Военный корабль

Глава 1

ВОЕННЫЙ КОРАБЛЬ

Птичка выбрался на кромку скального уступа, когда нижний край охристого блина Деда уже коснулся земли и растекался теперь расплавленным чугуном по линии горизонта. Пришлось сделать приличный крюк – почти три километра по осыпям из битого камня средь лабиринтов выветренных столбов. Теперь предстоит нимало пошевелиться, чтобы оказаться на месте до наступления темноты. Идти, чтобы успеть, остается коротким путем через ледник – а там ты у «могильщиков» как на ладони. Впрочем, если они его пристрелят – это лучшая смерть. Остаться на длинную ночь под открытым небом – верное самоубийство; от холода не спасет ни палатка, ни термокуртка – аккумулированного в батареи тепла до рассвета не хватит.

Птичка прекрасно понимал эти трудности, но просто не мог отказать себе в удовольствии лицезреть Кладбище, когда вот оно, раскинулось от края до края мира. Тем более, он приходил сюда не так часто. Лучшей панорамы просто не найти. Отжившие свой век железные великаны упокоились навечно в долине реки, что высохла миллионы лет назад. Космические крейсера, корпуса фрегатов, массивные туши ракетоносцев… Все они – выброшенные на берег киты. Им нет числа. Угасающие лучи расплывшегося светила разливаются золотом по обводам мертвых корпусов, ослепительно блещут острые шипы эмиссионных штанг, искрится укрытая снегом и инеем фрактальная бахрома сенсорных матриц. Здесь всё огромно, и монументальность картины перед глазами, особенно на фоне Толстяка, перечеркнутого дугой планетарных колец, пробирает до самых жил. Когда-то эти машины вершили истории и судьбы, они скользили сквозь вселенскую тьму стремительнее света, их двигатели бушующей энергией разрывали на клочки ткань физического вакуума. Ныне они упокоились здесь навечно. Или, просто уснули? Раньше Птичка верил в это, но теперь понимал, что сказочные мечты остались в недосягаемой дали вместе с его детством. Быть может, чтобы воскресить эти мечты, он, первым долгом забирался на край обрыва и, глядя на округу, слушал тяжелый гул оживающих двигателей и представлял, как корабли, величественно и неспешно, отрываются от земли и возносятся в небо на вертикальных столбах плазмы, которая горячее, чем солнце. Даже сейчас, перевалив совершеннолетие, он отказывался мириться с тем, что это теперь не более чем мегатонны стылого металлолома и инертных метаматериалов.

Щиток гарнитуры дополненной реальности в тесной дружбе с видоискателем обрисовывал силуэты кораблей, снабжал их метелью поисковых меток и таблицами спецификаций, сгенерированых по не так уж и сильно устаревшим ландшафтам геопозиционирования. И вот, нагромождения мертвой материи обретали имена и характеристики. Прошивка устройства, пусть и примитивная, свое дело знала, в любой удобный момент жадно высасывая из пустоты техническую «специалку». Обычно, в её память обновления массово заливались в дни редких визитов инспекции из Комитета Стабильности – та использовала местные спутниковые ресурсы, не особо заботясь о защите данных, и эфир так и сквозил утечками. Остальной доступный фон ограничивался метеосводками (Птичка ни за что бы не решился зимой в одиночку протопать без малого сотню километров через Пустошь, не имея достоверного прогноза погоды). На свежие спутниковые карты нужно уже делать запрос, и не каждый раз надеяться на ответ. Взгляд на несколько секунд задержался на корпусе «Япета», просто чтобы полюбоваться: надобности искать «свой» корабль не было, поскольку Птичка мог дойти до него хоть с закрытыми глазами. Вообще, он нахлобучил гарнитуру, главным образом для того, чтобы отследить сигнатуры инфракрасной эмиссии в диапазоне температур человеческого тела. Опасаться, что в столь поздний час «могильщики» будут рыскать по Кладбищу, можно не особо, но удостовериться в их отсутствии он не посчитал лишним. Никаких признаков. Обычно, они предпочитают убраться задолго до наступления темноты, что, естественно, и произошло.

«Могильщики» здесь не живут – радиация, исходящая от Кладбища, никому не даст находиться здесь постоянно. Эти друзья считают Кладбище своей территорией и ревностно охраняют его от посягательств таких же, по сути, мародеров, как и они сами. Обычно, дело заканчивается патрулями, которые, пусть даже и имеют при себе какой-то транспорт (если к этой категории можно отнести две сколиозные колымаги, собранные из металлолома и отбросов, кое-как связанных проволокой), но объять столь огромную территорию не способны физически. Скорее, сия деятельность похожа на демонстрацию присутствия, тем паче, что жители окрестных селений, в целом, согласны с тем, что с них дерут три шкуры за привозное барахло с доставкой на дом. Альтернатива топать за десятки километров с целью поискать что-то полезное на свалке подходит далеко не всем. На Булыжнике живет от силы двести тысяч обывателей, и дефицита ресурсов, коим богато Кладбище, не может быть в принципе. Хватит всем, даже на века вперед. Простые правила торговли. Ничего личного.

На такой порядок дел у Птички есть своё разумение, поэтому он и оказался здесь.

На действенную фармацевтику цена всегда высока, и прознай «могильщики» о том, что биоинженерные снадобья, которые Птичка таскает с Кладбища, для его отца жизненно необходимы, они наверняка запросят неподъемную маржу. К тому же, могут попросту подсунуть фальшивый продукт: им плевать с высокой колокольни, что кто-то там умрёт. Впрочем, это не единственная причина, почему Птичка таскается сюда, к чёрту на рога, рискуя замёрзнуть зимой или быть сожранным местным зверьём летом.

Фарш у гарнитуры, видать шустрый, раз успевал высасывать из редко открывающегося окошка доступа порядком целевой информации из общедоступных источников. «Япет» на блуждающей картинке был снабжен несуществующими ныне деталями. Птичка видел дорисованные программой тяжелые орудийные установки и выносные ракетные турели. «Присутствовали» нанизанные на вытянутый овоид корпуса ряды магнитных колец – хранилищ антиматерии. Сердечники сингулярного ядра и гребни силовых зеркал также представлялись не дальше, чем иллюзией. Вместо всего этого на корпусе остались только зияющие прорехи, да обломанные наполовину пилоны. Такая участь не обошла ни один из кораблей, оказавшихся на Кладбище. У каждого из этих псов войны перед доставкой сюда вырвали сердце и повыдергивали все зубы.

Жидкие кристаллы застывали на морозе: устройство начало слегка подтормаживать и видоискатель отставал от движений головы, давая смазанную картинку. Птичка задвинул гарнитуру под шапку, в тепло. Он застегнул до самого верха молнию куртки – простояв без движения, он успел остыть, и ветер, задувающий за ворот, грозился застудить шею – закинул за плечи брошенный на камни у ног рюкзак армейского кроя, и отправился вниз по склону.

На спуск он потратил порядком времени. Шагать пришлось медленно, помня об осторожности, чтобы не оступиться и не заскользить вниз с крутого склона. Внизу голый скользкий камень сменился снегом, слишком рыхлым и слишком глубоким. Телескопическая титановая трость здорово выручала при спуске, да и рюкзак за время пути из деревни успел порядком похудеть (еда, естественно, тянула большую часть веса), но колени всё равно надсадно ныли. Остановка заняла еще несколько минут, пока Птичка привязывал к ногам снегоступы (в них он прошагал весь световой день), возясь со шнурками мерзнущими пальцами. Температура с закатом падала слишком быстро: Дед, казавшийся теперь еще более сплюснутым, с отчетливо проступившими пятнами и белесым ворсом протуберанцев, провалился в горизонт уже более чем наполовину, и греть перестал совсем.

