Внутри

Гори

Белая лампочка гирлянды на карнизе отчаянно сражалась за жизнь и прерывисто дышала.

Сражается уже долго. Год прошел. Изредка, конечно, теряет сознание, и вынуждает думать о ее кончине, но всегда: не важно, когда снова будет включена цепочка живых и не очень лампочек, всегда она будет в строю.

И зачем она это делает? Неужто в удовольствие тягость бытия и бесконечное сражение за существование в пластмассовом коконе? Или старается «держать лицо» перед соратниками, светящимися ровно и, даже странно, мертвецки холодно, неподвижно. Думает наверняка, что еле клипая несчастным ядром, она полезнее трупа, висящего на краю ленты, где-то там за шкафом.

А может ей совершенно и не в тягость это кровопролитное бытие. Может ей нравится драма, которой она кичится в своем коконе, может она жаждет пристального внимания.

А может и ни то, и ни другое.

Никто не знал.

А огонек все горел.

Уродство

Жаркий полудень. Крупицы пота на лбу отвлекали от непрерывного наблюдения за бьющейся мухой в чье-то окно на первом этаже. Взмокшая футболка, приклеившаяся потом к грудине и спине, наоборот перестала перетягивать внимание на свои прикосновения к телу.

«И чего я тут забыл?» - кажется, раз десятый по новой напрягаю память, чтобы ответить самому себе.

Вспоминая, что скоро, как за забытым дитем, приедет Гриша, снова забывался и засматривался на неясную мне жизнь двукрылой.

- Да что же ты такое, - растерянно взбормотал, оставив образумившуюся муху. Попытался вспомнить вид Юнкина, но его образ расплывался в голове, превращался во что-то бесформенное, и всякая попытка за него ухватиться проваливалась.

Почему-то я помнил до мелких деталей каждую мысль, картинки, созданные в голове и количество пластмассок на ленточной гирлянде. Но хоть мало-мальски стоящие вещи прекратили оседать внутри.

Я не помнил, в какой именно момент это произошло, но дискомфорта такая перемена нисколько не приносила, даже наоборот - радовала освободившимся местом для чего-то более стоящего.

Подъезжающая «Лада» громогласно дала двору знать о себе серией гудков и остановилась около моей скамейки. Распахнувшаяся лакированная дверца выпустила наружу запах бензина и мяты.

Мята. Организм понес сигнал о почуянном запахе куда-то вглубь.

- Кирилл, - не совпавший ни с одним образом внутри, не широкоплечий и не хилый друг выглянул из машины. - Давай садись, поедем в центр.

Сел послушно, удивившись поездки куда-то дальше двора. Занятие в дорогу нашел сразу: стал вдыхать запах ледяной мяты, не найдя его источник, и изредка глазеть на Гришу.

- Что ты так нюхаешь? - долго косясь на меня, Юнкин наконец заговорил. Режущий громкий голос вырвал из забвения и заставил сфокусироваться на сконфуженных глазах.

- Я нюхаю мяту. Мяту. Нюхаю, - лицо Гриши несчастно плыло и становилось сгустком цветов. Друг пробормотал что-то и снова вернулся к дороге.

«И вот эта мешанина цветов - это что, это воспетый человек?» - волна отторжения и разочарованности единственное, что могло занимать меня всю оставшуюся поездку.

За Гришей я больше не следил, а мята настолько приелась, что, в конце концов, я перестал ее ощущать.

- А зачем нам сюда? - расстроенный взгляд Юнкина скользнул по моему лицу.

- Надо, Киря. Купим тебе одежду, запасемся продуктами, - Гриша потряс меня за плечо, доверительно всмотрелся в глаза и отошел.

- Покажу твой мир, а то заблудился ты, Кирюша, - удивительно ласково, но нарочито раздалось с места Юнкина.

Распахнулись массивные двери торгового центра, заставляя оторопеть от пустоты открывшегося пространства. Казалось, вовсе и не сборище этажей с магазинами было там, а что-то опустошенное и уродливое. Что-то вышедшее за созданную форму и заложенную суть от тотальной вседозволенности. Что-то разрушенное. Разрушенное внешним миром, стремлением к мнимой внутренней эволюции, временем, другими людьми. Разрушившее само себя изнутри, создавшее из себя калеку, довольствовавшегося своей новой формой и отходом от сути существования, данной кем-то извне.

- Пожалуйста, Киря, пойдем, - лиственные глаза снова очутились в поле зрения и теперь же я заметил механически снующих вокруг людей. - На улице адская жаровня, сгорим же тут.

