Воевать мы учились в заслонах

ВОЕВАТЬ МЫ УЧИЛИСЬ В ЗАСЛОНАХ

Кожухарь Г. К.

Глава I

Домой Георгий шёл не торопясь, в голове далёким эхом, всё ещё гудела дизель-электростанция. Томимый усталостью от бессонной ночи, он вдыхал свежий утренний воздух, лицо его выражало радость. Трудовой люд двигался в обратную. Старушки и не только, с кошёлками, наполненными черешней, зеленью, редиской стекались к рынку. Дорога для многих пролегала мимо городской площади, над ней могуче поднималось солнце, покрывая яркими лучами всё живое и неживое. У столба с торчащим чёрным рупором в виде прямоугольного колокола заприметил десятка полтора-два стоящих горожан. Симфоническая музыка, звучащая из недр рупора, прервалась. Тревожный голос встать на защиту Родины зазвучал призывно:

«От советского Информбюро» – вибрировал по площади голос, не столь известного на тот момент Левитана. Стоящие с опущенными руками, не то он шока, не то от безысходности смотрели вверх на репродуктор, как на пришествие Христа. Подошедший к ним Георгий, почувствовав, как от этого голоса по его спине побежал холод, остановился рядом с рослой, довольно старой женщиной, обратил внимание, что по её щекам текут слёзы.

–Сегодня ночью в нашем селе неистово кричала сова, – слезливо гнусавя, промолвила старая. Георгий замер от её плачущего голоса.

–Не к добру это. Будет страшная война, – добавила женщина и так зажмурилась, что с её глаз прям брызнули слёзы. Плечами осунувшийся небольшой дедок вынул курительную трубку изо рта, перехватив дыхание, повернулся к старухе клацнул челюстью и хриплым, не по росту басистым голосом парировал, пыхтя остатками табачного дыма:

– Не будет у нас войны Фросиния! Вон какая пшеница вызревает на полях. Войны случаются, когда неурожай и голод, – как к родной успокаивающе обратился дед.

– Старшие люди говаривали, да и сама я слышала, что в восемнадцатом году по ночам на сельском кладбище и на Кицканской колокольне плакали и перекликались совы, – давясь от слёз вымолвила старая изменившимся голосом похожим на курлыкающего журавля. – И что случилось? Оккупация, смерти невинных, горе, слёзы, испанка, тиф. Народ вымирал, как мухи, – гортанно понизила свой дрожавший голос, изливающий безысходность и страх.

– Это дааааа, – протяжным хрипом поддержал старик.

– Вот что я вам скажу урожай зерна сычей не волнует, оне мышами да хомяками потчуются. Хищные оне и, полезные для человека, – пуская дым вместе со словами хрипел, как туберкулёзник дед, потрясая поверх головы трубкой, прикрыв большим, коричневым от никотинового налёта пальцем табачную камеру.

– Сычи предчувствуют кровь, о беде и предупреждают, – парировала Фросиния и, будто молясь, что-то ещё проговорила невнятно. Сгибаясь, как ветка ракиты, потянула руки за поклажей.

– Георгий рывком ухватил двусумчатый вьюк, дотянул до её плеча.

– Поблагодарив кивком головы она зыркнула мокрыми сине-зелёными глазами, будто стрелой горести запустила и пошла вдоль центральной улицы. Георгия поразили не только её слова о кричащих сычах, но и заплаканные глаза, в которых плескалась тревога. Люд поверженный в страх, от понимания, что мирная жизнь пошла прахом, разбредался кто куда.

Следующий день разметал по городу листовки с призывами оказывать всемерную поддержку армии. Белые листки, слегка вдавленные рубленным шрифтом, видимо на-скоро тиснутые тигельным станком, висели везде: на домах, столбах, на магазинах, у входа на базар. В них было написано:

«…при вынужденном отходе Cоветских войск ничего не оставлять врагу, создавать в захваченных районах невыносимые условия для оккупантов, защищать свою свободу, свою Родину в Отечественной войне с германским фашизмом».

Радиорупор был единственным, из которого город узнал:

«На Бессарабской прибрежной полосе Дуная установилось затишье, наступающих румын отбросила Красная армия…», – эти слова тем же голосом прозвучали в следующее утро над площадью.

Поползли слухи по городу, будто отметённых нашими солдатами румын заменили немцами. Красная армия в попытках остановить врага несёт потери. Любимая тихая улочка, где жила семья Георгия, пошла лить слёзы. Некоторые семьи с пожитками стали уходить за Днестр.

По окончании смены Георгий мысленно бежал домой, наскоро втирая в замасленные руки белую, как снег, кальцинированную соду. Пальцы побелели, однако запах горюче-смазочных материалов смыть было невозможно. Как стал работать, а уже прошёл год от него устойчиво несло соляркой, маслом, тавотом и прочими солидусами. Маме была по душе его работа. Как могла ухаживала за сыновьями, за Георгием особенно, когда возвращался со смены. Вёл он себя по-взрослому.

Вытираясь суровым, как его называли, турецким полотенцем, услышал сверху нарастающие птичьи галасы вперемешку с разрывающим пространство вороньим карканьем.

– Дерутся, что ли? – крикнул сменщику, а подняв голову увидел, как, извиваясь рваным облаком, кружили стрижи, ускользая от ворон.

– И там мира нет.

В следующую, Фёдора смену, ближе к вечеру в бытовку вошел инженер. Поздоровавшись, тяжёлым взглядом окинул стены с висячими контрольными лампочками, замасленными робами, кепками и застыл, остановив взгляд на ящике с инструментом, торчащим из-под лавки.

«Что ему дался этот деревянный ящик с рожковыми, торцовыми ключами, воротками и прочими приспособлениями?» – подумал машинист.

– Георгий, – обратился инженер, подняв взгляд. – Знаю, что не надо втемяшивать в твою молодую разумную не по годам голову, что наши войска отступают. Скоро здесь будут и немцы, и румыны. Электростанцию надо взрывать. Ты должен будешь ночью по окончании смены, это сделать. Сапёры взрывчатку доставят. Приказ они получили. Сейчас минируют другие объекты.

–Мне жалко, – с волнением обратился Георгий.

–И мне жалко.

–Все трудились над ней. Хорошо отладили, работает как часы, – строчил словами Георгий.

– Да ты лучший из машинистов, знаю, как добросовестно ты работал. Инженер отвернул взгляд, шевеля желваками, посмотрел на протоптанную тропинку, ведущую от Днестра.

Молодой машинист распереживался. Успел он полюбить огромную по тем временам электростанцию, ощущая себя важным, порою большим человеком, дающим городу свет. Он стоял на верхней ступеньке у распахнутой двери, в отчаянии смотрел на инженера, как на букашку. Вспомнит он этот момент через пара-тройку десятков лет после войны, перечитывая знаменитый роман Маркеса. Много Георгий прочтёт серьёзных книг за свою долгую жизнь. Так вот у Гарсиа Маркеса он встретит фразу: «Человек только тогда имеет право смотреть на другого сверху вниз, когда он наклоняется, чтобы помочь другому человеку подняться». А пока девятнадцатилетний ошалелый машинист стоял, словно на постаменте, не собираясь спуститься на землю, не то чтобы помочь, а даже понять не хотел.

– Врагу нельзя оставлять, понимаешь? Они идут нас убивать и не имеют права пользоваться нашими благами, – твёрдо и громко парировал инженер. – Думаешь мне не жалко, думаешь мне не жалко! – перешёл на крик глядя прямо в лицо молодому машинисту. Георгий стоял как изваяние …

– Электростанции моя стихия. Я десятки их запустил. Не меньше твоего тревожусь. Но так складываются обстоятельства. Таковы законы войны. Ты понимаешь, что началось? Страдания сызнова валятся на народ, на страну! Понимаешь? – снова и снова обращался он к Георгию, выкатившему в смятении глаза.

– Враг будет разбит! Победа будет за нами! – перехвативши дух, громко продекламировал инженер. В голосе слышался надрыв, переживание, порожденное происходящим. Из букашки в глазах Георгия инженер снова превратился в человека, поразив машиниста своими отчаянными фразами в самое сердце.

– Поверь мне сынок, ведь я верю в тебя, – остепеняясь голосом он вынул из портупеи белый лист со штампом и печатью, протянул. В ней разборчивым почерком было написано:

Дана настоящая справка Кожухарю Георгию Карповичу – машинисту в том, что на основании приказа «Водосвета» № 57 от 17 июля 1941 года он освобождается от исполнения служебных обязанностей ввиду эвакуации предприятия. Тов. Кожухарь Г.К. за время службы на этом предприятии с 29 июня 1940 г. по сей день, выполнял свои обязанности добросовестно и не имел ни одного дисциплинарного и служебного взыскания.

Директор «Водосвета» Блануца

Растерянность и шок читались на физиономии молодого машиниста. Инженер, меняясь в лице, улыбнулся. Он и ранее слыл жизнелюбивым и добрым человеком. Продолжая смягчать моральную обстановку, достал с портупеи деньги.

– Это твоя зарплата, – протянул развёрнутые рубли. Стесняясь пересчитывать, машинист свернул, демонстрируя доверие, сунул в нагрудный карман. Расписался в ведомости. Попрощались по-братски.

Бумага «Водосвета», до сих пор хранится в семейном архиве семьи Кожухарь. Георгий Карпович пронёс её через годы войны, потому на уголках справки видны следы запёкшейся крови.

Глава II

День 17 июля 1941 года уходил с солнечным закатом, ярко догоравшим на горизонте. Георгий смотрел вслед инженеру, направлявшемуся к группке людей. Ему стало очень горько. Отвернулся, упёршись глазами в стену, машинально перечитал призывную листовку, приклеенную к стене электростанции. В душе заныло. Хотелось побежать за русскими, остановить, расспросить, что делать дальше? Как жить? Мало-помалу остудило понимание: вернуть – невозможно. Все они, а это было несколько мастеров Управления электростанции и водопровода «Водосвет» Бендерского Горкомхоза занимавшихся монтажом и обслуживанием городских сетей погрузились в называемый в народе автомобиль «Захар», то есть ЗИС-5 и скрылись за поворотом. Чувство осиротелости и грусти залегло в душе, ведь он всех знал лично.

После десяти вечера подошли сапёры. Подготовили взрывчатку. Заглохший мотор звонко потрескивал остывающей выхлопной трубой. Внутри по тем временам огромного корабельного двигателя слышалось бульканье капающего масла. Вокруг было тихо, как на кладбище. Георгий прилег на деревянный еще пахнущий пиленой древесиной лежак и закрыл глаза. Забрезжил рассвет, когда схватился.

– Проспал, проспал, – испуганно повторил несколько раз. Схватил ящик с инструментами, унёс подальше. Поджег бикфордов шнур, побежал в укрытие. Грохнул взрыв. Стены каменной постройки устояли незнамо, как? Но кровля, укрытая жестью, цельным блоком свалилась набок, огромная оконная рама, состоящая из множества окошечек, вывалилась. Подсвечивая рабочим фонариком, Георгий вошёл внутрь. Оборванные провода, клеммы главного кабеля курились. Именно у этих огромных медных клемм сапёры заложили один из пакетов взрывчатки. Графитовые щетки размером с кулак вырвало. Сквозь щель лопнувшего корпуса генератора медью блестел здоровенный ротор. Раскуроченная взрывом топливная система дизеля торчала медными трубками. Георгий дотронулся до моторного блока, душа железная слегка теплилась.

Покидая электростанцию, он чувствовал себя ошалелыми от сотворившего своими руками запустив адскую машину.

Отцу велел спрятать подальше ящик с инструментами. Большую часть зарплаты отдал маме. Собирать его в дорогу у матери не было моральных сил. Опустив руки, мать ходила по дому сама не своя. «Мной же овладело неистовая сила и желание идти на фронт. Немедленно. Уничтожать врага» – вспоминал Георгий. Отец вручил свою опасную бритву.

