Влюбляться запрещено

Влюбляться запрещено

Елена Тодорова

Акт первый. Огонь вражды

Таких страстей конец бывает страшен:

Соединенье пороха с огнем —

Взаимоистребляющая вспышка…

«Ромео и Джульетта», Уильям Шекспир

Эпизод первый: Роковая встреча

Январь первого года войны.

В восемь утра пасмурно, морозно и ветрено. До весны как до Луны. Из теплых краев долетает лишь пыль. Но мы не сходим с дистанции — внутренний огонь Драконов устойчивее любой погоды.

Внушительной колонной тулим. Неудержимая тестостероновая эскадрилья — решительность, единство и сила — обледеневший тротуар тает.

— Слушай, Нечаев… А че вообще с этой бэйбой делать-то будем? — сипло выдвигает шагающий по правую руку от меня Никита Яббаров, нахально задевая плечами сразу двух типов из встречки. Кадеты взглядами его, конечно, четвертуют, но на открытый конфликт, как бы Китайцу того ни хотелось, не идут. Это мы с рождения боевыми заряжены, а они, вестимо, пока холостые и, что так же предсказуемо, законопослушные — нам бы тоже следовало. — Раскидай по пунктам, Нечай. Что допустимо? Трогать нетронутую можно?

Драконы гогочут, влегкую перекрывая шум городского транспорта.

— О, ты ее видел? Я бы такую охотно потрогал! — выкрикивает Пахомыч.

— Никого мы трогать не будем, — жестко пресекаю разгорающийся беспредел. Может, я и угрюмый тип на данном отрезке жизни, но однозначно не ублюдок. — Курсанем мелкую в нужном направлении, и на этом все. Есть надежда, что у нее, в обход гнилому воспитанию, еще жива совесть.

— Все ясно. Ясно же, пацаны? — горланит Яббаров громче, чем требуется.

— Так точно! — выдает команда оглушающим хором.

Собираем внимание.

Благо, что клюшек с собой нет, а то еще бы ими, черт возьми, застучали.

— Будет исполнено, как прикажет наш Верховный Дракон, — выписывает Китаец дурковато, с впечатляющей достоверностью уходя в смежную культуру, иными словами, складывая ладони в своеобразном японском гассе.

— В голове у тебя… — протягиваю я с иронией, но без всяких там ха-ха.

Мой язвительный прищур узкоглазый иллюзионист, как и положенному кривому зеркалу, отбивает широченной ухмылкой.

— Опилки?

— Каша.

— Есть такое.

Уводя взгляд, с излишней серьезностью и начинающей плесневеть мрачностью сосредотачиваюсь на дороге.

Верховный Дракон, фигли…

Здоровый. Крепкий. Выносливый. Уверенно стою на ногах. Быстро бегаю. А по льду и вовсе летаю.

В отличие от моего старшего брата, которого за его непоколебимую стойкость с битами толпой ломали.

Конченые твари.

Грудь режет судорогами. Но болит не материя. Очень глубоко под ней. Раньше не знал, что так бывает, теперь же чувствую постоянно, стоит лишь подумать о брате.

Нащупываю обернутый вокруг правого запястья браслет, что сделан из ремня Яна. Того самого, в котором его доставили в больницу. Незаметно прокручивая кожаную полоску, справляюсь с дрожью.

Нас в семье четверо — с каждым из братьев я близок, но с самым старшим особенно. Он для меня на одном уровне с отцом. Люди высшего сорта. Благодаря им я четко знаю, каким должен быть мужчина. На их примерах воспитываю своего внутреннего зверя. Их фундаментальными ценностями руководствуюсь и формирую свои собственные убеждения.

Естественно, что боль брата я проживаю как свою. При мысли о произошедшем в некой духовной проекции будто сотни моих собственных костей ломаются.

Снова и снова верчу браслет. Снова и снова.

Верю, что Яну суждено вновь встать на ноги. Усердно молюсь об этом. Когда-то ведь Богу удалось собрать мужчину с нуля. С его милостью самые стойкие способны прожить этот опыт дважды. Моему брату силы точно хватит. А если нет… Есть семья. И каждый из нас готов не просто плечо подставить, а часть себя отдать.

Сглатывая, тащу ноздрями колючий воздух.

По венам фигачит адреналин. Толком расщепить не могу. Эта энергия — словно ток, наделяющий живую плоть дополнительной мощью.

— А курсанем — равно прессанем? — с феноменальной задержкой уточняет наш противотанковый правый защитник Глеб Пимченко.

— Пима, ля… Твоей башкой только шайбы ловить, — выдыхаю беззлобно. Поймав в этом моменте какое-то мимолетное облегчение, даже губы в некотором подобии улыбки растягиваю. — Я тебе что, гамадрил отбитый, девчонок прессовать?

— Ну нет, конечно, Егор! — выпаливает Глебыч поспешно. — Че вы ржете, уроды? — вскидывается на парней. — Я конкретизирую стратегию!

Драконы не стихают.

Яббаров еще и всей тушей на плечи противотанковому наваливается.

— А я говорил, что пройти мимо Пимы с шайбой невозможно? Именно поэтому ее часто заносят ко мне в ворота вместе с Пимой, — гонит, поднимая новую волну смеха. — У тебя учебник по математике с собой, темень? Давай-ка проверим, что такое равно!

— Да отстань ты! Замахал! — пыхтит Пимченко, грубо скидывая надоедливую ношу.

После этого твердолобые в стойки друг перед другом встают. С помощью пацанов разгоняю по сторонам, чтобы не сцепились и, как это уже бывало, не наставили друг другу фонарей.

— Эй, тихо вы, — присаживаю, прежде чем отвлечься на телефонный звонок — «Эмилия». — У аппарата, — выбиваю, прикладывая к уху мобильник.

— Егор…

Не впервые ловлю мурахи, когда Милька шепотом по имени называет. У нас с ней совсем недавно на мази. Буквально месяц вместе. Влюбляться я, безусловно, не собираюсь. После того, как увидел, чего эти треклятые чувства стоили Яну, любовь для меня табу. Поклялся, что никогда не позволю себе вляпаться в подобное. Но совсем отказываться от женщин я, конечно, не планирую. Эмилия мне нравится. У нее правильные ценности. Она знает, как женщина должна вести себя с мужчиной. Я к ней тоже с должным уважением отношусь.

— Егор…

Да, я осознанно принимаю ее чрезвычайно нежный темперамент, но вот эта медлительность все же порой раздражает.

— Говори, что хотела, — подгоняю сухо.

— Я тут жду… Скоро звонок… А тебя все нет… — шелестит, едва не задыхаясь. — У нас контрольная по географии, помнишь?

— Иди на географию без меня, Эм. Я задержусь.

— Задержишься?.. — растягивает без очевидного понимания. — А где ты? Тренировка ведь час назад закончилась.

— С пацанами на районе. Кое-что перетереть нужно.

— У тебя там опять какие-то разборки? Егор, не ходи, пожалуйста! Ты не должен…

— Никогда не говори мне, что делать, Эмилия. Я сам знаю, что должен, — произношу холодно, без давления, практически не повышая тон.

Этого достаточно, чтобы остудить женские эмоции.

— Извини, пожалуйста, Егор… Я просто волнуюсь…

— Не стоит.

— Хорошо.

— Встретимся в школе.

— Хорошо.

— После уроков можем заскочить в кафе или в кино. У меня будет пара часов перед вечерней тренировкой.

— Хорошо.

— Отлично. Тогда пока.

— Хорошо… То есть, пока, Егор! Очень жду тебя!

Только я отключаюсь, прилетает сообщение. От нее же.

Эмилия Ломоносова:В кино сейчас идет экранизация произведения, которое нам нужно будет прочитать по литературе — «Копи царя Соломона». Это приключенческий роман в стиле «потерянного мира». Думаю, стоит пойти на эту экранизацию. Совместить, так сказать, приятное с полезным.

И бла-бла-бла…

В эпистолярном жанре Мильке равных нет. Проще ей так мысль выражать. Даже когда я голосовое отправляю, она строчит текстом. Одна проблема — мне ее простыни читать не особо интересно. Чаще всего так же, как и сейчас, лишь бегло хапаю суть.

Егор Нечаев:Ок.

Забросив телефон в карман, пробиваю по бокам куртки в поисках шапки.

«Твою налево… Очередную пофенил…» — сокрушаюсь вяло.

Предвидя беспокойство мамы — единственной женщины, у которой есть нехилые возможности на меня влиять — морщу лоб, чтобы вспомнить, где мог оставить гребаный колпак.

Если в Ледовом дворце, то после вечерней тренировки успею забрать… Да стопудово в Ледовом. Нигде ведь больше сегодня не таскало.

Как же чертовски холодно, однако.

Двинув плечами, накидываю на голову капюшон. Ловлю бегунок распахнутой на полбака куртки и подтягиваю молнию. Отвожу спортивный баул за спину и прячу кисти в карманы штанов.

Все я правильно делаю. Сомнений нет.

Мелкая Филатова — моя ровесница. Моя зона ответственности.

— Прибыли, — извещаю парней у здания гимназии, которой заправляет невменяемая семейка Филатовых.

Педагоги, что их. Вот поймаю мелюзгу… Проясним.

— Невелика крепость, — оценивает Рацкевич вальяжно.

На самом деле по размерам достаточно большая. Выстроенная квадратом. Чтобы попасть на территорию, нужно преодолеть вырезанный в передней части здания туннель и пройти ворота.

Капюшон сносит, и отросшая смоляная челка лезет мне в глаза. Смахнув ее набок, машинально цепляю пальцами вставленное в бровь кольцо. Потягиваю до ощущения легкой боли.