Буквально взяв меня под руку, повел за собой.

- Не закрывайся на этот замок, - очнулся напротив двери, вникая в настояние Гриши, - я же снова не смогу тебя открыть. Хорошо? - посеревшие зеленые глаза ударили усталостью и скрылись в густоте черного подъезда.

- Окей, - запоздало ответил я запертой двери.

Закрыл глаза. Открыл, лежа на диване у зажженной гирлянды. И все-таки как же хорошо не замечать ничего ненужного, суматошного и думать о таком простом и притягательном.

- А раньше как было? - начал я, наблюдая за пульсом огонька.- Помнишь? Ты должен помнить, потому что я давно забыл. Слышишь? - теплый прерывистый свет баюкал, и, похоже, что-то нашептывал мне.

«Помню… за тебя… некому… шух-шух… шух» - лепет бродил из уха в ухо. Ласково, укачивающее, опьянял гармонией неяркого трепыхания света.

Родство

Лицо медленно засыпало белыми и золотистыми перьями. И сам я оседал куда-то сквозь их крупные облака.

«Как хорошо дышать, как хорошо не задыхаться» - думал я, медленно погружаясь к невидимому дну.

Как же хорошо быть счастливым, зная, что что-то неустанно заботиться о твоей сохранности!

Блаженство разливалось буквально по венам, я становился единым с чистотой и величием нескончаемого потока падающих перьев.

И в какой-то момент я коснулся дна, невесомо приземлившись. Взвил телом ворохи пушин с наконечниками и покрылся их одеялом.

Но, стоило привыкнуть к мягкости, окутавшей тело, укрытие отобрали. Пространство сжалось и толкнуло вполне реальной стеной в спину. Бросило на колени и вскружило пустую голову. Опомнившись, стал подниматься, побоявшись новых изменений.

До этого момента прозрачное ничто стало раздуваться и, пульсируя, очерчивать небольшую площадь вокруг меня. Будущие стены покрывались волной крупных пузырей, в которых обретали структуру и лопали вскормившие матки. То же постигло и дно, куда я осел с отнятым одеялом: начав раздуваться под ногами, в крепких пузырях кусками линолеума стал проявляться будущий пол.

Я наблюдал за сотворением смутно знакомого мира.

Смущенно подпирая стену, оставил пространство наполняться плотными пузырями и покорно ждал того, что для меня готовится.

Невольно я стал зрителем театра, пришедшим совершенно не вовремя, еще до начала представления. И, усевшись в относительной глубине, чтобы не смущать снующих по сцене актеров, сидел и наблюдал за слаженным созданием поля развлечений.

На моих глазах родилась комната. Полутемная запыленная клетушка болезненно манила все мое естество, как стариков с сединой тянет к своим детским комнатам, где их давным-давно ждала заботливая мать.

Комната, видавшая бесчисленное количество судеб и покорившаяся новым жильцам, новому времени. Но я знал, что сердце ее болит, что тоскливо четырехстенной старушке вспоминать прошедшее и глядеть на меняющийся мир.

Томительно мутным и ставшим ненужным окном провожать во дворе последних людей, кто сочувственно, понимающе кивал. И хоть в глазах уходящих читалось понимание, почитание, они отрекались, похолодевшими руками рвали связывающие их с умирающей комнатушкой нити. Они были полны намеренья уноситься по волне времени прочь, лишь изредка вороша в памяти образ старушки.

Не во всех глазах, конечно, так было. Чьи-то блестели ненавистью, а их обладатель яро плевался в сторону окна, сетуя на существование некогда благородной комнатки. И тогда та темнела еще больше, крошила трухлявые доски и потолок. Она разрушалась от изменений, которые не могла принять, хоть и повидала не один слом времени. Но всему положен предел. Каждый слом эпохи, каждый слом внутри прохожих мимо нее давался все сложнее, а поддержки, облагораживания, которого никто уже давно ей не оказывал, лишали последних сил.

Оставалось ли этой комнатушке доживать последние времена под взглядами сочувствующих, но ничего не делающих людей? Или все же они успеют спасти старушку и помогут ей принять очередную уходящую эпоху, не став эгоистично волочиться в новое время и презирать бессильную келью?

Ведомо было не мне.

Но я остаюсь тут. В хворающей, может, и доживающей свою эпоху комнате. Я - мир, и она тоже - мой мир, под сердцем, который вырвать из себя мне не под силу. Да и не зачем, я без этой старушки меж ребер совсем не я.