– Пригодится тебе, – крепко обнял.

– Расставание должно быть кратким, а встречи мы любим долгие, – сказал отец. Мать уронила монисту слёз, с тревогой продолжая смотреть на уверенного в себе сына. Обнялся со всеми по очереди.

«Впервые в жизни поцеловал мать и отстранился, не желая размочить мокротой свою твердость», – вспоминал иногда в рассказах Георгий.

Чувствуя на своих губах соль материнских слёз, он шёл в направлении Тирасполя.

– Мозги вертели мысли о войне. Они всполошили меня, – скажет отец фразу своим дочерям через двадцать лет после войны, сидя за семейным праздничным столом 9 мая.

А сейчас Георгий удивительно живо видел себя солдатом с карабином, кидающим из окопа гранату бегущим вперёд. Потом удумал, что можно послать его военным разведчиком во вражье фашистское логово, чтобы достать ценные сведения. Ведь он знает латиницу. Быстрые мечты, как воды на перекатах Днестра, овладели Георгием. Он продолжал неистово шагать, ясно осознавал цель.

Тишина, безоблачность и утренняя свежесть помогли клубившимся думкам исподволь остепенится. Где-то Георгий слышал, что человек не может ни одной секунды не думать. «Так ли это?» – вопрошал он. «Нет, я сейчас только мечтаю, а мечты, как сладость, думать не надо», – отвечал себе. В сторону Тирасполя по железке не шумно покатил маневровый, слегка кидаясь паром.

Шёл вперёд, через Парканы, минуя раскрашенные в болгарском стиле домики. Вот и поле. Тёплая летняя сухмень у края дороги и созревшая пшеница навязывали фантастически восхитительное ощущение безмятежности. Георгий сорвал несколько колосьев, растеребил в ладонях, сдул шелуху, кинул в рот, как это делал отец. Сладковатый вкус напомнил маму с тарелкой колива в руках. Вспомнил себя маленьким, замедлил шаг и видит будто стоит передо ним мама с полной тарелкой, протягивает ложку с кутьей и нежно говорит:

«Съешь, Георгий, съешь арнаутки – сил прибавится. В дальней дороге ой как необходимы они», – молящий голос прошил его слух. Вспомнившийся вкус поминального блюда перебил в нем горечь от грядущей войны. «Стою у края поля очарованный, – рассказывает он. На горизонте ни облачка. Такое блаженство разлилось во мне, что не передать словами. Смотрю на небо жмурюсь от яркого рассвета и жую, жую, до того жую, что аж пшеничное молочко во рту образовалось. И такой, показалась пшеница сладкой, прям, аж истома, как змея-искусительница поползла по телу», – расскажет Георгий своему сослуживцу, сидя в окопе. – Позади слышу скрип телеги. Смотрю, крепенький жеребец тянет телегу с людьми и поклажей. Поднявшись на равнину, конь побежал. Муж с руками молотобойца и тяжким взглядом сидит на доске устеленной мешковиной. Вожжи в его руках казались тесёмками, такие мосластые ручища». Георгий растопырил пальцы рук пытаясь наглядно обрисовать свой рассказ и продолжил:

«Увязанная черным платком жена, примостившаяся за широкой спиной мужа, напоминала монашку. Её белое нежное лицо сквозило тревогой. Казалось, вот-вот она заплачет. Трое детей, провалившись в охапках сена, качались от неровностей дороги, в тряске издавая звуки: ы-ы-ы, посмеивались. В задней половине увязанные горкой кули с пожитками. Следом на равнину выезжали еще две навьюченные домашними вещами повозки с людьми. Я пошагал вслед за ними. Так оказался на фронте», – закончит повествовать Георгий окопному другу.

«Красиво глаголешь, как сказочник», ответит сослуживец. Но это будет потом, в минуты отдыха и воспоминаний о доме родном.

А пока девятнадцатилетний Георгий отдалялся от дома, где царило добро, любовь и семейный уют. Уходил от родных улиц, улочек, закоулков. Остались одноклассники, девушки, друзья. Он шагал на войну. Где переоденут в шинель, дадут винтовку, укажут, где враг и он должен будет стрелять, стрелять из заслонов и засад, уничтожая рвущихся в глубь страны фашистов.

Глава III

Война искала его и миллионы, таких же молодых парней и девушек. Она немилосердно, нещадно и люто проглатывала всех в свое огненное жерло.

Тогда он не знал, что ждет. Не знал многого. Но сделал этот шаг, осознанно не роняя духа уверенности в правоте.

В Тирасполе с помощью «языка», который многих, как известно, до Киева доведёт, нашел военный комиссариат. За серыми железными воротами с красными звездами в большом дворе группами стояли мужчины. У ворот с прицелом на выход строилась команда по два. Георгий подошёл к командиру. Только открыл рот спросить, как тот вскинув перед его носом руку, указал направление.

«Я осёкся, какие тут немногословные и злые…, – мелькнула у Георгия мысль.

– Иди в ту дверь, – ровным тоном произнес военный указав на распахнутый вход в невысокой стене одноэтажного военкомата, а сам развернулся и скомандовал:

–Открыть ворота! Шаго-о-м марш!

– Фамилия-профессия, – наскоком спросил Георгия спешащий по коридору офицер с хорошей выправкой.

– Машинист. Работал на электростанции.

– Где работал? Подробнее:

– в Бендерах, – поспешил ответить.

– Ах в Бенде-е-рах, – театрально повторил офицер, вклиниваясь в толпу людей у медицинского кабинета. Через плечо кинул, – Иди во-о-н в тот угол там ваши. Ждите. Вызовем!

«Странный тип этот офицер, ФЗУшного воспитателя напоминает», – мелькнула мысль у Георгия. Идёт куда послал офицер и мысленно спрашивает:

«Какие наши? Наши-ваши… Я на фронт пришёл записываться не делится на ваших и наших… Хотя если начали задавать вопросы, значит не бросят на произвол судьбы», – гипотетически думалось Георгию.

Кучковавшиеся в углу и вправду оказались бендерчане. Не дождавшись приглашения в кабинет врача, группой вышли во двор. Одни курить, другие на воздух.

С полудня народу уменьшилось. Землю под ногами неистово распекало. Топчась на месте, покуривая разговорились. Узнали кто откуда. Какие общие знакомые, выяснилось многое. Расслабились. Перекусили, что было. Стоят ждут. По двору успел пробежать слепой дождичек с невесть откуда взявшегося облачка. Стало душно.

– Почему нас не вызывают на медкомиссию? Все толпятся у двери врача. А мы как пришей-пристегай тут… Ждем с моря погоды, – нетерпеливо спросил широкоплечий головастый парень по имени Йосип.

– Вей! Бендерчане! Ко мне! – мягким молдавским акцентом с порога крикнул офицер, уже другой.

– У кого какие документы имеются сдать мне. Собрал стопку, скрылся за дверью так же юрко, как и появился. Все умолкли. Каждый думал о своём. Всё ещё парило. Через влажную дымку мутно светило солнце

«Завязалось серьёзное дело» – думал Георгий. Земляки задымили самосадом,

–Тебя Плай фамилия?

–Блай, Блай, у тебя со слухом плохо или дразнишь? – спросил Йосип. Он хоть и не высок, но приметен был по крепкому телосложению, большой голове и, как Георгию казалось по-молдавски звучащей фамилией. Йосип скрутил самосад и протянул любознательному. Сдвинулись в тень густой липы. Ни пенья птиц не слышалось, ни ветерка. Лишь жужжащие пчёлы.

–Не мешайте пчёлам мёд собирать, не дымите под липой, – крикнул кто-то из наших. Горький дым самосада медленно поднимался среди веток словно окутывая их. Снова появился молдаванин в военной форме.

–Григораш Сергей Михайлович ко мне! – командным тоном позвал офицер. От группы отделился с выцветшим вещь-мешком самый старший среди них. Тоже не высокий, плечистый, бровастый с черной щетиной давно бреющегося мужика. Военный, хлопнув по плечу, увлёк его в здание военкомата.

–Вот и дело сдвинулось, – одесским говорком произнёс Йосип. Все молча ждали, вдыхая липовый аромат. Во рту горчило от самосада, курить Георгий не учился до сего момента. К спорту его тянуло. Несколько подъемов с переворотом на перекладине заменяли курево.

«Это потом в окопе он не шуточно засадит махры» – расскажет после войны Георгий.

В дверях появился Григораш. Локти рук были отведены, как у сержанта Локтева. В руке стопка документов. За ним вышел офицер с бумагой и пакетом.

–Строится! – на ходу скомандовал офицер. «Чего там строиться», – мысленно возразил я. «Медкомиссию не проходили. Пришли на войну записываться, а они волынку тянут не понятно из-за чего. Другие команды строем уходили за ворота, а мы топтались во дворе, как сироты», – возмущалась душа Георгия.

Построились по команде в шеренгу. Григораш напротив, рядом с офицером.

–Получите документы. Вы направляетесь на железнодорожную станцию. Вашей команде предписано отправиться отходящим составом и ехать до конечной. Григораш согласно решению военного комиссара, назначается старшим группы. Он отвечает за секретный пакет, который должен быть им вручен военкому по месту прибытия, командирским тоном сообщил офицер.

Все построились и вольным шагом вышли за ворота. В здании железнодорожной станции Тирасполь было шумно. По залу ходил заметный ростом офицеров комендатуры, поглядывая вокруг. Лязгнув сцепками, состав остановился на первом пути. Раздвижные ворота грузовых двухосных вагонов были раскрыты. Люди повалили вовнутрь. Добровольцы команды бендерчан запрыгнули в числе первых. Всего набилось человек тридцать. Расселись. После гудка состав тронулся. У дверей тискались отъезжающие кидая последние взгляды на любимый город. Женщина в белой косынке заплакала, её дочь, следом всхлипнув, прижалась к плечу матери. Вагон затих, лишь стук колёс отдавался грустью в сердцах эвакуирующихся. Женщина успокоилась. Присела на соломенный пол обняла дочь.

Йосип предложил перекусить. Достали торбы с едой: хлеб, сало, зелень. Поплыл и чесночный запах. Вспоминая скрутку одесской колбасы, купленной на первую зарплату Георгий вяло жевал хлеб с салом. Ехавшие в вагоне стали копошиться в кошёлках. Думалось о доме, о братьях, о матери об отце. Что с ними будет? Двигались неспешно километров тридцать-сорок в час. Под шатким полом, устеленным слоем соломы ритмично татакали колеса. Состав качался в разнобой со стуками. Дорожная музыка усыпляла. Положив на рюкзак голову, Георгий задремал.

Вдруг вагон тряхнул сильный толчок. Георгий очнулся. Сколько прошло времени в дороге было не понятно. Впереди сильно ухнуло. Женщина вскрикнула и смолкла будто ей рот закрыли. Сидевший в паре метров от группы молдавских добровольцев сумрачный мужчина крикнул тенорком:

–Нас бомбя-а-ат!» и пригнул к раздвижным дверям вагона. Последовало еще пара ударов. По деревянным доскам вагона сыпануло осколками. По телу Георгия словно молнией, саданул испуг, аж внизу живота заныло. Он поднялся во весь рост.

–Господи, помоги нам! – вырвалось из него почему-то бабушкиным голосом, но в суматохе его никто не слышал. Тряхнуло еще насколько раз. Состав остановился. В небе слышался рёв самолетов. Вслед за сумрачным мужчиной, прыгнувшим в открытый им проём быстро стали исчезать силуэты людей. Прихватив рюкзак, Георгий вывалился из вагона. Самолёты пикировали так низко, что можно было различить кресты на крыльях. Вжав голову в плечи в несколько прыжков вскочил в лесопосадку. Рядом приземлились запыхавшиеся Григораш, Блай и другие. Все были живы. Пока рвались бомбы, Георгий бессловесно молился. Вопрошал к богу, как будто во нём, кроме комсомольца, говорил кто-то иной неистово, всем сердцем вопивший к небу. Где-то впереди слышалась стрельба зенитки: «тах-тах-тах – тах-тах-тах-тах-тах…»

Через несколько минут небо стихло. С вагонов доносились стоны. Наши добровольцы помогли перенести раненых в лесополосу.