— Укроемся от ветра, — киваю в сторону арки.

Едва ступаем в подворотню, с намеренной угрозой вспарываю взглядом пространство. Собравшаяся там школота на нас, чужаков, естественно, не менее агрессивно таращится.

Шумят, обсценную лексику гнут — все как везде.

Ничем эта хваленая шарашка с физико-математическим уклоном других учебных заведений не лучше. Та же деградация. Что бы эти долбанутые Филатовы себе ни думали.

— Пима, — цедит Яббаров приглушенно. — Иди разузнай, не было ли еще нашей красоты.

— А почему я-то? — стремается тот.

— А потому что мы решили тебя здесь оставить, — ерничает Китаец, выдавая такую ржавчину, что все без исключения морщатся. — Математику изучать будешь. Углубленно. Давай, знакомься с новым племенем.

— Пошел ты, штрудель…

— Это я штрудель? Ниче не попутал, тугодум? Ща как размотаю!

— Ша, — торможу, когда уже сталкиваются лобешниками. Растолкав, бросаю остальным: — Следите за ними.

Нахожу в кармане куртки спичку и вставляю в рот. Придерживая одними губами, выдвигаюсь к местным.

«Мораль в том, что пока ты держишь в узде свой гнев, спичка остается целой. Не справишься, сгорит не только спичка. Вспышка — всегда лишь начало катастрофы. Помни об этом, когда держишь ее зубами. Только ты отвечаешь за контроль над собой», — слышу размеренный голос брата, будто он прямо сейчас со мной говорит.

Шагая, определяю среди интеллектуалов лидера. Это несложно — пока белобрысый отражает мой прицел, остальные, тушуясь, нервно бегают глазками от меня к нему и обратно.

— Егор Нечаев, — представляясь, протягиваю руку.

— А я тебя знаю, — заявляет в лоб. Отвечая на рукопожатие, уточняет: — Ты капитан «Драконов», верно?

— Верно.

— А я в «Северных птицах» играю. Вячеслав Пенцарский, слышал?

Делаю вид, что слышал.

— Без шлема не признал.

Белобрысый расплывается в ухмылке.

— И что ты у нас в гимназии забыл? — интересуется, не прекращая лыбиться. Спорт и образование далеко не всегда награждают человека какими-то разительными преимуществами. И все же проницательный взгляд, которым Птица пытается вскрыть мне череп, не позволяет с маху определить его в категорию летающих через забор валенок. — Девчонка какая-то интересует?

Я накаленного зрительного контакта не избегаю. Не моргая, выдерживаю. И даже сам, умышленно медля с ответом, затягиваю.

Невербальная трансляция сигнализирует: «Зря напрягаешься. При желании я продолблю тобой лед и вытру с асфальта прошлогоднюю грязь».

Ну а вслух все по теме:

— Директорская дочка.

Без обиняков.

На лицах «одаренных» страстное негодование.

— Че он сказал?

— Слав, ты это слышал?

— Он, на фиг, попутал!

— Держите меня семеро, а то восьмеро не удержат!

Я не отступаю. Но и не нападаю. Даже рук из карманов не вынимаю. В отличие от всполошенных математиков, в принципе никаких эмоций не выказываю. Оставаясь на месте, лениво перекатываю языком спичку, пока какой-то педальный пони не вырывается вперед, чтобы начать скакать передо мной как ужаленная шавка.

Мантра летит к черту.

Выдернув спичку изо рта, чиркаю ею о шероховатую стену и хладнокровно пихаю горящим концом кренделю в ноздрю.

— А-а-а-а, — горланит потерпевший, резко отскакивая назад. Зажимая ладошками пол-лица, гундосит ором: — Пацаны!!! Пацаны!!! Он мне нос поджег!!!

— Ты дебил, Хомыч?.. Это же Нечаев… Че ты прыгаешь?..

Я не дергаюсь. Наблюдая за веселенькими танцами аборигенов, молча вставляю в рот новую спичку. За это время подтягиваются остальные Драконы. Без какого-либо самоуправства толпой за моей спиной встают.

— Зачем тебе Агния? — тон Пенцарского в масть писклявым товарищам взмывает на верхние позиции.

Кроме того, задавая этот долбаный вопрос, волнистый попугай с самомнением орла совершает навстречу мне шаг храбрости. Недостаток роста компенсирует натянутой до выпуклых от усердия жил шеей.

Гигант штопаный.

Стискиваю спичку и, ухмыляясь, кровожадно обнажаю зубы.

— Затем, что между нашими семьями возникло недоразумение, которое я намерен решить, — говорю спокойно.

— Фига се недоразумение… Ну ты… — запинается Пенцарский. — Ну ты борзый, Нечай! — припечатывает на выдохе.

— Не борзый, а уверенный, — поправляю без какой-либо суеты. — Уважаю честность. Топлю за справедливость, — повышаю голос только для того, чтобы вся подворотня меня услышала, но твердости не теряю. Никакой спешки. Никакого волнения. Никаких сомнений. — Ну и за своих, как за веру — всегда горой. Потому что семья — это храм.

Едва я доношу эту информацию, застывший воздух сотрясает слабый перестук каблуков. Я бы на этот звук внимания не обратил, да вот странность: местные, как по тревожной сирене, разлетаются.

— Идет, идет… — несется гомоном.

Приклеившись спинами к стенам подворотни, задроты направляют к ведущему с улицы арочному проему абсолютно блаженные взгляды. Задаваясь вопросом, что за эпидемия вдруг охватила гимназистов, я тупо на инстинкте туда же смотрю.

Вселенная перезаряжает винтовку.

А.Г.Н.И.Я.

Слышите эти выстрелы? Я в решето.

Эпизод второй: Начало войны

Ч.Е.Р.Т.

Проблема не в том, что у пассионариев этой богадельни коллективное бешенство. Проблема в том, что икона сошла с витража.

С каким дьяволом у Филатовых контракт, чтобы создавать таких дочерей?

Старшую — бывшую девчонку Яна — мы с братьями кулуарно называли Афродитой, потому как там, чего греха таить, десять из десяти. Я предполагал, что мелкая тоже должна быть на уровне. Но, черт возьми… Не лучше же! К северному сиянию, нецензурная брань, я не готов.

Житие-бытие, фигли. Дает жару, признаю.

Чисто внешне Агния Филатова обладает исключительной красотой. Я с такой прежде не сталкивался.

Это полная жесть. Упасть — не встать. Но я не упаду, отвечаю.

Сердце — вверх-вниз. Изрешеченная грудь, подобно раздолбанной шахте лифта, тарахтит. А в нее еще, по всем ощущениям, пятитонник влетает. Были бы кости тоньше, сказал бы, что все до единой раздроблены — ломает бескомпромиссно.

Да, так, получается, бывает…

Возможно, нам лгут. Не все тайны мироздания раскрыты.

А.Г.Н.И.Я. — преступление против человечества. Ну, против мужской половины — так точно. Оружие массового поражения.

Педагоги, вы там вообще уже? Что за испытание для психики?

Прям подташнивает от красоты этой чертовой примы. Резко бросает в жар. В венах стремительно растет давление — миг, и кровь разносит штормовыми волнами.

Филатова идет как королева, хотя, будем честны, по возрасту тянет только на вшивую принцесску. Несет себя, не замечая ни своих верноподданных, ни нас — чужаков.

Просто крышка, че за царица?

Я сдуру решил, что сегодня знаменательная дата. А по факту оказывается, что у Мелкой и без меня что ни день, то бенефис.

Ну и флаг ей в зубы.

Я-то уж точно способен себя контролировать. Моя воля выше всего.

Быстро прихожу в себя.

Облепившие же подворотню вассалы признаков жизни как не подавали, так и не подают. Недотепы угашенные. Хоть бы заискивающие улыбочки выдавили… Герои, ну! Не тут-то было. Осоловело глазеть на директорскую дочку — весь удел.

Всех все устраивает? Допустим.

А у меня вот ввиду воспитания случается приступ острейшего патриархата. Подмывает принять роль костолома и взять шефство над звездой, которая, вполне вероятно, вовсе не в восторге быть в этой секте мечтой сотни дебилоидов.

Скрипнув зубами, выплевываю изжеванную спичку.

«Черт бы тебя побрал, Егор… Эта шкатулка с двойным дном», — напоминаю себе.

Ф.И.Л.А.Т.О.В.А.

От нее, однозначно, следует держаться подальше.

О.П.А.С.Н.О.

Понимаю это, но, увы, у меня нет возможности ждать, пока она состарится и станет седой, морщинистой и толстой.

Не теряйся, мужик. Нельзя.

Так-то у меня все же неплохо с математикой. Из точки А в точку Б добраться — нефиг делать.

Шаркнув подошвой берца по мощенному покрытию, резко выступаю вперед, дабы преградить Филатовой дорогу.

Черт подери… Ну и масштабы…

Вон она даже одета как скучно, а кишки наматывает, словно невесть во что выряжена… Серое пальто, пара сантиметров темно-зеленой форменной юбки из-под него — это едва выше колен. Колготки еще более невзрачные по цвету, чем дурацкое пыльное манто. Да ко всему плотные, как рейтузы — фиг догадаешься, есть ли под ними живая плоть.

Королева, чтоб ее, гребаной добропорядочности. Пример для всех.

Вокруг нее словно магнитное поле вибрирует. Оно и притягивает, и отталкивает одновременно. Лады, признаю: физически крайне сложно это воздействие выдерживать.

Но, встав перед Филатовой, я зачем-то продолжаю ее изучать.

А ведь ничего эту девчонку не портит. Даже унылый болотного цвета берет.