Он решил повременить с тем, чтобы включить обогрев куртки. Термоэлементы целый день аккумулировали тепло тела и батареи заряжены полностью, но любой инфракрасный сканер на открытой местности будет видеть его с дистанции в километры, будто костер в ночи. Пусть «могильщики» сейчас и сидят по норам, но не исключено, что следящих устройств разбросано по Кладбищу порядком, и Птичку могут легко подстеречь утром. Благо, в воздухе не появлялось ни одного их дрона – тогда б уж точно попался.

Путаясь в снегоступах (должно быть, даёт знать усталость), он правил по ровному дну долины. Надо бы прибавить шагу, пока не стемнело. Света сразу после заката меньше всего – солнце село, а Толстяк еще не повернулся освещенной стороной полностью. Полной темноты, конечно, не бывает никогда, но всё же светло не так, как днём, и можно провалиться в незамеченную расщелину, да и остаться замерзать в ней с переломанными ногами. Звездолёт еще не превратился в тёмный силуэт. Птичка отчетливо видел детали на корпусе, в каждой из которых он мог опознать то или иное техническое устройство, и различал даже выцветшие буквы названия на обшивке и эмблему Космических Сил. По прямой до него еще пара километров, и даже отсюда (а может, именно поэтому), корабль выглядел внушительно. Он размером, пожалуй, с целую гору. Любой противник в минувшие времена, наверно, готов был наложить в штаны, видя эту несущуюся на него махину. Корпус, изрядно подмявший собой почву, слегка наклонен, носовая часть смотрит в южный край неба.

Небо над ним чисто и прозрачно, если пренебречь полосками дымки от поднятой в воздух снежной пыли. Над головой разворачивалась картина, не менее впечатляющая, чем Кладбище. Там, пожалуй, нет ни одного объекта, к которому нельзя пришить эпитет «огромный». Сам Дед – звезда немаленькая, и даже с расстояния почти двух астроединиц выглядит таковой. У звезды есть свой номер, и официальное название. Обиходное «Дед» приклеилось по факту позднего класса, и пусть он на миллиард лет моложе земного Солнца (К4III – это Птичка вычитал в бумажной астрономической книжке, и знал, что это далеко не кроха, хоть и других звезд вблизи своими глазами не видел ни разу в жизни).

Толстяк в зените – самый примечательный объект из тех, что занимали место над головой. Увесистый шар, проглотивший добрый ломоть неба, лишь малость не добрал до весовой категории коричневого карлика. В отличие от кажущегося плоским Деда, Толстяк выглядит полноценной сферой. Дневная сторона раскрашена полосами белизны и синевы облаков из водяного пара, метана и водорода. Ночная половина обретает объем в тусклом собственном свечении, переползающем через границы теплового излучения в область видимого спектра. Вспышки молний длиной в половину экватора сварочными дугами выхватывали из тьмы облачные колонны, чьи причудливые формы под силу оценить даже невооруженному взгляду (и это с расстояния в целый миллион километров). Легко представить себе, что под этими облаками укрыты города, зеленые материки и моря. Птичка, помнится, порядком удивился, когда ему объяснили, что под облаками Толстяка нет ничего кроме густого тумана, незаметно переходящего в сверхкритический кисель, потом в лёд каких-то экзотических модификаций, а что находится под ним, не знает вообще никто.

Птичка заметил, что мычит про себя какую-то мелодию. Так легче переносить одиночество и усталость, да и время идет быстрее. «Япет» впереди рос прямо на глазах.

Компанию Толстяку в небе сейчас составляла красно-коричневая Има (Феба – другая крупная луна – уже ушла за горизонт, Гера и Латона отметились лишь крошечными тенями на облачном покрове, а сами канули в темноту космического пространства). Она в полтора раза больше Булыжника, но, не в пример ему, совершенно голая и стерильная, как скальпель хирурга. Магнитные бури, что провоцирует планета, начисто сдули с неё все признаки атмосферы. Булыжнику повезло оказаться в спокойной области магнитосферы, причем вдвойне, раз он оставался в ней так долго, что успела появиться жизнь и воздух, которым можно дышать. Вообще, Толстяк для жизни на Булыжнике, прямо как дар свыше. Собственный тепловой поток Толстяка делает зимы на Булыжнике мягче, мощное приливное воздействие не даёт ядру спутника застыть, отчего тот не потерял внутреннее тепло и собственное магнитное поле.

Рукотворные космические объекты приходится искать. Вон те две тусклых точки – спутники мониторинга Комитета Стабильности, еще одна (та, что клонится к горизонту) – наблюдательный аппарат Гуманитарной Миссии. Яркое пятно посередине ночной стороны Толстяка – раскалённая проекция энергопотока, соединяющего планету, и прибитый намертво к стационарной орбите пентеракт[1] нуль-терминала в ореоле яркой, до рези в глазах, черенковской эмиссии вывернутого наизнанку пространства-времени.

Птичка дошел даже быстрее, чем ожидал. Корабль теперь нависал над ним внушительной горой. Даже боязно было, что он вдруг качнется и нечаянно раздавит Птичку будто клопа, и того не заметит. Он обходил «Япет» с кормы, под зияющим черным жерлом маршевого двигателя, обрамленным лепестками магнитных пластин управления потоком. Матовая поверхность обшивки, интегральная ткань, напоминает грубую шкуру исполинского зверя. С этой стороны корпус был поврежден меньше всего. Если обойти корабль вокруг, то в глаза бросятся глубокие вмятины и шрамы. Напоминания о последних днях боевой службы.

Птичка взобрался на самую верхушку каменного гребня, вплотную прилегающую к корпусу корабля. Он стянул с руки перчатку и, вытянувшись во весь рост, дотянулся ладонью до поверхности. Холодная и шероховатая. Совсем недолго погодя она отозвалась вибрацией, напоминающей мелкую дрожь. Реакция условно живой материи, не имеющей ничего общего ни с одной из знакомых ему биологий – скорее, рефлекс. Призрачное свечение, возникшее под ладонью, было хорошим знаком: корабль узнал в нем «своего». Едва уловимые взглядом белесые искорки, будто проекция волшебной пыли, конденсировались в осмысленные значки и иконки. Птичка полез под ворот куртки и потянул за накинутый на шею шнурок с пластинкой ключа и прижал её к поверхности, давая подтверждение. Технический проем бесшумно материализовался ровным отверстием в корпусе. За ним – шлюз и технический коридор, ведущий внутрь.

Схема отработана уже давно. Птичка пошурудил концом трости в темноте, нащупывая веревочную лестницу, которую они сплели и привязали вместе с братом во время самого первого визита сюда. Лестница вывалилась из отверстия и повисла прямо перед Птичкой. Забираться по ней – та ещё эквилибристика. Болтается, как тряпка на ветру, того и гляди сорвёшься. Он сбросил рюкзак и снегоступы, пристегнул их к концу лестницы, и забрался в шлюз налегке. Коридор наклонен относительно земли градусов на сорок. Гарнитура снабжена фонариком, не ахти каким, конечно, но его света вполне хватит в столь ограниченном пространстве. Свет выхватывал из мрака одинаковые белые стены, покрытые инеем, сквозь который проступали фосфоресцирующие на поверхностях надписи и значки, кажущиеся художествами обитающих здесь призраков. Внутренняя переборка шлюза открыта. За прозрачным щитом сразу за ней в нише хранился набор средств спасения. Нашлось место даже для космического скафандра. Одну из кислородных масок, которую теперь всё время носил с собой, Птичка забрал с собой именно отсюда (она пригодилась, например, когда он поднимался на уступ). Коридор спроектирован для условий невесомости, все четыре стены снабжены утопленными в них рядами поручней. Подняв за веревку рюкзак с лестницей и приткнув их в ближайший угол, Птичка провел ключом по сенсорной пластине. Внешний люк со вздохом закрылся. Код ключа взломал Ян, брат Птички. У него был талант в таких вещах. Ян забил в прошивку Птичкину ДНК, скомпилировал её копию в корабельном реестре, залил туда всю его биометрию, и «Япет» теперь отзывался на команды так, будто Птичка был одним из членов экипажа.