–Кто-то нас предал! Какая-то сволочь сообщила немцам, что едет наш поезд, – решительно сказал Григораш, вышел на просматриваемое пространство, глядя в небо. Паровоз, испуская низом пар, будто пытался воспарить над железкой. Из трубы валил черный дым, уносимый ветрами на север, растворялся, не оставляя следа.

–Видимо ранило его, – скорбно сказал Григораш, глядя вперёд состава.

–Кого? – Георгий приблизился к нему, – походный начальник, что ты мелешь, осмотрись, – внимательно глядя ему в глаза сказал раздражённо Георгий, – Наши все тут!

–Паровоз ранило! – крикнул старший, не отводя глаз от парящего паровоза.

–Ты ударился головой? Может твою черепную коробку осколок зацепил? Паровоз, что человек по-твоему? – ровным тоном спросил Георгий.

–Паровоз, это, как живое существо, только железное, – с уверенностью промолвил Григораш. – Он живой… В нём – все живое. У них своя, паровозная жизнь. Я с детства люблю паровозы.

–Тут людей поубивали немцы. А он по паровозу стенает, – матерясь выпалил Йосип, растягивая свои губы в веревочку. – Наш старший с испуга впал в детство, – съехидничал он.

– На чем мы теперь поедем на фронт? Вот пакет видишь? – Григораш выхватил из-за пазухи конверт, залитый сургучом. Сели под дикой маслиной. Её серебристые чешуйчатые листья и отцветавшие желтизной листики источали пьянящий аромат мёда. Старший положил пакет на подсыхавшую от жары траву тщетно пытаясь соединить трясущимися, от волнения руками надорванную часть, своей туникообразной рубахи. Сел у конверта.

– Открывай, – прозвучало от одного из команды. Повисла не долгая пауза. Григораш осмотрел всех вытянул нож-финку из кожаной оправы, висевшей на ремне. Аккуратно подсунул стальное лезвие под сургуч, открыл и не давая никому подглядывать, перечитал. Медленно встал на ноги с выпученными глазами.

–Нас послали в тыл, а не на фронт. Мы бессарабцы и в действующую армию не пригодны, – так здесь написано.

–Дай я прочитаю, Блай выхватил шершавую бумагу, едва не порвав. Григораш освещаемый солнцем застыл, с поднятой рукой, как на постаменте отбрасывая тень, похожую на памятник вождю. Мелкозёров, всегда молчавший засмеялся, глядя на тень.

–Что же нам делать? – спросил задумавшийся Блай, опустив взгляд вниз, будто искал ответ в сухой траве. – Надо идти в Одессу, указывая рукой куда-то вверх, – овладела им идея, родившаяся в недрах, его большой головы.

–Выдвигаться надо по одиночке и не по железке. Будем идти группой немцы разбомбят нас к едрёной фене, как этот состав, так что вещички в руки и разбредаемся. Цедулу под сургучом надо уничтожить, – твёрдо сказал Йосип.

– Ты уже одесским жаргоном заговорил, но ты прав, иначе не воевать нам, – поддержал Григораш. Вставил нож в ножны, присел высек огонь кресалом поджигая клочок травы приложил пакет в огонь.

– Что ты делаешь? Под трибунал хочешь? – крикнул Георгий.

– Медкомиссию, мы не проходили присягу не принимали, о каком трибунале ты орёшь, – раздражённо ответил Григораш, аж слюна брызнула на нос Георгия.

– Ты сжигаешь пакет и дезертируешь выходит?

– С этим пакетом тебя отправят в детский сад, ты это понимаешь салага? – по слогам разжевал Григораш, глядя на Георгия. – А я собрался на фронт. Все молчали, стоя над горящим пакетом, лишь Мелкозёров что-то говорил себе под нос еле шевеля губами.

Напитавший за пазухой влаги пакет вяло догорал, сохраняя форму даже в пепле. Молчащие с грустью сматрели на него.

Как записал 30 июля 1941 года в своём дневнике Георгий Кожухарь: «Я впервые задумался над смыслом слова «бессарабец».

Через три года оправляясь после тяжёлого ранения Кожухарь 01 июня 1944 года напишет в этом же дневнике: ««Бессарабцам не доверяли, будто довлели к румынам. «Осчастливились» они румынской властью. Добровольцами рвались на фронт защищать Советскую Родину. Многие, очень многие за её свободу сложили головы на поле брани».

Глава IV

На видимом расстоянии по одиночке отдаляясь от кое-где горящего состава они направились в сторону Одессы. Так им казалось. Шли тихо, вскоре потеряли друг друга из вида. Стемнело, взошедшая луна освещала дорогу. Георгий уверенно и долго шёл по ней. Проголодавшись уселся перекусил и прилег отдохнуть всё размышляя о слове «бессарабец».

Согреваемый теплотой земли, Георгий забылся, утопив во сне усталость и испуг бомбёжки. Светлоокая молодая луна светила на его лежащую фигуру, терявшуюся в сеточке младокукурузных, лиственных теней, качавшихся над спящим, сделала его не обнаружимым в калейдоскопе лунных лучей и листьев.

Когда открыл глаза, то увидел, что перед ним, держась за землю, стояло что-то черное, коренастое, лобастое, челюсть в три зубца торчала впереди. Чудовище лупастыми глазами смотрело на Георгия. Выступающие впереди усики с округленными булавами шевелились и были направлены прямо ему в глаз, будто готовилось напасть. Охвативший ужас вздыбил волосы на голове. Георгий прыгнул на ноги, держа его под взором. Чудовищем оказался большой жук, который развернулся, как танк, медленно пополз под кукурузный корень в щель треснувшей сухой земли.

«Не уж-то предвестник, не уж-то тень моей войны», – думал Георгий всё ещё глядя, как жук влезает под корень.

–Он целился влупить меня в глаз, это значит он мой враг. Вспомнил русского учителя истории, старика по возрасту, загадочно повторявшего в конце урока: «грядущее всегда сопровождает его тень». Мы юные ученики ничего не улавливали в его фразе, да и не интересно было нам».

«Этот чёрный жук и есть тень моего грядущего, вот, о чем предупреждал учитель», – озарило Георгия. «Каким же прозорливым оказался наш историк».

Перекусив, пошёл вперёд. Солнце покрывало степь. Ни ветерка ни пылинки в воздухе. Степной простор был безлюден. В разгоравшемся знойном мареве мельчайшей лилово-пыльной дымки появились очертания населенного пункта.

Одесса! Ура! Одесса! – Обрадовался Георгий. Но чем ближе подходил, тем сильней охватывало разочарование. Котовск – гласила надпись на возвышенной, железной арке в поперёк дороги. Как попал сюда не понимал. Очевидно ночью сбился с курса на полевых дорогах.

Улица была пустынна, хотя время тянулось к полудню. С переулка вышла женщина с вёдрами воды на коромысле. Мягко вихляя бёдрами и мурча какую-то песенку, бережно пошла по улице. Догнав Георгий спросил:

–Где военкомат? Вздрогнув от внезапности, она махнула правой рукой указав куда-то вперёд, отчего её вёдра хлюпнули водой. Упав на землю, вода тут же исчезла, отметя след прибитой пыли. Прошел еще километра два. По эстакаде пересёк железную дорогу. Центр оказался живой, вдоль и поперёк площади ходили люди. Двор военкомата был похож на Тираспольский. Народа много.

Низкорослый, краснощёкий, с черным как смоль, чубом, офицер с бешеной энергией носился по двору, подскочил к вошедшему, рослому Георгию выхватил из руки его документы с пошловатой иронией спросил, сердито дрыгая ногами:

– Откуда ты?

–Из Одессы.

–Как попал к нам?

–Я шел в Бендеры, а люди бегут оттуда говорят: война-война идёт.

–Какие Бендеры, что ты «ваньку валяешь?!». Откуда ты? – снова задрыгал ногами, пискляво вопрошая.

–У Вас в руках мои документы, – указав на них, покраснел от смущения.

–Я пришёл военкомат Тирасполя. Записался. Меня отправили. А тут самолеты разбомбили поезд. Людей там поубивало под бомбами. Вот и пришел, чтобы на фронт… Хочу биться с врагами, – простецки заговорил, что пришло на ум. Лишь бы не признали бессарабцем, памятую фабулу злополучного пакета с сургучом. Офицер развернул справку об увольнении с коммунального предприятия «Водасвет».

–Я, машинист электростанции, мне девятнадцать. Все умею делать у вас в руках мой комсомольский.

– Да вижу я, вижу, – успокаивающе промолвил офицер.

– Так ты значит с того поезда. Сегодня к нам прибился один доброволец с того поезда. Дааа прискорбно, в нём говорят много гражданских эвакуировались в тыл. В окопах машинисты не нужны. Стрелки требуются, – скороговоркой перевернул пластинку офицер на деловой ритм.

Выстроившиеся по ранжиру добровольцы двинулись строем в расположение Н-ской части. Георгий шёл впереди, как самый высокий. У КП их встретил старшина. В его сопровождении пошагали в санитарный пункт, откуда выходили в солдатской форме. Врач в переехавшем, словно велосипедом, его тонкую переносицу пенсне, осмотрел Георгия. Видимых ущербностей не нашел, однако спросил:

–Лишаём болел?

–Было в детстве, – робко ответил Георгий, чуть не проронив, что при румынах, но осекся. Это могло навредить.

–Гляди-ка! Бойца нам послала Отчизна. Крепкий, умный и смелый. Верно? – Заглядывая в список бодро вскрикнул старшина. – Как тебя уточни?

– Ко-жу-харь, – ответил Георгий.

– Верно, глядя в список подметил старшина. Молодец, молодец, – словно жеребца тянущего плуг похвалил он.

Георгий мысленно рассуждает: «Вроде никакой смелости не проявлял, умом еще не блеснул, со старшиною не боролся, а он нахваливает, с чего бы это?»

– Вот кого надо боевому делу учить. Верно? – Старшина провёл взглядом Георгия с ног до головы.

–Всех надо обучить, – выкрикнул кто-то из добровольцев.

–Конечно! – ответил Георгий на вопрос старшины.

–В армейском уставе нет такого слова. «Так точно», надо отвечать.

–Так точно, товарищ старшина!

–Тебя научим, и тебя, – и пошел вдоль шеренги провозглашать фамилии других новобранцев.

Так Георгий присоединился к учебному батальону 55-й стрелковой дивизии. Здесь же встретил земляка из их команды. Тот сказал, что знал здешние места и, намеренно не пошёл в Одессу, очень уж далеко надо было идти, Котовск ближе.

Завертелась их военно-учебная жизнь. Захватила, завыла тревожной песней, как ветер в телефонных проводах. Через несколько дней приняли Присягу на верность Родине. Ещё не обученными войне добровольцы директивой Верховного главнокомандующего, вошедшие в состав Черноморской группы войск длинными колоннами двигались на Восток вживаясь в солдатскую жизнь. По ходу выполнения тех или иных задач по сдерживанию напиравшего врага подразделения в составе их 18-й армии несколько раз объединялись в корпуса, выполняя боевые задачи, менялись названия и номера. Но его это мало беспокоило. Важно, что он был на фронте, как и мечтал. В этот период Георгий начал делать пометки в свой фронтовой блокнот-тетрадку.