Кислород заканчивается — мне срочно нужен микрозайм. А пока мой ангел с двумя вышками, доктор юридических и медицинских наук, его оформляет, я стою и жду мысль. Ничего зашкварного, что в голове в это время совсем не по статусу разбивается чет инородное и очень сиропное.

На сладком личике сердечком, среди всех ярко-выраженных элементов, пышным бантом цветут спелые, как сочная малина, губы.

«Маэстро, иди на фиг!» — гоню ворвавшегося под череп писца.

И все же… Эти ее губы — ядерный заряд машины для убийства.

А.Г.Н.И.Я.

Пока ангел мешкает, меня чуть не накрывает пи… пианино.

В потрясении улавливаю свой тяжелый выдох.

Ч.Е.Р.Т.

Рот наполняется слюной, но, заставляя себя глотать, не ее в недра желудка отправляю. По ощущениям, будто шайба за шайбой проваливается. Накидываю гору и застываю.

— Разговор есть, — толкаю из-за неясного волнения излишне агрессивно.

Девчонка вздрагивает.

Черт возьми…

Я не подонок. Есть понимание о чести. Нет желания запугивать.

Перевожу дыхание, чтобы поправить ситуацию, как вдруг А.Г.Н.И.Я. вскидывает взгляд.

Сколько там в килотоннах? Никто не даст ответ.

Миг, и я ослеплен.

Прежде чем принимаю решение поднимать армию, работающий в режиме долбаной экономии организм критически теряет численность самых важных клеток.

Я плохой или хороший?

Один контакт с Филатовой, и зло выползает на свободу, чтобы разойтись по моему нутру черным нефтяным пятном.

Засада. Не дай Бог зажечь спичку. Хорошо, что мои все по карманам припрятаны. Однако в глазах Агнии, будто назло, жаркие искры мятежа вспыхивают. Этого достаточно. Зашториться не успеваю. Подрываюсь.

— Что тебе надо? — ее мелодичный голос с нереальным трудом пробивается в мое звенящее сознание.

Дикий трепет пронизывает иглами нутро.

А.Г.Н.И.Я., чтоб ее…

Спрятав ладони в карманах штанов, облизываю обветренные губы. Во рту сушь. За грудиной сдавливает. Тянет закашляться — сдерживаюсь. Двинув головой, слегка наклоняюсь к Филатовой.

— Але, ля, — толкаю хрипло, собирая все внимание девчонки. Замирая на расстоянии жалких сантиметров, удерживаю взбудораженный взгляд королевы. Между нашими зрачками, как между двумя враждующими мирами, устанавливается космическая связь. Темные диски глаз А.Г.Н.И.И., расширяясь, пытаются утащить меня в водоворот безумных и глубинных, будто скрытых ото всех эмоций, но я напрягаюсь и прерываю операцию. Сердцебиение после этого учащается до такой степени, что за грудиной зарождается дрожь. Странным образом этот тремор, несмотря на все усилия с моей стороны, устремляется наружу. Лишь кожа, как финальный барьер, и останавливает — рябь по телу ползет. — Знаешь, кто я? — спрашиваю приглушенно.

— Знаю, — выпаливает Филатова отрывисто.

Снова страх ее улавливаю. Это проясняет мозги.

— Не бойся меня. Я не обижу, — сообщаю снисходительно, проявляя естественную для нормального мужчины заботу о том, кто слабее. — Все, что мне нужно — чтобы ты сказала здесь и сейчас, перед твоими и моими друзьями, что заявление, которое твоя сестра катала на моего брата — клевета. Надеюсь, у тебя хватит достоинства также извиниться, потому как, знаешь, малая, так не делается.

— Извинилась?.. Извинилась?! — шипит, затрещав, словно подожженный фитиль.

Открываю рот, чтобы дать более подробные пояснения не такой уж и умной гимназистке, как вдруг она заряжает мне по голове портфелем, который по виду и по весу ощущается массивнее сундука моей прабабки. Черт возьми, да у меня башня на два этажа разъезжается. О рельсовом механизме представление имеете? Вот-вот. Тынц, и у меня терраса.

Но дело не в самом ударе, конечно. И не в непредвиденной перепланировке.

Я такого не то чтобы не ожидал… Блин, конечно, не ожидал!

В этот момент меня будто сама жизнь приложила. Картина мира, к чертям собачьим, нарушилась.

Чтобы какая-то девчонка посмела ко мне дернуться? Никогда такого не было! Ни одна и голос повысить не смела.

Что не так с этой дурой?!

— Слушай сюда, Эйнштейн, у тебя, походу, координаты сбиты, — выдыхаю тяжко. — Придется заняться их корректировкой.

— Не смей ко мне лезть, грязнолапый, — чеканит пропащая в ответ. — Ты и твоя преступная семейка — все, что я презираю.

Разозлившись, надвигаюсь и нагло перехватываю талию девчонки ладонями, хотя еще секунду назад не планировал ее трогать. С силой стискивая, отмечаю, как лицо прелестницы багровеет от возмущения.

— Ты пожалеешь, сын тьмы!

О, нет, она не шкатулка. Это сравнение для тупой пафосной дешевки слишком изящно.

Вдыхая, чувствую, как сжимается грудная клетка. Схлопывается, словно чертов капкан.

— Это ты пожалеешь, мыльница тщеславия. Я обещаю.

Сразу после этого на нас налетает толпа. Защищающие свою королеву задроты-математики схлестываются с ринувшимися с другой стороны Драконами. Едва успеваю эту самую королеву оттолкнуть на безопасное, чтоб ее, расстояние.

И, черт возьми… Как позже окажется, это лишь первая моя из-за нее драка.

Эпизод третий: Переменчивость мечты

Май первого года войны.

Послеполуденная дрема. В распахнутом окне, словно в раме, пейзаж неунывающего южного города — фонтан, сквер, великолепие оперного театра, влекущее тепло.

Внутри класса тишина. На задних партах реально кто-то спит. Остальные же, включая меня, нежатся в пленительном мороке, который создает для нас завораживающий голос Виктории Сергеевны.

Подавшись к пробивающимся сквозь пышную листву клена солнечным лучам, я в почтительном благоговении прикрываю глаза. Жду дразнящего дуновения врывающегося с улицы ласкового ветерка. Он не задерживается. Миг, и кожу осыпает мурашками. Внутри же приятнейшим образом разливается тепло.

Ах, как все-таки хорошо! Чудесно как!

Подперев рукой подбородок, с улыбкой предаюсь очарованию этого прекрасного забвения.

— Обратите внимание, как гениально автор играет с чувствами читателя, — взывает Виктория Сергеевна деликатно, не нарушая волшебства момента. Она лишь первые сцены пьесы читает, а я уже вижу ту самую Средневековую Верону — каменную и монументальную, торговую и оживленную, аристократическую и знатную. Далее, по мере растущего в повествовании напряжения, проникновенный голос учительницы добавляет живописным изображениям необходимых для существования деталей, звуков, красок, запахов, движений, эмоций. Застывшие кадры обретают жизнь. — Шекспир описывает чудесное мгновение, в котором двум юным душам, вопреки навязанной их семьями ненависти, дано увидеть чистоту друг друга.

В моих мечтах Ромео имеет определенную внешность. Он выглядит точь-в-точь как Святослав Усманов.

Свят… Святик…

Ох, как же кружит голову запретная любовь!

Сначала парень сестры, а после некоторых событий и вовсе — враг всей моей семьи. Ну разве может это быть обычным совпадением? Вы видите эти параллели? Я влюблена в него, а он — в меня. Иначе тот поцелуй в холодном декабре не был бы таким крепким.

—Не знал я, что такое красота, покуда не увидел этой ночи,— выдерживая паузы, Виктория Сергеевна выхватывает лучшие фрагменты из произведения Шекспира. Я знаю эти строки наизусть. Двигая губами, беззвучно повторяю за педагогом: —Святая, если позволишь, то рукой я к грубой ласке приложусь, как к храму.

Ах, ну до чего же изумительно! Скорей бы отвечать! У меня на тему «Ромео и Джульетты» потрясающая речь заготовлена… С зимних каникул этого дня ждала!

Закинув ногу на ногу, беспечно болтаю в воздухе стопой.

— Автор знакомит нас с прекраснейшим из чувств — любовью, — подчеркивает Виктория Сергеевна. Я мысленно поддерживаю. —О, Ромео, Ромео! Зачем ты Ромео? Отрекись от отца, иль, если можешь, меня возьми к себе, отказом мне свое имя искупив…— цитирует учительница далее, тем самым как нельзя лучше описывая нашу со Святославом Усмановым историю. — В этой сцене Шекспир заставляет нас верить в то, что сила этих чувств способна преодолеть все, ведь Ромео отвечает Джульетте:Я клялся светом этой тайной ночи, что для тебя я больше не Монтекки. Твое имя стало мне важней, чем род.

Да-да-да, мы со Святом важнее того, что натворил его отец. Никаких изъянов я в фамилии Усманова, в отличие от своих родных, не вижу. Есть только Он.

Красивый. Внимательный. Заботливый. Дружелюбный. Веселый. Надежный. Благородный.

Настанет день, и я для него тоже стану значимее всех. Это предрешено.

— И все же на протяжении всего повествования мы ощущаем обреченность, — отмечает Виктория Сергеевна.

«Отчасти», — соглашаюсь с ней я.

— Несчастье висит над героями как собравшаяся в небе гроза. Этой грозе суждено обрушиться — сомнений нет.

Меня это не страшит.

Потому как в ожидании трагедии есть своя магия.

Красота. Гордость. Величие.

—Возьмите мои губы, печальные поцелуи, и навеки пусть останется этот яд на устах…— декламирует Виктория Сергеевна далее.

Я со всей искренностью драматично вздыхаю.