Спасай

- Нет, нет… - всхлипывал Григорий Юнкин. Взрослый и стойкий духом мужчина сломался, его сердцем овладел беспомощный ребенок. - Ась, я так не могу. Ему все хуже и хуже становится. Я вижу, что он уходит куда-то в себя, - глаза Григория, ищущие поддержку в жене, кричали безнадежностью.

Сочувствующая тонкая рука жены опустилась на плечо взволнованного мужа. Асия не перебивала, прохаживаясь ладонью по плечам и спине.

- Мне все больше кажется, что он совсем от меня уходит. Остается только его оболочка и глаза, - Григорий упер локти в стол и спрятал лицо в крупных ладонях. - Вот знаешь, какие глаза у сумасшедших? - оглянувшись на слушавшую жену, аккуратно кивнувшую в ответ, он описал глаза друга. Лихорадочные и преисполненные тем, чего не могли понять другие.

- Гриш, наверное, пора, - Асия сказала лишь три слова, но мужчина тут же судорожно забормотал себе в руки. - Я беспокоюсь о тебе, Гришенька… - надломленный голос полнился тоской. - Себя не жаль, так меня хоть пожалей, - опухшие глаза жены, готовой тотчас расплакаться от еще одного сказанного слова, глянули в мокрое лицо Григория. - Тебя дома почти не бывает, Гриш! А уходя вечером, вообще возвращаешься под ночь.

Асия больше не могла сдерживаться, села позади мужа на диван и заплакала.

- Милая, - начал было муж, но рыдания Асии усилились, добивая Юнкина больше.

Множество мыслей было передумано Григорием в голове, но лишь сейчас они были озвучены. Озвучены Асией, молящей что-то сделать.

И про недавно родившегося ребенка он думал не мало, сгорал от сожаления, что не может быть рядом с крохой, с его прелестной долгожданной крохой, буквальной выбитой из лап смерти. Он видел жену, чье лицо приютило на себе морщины от тяжести, которая выпала на ее долю и хотел пасть ниц перед ней, благодарить, целовать руки и просить помощи. Груз сомнений, тоски по сгорающему внутри другу, нерешительности, тяготил его еще с того момента, когда стало очевидно: Кирилл не вернется к обычной жизни, Кирилл сломан.

Григорий не понимал, что именно раскрошил внешний мир в его друге и уж тем более не представлял, как он может помочь. Жена сказала, что это шизофрения; что все безнадежно - говорили ее печальные молчаливые глаза, но сердце продолжало поддерживать Григория до этого дня. Больше года Асия болела душой за мужа, взяла на себя все обязанности по дому, воспитание ребенка и стоически делила беду Григория, но все же сломалась.

В эту ночь мужчина принимал важное для себя и своей семьи решение. Продолжать ежедневную заботу о друге, который уходил все дальше в себя и полностью опустошал Григория, по которому плакала жена с ребенком, или решиться отправить его в лечебницу, долженствующую помогать ушедшим от реальности людям?

И Григорий решился на разрыв с другом.

На следующий день, семья Юнкиных везла Кирилла в лечебницу, по пути сбив хромую собаку.

Прячься

- Выключите телевизор! - громогласно загудело со всех сторон. - Выключите немедленно, нельзя! - басистый голос затряс все мои внутренности. От животного страха повалился на пол, сжавшись комком, и спрятал голову в руках.

Смрадное отчаянье, морозящее тело, довело до слез.

- Господи, не надо, пожалуйста, не трогайте, - застонал я, сжимаясь на грязном ковре. Я ни столько слышал, сколько ощущал быстро надвигающиеся шаги. Сглатывал лезшее в горло сердце.

- Вы почему не следите за ним, а? Вы зачем ему включили новости? Убрать всю информацию! Вы не видите что ли… - слова становились все громогласней и утробней, пока не стали сплошным ревом.

Казалось, перепонки немедля лопнут, сердце безжалостно пробивало грудь, рвалось куда-то к горлу и сжималось.

В какой-то момент истеричный плач и мольба заполнили слух. Изо рта высвобождались слюни и мешались с песком на ковре.

«И зачем мне сломавшийся мир? Зачем же вы его сломали и продолжаете ломать, топтать и улыбаться, изверги?» - я слышал свой плач внутри, ощущал прикосновения несуществующих горячих рук и проваливался куда-то прочь, сквозь дряхлый, пахнущий бредом и смертью ковер.