Глава V

Перед ними ставились задачи устраивать засады, заслоны изматывать врага в оборонительных боях. Надо было закрепляться строить временные фортификационные сооружения вступать в бой с превосходящим по силе врагом. Снова сниматься и уходить вглубь страны. Их учебный батальон привлекали к оборонительным боям во втором и третьем эшелонах …

Однажды отступив они оказались в тихом месте. Опускались сумерки. Все попадали от усталости под старой скирдой соломы, как говорится «без задних ног». Пустой, как барабан, желудок Георгия, не давал уснуть. Другие жевали хлеб, не дождавшись общей команды. Привал должен продлится до утра. А так-как полевая кухня укатила в тыл, поступила команда подкрепиться.

«Сели в круг. Каждый вынул свой паёк. У меня был хлеб и ещё не доеденная банка тушенки. Сообразили кипятка на костерке. Заварили чая. Такой ароматный, грузинский – просто счастье. Вообще в полевых условиях простая еда с горячим чаем казалась слаще мёда» – Вспоминал Георгий в рассказах.

Солнце уже давно закатилось. Сумерки сгустились. Старшина с хозвзводными пошли в тыл искать полевую кухню, авось принесут горячего.

«Когда это будет? Мы перекусили», – послышалось среди добровольцев. «Три часа, а то и все четыре ждать надо».

–Пришёл приказ накормить горячим личный состав. Предстоит тяжелый переход, возможно с боем, – сказал замполит, появившийся перед добровольцами.

«А что сегодняшний был легким»? – кинул фразу кто-то из лежащих в соломе. Замполит согласно промолчал.

Георгий прилег на свежевыдернутую, палевого цвета копну соломы и провалился в сон.

– Обе-ед, – послышалось в его ушах. Георгий открыл глаза. Над ним висело огромное небо с множеством мерцающих звёзд. – Какой обед? На дворе ночь.

– Тебе снится двор бабкиной хаты? Где видишь, тут двор? – спрашивает Георгия лежащий рядом Мелкозёров.

Команда прозвучала вновь. Оказалось, доставили термоса с горячей пищей, что было редкостью. В основном питались всухую. По большому счёту о полноценном обеде речь шла редко. Фронт сдвигался на восток. Иногда палили в немцев из засад, заслонов, устроенных из подручных средств, чтобы нанести урон, задержать, дезориентировать врага, хоть на короткое время. Как таковых позиционных боёв не было. В таких условиях солдатский быт устроить невозможно. Иногда приносили баланду. Радость была в том, что горячая. А сытная каша вообще была раритетом. Варили то, на что хватало продуктов, и разносили в подразделения. Да и команда разжигать полевую кухню поступала редко, потому голодали наши добровольцы. Дело в том, что враги не должны были видеть дыма.

С волчьим аппетитом Георгий съел пахнущее тушёнкой не понятное блюдо из перловки и картошки. Лег обнявши свою новую винтовку Мосина. Тепло разлилось по всему организму от упавшей в желудок пищи, так, что Георгий ощутил свой рост почему-то от большого пальца вытянутой правой ноги до кончика штыка. Его сосед Николай Мелкозёров, умостившись рядом замер, глядя на звёзды. Заморгал веками начал вслух декламировать стих, объявив это, как слова на сон. Георгий запомнил первые строчки:

Ночь ласкает аист крылом,

Дивных грёз сладостную тень.

Тёплым утром родной окоём,

Разорвёт наступивший день.

Николай продолжал говорить, но слова растаяли от нахлынувшего сна.

– Карпы-ы-чь, – крикнул Николай, проявившийся ночью, как поэт. Он был ростом от вершка два горшка, потому называл Георгия по отчеству: Карпыч, признавшись, что ему всегда вспоминаются огромные карпы. Другие же просто обращались: Георгий или Жора.

Просвистев рванула не вдалеке мина,

–Карпы-ы-ы-чь, – продолжал он орать. Махнув правой ногой в воздухе, Георгий резко перевернулся на живот пополз в лощину. Амуниция пахала землю вместе со с ним цепляясь за корешки сухой травы. Все расползлись, по лощинам прячась от осколков.

– Окопаться-а-а! – крикнул во все горло батальонный старшина. Одна из мин ухнула в скирду. Лежавшие рядом кинулись от неё. Солома закурила сизым дымом затем вспыхнула и пошла лизать красным пламенем утреннее небо освещая округу.

Окапываясь слева от меня не молодой, доброволец повторял как заведённый:

– Мина свистит – мимо летит, мина шуршит – в тебя норовит. Выскоблив уступ в сухой земле, чтобы имелось куда упереться локтями и спрятать голову, Георгий взял винтовку. На горизонте не было никого. Обстрел прекратился через несколько минут. Наскоро окопавшиеся прождали еще с полчаса. Вернулся посыльный командира. Напряжение спало. Врага в нашем тылу не было. Раздалась команда на отход. По возможности скрытно наш резервный, учебный, ушёл в отступление. Впереди всех резво бежал вороной конь, таща штабную бричку. Стороной прожогом неслась телега с боеприпасами. Полупустую, облегчённую, конь легко разогнал. Бойцы-добровольцы кинулись за ними, не выдерживая строй. Пробежав километра два от скирды, укрылись в лесополосе.

Во второй половине ноября 1941 года их задействовали в боевой операции, проходившей у Большекрепинской слободы. Окопались у хутора Папчино. Над позициями появился самолёт-рама, двухфюзеляжный немецкий разведчик. Он летел высоко и медленно, будто висел над ними. Несколько выстрелов произвела зенитка. Всё мимо. Слишком высоко. Началось бомбометание немецкой авиации. Бомбили не долго. Фланг где окопались добровольцы, оказался не на пути наступающих гитлеровцев.

–Повезло, – спокойно сказал Мелкозёров, разглядывая поднебесье. В это время слева в паре километров шел бой. Немцы, напоровшись на заслоны захлебнулись. К вечеру стихло. Редкая стрельба по позициям не страшила.

–Завтра будет жарко, – отведя бинокль от глаз, сказал стоявший на дне окопа в полный рост не далеко от Георгия новый командир батальона капитан Сухоруков. Принесли термос с кашей. Съев, свою порцию Георгий прислонился к винтовке. Его начало засасывать в сон. Ранним утром полетели по их позициям снаряды. После артобстрела началось наступление немцев. По направлению их батальона никто не шёл, но стрельба велась. Бил пулемёт. Пули, то подстреливали землю у окопов и дрожали в ней от нетерпения, то свистели выше голов. Улучив момент, Георгий прицелился в сторону немецкого пулеметного расчёта, засевшего у комля одиноко стоящего дерева. Выстрелил, не дожидаясь команды, передёрнул затвор взял на прицел – жахнул и присел. Пули очередью подорвали землю поверх головы.

–От собаки заметили, – выругался Георгий, стряхивая летевшую на плечи землю.

–А как ты думал. Мы их, поливающих нас свинцом, засекли, так и они нас, – крикнул присевший на корточки в пяти-шести шагах, что-то записывающий химическим карандашом Мелкозёров.

–Пусть знает немчура, мы бойцы способные поубивать их, а не окопное мясо, как они кричат в рупор в нашу сторону. Они на нашей земле. Пусть дрожат, бояться нас и нашей кары, – разразился тирадой Георгий скрипнув зубами. С немецкой стороны вчера, действительно кричал рупор: «Русские сдафайтесь, фы пушечное мьясо! Сдафайтесь! Пудете кушать шёколяд».

Охватившая Георгия ненависть к врагам напомнила ему момент прощания с инженером, и он сказанул, его словами: «враг будет разбит, победа будет за нами!». Поэт поглядел на друга:

–Да ты прям плакатным языком заговорил в ожидании боя, – восторженно произнёс окопный литератор и стал записывать мелкими буковками в свою тетрадку.

–Я, целился в пулеметчика.

–С двухсот или трёхсот метров ты хотел попасть? Если бы у тебя был оптический прицел, другое дело. А так только разозлил немца, – в слух размышлял Мелкозёров.

– В кого-то же я попал, раз они направили огонь в нашу сторону. Петляя по окопу, сгорбивши спину, широко шагал наш командир.

– Кто дал команду стрелять? – крикнул он.

– Да ничего страшного, товарищ капитан, витиеватым тоном, как обычно говорят в Бендерах на базаре. Я, хотел подавить пулемётную точку, – возвышенно закончил фразу Георгий, подскочившему к нему командиру.

–Кожухарь подави с своей башке тараканов, – шепнул на ухо обидное капитан. Георгий стушевался, но ответил что разозлил его немецкий полемётчик: стреляет и стреляет, не даёт голову поднять

–Нарушение команды, да ещё и в боевых условиях чревато… Ты это понимаешь салага? – перешёл на громкую командир.

– Так точно товарищ капитан, – отчеканил Георгий, внимая серьёзность обвинений.

– Первое и последнее предупреждение тебе. Ещё одно нарушение: трибунал и штрафбат!

Появились наступающие немцы. Команду подпустить поближе усвоили все. Метров со ста пятидесяти, по команде добровольцы открыли шквальный огонь из всех имеющихся средств поражения.

В этом заслоне они держали фашистов несколько дней. Вторая линия обороны где стояли добровольцы оказалась в первой. После, как немцы отползли, с их стороны послышался радиохрип:

– Сейчас начнут хавкать про шоколядки, – засмеялся Мелкозёров. Так и случилось, монотонный голос с акцентом начал заманивать немецкими конфетками.

На следующее утро на передовой линии появились два немецких танка. Дело, как говорится, запахло керосином. Надо признать, что страх перед ползущей на тебя громадиной сковывал сознание. Противотанковых орудий не было на вооружении. Поднесли зажигательные «коктейли». Подожгли ползущий танк «пантера» - так его назвал поэт. Выскакивавших из танка немцев покрыли огнём. Другому танку ценою жизни красноармейца перебили гусеницу связкой гранат. За несколько дней отражения немецких атак позиции батальона добровольцев превратились в месиво из сгоревших кустов, посечённых пулями деревьев, развороченной земли.

Поступила команда на отступление. Спустившиеся с неба темень, а с ней и прохлада. Погибших похоронили у росшего сторонкой молодого побега. Глядя на могилу издали Георгий заметил, как не знакомый ему, а, по осанке было заметно не молодой красноармеец подошёл, как чудилось Георгию, ещё дышащему теплом недр холмику, в руках его был связанный из побитых веток крест, он воткнул пометку в землю перекрестился и ушёл.

Раненых погрузили на подкатившие с тыла штабные телеги. Молча, устало, двинулись на восток.

Глава VI

Через пару недель в кубанских степях Георгий встретился с земляком Йосипом Блаем совершенно случайно у полевой кухни. Его лицо стало другим, оброс, сильно заикался, громко говорил, был почти глух. Слегка тряс головой, обнимал Георгия, хлопал по спине, как-бы подтверждая, свою физическую крепость. Было жалко его. Оба ощущали сплоченность душ. Их объединила стихия войны, желанный порыв защитить Родину. А землячество пробуждало, почти родственное чувство. Они вместе впервые понюхали пороху, пережив бомбёжку эвакуационного состава близ станции Раздельная. Йосип заикаясь рассказал, как на речке Маныч, их батальон держал берег, не подпуская фашистов. Там его контузило при артобстреле. Без сознания его вынесли с поля боя и отправили в санбат. Как только кровь перестала течь с ушей, по собственному желанию направился в свой батальон, но не нашёл. Сказали, что их подразделение оказалось в окружении и погибло.

–Ты красавчик, усы отпустил, как настоящий гайдук, - держа его за широкие плечи, Георгий одобрительно кивнул, показывая, как расправляются усы.

–Какой гайдук, - вопросительным тоном крикнул фразу Йосип. Отвернулся глядя куда-то вдаль. Затем выразительно посмотрел в упор,

– Я, еврей, а усы и борода сами выросли, руки трясутся не могу орудовать бритвой, – сказал тоном не свойственным ему прежнему. Контузия изменила его.