О, я проживаю этот эпизод со всей мощью выраженных Шекспиром эмоций. Внутри меня будто концерт симфонической музыки разворачивается. Жертвенность, грусть, боль, нежность, страх, гнев, безысходность, любовь, принятие — невероятно яркие чувства охватывают душу. Сворачивают ее и, как говорится, разворачивают.

Я уже где-то очень высоко. Парю над этим жалким грешным миром.

И вдруг…

В мир моих восхитительных грез каким-то возмутительным образом врывается нехарактерный Средневековой Вероне рев двигателя внутреннего сгорания.

Застигнутое врасплох сердце, резво дернувшись, чуть не вылетает из груди. И все это прежде, чем я успеваю открыть глаза, чтобы впиться злющим взглядом в рычащий у фонтана мотоцикл.

«Н-Е-Ч-А-Е-В!!!» — горланю я сидящему на нем парню мысленно.

Между нами не меньше трехсот метров. Он к гимназии спиной. У меня зрение так себе. Но нет никаких шансов на то, что я не узнаю подонка. И дело не в банальном «высокий, широкоплечий, темноволосый…» Не это выделяет его из толпы, а манера держаться. До беса гордая осанка. Дьявольская уверенность в движениях. Эталонная, будто военная, выправка. Если бы я не знала, кто он, решила бы, что его вырастили на какой-то секретной экспериментальной базе. Вырастили как зверя. Беспощадного воина.

Я ненавижу, когда этот отморозок пролазит в безграничную степь моих фантазий. С ним они становятся мрачными.

Черт. Черт. Черт.

Снова ОН! Снова ОН!

Мне, в отличие от Нечаева, самообладание отказывает. Глубинный крик давно не дарит нужного успокоения. При виде жестокого ублюдка в сознании зреет четкая потребность: вскочить, разорвать ни в чем не повинную тетрадь, опрокинуть парту, затопать ногами и, наконец, проораться в голосину. Последнее, вероятнее всего, с применением самых грязных слов. Его проклятая фамилия и непристойные выражения — идеальный набор. Чтоб его, почти праздничный.

Но…

Увы.

Я не могу себе такого позволить.

Смакую расправу исключительно в мечтах. Сердцебиение нарастает до критических пределов. Моя внутренняя Сукэбан[2] размахивает катаной, пока не сбивается дыхание.

О, да… Да… Да…

Как бы я хотела в реальности пустить Нечаеву кровь!

Возможно, я бы выменяла за эту материализацию все остальные свои грезы.

Пульс с такой оглушающей громкостью грохочет, что я не слышу, как ко мне обращается педагог.

— Аги! — приглушенно шипит Настя, толкая меня в бок.

Совершая судорожный вдох, осознаю, что до этого какое-то время не дышала.

— Да… Виктория Сергеевна… — бормочу поспешно и хрипловато. Щеки пылают, аж кожу щиплет. — Представляя события пьесы, я в буквальном смысле погрузилась в них. «Ромео и Джульетта» — мое любимое произведение. Чтение вызвало доселе неизведанные переживания…

И все. Ступор. Мысль обрывается. Я прикладываю усилия, лихорадочно роюсь в своей голове, но ранее заготовленный монолог не находится. Он, блин, попросту исчез.

Украли. Все украли.

Нет во мне того возвышенного трепета, которым дышала мгновение назад. В животе настоящее кладбище мертвых бабочек.

И все из-за Нечаева!!!

Четыре месяца со дня нашей первой встречи прошло, а этот придурок не оставляет меня в покое ни на день.

Библиотеки, музеи, парки, торговые центры, спортивные площадки, кафе, кружки и секции… Он появляется везде! Даже моим музыкальным классом по скрипке не гнушается. Но это периодически. По извращенному желанию гада. А вот поджидать меня после школы — каждодневная пытка. Обязательная часть нашей войны.

Мне и до прихода в мою жизнь Нечаева было сложно. Сложно оставаться собой, когда вместо короны дорисовали рога. Хотя мама утверждала, что я себе надумала, что все по-прежнему любят меня, что восхищаются мной… Я чувствовала, что после разразившегося вокруг нашей семьи скандала обращенные на меня взгляды стали другими. Загоняя себя навязчивыми переживаниями в темноту, чуть не сошла с ума.

И тут ОН… Один из Нечаевых!

Делать вид, что его не существует, не получается. Я привыкла держать марку. Даже если на душе погано, и уверенности в себе совсем нет. Однако, когда рядом возникает Егор Нечаев, вся моя энергия уходит на злость. Меня от нее буквально колотит! Естественно, что в таком состоянии все разумные мысли выносит из головы. Чтобы не совершить ошибку, которая может стоить мне репутации, я цепенею и замолкаю, но в душе в этот момент горю.

После драк, которые Нечаев не единожды устраивал у ворот гимназии, все изменилось настолько, что теперь, когда он заявляется, никто другой не рискует находиться рядом со мной.

Вот тебе и доблестные защитники! Мерзкие трусы!

Даже Настька сливается, когда этот беспредельщик увязывается. Говорит, если ее родители увидят с ним, возникнут серьезные проблемы. А у меня, блин, не возникнут?!

Нередко Нечаев следует за мной в транспорт.

О, это я ненавижу больше всего!

После обеда троллейбус всегда забит. Но этому гаду всегда удается затолкать меня на заднюю площадку, чтобы уже там беспрепятственно гнобить.

— Ты такая фальшивка, Немезида. Просто жалкая пустышка, а строишь из себя Бог весь что. Не все на обертку ведутся. Умные видят тебя насквозь.

Голос у Егора Нечаева низкий и слегка хрипловатый, будто слегка посаженный. А еще его голос глубокий и неторопливый. Безжалостный. Проникновенный и въедливый. После этих поездок я долго не могу от него избавиться.

Как и от запаха Нечаева.

Я не знаю, что он приносит… Возможно, бензин или моторное масло. Но это не каждый раз. Что присутствует каждый раз, так это жар, густая острота и едва уловимая терпкость.

У Нечаева грубые, шершавые, нахальные руки.

Никто не смеет меня касаться. Никто. А он… Он смеет. Лезет без спроса к моим кистям, запястьям и даже к лицу. Любое его прикосновение порождает столь рьяное отвращение, что меня начинает мутить. Внутри разворачивается революция. Но я не вырываюсь. Не хочу выглядеть смешно.

— Отстань ты, чертов подонок! Сколько можно?! Тварь. Горилла. Отморозок. Ненавижу!!! — пыхчу я обычно Нечаеву в грудь, глухо дозируя кипящую внутри злость.

Главной, иногда невыполнимой задачей все это время остается не поднимать взгляда. Ведь от его хамских глаз цвета жженого меда становится душно до смерти.

Если мне удается отвернуться, Нечаев все равно не унимается. С гнетущим намерением тяжело прижимается к спине. Я пытаюсь не прогибаться, даже когда кажется, что вот-вот треснет позвоночник. Порой, когда от напряжения семь потов сходит, ищу опору руками. В троллейбусе кругом грязь и пыль, а мне приходится упираться ладонями в окно задней площадки. Нечаев отброс, говорю же: то, накрыв мою кисть своей, едва не ломая кости, агрессивно вдавливает ее в стекло, то льет мне на пальцы газировку.

Я терпеть не могу, когда марают мои вещи. Внутренне это доводит до неистовства. И вот эта мразина… Он постоянно меня пачкает! С января не было ни дня, чтобы я вернулась из школы чистой.

— А че ты такая мелкая, Филатова? Ты не думала о том, чтобы вырасти? Шея болит к тебе горбатиться.

Он действительно наклоняется каждый раз, когда хочет что-то сказать. Я против того пара, которым он обдает мою совершенную ушную раковину. Но… Лучше так, чем кто-то нас услышит. Я же сгребаю в кулаки его одежду, когда подтягиваюсь, чтобы отвечать.

— А че ты такой большой и тупой, Нечаев? Вся энергия уходит на мышцы? На мозги не остается? Свернись калачом и катись-ка ты домой!

К сожалению, его невозможно вывести из себя. Даже самыми отвратительными оскорблениями. Он слишком уверен, чтобы принимать всерьез чье бы то ни было мнение.

В ответ на такие выпады Егор чаще всего молчит. Смотрит прямо в глаза и молчит. И тем самым буквально вынуждает начать изворачиваться, молоть какую-то чушь. С ним мне некомфортно до жути. Особенно когда уголки его губ приподнимаются в улыбке. Ведь в ней нет ничего доброго. Только избыточная жестокость.

— Сестра-то покрасивее тебя будет, Немезида. Ты так… довесок.

Думаете, что в такие моменты мне хочется плакать? О, вы крайне сильно заблуждаетесь! Меня бьет та дрожь, которая грозит однажды перерасти в эпилепсию. По телу носятся не мурашки, а чернобыльские мутанты. И обитают они не только на поверхности моей кожи, но и глубоко внутри тканей. Уверена, они добираются даже до генетического кода.

Ох, как же отчаянно мне порой хочется отхлестать Нечаева по щекам.

Как бы это выглядело со стороны? Катастрофически!

Все, что я могу себе позволить — тихо и подло царапать врага. Забираясь ногтями под футболку. Нижняя часть его спины, должно быть, выглядит как реклама когтеточки. Я воочию не лицезрела, но спустя время шероховатость ощущалась столь явно, что хотелось урчать от потехи.

А что?

Никто не защищает меня, когда гад выкручивает руки. Всем плевать! Эти глупые троллейбусные бабки еще и смотрят осуждающе, словно я по доброй воле с этим австралопитеком контактирую!

