто, — уже более уверенно констатировал юноша.

— Фигня какая-то получается, — заключил Трор. — Кто-то да должен быть виноват.

— А иначе что?

— А иначе, молодой человек, нам всем придётся работать.

ФОРС-МАЖОР (из цикла Хроники Одного Королевства)

— О, Великий Трор! — растолстевший на казённых харчах Ышт бочком протиснулся в дверь.

— Чего там ещё? — огрызнулся Трор, не поднимая головы от бумаг. На бумагах длинноухие девицы в фривольных нарядах исполняли эльфийский народный танец на шесте.

— У нас кончились деньги... — Трор с большим трудом оторвал взгляд от дамских прелестей и вперил его в нервно потеющего работника Гномской канцелярии.

— Как это кончились, что, сразу все?

— Все, — понурился Ышт.

— Совсем все?

— Совсем.

— А где мы их обычно берём? — Трор задумчиво почесал лоб пухлой наманикюренной ладошкой, давно отвыкшей держать боевой топор.

— Так у эльфов...

— Ну, так и возьмите у эльфов! Всему вас учить надо, — обрадовавшись тому, что проблема нашла своё решение, Трор вернулся к созерцанию танцующих эльфиечек.

— Мой господин, но эльфы больше не дают. Хуже того, они просят отдать то, что мы уже взяли... — брови Трора поползли вверх.

— А мы?

— А у нас нет.

— Хммм, а куда ж мы всё проср... потратили-то? Я так даже и не заметил, что они были...

— Нууу, как вам сказать. На зарплаты?

— На чьи? — брови Его Величества доползли до линии роста волос и остановились.

— Так на наши же. У всех замковых служащих дома новые строятся, дети в эльфийских школах учатся, поездки опять же. Командировочные. Стулья во дворец... — Ышт страдал, потел, морщился и переминался с ноги на ногу.

— В чей дворец?

— Так в ваш, о Великий.

— Ага. Эти что ль? — Трор пнул ногой красивый деревянный стул с гнутыми ручками и бархатной спинкой.

— И эти тоже... — вздохнул Ышт.

— Тааак, хреново. А налоги? У нас же где-то там, в нижних штольнях, есть подданные. А подданные должны платить налоги.

— Эти подданные уже по старым штрекам всех крыс пожрали и друг за друга принялись, к ним туда страшно лезть, за налогами-то.

— Так указ напиши — пусть сами приносят, зачем к ним лезть? — Трор потёр ладони друг о друга, уже представляя себе как налоговые поступления превращаются в латунные флюгера и автоматическую гаражную дверь нового строящегося дома.

— Боюсь я, Ваше Величество, что налогов в этом году не будет. Не соберём... — понурился Ышт и, на всякий случай, ещё помня суровый нрав господина, сделал маленький шаг назад, подальше от стола.

— Так надо поднять!

— Налоги? — вытаращил глаза Ышт.

— Ну да! Это же так логично... Если налоги маленькие и их не заплатят — мы не получим ничего, а если налоги большие — то даже если заплатят хоть что-то, это уже будет больше, чем ничего. Правильно? И штрафами, штрафами их ещё обложить! — в глазах Его Королевского Величества загорелся знакомый алчный огонёк.

— Как бы они нас чем-нибудь не обложили, о Великий. И если у них денег нет совсем, то хоть маленький налог сделай, хоть большой — денег больше не станет. Расстроятся только.

— Но тогда они нам будут должны! — Трор хохотнул и огладил круглящиеся над широким ремнём бока.

— Ну, Вашество, это вроде бы как наш народ... Это ж мы ему должны...

— Это где такое написано? — нахмурился Его Величество.

— Не знаю, слышал где-то, кажется... — начал оправдываться Ышт.

— Кажется-ёжится... Забудь. Мы пока эльфам должны. Вот это уж должны так должны... А у меня, опять же, дом недостроенный стоит... И дети недоучены... О! Поздравь меня, я гений.

— Поздравляю, Ваше Величество, вы — гений! А почему?

— Бери перо, бумагу и увековечивай: «Дорогие эльфы, пишет вам Великий Трор, король гномов, и вот по какому делу. Мы лично, а так же все наши верноподданные гномы, заболели на редкость заразной заразой и посему денег вам отдать не можем. Потому что зараза, как всем известно, она на деньгах завсегда оседает и через них передаётся. Поэтому все заразные деньги мы закопали в дальний могильник, чтобы спасти вас и весь мир от опасности заражения. Будьте так любезны, завтра к часу дня оставить сундук со свежими незаразными деньгами у входа в центральную штольню. Доставка должна быть бесконтактной». Записал?

— Будь-те-так-лю... — Ышт, закусив кончик языка, старательно водил по бумаге старым гусиным пером.

— Хорошо. Сколько мы им сейчас должны?

— Десять миллионов золотом... — прошепелявил Ышт.

— Тюююю... Этож за сколько лет?

— За двадцать...

— Нда, сурово. Так, хорошо,пиши дальше: «В сундуке должно быть четыре миллиона золотом, мелкими старыми монетами. Мы пересчитаем. Если в назначенное время деньги не будут нам переданы, или их будет меньше, чем запрошено, мы лично приедем к вам с дипмиссией обсуждать реструктуризацию наших долгов. Карантин-карантином, болезнь-болезнью, но честь гномья превыше всего.»

— Чч-четыре м-м-миллиона? — Ышт вытер рукавом выступившую на лбу испарину и удивился тому, что пот почему-то холодный.

— А ты как думал... Надо по максимуму просить, пока есть возможность, — потом не дадут. У нас же зараза, форс-мажор...

— Какой мажор? — уточнил Ышт.

— Форс! Непреодолимой силы обстоятельства...

— Да? А какие?

— У нас деньги заканчиваются, дебил! А дома стоят недостроены и дети наши у эльфов сидят недоучены! — Его Величество Король гномов хлопнул себя по коленям, достал трубку, неспеша набил её дорогущим табаком — и закурил, выпуская кольца дыма в низкий потолок.

— Но их же потом отдавать... эти четырнадцать миллионов...

— Дааа... Но вот только уже не нам. А там глядишь, и эти, в штольнях, крыс доловят и за ум возьмутся. Налоги платить — это же гражданский долг любого сознательного гнома.

Ышт вздохнул, вспомнил, что у дома ещё не хватает хозпостройки. И стеклопакеты тоже неплохо было бы поменять. А жена недавно просила третью кротовью шубу. Аккуратно вывел последнюю букву. Поставил точку. И протянул бумагу на подпись.