Раньше они ходили сюда вдвоем. Брата нет в живых уже почти год. Прошлой весной, когда у Птички случилась лихорадка, Ян отправился на охоту один, и утонул в реке, провалившись под лёд. Вместе с отцом они искали его потом почти два дня, найдя тело прибитым к берегу в неглубокой заводи.

Птичка двинулся вверх по «лестнице». Дорогу он помнил хорошо и вряд ли потеряется в лабиринте ходов и туннелей, даже закрыв глаза. Правда, этот путь был единственным, который он знал. Вместе с братом они пытались изучить другие маршруты, но всякий раз набредали на препятствия в виде заклинивших переборок, дверей, деформированных настолько, что их невозможно было открыть, или вовсе на заваленные коридоры. Так что, дорога через служебный шлюз могла остаться вообще единственной. Стыковочный узел и главный грузовой шлюз точно разрушены и пробраться к носовой части «Япета» можно только вооружившись плазменным резаком. Впрочем, они ни разу не ставили себе задачи познать все тайны корабля. Важно, что путь к командному мостику и помещениям для экипажа всё же оказался свободен. Насколько Птичка разбирался, обитаемая зона корабля представляла собой здоровую такую яйцеобразную капсулу, которая плавала независимо внутри корпуса в стабилизирующем поле, будто эмбрион внутри плаценты. Такая конструкция себя вполне оправдала: жилой и командный модули остались целыми, несмотря на ту разруху, которая царила в остальных отсеках звездолета.

Коридор упирался в главную шахту, проходящую по продольной оси от носа до кормы. Для Птички это было сменой направления, и при этом уже не надо было карабкаться вверх, цепляясь за поручни, чтобы не покатиться вниз. Шахта вела вверх теперь под пологим углом. Птичка встал на ноги и закинул на плечи всю свою поклажу. Технически, он шел не по полу. Когда корабль находился в космосе и двигался с ускорением, шахта была именно шахтой, направленной снизу вверх, и сейчас Птичка шагал по её стенке. Впрочем, в невесомости понятия «пол» и «потолок», естественно, отпадали за ненадобностью. Над головой теперь находилась лестница, и Птичка преодолевал уровни и этажи, идя перпендикулярно ей. В темноте к шелесту одежды и звуку его шагов добавлялись посторонние скрипы и шорохи. Наверно, это призраки, что обретали антропную форму, поселившись, например, в одном из скафандров, как тот, что он видел возле шлюза.

Шахта соединялась скользящим рукавом с капсулой обитания. Двери шлюза открыты настежь. Сама капсула стабилизировалась относительно источника гравитации, то есть, понятия тех самых пола и потолка здесь обретали реальность.

– Разум! – позвал Птичка.

Интеллект корабля по-прежнему находится в активном состоянии.

– Добро пожаловать, – отозвался бестелесный голос. – Идентификация, пожалуйста.

Невольно вздрагиваешь от этого его «добро пожаловать». Похоже на запрограммированную злую иронию в адрес людей, которые с высокой вероятностью отправлялись на верную смерть.

Птичка коснулся карточкой ключа сенсорной пластины у входа. Коридор залило светом. С непривычки пришлось даже зажмуриться.

– Достаточно?

– Вполне. Будут какие-то распоряжения?

– Привет. Особых – пока нет. Запусти обогрев. Я что-то продрог.

– В процессе.

Птичка услышал шепот запущенной рециркуляции: когда начнет таять иней, станет слишком сыро. Разум регулировал микроклимат. При свете идти стало веселее.

– Как поживаешь, Разум?

– Тебе хочется слушать моё нытьё?

– Не особо.

– Тогда, нормально.

Птичка решил пока обходиться без уставной лексики, и Разум, в свою очередь, оставлял за собой право на импровизацию.

– Как прогулка?

– Устал, как собака. И замерз.

– Да уж, за окном не курорт.

– И не говори… – Птичка, наконец, добрался до командного помещения.

Круглый зал казался пустым, за исключением расположенного посередине ряда кресел для экипажа – четыре штуки рядом друг с другом. Вообще, креслами их можно назвать лишь с большой натяжкой. Скорее, это ложи с динамичной архитектурой, подстраиваемые под эргономику конкретного индивида и конкретную ситуацию. Линии снабжения и консоли нейроинтерфейсов упрятаны под белыми панелями.

Во время манёвров, подразумевающих воздействие векторов инерции, ложи превращались в герметичные капсулы, заполненные доверху вязким противоперегрузочным гелем, в котором плавали тела пилотов. Вместо воздуха их лёгкие дышали пересыщенной кислородом синовиальной жидкостью, а прямая и обратная связь шла напрямую с мозгом.

– Кофе?

– Да, пожалуй.

– Сахар?

– Два. – Он скинул с плеч рюкзак и бросил на пол снегоступы и всё остальное, чем он был навьючен, как лошадь. Со вздохом облегчения увалился в «кресло» и вытянул ноги. Кофе, залитый в пакет с клапаном-соском и мягкой накладкой, не дававшей обжечь пальцы, был как раз кстати. – Душ работает?

– Сейчас запущу.

Помещение прогревалось на радость быстро. Воздух стал свежее.

При разделке корабля жилой модуль трогать не стали. Вероятно, всему причиной была спешка, с которой корабль, в угоду резолюции Миротворцев, списали и отправили на Кладбище. Короче, до всего руки просто не успели дойти. Ограничились только главным силовым агрегатом, да поснимали вооружение. Независимые батареи энергопитания на изотопах проработают еще сотню лет, остальные ресурсы вроде воды и прочего были укомплектованы на длительную автономность. Кладовая, баки с воздухом, средства защиты и спасения, медикаменты – всё осталось нетронутым. Комнату хранения оружия, конечно, разорили, но коробки с патронами никуда не делись. В общем, Птичка был доволен тем комфортом, который еще способен был организовать «Охренозис».

– Долго нам еще отсиживаться? – спросил Разум.

– Чёрт знает.

Интеллект корабля НЕ ЗНАЛ, что он находится на свалке. Конечно, он регистрирует ландшафт снаружи, но узлы, обрабатывающие перцептивные образы, подверглись изрядной лоботомии; то есть, «видя» окружающую корабль унылую картину, он не способен дать ей объективную оценку, или просто осознать.

– Сгенерируй интерфейс. И запусти слепое тестирование.

– Выполнено.

Командный отсек засветился полотном диаграмм, таблиц, графиков. Чертежи корабля во всех проекциях содержали даже утраченные после «свежевания» узлы и системы. Какие ответы ИИ собирался получить на тестовые сигналы от несуществующих механизмов? Какие-то всё-таки получал, раз напротив строк отправленных задач загорались зелёные значки. Фантомные боли от ампутированных органов вылечили хирургическим рассечением мозгов.

Птичка расстегнул куртку и сбросил с ног ботинки. Наверно, схоже со святотатством, что Птичка так вальяжно развалился в этом кресле. Должно быть, сидя именно в нём, его родной дед командовал этим кораблём и вывел «Япет» в последний бой.

Ладно уж, времена те давно прошли. Можно представить себя просто туристом, пришедшим сюда на экскурсию, и забить на всю эту мораль. Тем более, целью визита, если отбросить все отговорки, был обыкновенный грабёж.

** *

Душевая кабина – на редкость просторная для космических кораблей. У Птички было комфортное преимущество в виде гравитации: не надо обмазываться с ног до головы поляризационной пастой, чтобы водяная пыль прилипала к телу, стоять под сквозняком обдува, или вовсе обтираться влажными тряпками, лишь имитируя мытьё. Вода падала сверху вниз. С сортиром тоже оказалось гораздо проще, чем космонавтам в невесомости.