Иногда Нечаев наглеет настолько, что лезет ко мне в портфель. И этому я, как и большинству его выходок, не могу препятствовать. Ему все нипочем! Даже если вкапываюсь маникюрчиком и деру его лапу. Он, не мигая, смотрит мне в глаза и терпит. А потом, когда у меня заканчиваются силы, достает все, что вздумает. Чаще всего мои школьные тетради, чтобы что-то там вычитать, перекрутить смысл, указать на ошибки — очередной способ поиздеваться.

— Я отличница! Не тебе меня учить!

— Твой отец директор гимназии. Естественно, ты отличница. Одно уточнение: дутая.

— Что?! Что ты себе думаешь, дубина?! Я разнесу тебя в пух и прах на любом конкурсе!

— Разве что только на конкурсе тщеславия.

— На любом!

— Ты же у зеркала больше времени проводишь, чем за учебниками. Листнул твои соцсети — сплошь убогие танцульки, бестолковое кривляние и кричащее самолюбование… Говорю же, ты — пустышка.

— А ты — бревно неотесанное!

— Звучит получше, чем пустышка.

— Знаешь что… Моя красота для тебя недосягаема!!! В этом все дело? Ты бесишься, потому что тебе со мной не светит!

Грязные глаза Нечаева так грозно блеснули, что я на миг допустила, будто попала точно в цель.

Но потом он заговорил.

— Знаешь что… — отразил с ухмылкой, которая тотчас вызвала безотчетную тревогу. — У меня никогда и мысли не возникало, чтобы причинить боль девчонке. Тебя же, Филатова, я готов удушить и сожрать. Это все. Ничего больше.

Толкнув его в грудь, я тогда вылетела из притормозившего троллейбуса за три остановки от дома.

Почему задело?

Не то чтобы я хотела нравиться Нечаеву… Но как он мог отрицать мою красоту?! Если я не красивая, то зачем вообще это слово нужно? К кому еще его применять?

Понимая, что придурок вновь явился, чтобы перехватить меня на выходе из гимназии, так нервничаю, что раньше времени тошнить начинает.

Черт.

Что мне делать?

Я не могу пожаловаться. Это исключено.

Однажды Нечаевы уже разрушили жизнь моих близких. И говорю я это не для красного словца. Без всякого преувеличения. Отношения между Филатовыми и Нечаевыми не нуждаются в романтической драме. Эта ненависть черна, как ад, и искренна, как рай. Из-за Нечаевых умерла моя бабушка, заболел дедушка, осунулся папа, потухла мама и чуть не ушла на тот свет сестра. Я тоже немало слез пролила. Казалось, что всему конец — счастья больше не будет никогда… Парадокс, но второе дыхание открылось с появлением в моей жизни ненавистного Егора Нечаева. А ведь это его старший брат нас всех довел, когда полез к сестре…

— Агния? — растерянно протягивает Виктория Сергеевна. Суматошно моргая, я с трудом возвращаюсь в реальность. — Очень рада, что книга тебе понравилась, — мягко напоминает о Ромео и Джульетте. Едва ли не впервые учителю приходится помогать мне с ответом наводящими вопросами: — Какой акт пьесы тебя впечатлил больше всего? Наверное, есть любимые цитаты.

— Конечно, — в запале подхватываю я.

И…

С улицы вновь рокот железного зверя доносится. А еще грубые голоса, громкий смех и дурацкий рэп. Абсолютно неосознанно мой взгляд вновь в ту сторону устремляется. Сидя на своем гребаном спортивном мотоцикле, Нечаев, очевидно, забавы ради, накручивает рукоятку газа, наполняя культурный центр не только бешеным ревом, но и клубами дыма.

Что за конченый ублюдок!

Как он смеет управлять транспортным средством с большим объемом двигателя, если по закону еще не имеет на это права? Хотя чему я удивляюсь… Это ведь один из Нечаевых! Закон не для них писан!

— Агния? — повторяет Виктория Сергеевна требовательнее.

Смотрит на меня в удивлении. Ждет ответа.

Любимые цитаты? Кто ж их, черт побери, помнит?

Выпаливаю совсем не то, что планировала:

—Прощать врага — значит убивать.

Эпизод четвертый: Высоконравственность кровной зарубы

Сентябрь первого года войны.

Старт осени, а город уже дышит сыростью. И застывший в классе термоядерный запах краски, который еще в прошлом веке кто-то больно умный признал чертовым знаком свежести, лишь усложняет процесс адаптации к самому отвратному периоду года.

Сезон #изо_дня_в_день_хренотень объявляется открытым.

Торжественную часть, воспользовавшись занятостью родителей, благополучно пропустил. Все эти кринжовые ритуалы, занудные речи, нелепые стишки и стремные песнопения о прелестях школьной жизни в исполнении отборных мамкиных молодцов и умниц еще в первых классах набили оскомину. На тему школы у меня в целом свой взгляд. Если и рвать глотку, то только в обратку — о том, как лучшие годы улетают в трубу. Но для этого тоже нужно повышать мотивацию. Пока что любая творческая активность мне тупо влом.

Отсидеть бы уроки сегодня. А завтра уже тренировки начнутся. В спортивном режиме скрыть прогулы — раз плюнуть.

Вскинув голову, нахожу взглядом находящуюся за первой партой Эмилию. Охота скрасить минуты унылого ожидания — позалипать на красоту. Вот только проблема — не якорит. А летом казалось, скучал. Прокачивал скиллы. Готовился по полной ответственность взять. Сейчас призадумался: а оно мне надо? Ради чего? Эмилия Ломоносова — вариант, конечно, достойный, но и напряга немало.

Кладу в рот спичку. Вращаю языком. На автомате подмигиваю обернувшейся, будто ощутившей мой тягостный взгляд, Мильке.

Сразу после этого отвлекаюсь на телефон.

Мать их всех[3]:Я все еще жду фотоотчет с линейки, сыночка.

Егор Нечаев:Ты должна мне верить на слово, ма.

Мать их всех:Сыночка, ты мой третий ребенок. Посыл улавливаешь?

Я морщусь. Озадаченно потираю пальцами переносицу. Задумчиво потягиваю кольцо в брови. Не то чтобы не понимаю, к чему она клонит. Понимаю, конечно. Обмозговываю тактику противостояния.

Егор Нечаев:Я мужчина, мам. Тебе пора начать считаться с этим статусом.

Свободу Вилли[4], ля.

Мать их всех:Вот таких мужчин у меня четыре, да. Голова вся седая.

Егор Нечаев:Не седая ты, эй.

Мать их всех:Только потому, что я регулярно крашусь))

В другой ситуации я бы высмеял то, что она в очередной раз насыпала когтей[5]. Но сейчас не в том положении, чтобы шутить. Да и настроение так себе.

Егор Нечаев:Ты самая красивая женщина на всем белом свете.

Мать их всех:Прогулял все-таки, свинюка ты такая?!

Егор Нечаев:Бинго.

Мать их всех:Сына…

Черт.

Троеточие от мамы хуже любых скобок.

Мать их всех:Я ведь просила о такой простой вещи — поприсутствовать на торжественной линейке. Пассивно, сыночка)) Это же память, дурачок ты! Это на всю жизнь!

На всю жизнь у меня другое.

Егор Нечаев:Прости, мам. Ты отвлекаешь от урока.

Мать их всех:Явишься домой — поговорим.

Это означит только одно — с возвращением стоит повременить.

— Нина Михайловна! Нина Михайловна! — горланит через весь класс сидящий рядом со мной Китаец. — А вы сами-то в Германии были?

— Понимаю, к чему ты клонишь, Яббаров, — клокочет педагогиня с придыханием зарождающегося возмущения. — Нет, не была. Но это не мешает мне знать немецкий в совершенстве.

— У-у-гу-м… — протягивает долбаный нигилист, ставя ее слова под сомнения и тоном, и всем своим, блин, видом. — И все же… Нина Михайловна… Дорогая вы наша… — расписывает со стебом. Со стороны почти невинно все это выглядит, но Петрухина за годы классного руководства изучила нас от и до. Когда еще нет повода для ругани, нечто дурное обычно уже назревает. Неудивительно, что в этот момент у нее начинает дергаться глаз. — Вот Егор Нечаев в Германии все лето провел… — продвигает Яббаров дальше, явно рассчитывая раскрутить эту тему на оставшуюся половину урока. Мрачно смотрю на идиота, но он не реагирует, потому как уже вошел в раж. — Может, пусть Нечаев хотя бы в общих чертах расскажет, как там на самом деле, а?

— Да, пожалуйста! Пожалуйста, Нина Михайловна! — поддерживают его девчонки.

Петрухина в не самом выгодном положении застывает. Обложили.

Я стискиваю челюсти. Напряженно смотрю перед собой. Практически не шевеля губами, сквозь зубы глухо предъявляю Яббарову:

— Ты, чтоб тебя, попутал?

— Да ладно тебе, брат… У старухи от скуки сдохнуть можно. Выручай, — отзывается тот так же тихо.

— Ну что ж… — крякает принявшая неизбежное учиха. — Если в общих чертах, — тут она, естественно, акцентирует жестко, — я не против.

— Вельми благодарствуем, Нина Михайловна! Низкий поклон! — расшаркивается Яббаров. Не меняя тона, обращается и ко мне: — Расскажи же нам, Егор Романыч, как там в Дойчланде?

Я хмурюсь. Раздраженно катаю спичку.

И выдаю:

— Как везде. Что не herr(нем. — господин), то der große(нем. — великий).

Класс разрывается от смеха. Педагогиня багровеет.

— Нечаев, выбирай выражения! — прикрикивает малахольная. — Если не хочешь, конечно, в первый же учебный день отправиться к директору!

Зря она… Перспектива ведь так и манит.