«Попрощался Георгий с тяжестью в сердце. Их связывало землячество. Да и жалость к нему, контуженному, сверлила душу. Хотелось взять его с собой, но в армии такое желание не выполнимо. Блай ушёл вместе с двигающимся на восток потоком раненных красноармейцев, техники. Часом ранее прошли беженцы. Они тащили коров, коз, баулы с пожитками, общая картина выглядела удручающе. Единственное что восхищало: здоровенный племенной бык гордо шёл за телегой, не ропща и не ломая её борта.

В районе Федосеевки перешли на левый берег. Деревянный мост взорвали, хотя вражеские танки могли преодолеть вброд в местах перекатов. Стали закрепляться на берегу. Позади располагалось крупное село Троицкое. Штабом была поставлена задача, в месте изгиба реки закрепиться и удерживать противника, не давая форсировать, иначе была опасность захода немцев в тыл обороны.

Перед строем объявили, что учебный батальон становиться полноценным, стрелковым подразделением. Это уже не меняло ничего в настроении Георгия, он и так ощущал себя полноценным бойцом и понимал, что ситуация складывалась не важнецкая. Стали закрепляться. Благо что кустистость хорошая и деревья старые толстые, с оголившимися корнями, но берег скрепляли. Однако их подразделение направили на вторую линию. Тут была высотка и можно было видеть немцев поверх кустов.

– Вот тут мы устроим врагам капут, - выдохнул геройские слова Мелкозёров, справно работая лопаткой.

–Вообще лопата на войне – это жизнь. Выкопал окопчик себе и спокойненько лежи, сиди, главное голову не высовывай. Пули свистят, снаряды рвутся, осколки летают, а тебе нипочём. Землюшка защищает тебя. С другой стороны, окоп вещь злокозненная. Во время непогоды на дне скапливается влага. Когда начинались немецкие обстрелы, приходилось сидеть часами. Вылезть из траншеи – значит погибнуть.

После длинного монолога Мелкозёров продолжил складывать строчки, тихо говорил сам про себя кидая землю. Но никто не обращал внимания на него. Через некоторое время снова крикнул:

– Хотите покажу свои раболепные стишки? Не дожидаясь одобрения, начал читать.

Река Миус степенно утекая,

Уносит наше горе и печаль,

Дай силы нам стоять, к полыни припадая,

Чтоб защитить казачий след,

До боли все осознавая,

Что мы лишь гости на страдающей земле.

Поэт впал в такое блаженное состояние, что начал радостно листать свою тетрадку ища, своё особое произведение, чтобы читать, читать и читать стихи. Видимо решил, что всем необходимо забросить окапываться и слушать его.

–Как банален твой стих! У кого ты слезу хочешь выдавить? Тут все очерствели душой, – ехидно крикнул Ратушный продолжив остервенело кидать ломти земли.

– Бессердечный ты наш, хотя и положительный человечище, как же ты мог свою душу осушить? Как жить-то будешь отныне? Неужто твоя интуиция не сигнализирует о совершенствовании души? Твоя приземлённость, тяга к материализму погубят твою, изначально духовную сущность, данную родителями, – закончил спич поэт, кидая слова в направлении роющегося Ратушного. Георгий молчал, кидая взгляды, то на Ратушного, то на Мелкозёрова.

–Отставить разговорчики, – гаркнул появившийся помкомвзвода Баранов. Одни бойцы продолжили кидать землю на бруствер, другие подтаскивать и нагромождать баррикады из упавших телеграфных столбов и прочих подручных материалов.

–Я отвечаю за каждое своё слово, – патетично выкрикнул поэт. Стоя по пояс в своей рытвине Георгий осмотрелся вокруг. Земля, ссыпаясь с бруствера укрывала кустики увядающей полыни. Если бы не поэт – не обратил бы внимания на пряно пахнущую горечь земли. Сорвав веточку полыни, помял, глубоко вдохнул её терпкий аромат.

–Ерундистика это, – прошуршал пересохшим языком Варцаба, новичок нашего второго отделения. Перекинул вверх дном баклажку хлебнул воды. Его тонкая шея водила небольшой головой. Усы белесым пушком пробивались под носом. На подбородке кругленького лица вился такой же пушок. Было в нем что-то детское. Миловидное личико, белые, пухленькие щёчки, такие же ручки. Но вот ворчание, ставшее любимой его бранью, порою надоедало. Со стороны казалось не знает, чего хочет в жизни. Если заваривали чай, ему мечтательно хотелось молока, да еще и козьего. Если добывали в деревне крынку молока, он желал горячего чая. В общем, маменькин сынок.

Глава VII

Немцы напирали. Артиллерийский их обстрел вынуждал сидеть в укрытиях и не высовываться. Два наших самолёта, похожих на Илы появились в небе сбросили боезапас на немецкие головы. Один задымил и понёсся к земле. После, бомбёжки немцы снова кинулись к реке, как тараканы. По команде открыли по ним огонь из всех стрелковых видов оружия и остановили.

–Теперь надо ожидать их бомбовозы, – высказал свою мысль любитель козьего молока. Часа через два загудели над окопами самолёты с крестами, хорошо знакомые Георгию по бомбёжке их состава. Начали пикировать, завывая.

– Штурмовики маттих-ити…! – громко покрыл немцев матом помкомвзода. Где-то вдалеке слева забила зенитка. Пулемёты с неба поливавшие тяжёлым свинцом уложили на дно окопов всех.

Поступила команда: после сумерков готовится оставлять позиции и отходить.

– Надоела такая война, отступаем и отступаем, – лениво сказал, сутулый, вяло шедший сухощавый с залысинами связист. Провалившись сапогом в болотистую лужу, встрепенулся, нервно сбил с обуви грязь.

– Когда вперед пойдём? – раздражённо крикнул он.

– Рядовой Недоля, без истерик. Помкомвзвода догнал связиста, положил руку на радиостанцию придерживая его ход. Тот подался плечам назад.

– Виктор, ты разумный, военный связист, знаешь фронтовое дело, тебе не надо объяснять, как Варцабе. Вот как только дряпня закончится, морозец прихватит, так сразу и пойдем в наступление, – ответил Баранов, шедший позади строя. Георгий, внутренне усмехаясь над безвольной позой устало плетущего ногами поэта, тяжело ступая подумал об отдыхе где-то на сеновале после сытного обеда. Ему глубоко дышалось, что аж висках стучало пульсом.

–По нашим дорогам немцу идти вперёд всё равно, что на погибель. Нашему же солдату лучше в дряпную погоду наступать. Нам в привычку такое преодоление, – оправившийся от творческого блаженства поэт прострочил словесную обратку связисту.

В один из вечеров затрясло Георгия в лихоманке. Попросил горячего чая. Санинструктор понимающе растёр спиртом спину, дал принять внутрь. Почувствовал себя он лучше, но побаливало левое подреберье. Боль переносил на ногах, состояние ухудшалось. В полевой санчасти военврач прослушал и сделал заключение: плеврит левого легкого.

- От не своевременного лечения. Задыхающегося Георгия отправили в тыл. С 26 августа по 8 сентября лечился в госпитале № 143003.

В батальоне выздоравливающих куда его доставили, жизнь оказалась вольной. Прошёл санпропускник, вошёл в здание, где были устроены трёхэтажные деревянные нары ввиде настилов. Для каждого больного в изголовье нар полочка для персональных вещей. Георгий не был раненым, потому отношение было прохладным, дескать сам, за собой поухаживаешь.

Лечебного оборудования ещё не было, так-как батальон совсем недавно был сформирован. Но питание было отменным. Долечивание заключалось в регулярном употреблении гематогена и рыбьего жира. Кухня готовила сытные обеды. Прошла еще неделька лёгкой жизни.

С гор спустился морозец. Слякоть за ночь затвердела. К полудню следующего дня посыпал снежок.

– Что поделаешь горная местность. Зима сигналит тут рано, сказал раненый в грудь Казбек. После обеденного отдыха и лечебной зарядки красноармеец Казбек, как он себя называл, высказал идею среди выздоравливающих, что есть у него возможность организовать парную баню. Находилась она повыше в горном хуторе километрах в десяти.

–Все, кто был более-менее здоров, может ходить, добро пожаловать, – сказал Казбек. И желающие попарится, подправить здоровье памятуя пословицу: «баня парит, баня правит», договорились идти. Сформировалась компания в двенадцать орлов. Личные документы оставили в батальоне и, с разрешения военврача и заместителя командира, все двенадцать попёрли в горы. Часа через полтора на горном уступе показались несколько каменных домов. Напротив, крайнего на выпасе мутным, серым, как свинец тоном виднелось рукотворное озерцо, наклонившись у бережка старик разбивал палкой первый его ледок. Вокруг прихваченной морозцом воды бродили гуси. Некоторые уже покупались и вышли.

Георгий с интересом засмотрелся на домашних птиц. У гусей, выходивших из ледяной воды, лапы были оранжево-красные, напоминавшие морозом тронутые листья. Вспомнился дом родной, домашнее хозяйство.

На приветствие Казбека старик ответил на их языке и пригласил во двор. Старая усадьба, куда все вошли, была окружена каменным надворьем.

- Заходите соколы, заходите, парьтесь, лечитесь, баня поможет. Здесь вам рады, гости у нас редко бывают, - доброжелательно приглашал дед.

Показал баню, дрова и ушёл готовить на стол. Печь быстро разгорелась и загудела, как кочегарка.

– Прикрой поддувало, жар улетучивается, – крикнул заглянувший в баню хозяин.

Печурку обвешали солдатской одёжкой для просушки и ввалились в парную. Свободно могли парится пять-семь человек. Вместились все. Какая охватила радость нас. Душа раскрылась для тепла. Один, другой раз погрелись, а тут хозяин к столу приглашает. Кинули дров в печь и вышли на воздух. Стоя выпили чачи, хлебом, что принесли с собой и хозяйским луком, с солёной, как ропа, бараниной закусили. Поднесли скамейки, расслабились исходя паром. Старик расспрашивал о положении на фронте. Затем начал рассказывать, как пара недель назад по ранению гостевал в хуторе солдатик землячок. Захаживал и к нему попариться в баньке.

– Так вот этот безусый распинался, что русские изобрели новое оружие, стреляющее по танкам, – медленно начал старик. – Да таким патроном выстреливает, специальным говорил, что при попадании танк на куски разламывается. Горец лукаво повёл глазами по сидящим за столом, ловя реакцию на сказанное. Все разразились смехом, выдыхая пары спирта, зыркая друг на друга, навеселе же были.

–Вот и я сказал сынку тому, чтобы не «развешивал клюкву», как русские говорят. Да и послал его в болото. Он обиделся. А может он и правду говорил? Вот, думаю, давай-ка у вас спрошу.

- Фантазёр он, ваш безусый солдатик, - услышал в ответ.

А что могли утешительного сказать? Сами понимали, что «клюква» - чистой воды. Старый горец, опустив взгляд на пустеющий стол, взял бутыль, налил по рюмкам. Перекинули одним махом, задыхаясь от крепости. Тепло снова полилось по жилам.

- Эх, мамалыги бы горяченькой на этот стол, - мечтательно сказал Георгий. Солдаты снова рассмеялись.

– Кто о чём, а молдаванин о своём, – кинул реплику сопровождая смехом видимо знающий молдавскую кухню, солдат. Выпили ещё по чайной рюмке. Кто-то предложил ещё разок в парную и возвращаться в батальон. Повернув головы все увидели, как из бани потянулся дым. Кинулись, распахнув двери, а огонь как полыхнёт внутри. Наши кителя и галифе разом загорелись от прихлынувшего воздуха. Так вся баня и занялась. Хозяин храпя горлом, захлёбываясь криками:

–Воду давай! Туши огонь мать вашу – бежал с ведром воды от озерца хозяин, хлюпая под ноги. Мы кинулись чем попало черпать воду, сбивать огонь палками. Старик выдержал напасть достойно. Дым, пар, вонь глиняно-соломенной гари коптивших едким дымом тряпок несло и уносилось ветерком в сторону хутора. Кто-то нашел погорелые мокрые галифе, кто-то сапог. Остались без одежды и обуви. Толсто мазаный глиной потолок частично завалился. Такая стыдоба перед хозяином и досада охватила бойцов. Георгий враз протрезвел. Нашёл свои сапоги под куском глины, упавшей с потолка.