Покончив с мытьём, Птичка щеголял по кораблю в белых шортах, футболке и уставных шлёпанцах. Всё это, упакованное в вакуумный пакет, он достал со стеллажа в корабельной кладовке. На майке красовалась круглая синяя эмблема, точно такая же, как и на обшивке корабля. Бельё с иголочки – не пожелтело, не рассыпалось, даже пролежав без дела почти полвека. Вообще, в обитаемом «яйце», работало на удивление всё. Это пространство корабля выглядело, как новенькое: ничего не капало, нигде не искрило, не было ни одной потухшей лампочки. Умной материи в этих стенах зашито порядком – любая потертость, малейшая неисправность, трещины, царапины исправлялись сразу и без следов. От этого отчасти зависела живучесть корабля. За годы, проведенные на Кладбище, сохрани «Япет» эту способность для всей конструкции, он восстановился бы полностью и, пожалуй, был бы готов к полёту – только заправь его, прогрей и заряди турели ракетами. Однако в этом свойстве ему отказали после списания, и вот уже сколько времени корпус медленно, но верно, утилизировали ржавчина и химический полураспад.

Птичка немного перекусил харчами из собственных припасов, и начал, прежде всего, с тех дел, за которыми сюда пришел. Лаборатория – тесное помещение, состоящее, казалось из шкафчиков, ниш, откидных столиков, панелей, за которыми пряталось оборудование и приборы из арсенала алхимика. Прозрачный кусок интегрального пластика был волшебным ключом от всех дверей. Доступ к устройствам и некоторая информация тоже хранилась в нём. Птичка знал, какие компоненты нужны и где они находятся – чай, не впервые здесь, и уже наизусть выучил всю ту биохимическую азбуку, которая была необходима для синтеза препарата. База данных лаборатории – в помощь. Белковые заготовки, вспомогательные вещества, рестриктазы, транскриптазы, полимеразы и еще ворох всякой химии, закодированной в витиеватых названиях. Птичка, вооружившись перчатками и зажимом, извлекал пробирки с маркировкой из встроенной в стену стазис-хранилища и скармливал их на суд спектрографа. Хранилище по-прежнему работало, как часы: дисплей выдавал снятые со спектрографа положительные характеристики хрупкой органике, чьи молекулы застыли в состоянии, близком к бозе-конденсату. Идеальный холодильник, где срок годности помещенных в него материалов приближался к бесконечности (оговорки, конечно, есть, вроде квантовых эффектов и радиоактивного распада, но их воздействие исчезающе мало). Разумеется, Птичка много чего не понимал, но алгоритмы, прописанные в исчерпывающей инструкции, компенсировали его явное невежество. Руководство по молекулярной инженерии для «чайников» исключало вероятность ошибок. Птичка загрузил пробирки в пенал колонны фабрикатора и оставил процесс на откуп времени и мозгам устройства. Всё просто. Препарат будет готов через какое-то время. К утру – точно. В итоге, Птичка отложил коробку с инъекторами и прочими медицинскими расходниками, оставив их на столе, чтобы потом не забыть забрать с собой.

Полученные лекарства имеют ограниченный срок годности, почему Птичка и приходил сюда раз в четверть местного года. Если всё будет по графику, то может оказаться, что он посещает лабораторию в последний раз. Корабль-госпиталь Гуманитарной Миссии, курсирующий через нуль-терминалы по маршруту между мирами, такими же отсталыми, как и Булыжник, прибудет к началу лета. Предыдущий визит волонтеров Миссии, для отца Птички ограничился диагностикой и снабжением на первое время некоторыми лекарствами, которые помогут дожить до того, как ему проведут углубленное лечение. Афина, милая и добрая (конечно, она не могла быть другой) врач с первого рейса, объяснила, что фамилию отца уже занесли в реестр людей, ожидающих такого рода терапию, и следующий корабль снабжен необходимым для лечения оборудованием. Генная терапия, говорила она, поставит отца на ноги и излечит его от болезни полностью и навсегда.

Дальше – инвентаризация. Птичка вытряхнул вещи из рюкзака и разложил по полу прямо в коридоре. Чего-то хватало, чем-то предстояло разжиться из запасов корабля. Одежду не мешало просушить после брожения по снегу. В итоге, одна часть пожитков нашла место на веревке, натянутой меж поручней поблизости с радиатором, другая – осталась в длинном ряду из разномастного барахла на полу. Самое главное, не наступить потом случайно на что-то хрупкое. Что-то из этого хаоса было просто подвернулось под руку во время сборов. Некоторые предметы имели свою историю, с частью из них Птичка не расстанется до конца своих дней (по крайней мере, он так думал). Нож с самозатачивающимся лезвием с выбитыми на нём инициалами и титановая трость отошли по наследству от деда. Логическую гарнитуру на что-то у могильщиков сменял Ян. Ботинки, на редкость добротные, достались тем же путём. Снегоступы Птичка смастерил сам из кусков композитной трубки и пласта коровьей кожи; застежки к ним приобретены на деревенской барахолке. Куртку со своего плеча ему подарила на память та самая медичка, что гостила у них дома (ничего стрёмного – крой был мужской); логотип Гуманитарной Миссии с рукава Птичка отпарывать не решился. Рюкзак и палатка, должно быть, были списаны с какого-то армейского склада, и попали к нему в руки с привезенной Миссией гуманитаркой.

Надо будет заменить батареи в термосе и набрать антисептических таблеток для питьевой воды. Еды на обратный путь должно хватить, если, конечно, Птичку не угораздит заблудиться по дороге.

Вроде бы, это всё.

Остальные дела он всё же решил оставить на потом – дорога к Кладбищу порядком вымотала и глаза закрывались сами собой. Добравшись до тесного кубрика для команды, Птичка упал на нижнюю койку.

– Разум, я – спать.

– Хочешь, чтобы я спел тебе колыбельную?

– Иди ты… – Птичка погасил свет и потянул на себя одеяло. На то, чтобы отключиться без задних ног, хватило секунд пятнадцати.

** *

Он проспал часов двенадцать. Длинный путь, прерываемый трехчасовыми периодами беспокойного подобия сна в палатке, когда нужно прислушиваться к каждому шороху, одновременно рискуя замерзнуть насмерть, если погоде вдруг вздумается ухудшиться, основательно вымотал. Здесь же – тепло, покой и безопасность – как в пятизвездочной гостинице. Птичка чувствовал себя по-настоящему отдохнувшим.

Ночь продлится еще почти сорок часов. Прорва времени, которую надо чем-то занять. Лабораторный фабрикатор, педантично исполняя программу, еще пыхтел над строительством сложных и тяжелых молекул, нанизывая на углеродный каркас атомы кислорода, азота, фосфора, металлических ионов. Линейчатый спектр, должно быть, превращался во что-то осмысленнее, и будь рядом человек в этих делах сведущий, он наверно усмотрел бы в нём некую архитектуру, некое волшебство творения. Для птички большинство выведенных на дисплей показателей были сродни нотному письму или чтению древнеарабской вязи (ни в том, ни в другом, он не был силен, хотя пытался научиться и тому и другому): единственными понятными показателями была линейка прогресса и счетчик времени, оставшегося до завершения процесса.

Он вернулся в командное помещение. Проекционные панели светились таким же изобилием красок, какое Птичка наблюдал, покинув мостик. Хаос пришел в порядок. Разум закончил тестирование, таблицы отчетности заполнились зелеными маркерами. Усевшись в «кресло», Птичка подтянул к себе голографическую панель управления и проверил запросы к существующим системам. Он надеялся, что это не имеет ничего общего с тем надувательством, какое демонстрируют сводки параметров силового ядра или состояния арсенала.

– Тестирование завершено в JD 2 568 512,3466713, – проснулся Разум.

– Да, я вижу.

– Сгенерировать сжатую сводку?

– Пожалуй, упрощенной круговой диаграммы будет достаточно.

– Выполнено.

– Выведи ландшафт по устройствам управления.

Большая картинка в виде наклонной плоскости с графическим отображением функций и выносками пояснений всплыла на переднем плане, следуя движениям глаз.