— А че я такого сказал, Нина Михайловна? Все слова приличные. Или у вас все же не лучший уровень владения немецким?

Имеющая серьезные ментальные проблемы старуха мгновенно из себя выходит.

— Не делай из меня дуру, Нечаев! Слова, может, и приличные, но смысл, который ты в них вдохнул, явно похабный.

— А по-моему, вы, Нина Михайловна, додумываете.

— В меру своей распущенности, — довешивает ко всему Яббаров.

— Так, все!!! — вопит Петрухина, треская ладонью по столу. — Вы! Оба! Можете пройти в кабинет директора!

— Можем только скрыться в неизвестном направлении, — отражаю я сухо.

Спокойно поднимаюсь и иду к выходу. Китаец за мной.

— Я буду ходатайствовать, чтобы вас перевели в «Д» класс! Больше вас двоих вести не намерена! — заявляет учиха, пока мы важно пилим к двери.

Класс продолжает развлекаться. Ржут ведь в открытую, потешаясь над выжившей из ума старухой. Одна Милька встревоженно расширяет глаза.

— Увидимся вечером, — подмигиваю, призывая расслабиться.

— Мы не в суде, милейшая, чтобы вы куда-то там ходатайствовали. Да и нет у вас таких полномочий, родная, — выписывает тем временем Яббаров, как истинный сын своего отца — лучшего адвоката нашего города. — Auf Wiedersehen, Frau Petrukhina! Bis zu unseren nächsten «spannenden» Deutschstunden!(нем. — До свидания, фрау Петрухина! До наших «увлекательных» следующих уроков немецкого!)— отдает педагогине честь.

Естественно, ни к какому директору мы не идем. Вырвавшись из школы, зависаем в кафе. После плотного обеда гоняем в бильярд. Остальные присоединяются после уроков. Все, кроме Эмилии. Она не фанат тусовок. Именно это мне в ней больше всего и нравится. Хорошая девочка.

Нас же с Яббаровым, что ни разу не изумительно, в один момент выпирают и из кафе. Со скандалом, конечно.

— Лады, лады, не бузи, Нечай, — утихомиривает меня поймавший дзен благоразумия Китаец. — Хоккейный сезон только начинается. Не стоит так сильно подставляться. Отстранят, лишимся шанса надрать Птицам задницы.

Однокашники в знак солидарности выходят за нами. Без какого-либо сговора, на общей волне позитива движемся шумной толпой в сторону горсада.

— Покажи, че набил! Ну покажи! — подбивают продемонстрировать татуировку, которую сделал в Германии.

Будучи хорошо так на волне, я не то что расстегиваю рубашку… Я ее снимаю.

— Вау! Это дракон? — визжат девчонки.

Я на таких крикливых не заглядываюсь. Но реакция их приятна.

— Нет, блин, купола, — толкаю, посмеиваясь.

Отец меня за эту татуху чуть жизни не лишил. Мама спасла. А по-то-о-ом… Ка-а-ак отхлестала полотенцем. Заявила, что сама в дом мастера пригласит, чтобы этого чертового дракона перерисовали в свинью. Я выдал необходимое раскаяние. Вскоре эмоции притихли, и к родителям пришло смирение.

— Ну не убивать же его в самом деле… Хоть и дурак, каких свет не видел… — выдохнула мама на второй день, целуя меня. — Горе луковое!

— Я гора, ма, — заколотил себя кулаком в грудь. — Гора.

Улыбаясь воспоминаниям, поздно догоняю, что рубашка куда-то исчезла. Оглядываюсь — не нахожу. Забиваю.

Полуголым в горсад вхожу.

А там…

А.Г.Н.И.Я.

С бантами и в форме. Визитка, блин, мощная.

РА-ТА-ТА-ТА-ТА.

Разворачивает торс, как кору резко вымахавшего над другими дерева. Вот оно, истинное «скучал». Оживают внутри и дракон, и свинья. Я, черт возьми, превращаюсь в животину. Адски агрессивного самца.

Аttention, please. Здесь я рулю.

Адреналин и тестостерон — кровь набирает жара. Приливы в мышцы заставляют тело меняться. Плечи распрямляются, позвоночник вытягивается, грудь раздувается — я будто реально становлюсь массивнее. Мощнейшие инстинкты призывают меня к борьбе за территорию.

Уличные музыканты поют «Кукушку», но мое сердце куда громче огня дает. Там, где мгновение назад собиралась тьма, залп за залпом фигачит.

Тыньк! Дз-з-з-з-з-р-р-р-р-р-и-и-инг… — где-то что-то реально разбивается.

Филатова, вздрагивая, прекращает обжиматься с памятником и позировать в принципе. Смотрит в нашу сторону. Узнает меня — радость стерта.

«До свиданьс-ес!» — в чумовых глазах Немезиды вспышка знакомого мне необычайно-изысканного, словно рафинированного, гнева.

Того самого гнева, которого мне, шутка ли, недоставало и в Баварском хоккейном тренировочном лагере, и даже у брата в Берлине.

«А вот и ни фига», — отвечаю ей также многозначительно — взглядом.

А.Г.Н.И.Я. — это прививка от роковых баб. И мне нужна новая доза.

Не беда, что взыгравшее нутро уже бушует вовсю. Пройдет.

У меня по жизни всего три настроения: «похрен», «вообще похрен» и «ну ок, как-то выгребу». Вот сейчас третье врубается. Возвращаю себе самообладание, да не до конца. Просто при переключении режимов табор нервных клеток уходит, блин, в небо.

Выдох-вдох. Беру оставшийся скот под надзор.

Я — душа, разум и тело. Так откуда это ощущение, что душа из меня уже вылетела? Триединство личности нарушено.

Ощущения ощущениями, но я уверенно шагаю к своей цели.

Прорвусь.

В глазах Филатовой появляется страх. Прослеживает мое приближение, будто я реально зверь. Несущийся на нее зверь.

Меня захлестывает жаром. Как и заложено физикой, свисающий с шеи золотой крестик в процессе нагревается сильнее всего — жжет кожу на груди.

Я не психопат, но позволяю себе некую эйфорию, когда Филатова боится. В страхе есть уважение, которого мне от этой дряни не добиться иным путем.

Все ее друзяки свинчивают, прежде чем я достигаю цели. Оно и понятно: никто не желает остаться без морды лица. Просвещенные, чтоб их.

Ну вот стою я перед ней, как перед иконой. Даже Бог бессилен спасать. Думаю, че такого умного после трех месяцев впаять. Дыхание учащается. И я, не выдержав, то ли закашливаюсь, то ли зашкаливаюсь.

— Кх-р-р, — затягиваю грубо. Будто уже нападаю. Приходится заканчивать: — Бу! — с моим голосом реально жутко выходит.

Жесть, но меня, блин, пробивает на какое-то более конкретное взаимодействие с Филатовой.

«Краба» ей не дашь, даже если бы снизошел. Поэтому щипаю. Она, конечно же, отступает. Я со злости всей пятерней впиваюсь. Чтобы не вырвалась, вынужден крепко держать. Пальцы чуть между ребрами не входят. На белой блузке королевы снова останутся следы.

— Ну че, Немезида? Скучала?

В груди с какого-то перепуга пульсирует острая боль. За гранью моего болевого порога. А я ухмыляюсь.

— Сказать по правде, Нечаев, даже не заметила твоего отсутствия, — с улыбочкой топит мелкая стерва. Топит как щенка. Плевать, что я на полторы головы выше и во сто крат сильнее нее. — А ты уезжал, что ли?

Проморгала, значит.

Ничего такого, блин. Но я бы не сказал, что это приятно слышать.

Я же шарился по ее соцсетям. В июне, когда она выкинула фотку в оранжевом сарафане, выцепил из простыни под постом суть — у выскочки интенсивный курс английского. В целом было пофиг, конечно, чем она занимается. Просто бес подталкивал вывести врага на разговор.

А че пустышке напишешь?

How are you, блин? Тупость.

«Прикольные усы» — отбил в комментариях с расчетом, что придет в приват плеваться о тенях, которые я, слепошара, якобы не распознал.

Но Филатова на то и Филатова, что непредсказуема.

Без предупреждения кинула в ЧС. Истеричка.

Так что фотку, где она кошмарится на пляже, я увидел уже с телефона товарища. Сразу так домой — к родному морю — захотелось.

Фигли нет? В лагере реально нудно было. Не только мне.

Следующие месяцы только тем и занимался, что хейтил Филатову с разных аккаунтов. Жалко, согласен. Но остановиться я не мог.

— Не волнуйся, мелочь. Теперь снова каждый день видеться будем.

Взгляд, которым она пронизывает, разливает по моим венам что-то взрывоопасное.

— А кто волнуется, Нечаев? Ты меня по себе не суди.

— Понтуешься, Филатова, а сама дрожишь как котенок.

Девчонки меня постоянно трогают, а эта только царапается. Вот и сейчас, прежде чем разораться, загоняет мне в плечи когти.

— Я тебя не боюсь!

— Боишься, конечно. Я твой худший кошмар, Немезида. Но знаешь, что самое трешовое? Тебе не у кого просить помощи. Все твои друзья тоже трясутся, когда меня видят. Так что кончай выделываться. Включи мозги и подумай, как со мной договориться.

— Я скорее по раскаленным углям пройду и прыгну в вулкан, чем с тобой договариваться буду! — так кричит, что меня чуть не сносит.

Ржу, потому как впервые Филатову такой вижу.

— Погоди, не плачь. Рано.

Черт знает, зачем вытаскиваю из ее портфеля самую яркую тетрадку. А там… «Усманова Агния Алексеевна» — цветными ручками по всем страницам. Какие-то нелепые слова о любви до гроба. Громкие клятвы. Бесплодные фантазии, да такие приторные, что просто кощунство.