- Колим… три куба… в палату… ремни…

Тело судорожно дергалось и жгло, а я и не мог ему противиться. Наверное, я что-то кричал, а может и тихо лепетал, пока все, от головы до голых пяток не онемело.

И тогда пришла тишина с забвением. И тогда пришла покойность. И тогда я уловил где-то вдалеке запах мяты.

Среди породнившейся широкой пустоты стали плодиться образы, я наконец пробуждался и чувствовал себя под защитой.

- Кирюша! - певчий любящий голос потянулся ближе. - Кирюшенька, иди ко мне, я по тебе так соскучилась! - я не мог сдержать слез умиления и безграничной радости, пока, не раскрывая глаз, доверяясь пространству, бежал на голос матери.

- Мама, мамочка, - когда запах северного снега и мятной свежести ее платья ударили в нос, я, все еще не глядя, рухнул к ногам, обливаясь потом и слезами восторга. - Что же это такое? Зачем все это происходит с миром, со мной? Зачем мы страдаем от всего и ничего не делаем? - обнимая хрупкие колени, я засыпал ее вопросами. - Ты же мама, ты должна все знать, так поделись же, для чего все рушится и делается вид, что так правильней и нужней?

Ее беззаботный кровный смех полнил душу, пока я все умывал лицо слезами. Беленые руки обхватили мою голову и потянули выше. Добродушное, исстрадавшееся, но всегда любящее лицо матери, с высеченными морщинками и пухлыми губами молчаливо говорило со мной.

И я черпал из взгляда все, о чем молчала мать. Понимал, что она пытается залатать глубокую обиду и разруху, царящую во мне. Что плакалась обо мне и пыталась по своей святости оправдать весь мир, пусть тот и смертельно ранил ее сына.

- Насколько же ты свята, - шептал я в молчаливое возвышенное лицо, постепенно успокаиваясь.

- Засыпай, Кирюша, - теплые ладони загладили мои волосы назад. - Ты главное не смотри по сторонам и прячься, пока я тебе не заберу, - давала напутствие мать. Ее лицо покрылось рябью и растворилось в пространстве, а колыбельная улыбка уложила в спокойный сон.

Живи

Худощавая тонкая фигура под безразмерной курткой была единственной в саду, укрытом серебристым снегом. Начинался октябрь.

Отрешенная и выкрашенная в желтый скамья с вензелем породнилась Кириллу и он, частенько после обеда и реже по вечерам, наслаждался ее компанией. Наблюдал за пышными кронами пышущих статных деревищ, за парой величественных елей и огороженными клумбами с разнородными цветами.

Почти каждый день на территорию пробиралась откормленная и с вечно улыбающимися глазами собака. Пристраивалась у ног Кирилла и покорно охраняла от вмешательства других в их общий уголок.

Чахнущего и сгорающего в Москве Сломина, благодаря помощи и взятки Григория Юнкина, перевели в другую лечебницу в начале осени. Нескончаемый карантин только помог этому. Больных в московской лечебнице начали спешно «рассортировывать» в другие места, опасаясь крупных штрафов.

Родной край, где вырос Кирилл, встретил его в промозглый и неприятный день. Но на следующие же сутки, когда Сломина официально признали за лечебницей его города, снег, невесомыми крупицами, спустился с неба. Северная зима, как и положено, началась в середине сентября.

И хотя Кирилл был переведен сюда лишь пару недель назад, он здоровел. Его сон стал покойнее, истерики и припадки, случавшиеся по неосторожности московских санитаров, оставили. Сырой бутафорный город покинул поле зрения, и свои объятия раскрыл благородный и живой северный городок.

И не было больше смрадного истрепанного ковра, вечной возни и беготни вокруг закольцованной трехэтажки. Была так нужная Кириллу зимняя тишь, размеренное течение дней и незаметная забота о нем.

Кирилл наконец был в гармонии с собой. Под влиянием Григория, для Сломина создалась характеристика и требования по уходу. Так, Кирилла полностью изолировали от новостей и происходящего во вне лечебницы, не утруждали разговорами и лишь заботились, ведь этого он делать не мог. После всех ухаживаний, Сломина выводили на прогулку, где он в забвении занимал отрешенную от других скамью и беседовал сам с собой или природой. Иногда и просто величественно молчал.

Кирилл познал что-то такое, чего не могли познать люди, сжатые плотным кольцом постоянно вращающегося мира. Никто не знал, о чем он бормотал, обмякая на полюбившейся скамье, и о чем так безобидно и слегка пугающе улыбался.