«Как можно было прозевать, а точнее пропить, такое сооружение, как баня»? – молча вопрошал Георгий. Но ещё хуже, что все остались без обмундирования. Кто босыми ступнями, кто обутыми, ломая черствеющую от морозца корку снега, кинулись бегом вниз в расположение санитарного батальона. Мои сапоги сорок пятого размера уцелели под упавшим куском глины.

– Эх, хорош кавказский самогон, не знаю, что было бы с нами сейчас без употреблённого, а бежим бодренько, – кричал сквозь трясущуюся челюсть солдат Никодим.

Не чувствуя тел, скользя, падая, добрались в расположение. Встретил нас, до костей промёрзших, ошалелых с разбитыми пальцами на ногах заместитель командира батальона. Благо, что он врач – человек гуманный. Да и парную он тоже любил. Вошёл в наше положение, выделил спирта.

– Вот вам, герои, спасибо, что не сплоховали, добрались, – ухмылялся военврач, доставая из шкафа бутыль со спиртом. Мы растерлись приняли внутрь, как лекарство и попадали на нары. У ближнего окна брунжала отклеившаяся от рамы бумага. Вокруг лился многоголосый храп. Глубокий сон никак не брал, что-то мешало мне изнутри. На другой стороне комнаты услышал знакомый голос, бубнящий под нос.

«Неужели поэт здесь?» – мелькнула мысль у Георгия.

– Мелкозёров! – позвал полушёпотом.

– Я! Кто там? – отозвался Николай, поднявшись с соломенной подушки.

– Коля, как ты оказался тут?

–Эх, Георгий, я так и знал, что встречу тебя. Меня же ранило на следующий день после твоего отбытия, слава Богу что не тяжело. Осколок вытащили, а на следующий день отправили в этот батальон, сказали, что заживёт, как на собаке. Мы ещё пошептались и в отбой.

Спал плохо. Метался во сне, как сазан, попавший в сети. К шести утра проснулся от жара. Главврач вернул меня в эвакуационный госпиталь.

Глава VIII

В конце сентября 1942 вместе с выпиской из госпиталя пришло представление из части. Суть его заключалась в направлении рядового Кожухаря на двухмесячные курсы артиллеристов противотанковой артиллерии в Тбилиси, но он ещё не знал.

Когда вернулся из госпиталя в реабилитационный батальон, узнал, что отправляют его в Тбилиси.

– Ждет тебя курорт. Там и пройдёшь реабилитацию.

– Вижу, что рад, – по-отцовски промолвил военврач.

– Так точно!

Мелкозёров к тому времени уехал в часть. Лежавшие с ним на реабилитации рассказали, как он кидался с угла в угол, не находя себе места, то руку тренировал, то стишки слагал. Жаловался: не пишутся тут. Всё просился обратно.

Георгий прибыв на место попутным транспортом, встретил однополчан. Курсы артиллеристов оказались не только учёбой, но и полезным временем для восстановления после болезни.

–Тут то он впервые увидел бронебойное противотанковое ружьё Дехтярёва (ПТРД). Предназначалось для борьбы с дотами, дзотами, огневыми точками, защищёнными бронёй. А главное ПТРД мог поразить средний танк врага на расстоянии до полу километра.

«Немецкие Т-3, T-4 первые месяцы войны наводят страх на наших пехотинцев. Вы то испытали этот страх. А остановить издалека было нечем, кроме, как связкой гранат и бутылками с зажигательной смесью, да и то в ближнем бою. Отныне мы будем щёлкать их танки, как орешки», – бодро вдохновлял их рассказами инструктор, поставив рядом длинное, как удочка ружьё с пулемётными ножками, сумку с боезапасом для ПТРД. Так началась их учёба.

Вернулся Георгий из-под Тбилиси прямиком к своим, но в переформированный в 168-стрелковый полк, пополненный живой силой, оружием и техникой в составе 55-го стрелкового корпуса.

Из дневника записей Георгия Кожухаря:

–Выдали шинели. Да не просто шинели, а роскошь. Мне сразу понравилось. Они выделялись своей волосатостью. Заменяли и одеяла, и подушки и вообще постель. В холода спали на деревянных лёжках. Мы укладывались вокруг горящей печурки из ведра. Стелешь, бывало, на деревянную крышку половину шинели ложишься на неё боком, ноги подтягиваешь коленами, утыкаясь в подбородок другой половиной накрываешься, и дышишь внутрь для образования тепла под шинелью. Иной раз удавалось спать в забытьи от физической усталости. Особенно после перехода на иной участок обороны.

Ружьё ПТРД весило шестнадцать кило. Плюс боеприпасы – каждый бронезаряд сто тридцать граммов. Георгий был крепкий, выносливый, потому отобрали. Положен был бронебойщику облегченный карабин. Вторым номером, вернее заряжающим, прикрепили по его просьбе, окопного поэта Мелкозёрова. Он был хоть чуткой формации человек, однако надёжный, да и веселей было с поэтом нет-нет да, что-нибудь придумает душу скребущее. После его словесов иногда задумаешься о текущем моменте.

Начали осваиваться на передовой с новым ударным ружьём ПТРД-41 Оно породило у окопного поэта творческий подъём, если не сказать понос. Несло его иногда без меры. Ходил, сидел и всё время, бу-бу-букал себе в нос. Наконец выдал:

Меня прибрали на передовую в бронебойку,

Хоть я безусый, зато крепкий паренёк,

Схватив невиданное мне творенье в руки.

Сквозь новенький прицел длиннющего ствола я,

Стал осматривать всем нам знакомый,

Такой простой на фронте «передок».

Мелкозёров так неуверенно закончил декламировать свою придумку, что в порыве поэтического поноса запросил сто граммов. Сидевший рядом оборотистый, языкастый солдатик захлебнулся смехом, побагровел, наливаясь краской, раскатисто заржал.

– Николаша, тебе какой передок привиделся, не бабский ли, может тебе хранцузкого вина преподнести? – крикнул он сквозь смех, ха-ха-ха! Хохотом зашлись остальные. Поэт сник, опустил голову. Сидевший рядом на дне окопа Георгий жалобно посмотрел на своего заряжающего. Сам напросился. А солдатня на фронте она такая. Обсмеёт так, что вся поэтическая спесь в пятки рухнет. Георгий потянул его за полу шинели, шепнув на ухо:

–Водичка крепенькая есть. Взор поэта заблестел от воспрянувшего духа. В потайной баклажке у Георгия давно хранился госпитальный спирт, полученный от доброго военврача. Держал, чтобы рану залить, если случится поймать пулю.

Немцы приближались, доложила разведка, так что следующее утро ожидалось горячим. Обозлённые от неудач в последнее время, гитлеровцы пытались прорываться в горы.

Командир пехотной роты поставил задачу бронебойщикам, расставив их расчёты по флангам.

Практические особенности вверенного ПТРД в реальном бою Георгий ещё не испробовал. При выстреле ружьё отдавало в плечо с силой боксёрского удара. Для эффективной стрельбы в настоящем, а не учебном бою следовало приловчатся.

Прицелился в щель механика-водителя, - первый выстрел! Громкий звук, огненная вспышка с выхлопом пороховых газов, от которых разлетелись щепки, листья и прочий мусор быстро обнаружил бронебойщиков.

–Падай! – крикнул Георгий. Оба присели на дно окопа. А поверху, где только, что торчали их головы, вздыбили землю пулемётные пули, – жух, жух, жух, фи-тюуу. Тбилисская ссадина на плече еще синевела, а тут от волнения в реальном бою и не почувствовал, как садануло прикладом.

Вспомнились прозвучавшие на курсе артиллеристов слова инструктора Липатникова: «дуло длинное, жизнь короткая, смотрите сынки в оба, бронебойщики первые цели для врага»

Оправившийся от болезни в Тбилиси и даже вернувший прежний вес, бронебойщик хоть уверен был в себе, но знал, что пробить танковую броню в лоб, данным ружьём невозможно. Уязвимые места танка: смотровые щели механика-водителя или командира. Попасть в бензобак или в двигатель, если ты на фланге, наверняка можно.

– Хоть ружьё бьёт на километр, по инструкции, но для верности попадания и поражения надо подпускать поближе, метров на триста, – знающе сказал Георгий поэту. По их флангу двигался танк. Георгий помедлив подпуская ближе крикнул шевелившему губами, будто в молитве Мелкозёрову:

–Заряжай, – тот сжал губы, подпрыгнул, задвинул патрон в ствол и вынул ещё один, держа на готовке, как курительную трубку.

–Оскомело мне сидеть в окопе, аж зубы жмёт, – не с того, ни с сего сказал поэт.

– Вот танк немецкий поёрзает по тебе, если не остановим и забудешь, что жмёт у тебя, – процедил сквозь зубы бронебойщик. Приложился щекой к ружью, вжав голову в плечи прицелился. Пламя ухнуло из ствола.

–Заряжа-а-а-ай! – крикнул бронебойщик. Ещё выстрел, по пулемётному шарниру, как советовал инструктор. Ответки не последовало. Лоб Георгия вспотел и капли накатились на брови, солью полезли в глаза. Он смахнул пот и крикнул:

–Патрон! – выстрелив, снова гаркнул, – Патрон! – выстрел! – Патрон! – выстрел. Ствол ПТРД раскраснелся, аж зарево перед глазами.

– Ещё патрон! – выстрел! Ружьё сильно ударило прикладом в плечо, Георгий отпрянул и свалился на дно окопа. Николай вдогонку к бронепуле бацнул со своего карабина и присел рядом с Георгием. Зашевелил губами под нос повторяя слова. Через несколько секунд выглянул и стихотворно крикнул в сторону немцев:

Когда бронебойщик стоит на пути,

фашистском танку никак не пройти.

–Георгий пантера застыла на месте. Кого-то убил ты? – радостно известил Мелкозёров.

–Механика-водителя, в его смотровую щель, кажется попал, и в командирскую щель стрелял, но не уверен в точности, – спокойно сказал Георгий, по лицу его градом тёк пот. Бойцы-пехотинцы по команде в несколько залпов кучно ударили по немецкой цепи автоматчиков кинулись в контратаку, оставшиеся на ногах немцы стали отползать, а то откровенно драпать. Это был разгром остатков всё ещё рвавшихся захватить нефтяные районы Кавказа.

–Откуда эти взялись, если всех остановили?» – пытаясь рассусоливать спросил поэт. «Видимо ему необходима подпитка новыми впечатлениями, чтобы снова разразиться стихами раз заводит разговор не своего уровня», – подумал Георгий.

–Вот же змеи, лезут и лезут, как тараканы на картошку, – громко возмутился поэт и стал повторять свои слова, но уже себе под нос.

Глава IX

Весеннее тепло 1943-го овладевало просторами. Солнце поднималось, лаская хлебородную землю, растапливая души каждого солдата, повидавшего виды и пережившего многое за два, без малого года войны, бьющего врага из заслонов и засад, всякий раз тормозя наступление. Ведь каждый боец знал, что за его спиной обозы с женщинами, детьми, стариками, уходящими на Восток.

Георгий подмантачил о кожаный обрубок ремня отцовскую бритву, гладко и свежо выбрился. Встречая утреннее солнышко вспоминал родную Молдавию. Кинув взор на поэта, сидящего навстречу солнцу, как индус у реки Ганг и заметил, что глаза напарника полны света. Он не шевелил губами шепча свои стишки, лишь блаженно смотрел, чуть улыбаясь. «Слава Богу пришёл в себя» – подумал Георгий, его накрыло чувство радости за Николая. У обоих настроение было хорошим.