– Особые указания?

– Нет.

– По-прежнему бездействуем?

– Считай это своим отпуском. Так что, забей на устав.

– Засиделись, вроде.

Птичка вздохнул, почти не кривя душой:

– Ничего не могу с этим поделать. У меня самого руки коротки.

– Печально. Долго еще тут ржаветь?

– Не знаю.

– Сложи свои крылья, захлопни глаза, дыши ровно, а лучше – усни…

– Боевая машина жалобно скулит. – Птичка поднял глаза к потолку. – Куда катится мир?... Стыдно, дорогой друг. Сейчас слезу пущу.

– Язвишь?

– Много чести.

На самом ли деле машина чувствует огорчение, или это лишь имитация эмоций? Птичка подозревал, что примерно поровну. Интеллект корабля – далеко не тупая программа. Он умеет оценивать обстановку и принимать решения.

– Разум, запусти каталог архива.

Стена из строк и разделов. История жизни «Япета». Записи технического журнала, летопись событий, берущая начало в тот день, когда ИИ был активирован. Петабайты сводок, десятки тысяч часов записей в реальном времени.

Человек, созданный из мяса и костей, имея похожий архив собственной жизни, пожалуй, просматривал бы его с ностальгией долгими зимними вечерами.

Вряд ли Разум способен на такие сантименты. Поток кода. Память. Есть ли в ней место душе?

– Выдели тактические операции.

– Учения и стрельбы оставить?

– Нет, убери.

Список съежился уже во что-то читаемое.

– Оставь последнюю боевую операцию.

– Выполнено.

– Меня интересует вот эта сессия. – Птичка ткнул указательным пальцем в висящую в воздухе строку, обозначенную цифрами юлианской даты: «JD 2 551 514,21». Он не осмелился заставить Разум перевести эти знаки в даты официального календаря, принятого местным Советом. Пришлось делить и вычитать в уме. Вроде не ошибся с цифрами. Год на Булыжнике длится 680 юлианских дней, или чуть больше 150 местных приведенных суток. Местные сутки – условное понятие, скорее, это астрономический месяц, означающий один период обращения спутника вокруг Толстяка, поскольку Булыжник всегда повернут к нему одной стороной.

Почти полвека назад.

– Хочешь полюбоваться на ту драку, что отправила меня прямиком в инвалидное кресло?

– Да. Последний бой.

– Формат?

– Датавизирование от третьего лица.

– Эффект присутствия?

– Наиболее достоверный. Разумеется, не выходя за рамки безопасности.

– Принято, шкипер. Устраивайтесь поудобней – надо ощупать ваши мозги. Не бойтесь. Больно не будет.

Должно быть, корабельный интеллект отметил учащение пульса. Птичка, и правда, немного волновался, пусть и будет просматривать эту сессию уже во второй раз.

Есть набор слов и коротких фраз, чтобы Разум перестал паясничать, но Птичка никогда не был за то, чтобы загонять диалог в рамки устава. Понятно, кто здесь старший по протоколу (конечно, это хлипкое создание из мяса и костей: вот тебе «Второй Закон роботехники», зануда), но этот оживший набор программ повидал на своём веку на два порядка больше.

Птичка вытянулся в кресле.

– Маска, – напомнил Разум.

– Угу. – Он вытянул из слота прозрачный намордник с тянущейся вслед за ним змеёй шланга. – Смесь не протухла?

– Проверку прошла. Если не мутировала до той степени, что научилась меня обманывать.

Процедура Птичке знакомая. Он пользовался ею, когда подключался к тренажеру-симулятору. Получается, будто управляешь кораблём на самом деле. Не впервой, в общем.

– Не верти головой.

Птичка прижал маску к лицу и глубоко вдохнул. Привкус каких-то полимеров застрял в горле.

– Достаточно, – подсказал Разум. – Там хорошая концентрация.

Мимолётное головокружение, или скорее, его оттенок. Побочных эффектов смесь вроде не даёт. Спрей из нанотехнических медиаторов проник в кровь и добрался до головы почти моментально. Можно было, конечно, ограничиться простым визуальным просмотром, но Птичке этого казалось мало. Чем-то это схоже с его карабканьем на край утёса.

У затылка что-то зашевелилось. «Серая слизь» вкрадчиво коснулась кожи, поползла выше, меж волосами, разрастаясь и кристаллизуясь в сетку, сканирующую кортикальную активность.

Ошибка подключения. Порты NC не найдены. Проверьте соединение или протестируйте наличие системного подключения.

Ясен пень – у него ведь нет вживлённых в голову розеток. Птичка коснулся флажка «отменить».

Для установки корректного доступа…

Снова «отменить» – не читая.

Выберите один из доступных протоколов…

Вот, уже ближе к делу.

«Принять». «Выполнить инициализацию». «Запустить». И так далее…

Предварительно ознакомьтесь с инструкцией…

«Пропустить».

Сессия: Е353.00.000.011. Фоновый режим. Ограниченная функциональность (режим чтения).

Запись: от JD 2 551 514,21.

Локация: HR962(b) [RA 03 12’ 46,32”, Dec -01º 11’ 45,4”] (94 Кита b)

Длительность:...

Птичка чувствовал, как начинают действовать медиаторы. Разум сгенерировал для него визуализацию поля сражения, медиаторы провоцировали погружение в неё. Объемная картинка – космическая чернота с россыпями острых, как льдинки, звёзд и огромный край газового гиганта – становилась еще глубже, окружала его со всех сторон, добавляла ощущений, которых он никогда бы не испытал в другом месте. Птичка становился кораблем, растекался по его «нервной системе», центральной и периферической. Он ощущал, как космические частицы и пыль колец планеты скребутся по кромкам магнитных крыльев, раскрывшихся на сони километров вокруг корпуса «Япета». Видел пространство с охватом триста шестьдесят градусов в линейке спектра от сверхдлинных радиоволн, на которых шептала магнитосфера планеты, до гамма-излучения, исходящего от галактического ядра. Чувствовал в недрах силовой установки спокойное покалывание хокинговой эмиссии над вытянутым в одномерное кольцо горизонтом событий, что заперто в оболочку шнура плазмы горячее звездного ядра. В его власти каждый вдох и каждый удар сердца людей из экипажа, погруженных в состояние когнитивного консенсуса, слившего их в один мыслящий организм.

Да! Та самая свобода, которую, вкусив однажды, не забыть никогда. И ты, при любой возможности, будешь стремиться вернуться в это. А, когда этой возможности нет, видишь всё во снах.

Вереница точек на высокой орбите. Цепочка транспондеров над планетарными кольцами. Свои...

Транспортный караван. Колонна, одна из последних, возвращающаяся домой в рамках окончательного вывода войск. Военные действия закончены - Миротворцы озвучили свой вердикт.

Ракета проглотила наживку. Вернее, «наживка» проглотила ракету. Поврежденное силовое кольцо сбросило плазму. Раскаленный шнур вытянулся в протяженную дугу, уже засвеченную новорожденным «солнцем»: освободившееся кольцо горизонта событий слилось в точку у центра масс. Черная дыра размером меньше атомного ядра в короткую долю секунды выгорела потоком хокинговского излучения. Масса превратилась в энергию, вычистив вокруг себя взрывом изрядное пространство, занятое до этого пылью. Ледяная глыба вскипела и превратилась в расширяющееся облако пара, подгоняемое фронтом ударной волны. «Япет» будто сдуло с места порывом ветра.

Корабельный интеллект сработал без ошибок. Теперь огненный шквал, подхваченный откалиброванными до сумасшедшей точности магнитными парусами «Япета», гнал его по расчетному вектору, словно выпущенную из ружья пулю, в сторону корабля кивов. На самом деле, «Япет» теперь был глух и ослеплен, и единственным доступным способом попасть в цель было правильное расходование энергии, запасенной в батареях. Несколькими эргами больше, несколькими меньше, и оставшийся от него командный блок рисковал промахнуться мимо цели.