Я, конечно, знал, что А.Г.Н.И.Я. — жалкая дура. Но настолько, чтобы втрескаться в парня своей сестры… Это просто за гранью добра и зла. У нее, мать вашу, совсем никаких принципов нет?! Чести и гордости в том числе!

Та жгучая смесь, которую дрянь по фамилии Филатова впрыснула мне в кровь, хлынув потоком по организму, взрывается. И в этой ярости я вдруг скидываю года, превращаясь в настоящего придурка.

—Сегодня мне снова приснился Святик. Наверное, он тоже скучает. Этот сон был потрясающим! Святик смотрел только на меня, как будто понял, наконец, что я особенная.

Филатова что-то визжит и вовсю скачет вокруг меня в попытках отобрать тетрадь своего соплежуйства. Но я без устали уворачиваюсь и без заминок читаю. Самым высоким и издевательским, слегка вибрирующим от гнева голосом.

—Он поцеловал меня, и этот поцелуй был еще восхитительнее, чем тот, что случился у нас в реале. В моем животе порхало столько бабочек, что я едва не улетела на небо, — тут я не могу не заржать. — Какая же глупая мерзкая муть! Ничего хуже я никогда не читал! Фу, Филатова! Фу! Пускать слюни по парню своей сестры… Господи, разве может быть что-нибудь отвратительнее? О, если бы эта срань хотя бы не выражалась таким ужасным способом!Святик сказал, что любил всегда лишь меня. С Юнией он ошибался. Ба! Вот это сенсация!Мы со Святославом Усмановым будем самой счастливой парой на земле. Все нам позавидуют. Потому что такие чувства приходят только к избранным!— когда я заканчиваю, все вокруг умываются слезами от смеха. Ее друзья в том числе. Но мне, чтоб его, мало. — Чего так таращишься, Филатова?

Ее лицо пылает, глаза блестят, губы дрожат.

А у меня, черт возьми, сердце вылетает.

— Я тебя ненавижу, Нечаев! Ненавижу!

Я жестоко ухмыляюсь.

— Ну не я же это выдул, Филатова. Эта куча из твоей головы. Я лишь спустил за тобой воду.

— А-р-р-р… — то ли орет, то ли рычит она. — Я ненавижу! Ненавижу! Ненавижу тебя!!! Чтоб ты сдох!!! Долбаный кретин! Ненавижу!!!

Зашвырнув гребаный дневник в кусты, подбираюсь к истеричке и сдергиваю с ее хвостов банты.

Зачем, блин? Господи, если бы я знал!

Сдергиваю и бросаю в урну.

— Что ты делаешь?! Подонок!

— По-моему, ты выросла из бантов, когда начала видеть сны о парне своей сестры, — чеканю свирепо. — После этой информации на тебя даже смотреть противно, мыльница.

Настолько противно, что я ухожу.

Эпизод пятый: Нервы на пределе

Октябрь первого года войны.

Середина месяца. Большой церковный праздник. Мама за завтраком говорила какой… Я не обратила должного внимания. Вспоминаю о прошедшем мимо меня разговоре, когда в напряженную тишину класса проникает звон колоколов. Оторвав ручку от листка, поднимаю голову, чтобы направить взгляд в окно.

Лучше бы я этого не делала… ОН снова там.

Сердце срывается. Без каких-либо зазрений совести. Словно двести ударов в минуту — его нормальная скорость. Внутренности топит горячими волнами паники. Дыхание учащается. Ладони потеют.

Я пытаюсь вернуться к проверке выполненных ранее заданий контрольной работы, но цифры и графики расплываются. Как итог — последние пять минут урока проходят вхолостую.

— Нечаев опять тебя поджидает, — взволнованно шепчет Настька, едва покидаем кабинет математики.

— Какая неожиданность, — едко иронизирую я.

В коридоре шум, гам, суета. Но именно здесь я чувствую себя максимально комфортно. Иду как по подиуму — шаг от бедра, прямой взгляд, непоколебимая уверенность. Все расступаются. Краем глаза замечаю, что глазеют. Оценивают, восхищаются и завидуют… Отлично. Ничего дурного не происходит. Все под контролем.

Всеобщее внимание порой досаждает, но по большей части все же приносит удовольствие.

«I'm unstoppable. I'm a Porsche with no brakes.I'm invincible. Yeah, I win every single game (Строки из песни «Unstoppable» исполнителя Sia. Перевод приведенного куплета: Я неудержима. Я — Порше без тормозов. Я неуязвима. Да, я побеждаю в каждой игре)…» — пою мысленно.

И слышу свой сильный голос так ясно, словно он выводится в пространство через размещенные по гимназии динамики.

Идеально. Это мой любимый саундтрек.

Черт, да почти гимн.

Изображая бесстрашие в отношении Егора Нечаева, я, конечно, лукавлю. И совсем не слегка. При мысли, что снова с ним столкнусь, под ребрами уже вовсю ноет. Регулярно умирающие бабочки откапываются и берут очередной шанс на существование. В качестве прожорливых зомби. Бабочки-зомби, слышали о таком? Я тоже только с Нечаевым узнала. До определенной стадии волнения питаются гады преимущественно критическими излишками моего кортизола. А с какого-то момента, раздувшись до нереальных объемов, начинают жрать и мою плоть.

Жутко?

Ну я ведь предупреждала: с Нечаевыми никакой романтики.

То, как Егор-топор #ненавижу_его первого сентября влез в мою душу и прилюдно высмеял обнаруженные там чувства, дало виток новому этапу сердечных треволнений. Каждый последующий день моей жизни соревнуется с предыдущими за звание худшего.

Дракон.

О, как же хладнокровному гаду подходит это зверье!

Гребаный Егорыныч. Трехголовый монстр. Мерзкое огнедышащее чудище.

Ненавижу его!!!

Делаю вид, конечно, что меня не задевают ни слова ублюдка, ни его поступки… Будто бы я выше этого! Но на самом деле с его присутствием в моей жизни каждый день испорчен слезами. Плачу я, естественно, дома. Тихо, наедине с собой, чтобы никто не видел.

Черт знает, как из этого ужаса выбраться. Но терпеть больше нельзя. Роль жертвы не для меня.

Я никогда не дружила с мальчиками. Берегла себя для Свята. Не разменивалась на бессмысленные приглашения в кино, кафе и на мороженое. Всем отказывала. Статус неприступной королевы меня более чем устраивал. Я им гордилась! Мне удалось удержать позиции, когда Нечаевы в первый раз попытались разрушить жизнь моей семьи. И после всего… Один из них приходит и берется за цель испортить мне репутацию!

Разве это по-человечески?! Нет! А значит, у меня есть полное право обращаться с ним как со скотом. Делать все, что угодно. Вообще все!

Егор Нечаев убил во мне способность к позитивному мышлению.

Почему вместо прекрасных снов о Святике я должна видеть какие-то кошмары?! Кошмары во сне и наяву!

Как и в прошлом учебном году, Нечаев встречает меня после уроков и провожает до дома. Хотя «провожает» — это, конечно, громко сказано! Чаще всего кажется, что до дома-то я не доберусь… Дело в том, что отморозок не всегда выпускает на нужной остановке! Как это происходит? Он просто удерживает меня так, что не вырваться! Троллейбус, нарезая круги, петляет по городу — я бешусь, а проклятый Нечаев смеется.

В кругу знакомых, чаще всего у ворот гимназии, подонок рассказывает обо мне отвратительные небылицы! И, конечно же, создает различные ситуации в реальности… Все, лишь бы выставить меня перед лицом общественности никчемной!

— Немезида, тпру. Распрягай. Вчера ты в телеге накатала пост о том, как же легко с помощью «обаяния» достигнуть цели. То есть пришла, построила глазки, поулыбалась — ты так всего добиваешься?

— Речь шла о культуре общения!

— Добро, не выкручивайся. Все мы помним, что ты… «избранная». Может, даже особенная, ха-ха.

Но устные провокации — это еще цветочки. Главный ужас заключается в том, что нечаевский ублюдок ко мне без конца прикасается. Когда я пытаюсь отбиваться, со смехом заявляет, будто я только при чужих так ломаюсь, а наедине вообще все ему позволяю.

Я же попросту не в состоянии ему противостоять.

Он, черт возьми, сильный, беспардонный и наглый.

При всем при этом отморозок продолжает убеждать меня в том, что я не очень-то и красивая.

— Стой, посмотри на меня… Ты косишь, что ли?

Подобные замечания он, конечно же, делает во всеуслышание. Хотя такое меня бы и наедине сразило током.

Глаза — лучшая часть меня! Они исключительно шикарной формы, превосходного размера, потрясающего насыщенного цвета и редкой глубины. Я умею смотреть так, что любой теряются. В моих глазах есть и магнетизм, и интрига, и тепло.

И все же… Вдруг Нечаев прав???

— По-моему, тебе нужны брекеты.

Я всегда считала свои зубы идеальными. Однако после замечания Нечаева и трехчасового пристального разглядывания пришла к страшному открытию: один резец минимально, но все же выступает вперед чуть больше, чем должен.

— Не надевай больше эти брюки — у тебя в них ноги кривые. А может, и не только в них.

Что я делала вечером того дня? Правильно: заливаясь слезами, изучала свое тело. Мама с Юнией убеждали, что мои ноги — предел совершенства. Но я их не слышала! В ушах стоял гнусный голос Нечаева.

— Тебе бы не помешало похудеть, — сказал он на следующий день.

И я отказалась ужинать.