Из дневниковых записей Георгия Кожухаря от 02 июня 1945 года.

«168 Гвардейский стрелковый полк выдвинулся в сторону Таманского полуострова, где рассредоточились в укреплениях т.н. Голубой линии фашистские войска. Их ожидали, жестокие бои по разгрому этой самой линии. Полк остановился не вдалеке от станицы Крымской».

\\\

«День 25 мая выдался тёплым. Солнце ласково пригревало, радовало сердца бойцов теплом и светом. На нашем участке день прошёл сравнительно тихо. С наступлением темноты можно было вылезти из окопа и не бояться попасть на мушку прицела немецких снайперов» – подмечал в своих воспоминаниях Георгий Карпович.

На высоту 121.4 их Гвардейской дивизии, в состав которой входил их полк, предстояло наступать в первом эшелоне. На подступах к линии немецкой обороны были минные поля, по полкилометра в глубину. Сапёрам надо было обезвреживать мины, ночью скрытно готовить исходные рубежи для атаки.

««Целыми днями фашистские снайперы держали под прицелом основные точки линии обороны. В свою очередь снайперы Красной армии вели контрнаблюдение, и пули неминуемо находили врагов, осмелившихся подняться над траншеей. Наступление темноты не означало прекращение стрельбы. Огонь вёлся по участкам, определённым ещё засветло, и пули не прекращали зловещего свиста над полем боя трассируя, чем создавали своеобразную красоту, прочерчивая темноту то красными, то зелёными линиями. Они несколько успокаивали тем, что каждый видел направление их полёта. И всё же смертельный свист пролетавших вблизи или зарывавшихся в бруствер, вздымая землю и дрожа в ней от злости не позволял беспечно разгуливать. «Нет-нет, да и поклонишься просвистевшей пуле» – поэтическим слогом записывал Георгий Карпович. Видно сказалось общение с окопным поэтом Мелкозёровым.

«В темноте к окопам и огневым точкам подносили боеприпасы, питание; уносили раненых, связные уходили с донесениями в штабы. В ту ночь вместо долгожданной пищи их подразделение получило приказ покинуть огневые позиции, уйти с занимаемых рубежей».

Перед началом передислокации бронебойщики получили боеприпасы к ПТРД, противотанковые гранаты, патроны к карабинам. Солдатскую сумку для провизии заполнили сухим двухдневным пайком из консервов, копчёной рыбы, хлеба и по 150 граммов водки.

«Ради неё пришлось мне вылить воду из фляжки», – улыбаясь говорил наш герой.

После горячего ужина, настроение приподнялось, кто задымил махрой, а кто расположился на отдых. Не прошло и часа, как команда на построение в полной боевой амуниции подняла всех на ноги.

– Сынки, – по-отцовски обратился командир полка, чуть помедлив сменил тон:

– Получен приказ занять новый рубеж, северо-западнее высоты 121.4 в том же направлении, – чуть ли, не скрипя зубами из темноты решительно настраивал бойцов. От его стального голоса строй замер.

«К новому рубежу шли два часа. Преодолев ручей прибыли в полной темноте к намеченному рубежу. Поступила команда рыть окопы полного профиля. Без лишних слов приступили. По данным разведки на этом фланге ожидалась попытка прорыва немцев с бронетехникой в тыл наших войск», – так описывал ситуацию Георгий Карпович в своих воспоминаниях.

Их бронебойному расчёту достался участок на краю поля, с перезимовавшей пшеницей. Кидая землю Георгий вспомнил колоски молочной спелости по пути на войну. Какой он был наивный в мечтах о солдатской жизни, о службе резидентом в тылу врага. Всё оказалось совсем не так.

Из дневниковых записей 01 июня 1945 года.

Метрах в пятнадцати, где оказался их бронебойный расчёт росло небольшое фруктовое дерево, на нём осталось всего несколько веток, остальные были срезаны осколками бомб и снарядов. Земля была мягкая потому окоп вырыли быстро. Разбросали землю замаскировали бруствер, кустиками пшеницы, наготове расположили ружьё, патроны, гранаты для предстоящего боя. Выпив, водочки, бронебойщик с поэтом хорошо закусили. Устроились на дне окопа. На поле тишина, изредка слышны отдалённые выстрелы. Прошло какое-то время. Восток начинал возгораться рассветом. Запел соловей, пустив в тишину несколько трелей.

– Ох как красиво поёт и не боится войны. Прям, на душе полегчало, – приподнято говорит Коля полулежа на дне окопа. Георгий задремал, и так крепко, что проснулся, лишь с начавшимся грохотом. Сзади вовсю била артиллерия, впереди на немецких позициях раздавались взрывы. Всё заволокло дымом. Послышались звуки летящих снарядов «Катюш». Их воющее звучание дополняло, смертоносный оркестр войны. С неба доносились звуки пикирующих самолётов, бомбящих передний край немецкой обороны.

Это было 26 мая около пяти утра. Вдалеке Георгий заметил яркие вспышки, в разных местах работали немецкие пулемёты. Вот они огневые точки. Прицелился выстрелил, Коля вставил ещё патрон снова ударил по тому месту спрятался за бруствер. Через минуту выглянул, в этом месте вспышки исчезли.

–Одну огневую точку погасили мы с тобой, Коляша.

–Продолжаем гасить остальные точки, – во всё горло поддержал поэт и засунул бронебойный патрон в ружьё. Глаз бронебойщика снова в прицеле выстрел, патрон, прицел, выстрел, выстрел, ствол ружья багровеет.

– Ружью требуется отдых, – отстраняя глаз от прицела спокойно говорит Георгий, протянул руку в окоп тянется к карабину, в этот момент бруствер вздымается кусками земли, вражеские пули дрожат в нём от злости. Георгий приседает рядом с поэтом.

– Переждём минутку-другую пусть придурки думают, что поразили нас, – рассуждает Мелкозёров низким, не характерным ему тоном, держа руку на диафрагме. Георгий удивлённо смотрит на поэта. Он впервые видит его с таким устремлённым выражением лица, подобно греческому властителю.

«Что с человеком делает поэзия, это какое-то наваждение», – молча думает Георгий, садясь, напротив. Минута показалась долгой.

Первые лучи солнца осветили поле боя. Позиционная стрельба продолжилась. По окопам пронеслась команда: «В атаку, вперёд!». Схватив боевое снаряжение, бронебойщики устремились вперёд вместе с атакующими цепями. Поэт во всё горло, всё тем-же несвойственным ему, медвежьим низкими кричит: «Ураааааа», будто пугает стреляющих врагов своим утробным ором. Георгий, чтобы не тратить силы бежит молча. По цепи пробегает командир и забирает яростно орущего поэта оставив вторым номером мужчину лет 45-50. Тот начинает понемногу отставать. После очередной остановки, Георгий тащит одной рукой 16-килограммовое ружьё. Быстро бежать мешают растопыренные сошки. Он подкидывает ПТРД на плечо, на боку болтается сумка с оставшимися патронами. У второго номера полный боезапас и карабин, он стремится догнать, но его годы не те, чтобы угнаться за молодым. Бойцы на бегу перелетают, через первые окопы гитлеровцев натыкаются на замаскированную огневую точку.

Только Георгий решает залечь чтобы подавить её, как пуля рикошетом от кошелька с боезапасом ударяет ему в бедро. Боли не чувствует, лишь теплота растекается по левой штанине. Опускает ружьё на землю, в это мгновение вторая пуля бьёт в правое колено, через ружьё падает на правую сторону. Стрельба с немецких позиций усиливается.

Бронебойщик приподнимается и, заметив справа в нескольких десятках метров воронку от бомбы, устремляется и почти падает в неё. Переворачивается на спину пытается расстегнуть ремень, на котором закреплён боезапас, но тщетно, снова напрягается, расстёгивает. На ослабление брючного пояса сил не хватает. Дышать стало тяжело. Сильный огонь врага загнал в воронку ещё нескольких солдат. Один из бойцов отпускает Георгию брючный ремень по его просьбе. Делает перевязку бедра индивидуальным пакетом. Это спасло его от полной потери крови. Просит перевязать ногу. Солдат находит место входа пули, вблизи колена.

– Браток расшнуруй ботинки, сильно пекут ступни, – просит Георгий. Откидывается на спину, ему сильно хочется пить. Но воды ни у кого нет. Осколок от разорвавшегося снаряда или мины попадает Георгию в непокрытую голову. Проводит ладонью по голове пальцы в крови. Хорошо, что осколок оказался не большим и рассёк только кожу. Достаёт ушанку натягивает на голову и теряет сознание. Сколько находился в беспамятстве не знает. Приходит в себя от мучительной жажды. В бреду или сне просит у привидевшегося грузина пить. Тот отвечает, что воды не даст. Георгий кричит: «Воды-ы-ы!» и слышит свой голос.

Из дневниковых записей от 02 июня 1945 года:

«Прихожу в себя и не могу понять, где нахожусь, приподнимаюсь на локти, пронизывает острая боль в бедре, в правой ноге. Невыносимая боль в оттянутой ступне. Пытаюсь подтянуть её на себя, нога не слушается. Кричу: «Воды! Воды!» – ругаюсь на бойцов, что не хотят дать попить. Еле открываю глаза смотрю в разные стороны, никого нет, осознаю, что лежу один раненный в воронке. Солнце в зените и нещадно печёт. Рот сухой, мучает жажда. Мухи ползают по ногам. Я сгоняю их с трудом застёгиваю брюки, вновь теряю сознание. За день я несколько раз приходил в сознание, мучимый жаждой снова проваливался в небытие».

Глава Х

Очнувшись Георгий ощутил голод. Достал из вещмешка паёк, фляжку с водкой. После трапезы почувствовал себя легче. Поднатужился всем телом и пополз наверх из воронки. Но выше пояса не смог. Нога не слушалась. Подсохшая было перевязка проступила алым пятном крови. Больше двигаться нельзя. Иначе истеку кровью. Перевёл глаза на лесок стоящий в низменности. Солнце прячась за горизонт ярко освещало деревья. Неожиданно вспомнился лесной массив под Кицканами где наблюдал подобную картину. Он с детства любил наблюдать горящий огнем зари вечерний лес. Георгию кажется, что ходит по лесу слушая грустное пение иволги. На каждый шорох останавливается. Оглядываясь ищет глазами косулю, а находит, ежа шуршащего сухими листьями. Георгий и снова теряет сознание.

После очередного возвращения в себя чувствует лёгкую прохладу, дышать легче. Надвигается вечер. С передовых позиций начинают

двигаться бойцы: раненные, связные, посыльные, подносчики боеприпасов. Стоны и крики о помощи доносятся с разных сторон. Поблизости проходит раненый в руку солдат. Прошу попить, но воды у него нет.

– А ты чего лежишь? – спрашивает он.

– Уходи. Наутро ожидается наступление фашистов.

– Не могу.

– Тогда ползи!

Георгий повернулся на живот, снова попытался выползти из воронки, но больше чем до живота не удаётся. Руки бессильны, а от ног никакой помощи. Немного полежав, попытался вернуться в воронку, но не смог. Не хватило сил.

Кто-то идёт не вдалеке. Он зовёт на помощь. Бойцы останавливаются. Георгий просит попить, но у них тоже нет воды. Спрашивают, когда ранен? советуют уходить в тыл. Поднимают на ноги, кружится голова звон в ушах, но всё же Георгий устоял. Ребята помогли надеть вещмешок на спину. Пытается идти, но правая нога тянется и подворачивается вовнутрь.

–Братки дайте, что-нибудь для опоры.

–Вон у края поля стебли подсолнечника, – указал один из бойцов и побежал за ними.