Пожалуй, Разум, в этот момент приобрел квалификацию самой удачливой гадалки во вселенной. Кивы не могли поступить иначе: корабль, ожидая волну излучения, перераспределил имеющиеся мощности на силовые зеркала, максимально сжав их апертуру, увеличивая плотность энергии в непосредственной близи к оболочке корпуса. В разреженной среде главной опасностью была не ударная волна (она сошла на нет, едва возникнув), а жесткий поток излучения. Вражеский корабль обладал требуемой интуицией, перестроив архитектуру защиты за долю секунды до взрыва силовой части «Япета». В «нормальном» режиме, развернутая во всю ширь сложная магнитосфера звездолета еще могла бы как-то подействовать на несущуюся в его сторону инертную массу, как она делала это со снарядами противника, а артиллерия успела бы разделаться с любым движущимся к нему объектом. Но в эти секунды он тоже был слеп. Автоматика упрятала в корпус всё, что можно было спрятать, и временно отключила сенсоры, которые еще не успели сгореть.

Птичка, придавленный огромной перегрузкой, прекрасно понимал, что находится теперь внутри неуправляемого куска железа, и если огрызок «Япета» проскочит мимо, то кивы, очухавшись, уничтожат его на траектории удаления.

Оглушительный удар, скрежет и стон, проникающий в тело сквозь толщу инерционного геля, ударивший по мозгам сквозь ткани и кости, стал сигналом, что расчет оказался верным. «Япет» пробил обшивку вражеского корабля, и теперь вгрызался тупым носом всё глубже, проламывая себе дорогу сквозь слои брони, отсеки и палубы.

Новообразованный странный тандем в тысячи тонн искореженной индустриальной массы теперь бешено вращался вокруг оси, подобно крученому мячу. Контуженная автоматика обоих кораблей теперь работала в унисон, гася маневровыми двигателями спин и прецессию – просто рефлекс, сработавший у обоих кораблей одновременно: стремление к выживанию и спасению собственного экипажа. Судя по всему, у кивов маршевый двигатель заглох. Птичка чувствовал, как успокаивается вращение, и тело само собой всплывает к середине ванны в область гидростатического равновесия. Через минуту он уже мог справляться с дыханием самостоятельно.

Разум, – «услышал» он «речь» капитана корабля.

Я в порядке.

Ты сможешь перевести пару слов на язык кивов?

Смогу, пожалуй.

Передай, тогда им, чтобы не дергались сильно. Десантная группа сейчас высадится на борт их корабля, и в случае сопротивления они могут быть уничтожены. Так что, в их интересах вести себя смирно.

Птичка недвижно лежал в кресле даже после того, как сессия закончилась и та, другая реальность полегоньку выветривалась из его сознания. Все эти перегрузки, вязкий противоперегрузочный кисель вокруг его тела, дыхательная жидкость в лёгких – всё было только имитацией. Но понимая это, он всё равно чувствовал, будто на самом деле был там, участвовал в сражении. Сердце замедляло свой бешеный стук, дыхание выравнивалось.

Это не первое его погружение в эрзац-реальность, но всякий раз ощущения не теряют остроты.

– Ну, как вам аттракцион, шкипер?

– Дай мне отдышаться.

* * *

Время, оставшееся до рассвета, Птичка постарался провести с пользой для себя. Информации в базах данных содержалось порядком, и найти что-то интересное, конечно, труда для него не составило. Он просматривал покрытые мхом отчёты и репортажи с мест давних сражений. Просматривал визуализации нескольких боев, стараясь провести им собственный анализ: в основном дело касалось тактических схем и моделей («глубоким погружением», каким был просмотр сражения при 94-й Кита, он более не баловался). Постепенно, он погрузился с головой в стратегию всей войны с кивами в целом, попытавшись дать собственную оценку тем событиям, что происходили почти полвека назад. Изучал причины и сравнивал ситуации, которые приводили к тем или иным решениям, принимаемым командованием обеих сторон конфликта. Героизм тысяч бойцов и гражданских лиц, предательства, страх, моменты триумфа, страдания миллионов, съёживались в масштабные стратегические карты, где этим категориям, по сути, не оставалось места.

Он считал для себя важным это понять. Была ли в этом практическая ценность? На самом деле, он не знал ответа. Военным историком он становиться не собирался, а для чего-то другого эти знания малоприменимы.

Война продлилась почти двадцать лет, и конца ей не было видно. Прежние территориальные и культурные разногласия меж двух разумных видов, грозили перерасти в геноцид, учитывая количество жизней положенных на её алтарь. Если в самом начале еще были слышны призывы к мирному решению конфликта, то чем дальше, тем звучали они всё тише, а за давностью лет и вовсе смолкли. «Окопная война», охватившая пространство в тысячи кубических световых лет перестала иметь другое решение, кроме дальнейшего продолжения.

А потом пришли Миротворцы (как они называют себя по-настоящему, никто не знает по сию пору), оказались везде и всюду, и недвусмысленно дали понять, что войну пора сворачивать. Огромные корабли появились в пространстве близ сотен миров. Ради простой демонстрации могущества они взорвали несколько звёзд в необитаемых системах, и заявили, что жизнь отныне будет идти по новым правилам. Спорить с ними никто не рискнул. Обе враждующие стороны были вынуждены подписать соглашение о перемирии, и принять установленную Миротворцами программу по деэскалации. Армии отвели от линии фронта. Принятая программа разоружения подразумевала расформирование армий и списание военной техники. Отныне все разногласия должен был решать Арбитраж под эгидой тех же Миротворцев.

Они объявили жизнь священной в контексте основы Мироздания.

Любые войны стали невозможны, а поскольку Миротворцы, судя по всему, никуда уходить не собираются, мир обещает быть долгим. Военные корабли отправились в места, похожие на это Кладбище. Птичка подозревал, что причина, по которой его дед решил поселиться на Булыжнике, была именно в этом. «Япет» был для него чем-то большим, чем безликий механизм, под завязку нафаршированным смертью. Он был боевым товарищем, единомышленником, с которым они вместе сражались под огнем врага, и не раз спасали друг друга. Дед отправился сюда потому, что не захотел бросать корабль. В этом поступке Птичка видел героизма больше, чем участие во всех космических баталиях вместе взятых.

Возможно, военное прошлое деда и стало главной причиной, почему Птичка решил поступить в Космическую Академию. Он серьезно планировал подать заявку на поступление после того, как со здоровьем отца всё наладится. И пускай всё ограничится лишь гражданским флотом – Академия славится своим прошлым, и этого у нее никто не отнимет.

Проводя время в оперативном зале, он просто болтал с Разумом. В другое время бродил по пустынным коридорам командного отсека, пытаясь впитать в себя атмосферу давно ушедшего времени, когда у этой махины были силы и четко поставленные задачи. Он представлял своего деда, шагающего по этим коридорам. Или обдумывающего стратегию и тактику грядущего сражения. Представлял, как он общается с членами остальной команды, больше по-отечески, чем с высоты своей командирской должности. Птичка запомнил своего почившего деда именно таким, до самых преклонных лет сохранившим ясность ума и рассудительность, никогда не срывающим злость на окружающих.

Выбираться в служебные ходы, как они делали это раньше вместе с братом, в одиночку Птичка не рисковал. Вероятность застрять за искореженными переборками, упасть в тёмную шахту, сломав себе шею, или просто заблудиться была вполне реальной. Да и что бы он там нашел? Разве что призраков того времени, которому не суждено вернуться вспять. Он проспал еще целых десять часов, повинуясь прочерченным в его человеческой сущности циркадным ритмам – напоминанием о Старой Земле.

Птичка, собираясь в обратную дорогу, уже упаковал рюкзак. Запотевшие пробирки с изготовленными колонной препаратами он пристроил в пенал портативного холодильника. В довесок к этому, уложил несколько коробок с патронами, фильтры для дыхательной маски, кое-какую одежду и мелкую электронику. Два обогревателя на изотопных батареях, завернутых в одеяло (всё из корабельной кладовки), Птичка привязал к импровизированным складным саням, чтобы тащить их за собой, в упряжи из всё той же альпинистской веревки.

– Уходишь?

До этой реплики Разум довольно долго не комментировал действия Птички.

– Да. На рассвете.

– И снова я остаюсь один.

Птичка замер на месте.

– Тебя это огорчает?

– Скорее, беспокоит.

– Ты не любишь оставаться в одиночестве?

– Любить что-то, или нет – не те категории, которые ко мне могут относиться. Я – как-никак всего лишь программа.

Птичка выпрямился, отодвигая от себя рюкзак.

– Ну, в широком смысле, человек – тоже программа. Что-то заложено в генах, что-то запрограммировано общением с другими людьми и вещами, что находятся рядом.

– Тебе лучше знать.

– Тебя печалит, что ты не человек?

– Я – это я. Другим я себя не представляю. – Птичка слышал ровный голос, но подозревал, что будь перед ним человек, вопрос бы того рассмешил. Он не знал сам, почему его задал. Может, лексические импровизации разума заставили увидеть в нём живое существо? Но, может, так оно и есть, только все отказываются признать возможность формирования живого начала в заведомо искусственном творении? У него не было однозначного ответа. Да и вряд ли найдется тот, кто сможет его дать. Тема, которая непременно становится на зыбкую почву дешевой философии.

– То есть, – продолжил нажимать Птичка, – тебе всё равно.

Разум отозвался не сразу, будто пребывал те секунды, что были заняты паузой, в некотором замешательстве:

– Мне не всё равно. И одиноко мне тоже бывает.

Это слова машины-убийцы. Прозвучавшие почти с обидой.

Он выдохнул. Ладно, тема закрыта.

Птичка не решился продолжать разговор. Дальше он собирался уже молча. Ему и в самом деле стало несколько неуютно. Выглядело всё так, будто он предательски бросает корабль в одиночестве. Но, что он может ему сказать? «Извини друг, но мне нужен был обогреватель. Я скрутил тут пару штук, да и ещё кой-чего прихватил. Ничего личного – извини»…

* * *

Дед уже изрядно поднялся над горизонтом. Утренний свет растворял в небе тусклые полосы ионосферных сияний, выбелил краски на боку у Толстяка, и даже немного грел. Выйди Птичка раньше, мороз бы быстро с ним расправился, а сейчас он только колол щеки, да заставлял иногда дышать через воротник. Если не будет надолго останавливаться, то не замерзнет. Ветер поднимется позже, и за оставшийся промежуток сказочной тишины надо успеть пройти как можно дальше. Он слышал, что на той стороне Булыжника, где не греет излучение Толстяка, зимой по утрам на камнях появляется иней из углекислого газа. Вот уж где по-настоящему лютый холод. Ну, еще и о Могильщиках забывать тоже не стоит. Должно быть, они уже выбираются из своих нор, и первым долгом на Кладбище заявится патрульная команда, а уж следом за ними нарисуются «охотники за запчастями». Птичка всё же нахлобучил гарнитуру, удостоверяясь, что вблизи никого нет.

Следы за ночь занесло снегом. Пока Птичка не нуждался в картах – знакомых ориентиров в достатке, до тех пор, пока он не выйдет к границам Пустоши. Рюкзак лежал на санях вместе с добром, прихваченным с «Япета» – не было нужды взваливать его на спину, кода и так запряжен будто тягловая лошадь.

Взобравшись на гребень котловины и, вытянув сани на горизонтальную поверхность, он остановился, чтобы, как и вчерашним вечером полюбоваться панорамой Кладбища. Поверженные исполины покоились на своих местах, бросая длинные тени на снег и скалы. Они по-прежнему красивы.

Он как-то раньше не задумывался, что здесь находится целый флот, способный сокрушить не одну планету за раз. Чудовищная сила, отправленная на пенсию.

Птичка отыскал взглядом «Япет» и на прощанье помахал ему рукой. Он надеялся, что Разум заметит этот его жест. Смысла в этом было немного, Просто Птичка считал своим долгом попрощаться на дружеской ноте. Запомнить его жест надолго Разум не сможет: все события, происходящие после того, как корабль оказался на Кладбище, записываются в весьма короткий буфер, которого хватит примерно на местные сутки. Новый цикл записи стирает данные предыдущей сессии. И уже вечером воспоминания в недрах корабельного интеллекта начнут таять так же, как и те нанотехнические медиаторы, что разлагались сейчас в голове у Птички. Ну, что ж, он всё равно внесён в реестр, и Разум хотя бы всякий раз его узнаёт. Плюс, долговременная память, в которой и состоит вся ценность, достаточно надёжна. Свое славное прошлое он не забудет никогда.

Чем и было это Кладбище.

Хранилищем опыта в тактике и стратегии ведения войн. Несмотря на практическое уничтожение материальной части, сведения обо всех операциях, успехах и ошибках, правилах и разработках, остались невредимыми. Миротворцы, уповая на важность разумного сознания, оставили нетронутой саму основу. Здесь, на Булыжнике, хранился надежный щит всей цивилизации. И если придет то время, когда вновь силой оружия людям придется защищать свой дом, то все эти рукотворные мозги с их знаниями, можно будет оживить и вновь вернуть в строй. Останется лишь одеть их в правильную оболочку.

Выходит так, что эти корабли по сию пору находятся на службе.

Думали ли об этом сами Миротворцы? Или они попросту стали заложниками той дилеммы, которая содержалась в самом их мировоззрении? Они не могли убить эти живые машины. Единственное, что им позволила их вера – отправить корабли в долгую ссылку, и надеяться на их забвение.

Он тронулся в путь через необъятную равнину. Иногда оглядывался по сторонам, убеждаясь, что Могильщиков поблизости всё же нет. Еще в деревне он залил куртку хамелеоновой краской из баллончика, и теперь сливался с местностью. В случае чего, пришлось бы залечь, да ещё успеть засыпать сани снегом. Отойдя от котловины достаточно далеко, он позволил себе немного отвлечься от мыслей о безопасности. Он опустил на глаза щиток, настроив затемнение, и натянул на лицо воротник, прячась от ослепляющей белизны Пустоши. Счетчик пощелкивал микрорентгенами всё реже, чем дальше Птичка отдалялся от Кладбища. До опасных доз далеко, но отец непременно примется отпаивать его молоком или красным вином.

Дед засвечивал розовым легкую перистую облачность столь высокую, что небо казалось огромным. Изрядный ломоть Толстяка несменяемым сторожем наблюдал за ним из точки зенита.

* * *

Он проследил за дроном, прилетевшим с юго-запада. Устройство выскользнуло из-за холмов, приблизившись, зависло перед ним, а потом, сделав петлю, унеслось восвояси. Механизм не задержался надолго – примитивные мозги удовлетворились положительным сигналом сравнения по базе распознавания лиц. Дрон не был вооружен – его задачей было лишь наблюдение за периметром. Как дальше поступить с гостями решал уже наряд в «сторожке».

Птичка правил в сторону колонн с лениво вращающимися внутри них ветровыми турбинами – самого заметного ориентира в направлении деревни. Позже над кромками холмов выглянула вышка космической связи, чьи тарелки лениво поворачивались вслед за проходящим по темнеющему небу спутником. За ней – башни хранилищ. Когда Птичка взобрался на верхушку холма, деревня расстелилась перед ним как на ладони. Несколько полукруглых домиков на периферии, в основном, утилитарных блок-контейнеров, какие используют как временные жилища исследователи планет. Эти мобильные будки остались здесь со времен прибытия на Булыжник первых поселенцев. Более поздние строения были капитальными, и формировали сам облик деревни. Большая площадь укрыта хрустальным коконом на ажурном композитном каркасе, хранящим приемлемый для людей микроклимат. Зимой снаружи царит лютый холод и концентрация атмосферного кислорода заметно снижается, поэтому, необходимость на холодный сезон укрыться под куполом вполне закономерное правило. Взгляд различал под полупрозрачной оболочкой рисунки улиц, гектары сельхозугодий, технические постройки, жилые кварталы, и даже был виден край искусственного озера, что использовалось для ирригации и хранения питьевой воды.