– Благодарю ребята. «Опираясь на стебель медленно двинулся в направлении, указанного ими, всё время натыкаясь правой ногой на кочки. Растревожил её, раненную, на ощуп, понял, что сквозь перевязку сочиться кровь. Впереди послышались крики, стоны. Сквозь тьму пошёл на голоса и вдруг: «О боже!» слышит женский голосок: «Потерпи дорогой, сейчас всё будет хорошо». Георгий приближается видит силуэт нашего подбитого танка. Возле него медичка перевязывает раненных. От нежного женского голоса Георгий забыл, что пить хочет.

Попросил перевязать ногу. Она туго наложила сверху по повязке ещё несколько слоёв бинта и ваты. Поблагодарив сестричку за оказанную помощь, уточнил направление пути.

К рассвету бронебойщик добрёл до старых позиций, где ещё стояли миномётчики. Они собирались менять расположение своей огневой точки. Попросил воды.

– Есть у нас, но только с лужи, отстоянная, – ответил сержант. «Георгий был согласен пить любую, только бы утолить мучившую жажду. Миномётчики подали котелок воды. Он весь осушил попросил ещё.

– Ты что, брат шутишь? Хватит с тебя, – сказал один из бойцов. Попросил опустить в окоп, вырытый в придорожной канаве около шоссейной дороги. Они выполнили просьбу. Перед уходом, всё-таки поставили котелок с водой у ног.

С наступлением рассвета бронебойщик крепко уснул. А это уже было двадцать седьмое. Очнулся от грохота артиллерийской канонады и рёва летящих над головой самолётов. Ему суждено был просыпаться, именно от грохота войны. «Наши «ИЛы» летят в сторону высоты 121.4» – глядя в небо обрадовался. Тревога улеглась, даже захотелось есть. Ноги болят. Опираюсь на кусок доски, оставленной рядом миномётчиками, ослабил натяжение в ступне. Где они нашли ломаную доску не представлял себе, но думал о них, как добрых, фронтовых товарищах, не оставивших в беде. Достал из вещмешка хлеб, оставшийся кусок копченой рыбы и с аппетитом поел. Свернул папироску, кресалом добыл огонь. «Какое блаженство: сыт осколки не достают, солнце в голову не печёт и тепло. Только поблизости никого нет» – мысленно сожалел Георгий.

День идёт к концу. Ещё раз поел, покурил, по-прежнему – никого нет. Стемнело, и на поле началось движение. Подошли два бойца. Попросил их помочь мне выбраться из окопа. Они усадили на винтовку и с несколькими передышками от шоссейки доставили к железнодорожному полотну. Перенесли через него и на прощанье попеременно кинули пара фраз:

–Здесь, брат не пропадёшь, – успокаивающе сказал один.

–Транспорт двигается все время, тебя подберут, – обнадёжил другой.

–Спасибо вам за помощь!, – крикнул им вдогонку Георгий. Спасибо дорогие, незнакомые бойцы. «Я почему-то запомнил их лица на всю оставшуюся жизнь».

Сгустилась темнота. Посыпались мелкие капельки дождя. Транспорт действительно начал двигается. Раненные, способные сами передвигаться останавливают идущий с фронта автотранспорт и уезжают в тыл. Георгий последовать их примеру не может. «Дождик соединил небо с землёй видимо на всю ночь» – поэтически думал Георгий. Тут на радость появился офицер. Проходит мимо. Бронебойщик обращается за помощью. Оказалось, он капитан из их 168-го Гвардейского стрелкового полка. Записал его фамилию и когда был ранен. После нескольких попыток усадить раненного бронебойщика в идущие с фронта машины, ему таки удалось. В кузове было местечко для одного. Водитель согласился взять Георгия, после того как удостоверился, что капитан – командир из его части. Машина тронулась в путь. Лежащий рядом боец стал колотить раненного бронебойщика ногами. Он уговаривает не дёргаться, но это никакого результата не даёт. Он не слышит и не соображает, через-то и место тут свободное, видимо выбил своими ногами. «Он, тяжело контуженный» – напрягаясь сказал другой раненый.

Подъезжают к мостику, под ним ручеёк. Машины так раскатали грязь, что проехать не просто. В небе над мостом появились немецкие фонари на парашютах, освещают местность. Стало светло. Вот-вот накроют огнём. Машина наконец выскакивает из грязи, сворачивает с дороги мчится на полном ходу через пашню, раненых бросает как дрова. Рана Георгия начала кровоточить. Сидящие у кабины начали стучать водителю. Тот высунувши голову закричал.

–Под бомбы хотите угодить? Стоны, крики проклятия низвергнулись из уст раненых бойцов, то ли шофёру, то ли немцам, развесившим фонари в небе. Наконец выскочили из зоны освещения. Водитель сбавил скорость. Но от этого не легче, трясти стало реже, но сильней. Тяжело контуженый боец перестал колотить ногами.

На рассвете подъехали к медсанбату. Раненых разгрузили, оказали неотложную помощь. Вкололи противостолбнячные сыворотки. Одних перевязывали около машины других унесли в палатки. Беспокойному соседу и ещё одному бойцу помощь уже не понадобилась.

«Успокоились навсегда» – молча констатировал Кожухарь. Его вновь подбинтовали, уложив на носилки, погрузили на другую машину и увезли в полевой армейский госпиталь станицы Славянской.

Расположен он в учреждении с несколькими зданиями.

Из записей Кожухаря в дневнике.

«Несли меня через двор, где витал запах карболки, но его вовсю перебивал аромат элегантных холодного, ярко-фиолетового цвета ирисов. Их дух вселял надежду на жизнь и мыслями уносил домой» – вспоминал после войны Георгий.

Из-за двери операционной слышались стоны и вскрики. Бронебойщика внесли вовнутрь уложили на операционный стол. На другом стонет раненый, над ним старый хирург извлекает осколок. «Вот сейчас выну из тебя ещё один и, если потерпишь налью тебе двести граммов водки». Ассистентка обкалывает место ранения, хирург делает надрез вынимает ещё один осколок. Раненый мужественно благодарит, то ли за обещанную водку, то ли за то, что прекратил мучить. Подходит ко второму столу молодой врач: «Не бойся потерпи». Подрезает и резко срывает повязку с раненой правой ноги. Снимает бинты с бедра. Осматривая ногу молодой говорит: «Нужно ампутировать». У Георгия затрепетало сердце. С другого конца старый хирург громко говорит:

–Ты брось разглагольствовать. Забыл о приказе товарища Сталина? Раненых надо лечить, а не делать инвалидами». Подходит сам, смотрит на ногу: «А что же мы будем оставлять, если такие ноги резать? Пусть ходит на прямой, но всё же на своей».

– На войне пуля летит на крыльях случая, – сказал хирург, бросая кусок свинца в медицинский таз, затем вторую вынимает бросает, пуля звякает.

Перебинтованного, спокойного и даже радостного Георгия вынесли с операционной. Налили сто граммов водки. Бронебойщик выпил и уснул. Этим же вечером с пересыльного пункта его и группу раненых, накормленных перевезли в Краснодар на железнодорожную станцию, кроме лязга вагонов из рупоров громко звучало: «Вставай страна огромная», от песни у Георгия побежали мурашки по коже и волосы на голове, казалось вздыбились. Всех погрузили в вагон для отправки в глубокий тыл.

На рассвете послышалось урчание самолётов, затем завывание бомб. Осколки стали решетить вагоны. Все, кто мог соскакивали и бежали в укрытие. Другие доползали до выхода сваливались вниз. В вагоне осталось трое на носилках среди них Георгий. Несмотря, что град осколков несколько раз попадали в их вагон, медсестра оставалась рядом. Георгий машинально спрятался с головой под шинелью. Потом самому было смешно: как могла бы шинель спасти? «Но было именно так» – подтверждал он.

Наконец последовал сильный толчок и эшелон с раненными быстро набирая скорость покинул станцию Краснодар.

В Бакинский госпиталь где бронебойщик Кожухарь долго лечил тяжёлые раны приходил маленький мальчик и играл на маленькой скрипке. Его звали Александр – сын госпитального доктора Забарского. Раненные называли его «Сашик». Ребёнок наигрывал пьески быстрые и медленные, а перед выходом из палаты всегда играл Интернационал – тогда он был гимном страны. Все, кто мог хлопали в ладоши ребёнку в благодарность. Маленький музыкант выходил за дверь унося звуки скрипки с собой. В палате оставались лишь тихие, подавленные собственным терпением утробные стоны тяжело раненных. Картина скрипичных звуков и голоса человеческих страданий волновали сердце Георгия, производили сильное впечатление. Думал о доме, о Бендерах, вспомнилось здание старой музыкальной школы, построенной ещё при царизме. Как-то проходя весной мимо него Георгий с любопытством слушал, льющиеся звуки из распахнутых окон. Летя по улице звучания разных инструментов дробились среди деревьев ударялись о стены старых домиков и смолкали где-то в закоулках. До боли в сердце Георгию захотелось оказаться в родном, мирном городе. Он закрыл глаза и мысленно перенёсся, в дорогие сердцу места, вспоминая детство.

\\\

Любил Георгий Кожухарь мирное дыхание родного города Бендеры. Ранним утром, заложив руки за спину, шагал по улицам и переулкам наблюдая за пробуждение мирной жизни. Ему улыбались, с ним здоровались…

Таким и запомнился он горожанам, высокий, стройный, убелённый благородной сединой, ветеран Великой Отечественной войны и ветеран педагогического труда Георгий Карпович Кожухарь – человек мира во имя которого боролся с фашизмом.

ЭПИЛОГ

Улица Московская, 28, воскресенье: комната наполнена духом воспоминаний, любви и глубинной тоски по родителям. У стола укрытого старенькой скатертью, хранящей в себе память родительских рук, стоит женщина листает фотоальбом. Стены элементами убранства напоминают ей отца и мать.

– Вот и наступил момент, когда некого усадить, - с печалью в голосе произнесла дочь Вера. Её добрые выразительные глазах подёрнулись грустью. Она смотрит в мои глаза ища в них сострадание. Чувствую мое сердце откликается и, я готов заплакать вместе с ней. Ведь «сердце наш первый учитель и главный барометр». Сдерживаюсь. Жизнь научила встречать страдания других. Открыто смотрю слушаю нотки её светлых воспоминаний по прошлому. Вера глотает комок, подступивший к горлу и продолжает.

– А когда-то собиралась большая семья на великие праздники. Любо и дорого было жить в уюте, добре. А как пели в день Победы 9 мая. Папа и мама дуэтом очень красиво, подпевали папины братья. Так восхитительно звучали голоса, что соседи напротив открывали двери своей квартиры и любовались нашими песнями. Это были золотые деньки. Папа нам много рассказывал, как ушёл добровольцем. Как воевал, как был тяжело ранен. Теперь я глубоко осознаю, что значит наполнить душу добрым родительским словом, - тихо произнесла Вера.

Я смотрел в её большие, красивые, как небо глаза. Они отображали свет памяти и любви к отцу, не мало пережившему в годы войны и много, много давшему детям в радостные дни познания мира и созидания. Я уразумел, как важно попросить человека поделиться жизненным опытом. И ты получишь в свои знания великий испытание предка. Ведь именно индивидуум выковывает свою память на основании опыта живых поколений. Это происходит не формальным способом, чаще за семейным столом в процессе обычного общения, не принужденного разговора. Иногда с раскрытым памятным альбомом в котором хранятся фотографии, пожелтевшие от времени письма, тронутые годами документы. Своими воспоминаниями семью объединяет глава, зачинатель фамилии, переживший те или иные тяготы, страдания, радости и победы. Как свои, так и коллективные сплетенные нитью событий. Порою эпохальных, как Великая Отечественная война, ушедшая в историю, но живущая в памяти людей, принадлежащих к поколению, принесшему на своих плечах Победу!

Cоциально-историческая память важна многим, но главное – ценность! Она придает смысл человеческой жизни.