Отец встретил его у ворот. Сегодня он выглядел бодрым, что случалось всё реже. Он обнял Птичку.

– Рад тебя видеть, сын.

– Я тоже, папа. Я привез лекарства.

– Давай помогу. – Отец закинул изрядно похудевший рюкзак на плечо. – Будет немного легче.

Отец каждый раз противился одиночным походам сына через Пустошь, даже несмотря на то, что другого выбора не было. Гибель старшего брата болезненно отразилась на обоих.

– Мама уже заждалась.

* * *

– Как поживает «Япет»?

– Продолжает ржаветь. Немного жаль, что с кораблями обошлись вот так.

– Думаешь, могло быть другое решение?

Птичка пожал плечами, отставляя тарелку.

– Не знаю. Если бы захотели, то нашли бы Интеллектам применение. Дали бы им свободу, например… Ну, я о том, что их память можно было переписать в каких-нибудь автономных роботов или что-то похожее сделать.

– Их до сих пор боятся.

– У меня сложилось впечатление, что они мыслят очень здраво. И прекрасно осознают границы дозволенного. Чего бояться? Что они устроят военный переворот на какой-то захудалой планете?

– Может, и так. Видишь ли, в наши времена система безопасности не работает практически совсем.

– Ну да, всем же заправляют Миротворцы. Это их запрет?

Отец отодвинул от себя пустую тарелку.

– Я не знаю подробностей. Но, очень может быть. Они ведь, ни что иное как, оружие. Мощное и смертоносное. Они не знают ничего, кроме войны.

– Можно было откорректировать их программы, тогда они приносили бы пользу.

– Возможно, Кладбище – отчасти хранилище боевого опыта.

– Я тоже так подумал.

– Но, может оказаться, что никто просто не знает, что с ними делать дальше. Вернее, вариантов много, но ответственность на себя никто брать не желает. Должно быть, решили, что их консервация – неплохой выход. По меньшей мере, их личности не уничтожены, а память не стёрта. Искусственный разум умеет ждать сколь угодно долго. Возможно, настанет время, когда в них вновь появится нужда. Но, я надеюсь, что это произойдёт очень нескоро. А лучше – никогда.

– Это забвение, – насупился Птичка. Он понимал, что отец прав, но не хотел принимать очевидное положение дел таким, какое оно есть.

– Да. Проще не вспоминать о проблеме, чем пытаться её решить. Думаю, с ними всё останется как есть еще надолго.

– Ты считаешь, что это честно? – Птичка ковырял вилкой еду в тарелке. Волчий аппетит куда-то исчез.

– О чем ты?

– Эти корабли сами по себе внесли не меньший вклад в те победы, которые мы одерживали в войне. Они защищали нас наравне с остальными солдатами.

– Ничто не сможет приуменьшить их заслуги, – согласился отец. – Как бы то ни было, они сделали великое дело. Я помню об этом. Ты – помнишь. Это уже немало. Геноцида не случилось. Человечество не было уничтожено, и не оказалось под пятой врага. Да, героизм был. Но времена теперь другие. И мы должны жить теперь не прошлым, а настоящим. Оно гораздо лучше. Нет боли и страданий; матери больше не хоронят сыновей, убитых на войне.

– А как же дед?

Отец встал из-за стола и принялся собирать посуду.

– Твой дед не был глупцом. И всё прекрасно понял.

– Давай, я уберу со стола.

– Мне не трудно. – Отец возился с посудой около мойки. – Отдыхай. Ты и так немало сегодня потрудился. Прибытие Миротворцев раскрыло нам глаза на многое, – продолжил он, повернувшись спиной. – Мы сами так и не дошли до понимания ценности человеческой жизни. На словах, конечно, сколько угодно, но вот, чтобы оно проникло глубже – нужны ещё миллионы лет эволюции. Можно сказать, Миротворцы сделали это за нас. Просто пришли, взяли нас за шиворот и ткнули мордой в ту истину, которую мы упрямо отказывались понимать. Жизнь священна – вот и все правила. Антропный принцип. Вселенная существует и несет в себе смысл только тогда, когда есть те, кто её отражает и осознаёт. Идея не нова и у нас. Но Миротворцы ставят её во главу угла. В этом вся логика. Знаешь, это было тоже непростое время. Наши правители, осознав, что война закончена, бросились тогда в другую крайность. Лишь чтобы угодить новой власти, пришедшей из далёкого космоса, они пустили в жернова перестройки талантливых военачальников и просто героев войны. Многие солдаты и офицеры были репрессированы исключительно ради того, чтобы показать, дескать, вот, мы избавляемся от прошлого, стираем ошибки. Одних уговорили отойти от дел, других выслали в отдалённые миры, третьих, кто не был согласен с новым положением, отправили в тюрьмы. Должно быть, руководство боялось, что опытные люди, всю жизнь прожившие на войне, хорошо знакомые с законами тактики и стратегии, в какой-то момент, решат установить свой порядок и возьмут власть в свои руки. Думаю, в новых условиях такой поворот был просто неизбежен. И это было, по меньшей мере, подло со стороны тех, кто находился в это время у верхушки власти.

– Подожди. Цивилизацией в те времена управляли тоже военные.

– Да. Но верх взяли те, кто вовремя сообразил, что с военщиной придется заканчивать. Переходить с мобилизационного строя к мирному.

– Значит, дед именно поэтому оказался здесь, на захолустной планете? Его выслали?

– Он пошел на это сам. Видишь ли, миру стали нужны другие герои. Те, которые были настроены созидать. Твой дед был именно таким человеком. Он стоял у истоков этого посёлка, и мечтал построить здесь, на Булыжнике, новый, процветающий мир. Первый шаг он сделал. Показал правильное направление. Все остальные шаги – теперь за нами. И что-то сделали уже и мы. Деревня живет неплохо – у нас многое уже есть, так что чего-то мы достигли. И наша задача теперь мирно строить нашу жизнь. Строить города, растить хлеб, делать жизнь лучше. Думаю, это гораздо правильнее, чем отнимать у кого-то жизнь.

– Выходит, ты против того, чтобы я ходил на Кладбище?

– Во-первых – это небезопасно. Мне не хочется потерять тебя точно так же, как твоего брата. Но это мой личный страх. Против того ли я, или нет – какая разница? Ты уже взрослый человек. Или мне всю жизнь утирать тебе нос? В разумных пределах и соблюдая должную осторожность, надо делать то, что считаешь правильным. Свою историю необходимо знать. А на Кладбище её – с головой хватит. И ещё. Я просматривал переписку. Ты серьёзно собираешься поступить в Академию?

Птичка замялся.

– Вообще-то – да.

Он чувствовал смущение. Но был готов отстаивать своё решение, если отец станет возражать.

– Гражданский флот?

– Военного-то нету.

– Тебя так тянет к звёздам?

– Ты против?

Отец сел обратно за стол, протянул руку и взъерошил Птичке волосы.

– С одной стороны, мне будет трудно расставаться с тобой. Ты вряд ли сможешь вернуться домой скоро. Быть может, я даже не доживу до этого дня. Но чтобы «против» – вовсе нет. Там, – он поднял взгляд, наверно, видя звёзды сквозь потолок, – огромный мир, который стоит того, чтобы его увидеть. И если у тебя всё получится… Можешь себе представить, какая это гордость сказать: «Мой сын – офицер Звёздного Флота»? Подавай документы. Хватит с этим медлить.

[1] Пентеракт – пятимерный гиперкуб.