— Ты шутишь? Какой еще жир? Где ты его нашла? — ласково журила меня мама. После вынужденной терапии у психолога она в корне поменяла тактику воспитания. Чаще хвалила и подчеркивала достоинства. Разрешала одеваться в одежду, которая мне нравится, не настаивая на необходимости выглядеть, как старая дева прошлого века. Наши отношения стали почти что дружескими. — Ну же, взгляни объективно: у тебя прекрасная фигура. Не зря ведь нам уже пару лет подряд столько предложений от модельных агентств поступает. При том, что мы сами туда не рвемся. Тебя замечают, Агусь. Где бы ты ни была — ты всегда все внимание к себе приковываешь. Восхищенное внимание! Куда подевалась твоя уверенность?

— Не приложу ума… — буркнула я тогда.

По каким-то причинам уколы Егора Нечаева пробивали брешь в моей звездной, как говорил дедушка, завышенной самооценке.

Ну а прямо сейчас всех этих дурацких воспоминаний достаточно, чтобы наступить на горло моей песне. Гасну как лампочка без источника питания.

Может, мне делать с жизнью Егора Нечаева то же, что он вытворяет с моей? Влезать во все сферы и алчно их поганить?

По гортани ползет желчь. Забивает горло. Во рту становится горько. Есть возможность заесть эту горечь шоколадным батончиком. Но я в таком состоянии, что одного укуса хватит, чтобы спровоцировать рвоту. К своему стыду, я уже икаю. В стрессовых ситуациях это, увы, частая реакция моего организма.

Заворачиваю в уборную.

— Все вон. Быстро, — прогоняю резким властным тоном.

Никто не смеет со мной спорить. Без каких-либо вопросов покидают помещение.

Я подхожу к зеркалу и перво-наперво инспектирую свой внешний вид. Убедившись, что визуально все в порядке, надавливаю пальцами на мочки ушей и задерживаю дыхание.

— Аги, с Нечаевым нужно что-то решать, — сбивчиво озвучивает мои собственные выводы стоящая рядом Настя. Я, естественно, в ответ закатываю глаза и, раздраженно трепеща ресницами, качаю головой, однако в мыслях уже отыгрываю варианты. — Нужно рассказать взрослым.

А вот это глупость. Однозначно.

Я не сторонница бурных эмоциональных проявлений, на которые меня обычно толкает треклятый Нечаев, но прямо сейчас мне хочется зло гаркнуть на Истомину. Совершая тот самый медленный выдох, который необходим, чтобы снять напряжение с диафрагмы, невольно прибегаю к избыточной мимической демонстрации.

— Ничего мы рассказывать не будем, — высекаю категорично.

Неторопливо пью из бутылки воду.

— Почему? — недоумевает Настька.

Вдох-выдох. Икоты нет.

Но я все же достаю из мини-контейнера дольку лимона и пихаю для надежности в рот. Не скривившись, прожевываю.

Споласкиваю руки, резко выдергиваю из диспенсера бумажное полотенце и, промокая влагу, терпеливо поясняю:

— Ися, жаловаться — значит признавать свою слабость. Я не могу допустить, чтобы Нечаев решил, будто я трушу. Ведь обычно именно после таких выводов в процессе травли начинается откровенная жесть. И ты это прекрасно понимаешь. Так что избавь меня от пустых разговоров.

— Какая слабость, Аги? — не унимается подруга. — Он же маньяк! Из семьи преступников! — взывает эмоционально. В серых глазах отражается тот самый страх, который я себе выказывать запрещаю. — Что, если он нанесет тебе реальный вред?

«У меня никогда и мысли не возникало, чтобы причинить боль девчонке. Тебя же, Филатова, я готов удушить и сожрать!»

С каждым днем мне все сложнее воспроизводить в голове бархатный голос Свята. А вот ненавистный голос отморозка ее сутками не покидает.

Чудовищная несправедливость!

Трясусь, но перевожу этот мандраж в азарт.

— Я что-нибудь придумаю, Ися, — заявляю порывисто. — Если не работают игнор и оборона… — алчно прищуриваюсь. Дверь в уборную открывается. И почти сразу же захлопывается — напоровшись на мой взгляд, девочки без слов понимают, что соваться сюда не стоит. — Самое время перейти в нападение.

— Ты с ума сошла! — вопит подруга, в который раз выражая наш общий ужас. — Филатова!!! Ты, блин, его видела?! Егор Нечаев под два метра ростом! Плечами шире Шварценеггера! Да у него лапа больше, чем твоя голова! Такой обнимает — кости трещат. А если драться с ним — смертельный исход неизбежен!

Мне ли не знать…

— Я понятия не имею, кто такой Центнеггер, — отмахиваюсь с показательной беспечностью, хотя внутри все отчетливее дрожу.

— Шварценеггер! — поправляет Истомина нервно. — Бодибилдер, политик, актер… Терминатор!I'll be back…— судя по интонациям, последнее — брутальная цитата. — Помнишь этот боевик?

Скривив губы, мотаю головой.

— Ты же знаешь, я не люблю боевики. Так или иначе, с габаритами Нечаева ты крайне сильно преувеличиваешь. Да, он крупнее наших сверстников, но не великан же. Тоже мне Геракл! И вообще… Я же не физически с ним воевать собираюсь. Соображай, что думаешь, Ися, — выдав «мудрейшее» изречение, вновь глаза закатываю.

Подруга же в ответ оторопело моргает.

— Если не физически, то как, Агусь?

— Изучала я намедни слабости монстра… — тяну многозначительно, будто источником являются не соцсети, а материалы уголовного дела. — У придурка есть девушка, представляешь?

Потрясает не только этот факт, но и то, что с ней он выглядел совсем другим. Абсолютно нормальным. Уравновешенным, внимательным, почтительным и заботливым. Ну почти… Все-таки рожа слишком суровая. Уголовная.

— И? — вырывает меня из размышлений нетерпеливый возглас Истоминой.

Я должна ударить в это слабое место. Сделать так, чтобы Нечаев сам начал меня избегать.

— Приготовь камеру, Насть. Пришла пора для настоящего боевика, — расплываюсь в коварной улыбке.

Эпизод шестой: Аккумуляция храбрости

Columbia Pictures не представляет… Проблема в том, что и я не представляю. Но заявление сделано, а значит, боевику быть. Бросаюсь в незнакомое мне направление и, едва поймав сцепку с поверхностью кривой дорожки, с азартом выжимаю газ.

Да, все верно: по собственной воле к Егору Нечаеву иду.

И пусть на словах этот отбитый тип отрицает ту исключительную красоту, которой наделила меня природа, реальность такова, что мое приближение он прослеживает вовсе не пустым взглядом. Напротив, шокирующе говорящим — пронзительным, требовательным и жадным.

Я так теряюсь, что чуть с шага не сбиваюсь. Ничего удивительного, ведь сталкиваться со столь выразительной демонстрацией эмоций мне еще не доводилось. Они во мне не откликаются. Даже омерзительны. Это ведь Нечаев. Но в силу своей новизны и какой-то раздражающей остроты выраженные им чувства привносят в мое тело хаос — какие-то странные механизмы, вопреки законам биохимии, смешивают сходу все допустимые реакции, поднимают их мощность и разворачивают внутри меня ошеломительную бурю.

Черт возьми, это не трепет… Нет. Электрический разряд выводит из моего организма горячую дрожь. Я ее ненавижу.

Нечаев хмурится — сталкивает брови как темные предгрозовые тучи. Гром и последующая ударная волна каким-то образом случаются внутри меня. Дыхание перехватывает, потому как в этот миг я вижу в глазах ублюдка главное — злость, презрение и жестокость. Прекрасно, этот неуловимый ледяной порыв запускает обратную динамику — по моей коже самый настоящий мороз скатывается.

Но…

«Боевик, Агния… Боевик!» — напоминаю я себе.

Некому сказать мне «стоп», а моим собственным мыслям на шалой волне негодования далеко до здравости. Я долго терпела. Хватит! Если уж танцевать с чертями, то должна взять себе главную партию.

Сражение выигрывает тот, кто твердо решил его выиграть[6]!

Подхожу к мотоциклу Нечаева. С тонким расчетом на яркие кадры кладу ладонь на ручку руля. Встроенный в мой мозг проигрыватель тут же запускает мелодию саксофона. В ней, конечно, звучит лирика. Но все это обман. Чистая провокация. Такие моменты встречаются в психологических триллерах, а о них я кое-что да знаю.

Улыбаюсь.

Вот же дикость!

Я. Ему. Улыбаюсь.

Долго улыбаюсь. Надеюсь, правдоподобно.

Собираюсь с мыслями, словно сил во мне на одну лишь фразу.

Разлившееся в хищных глазах Егора замешательство — единственное, что придает храбрости. А еще оно отчего-то баламутит мою кровь.

У меня перегрев головного мозга?

Сглатываю. Набираю в грудь побольше воздуха.

— Может, прокатишь меня на своем мотоцикле? — протягиваю исключительно мягко.

Я действительно собираюсь сесть на байк Нечаева? Сама себе не верю. Мотоциклы я не воспринимаю в принципе, а уж в паре с этим криминальным элементом… Ну это жесть!

Он не дурак.

Прищуривается. Смотрит с подозрением.

Ничего удивительного, конечно… Только вчера я в очередной раз разодрала ему кисть за то, что посмел тронуть мое колено. В ярости готова была эту гребаную руку искусать, о чем, не задумываясь, сообщила подлецу.

— Я уже понял, что в рот тебе пальцы лучше не совать. По локоть конечность отгрызешь, — пророкотал он тогда с какой-то сдержанной, словно заглушенной болью, злостью. Правда, тут же смел эти звуки смехом. — Р-р-р-р-ав, — грубо выдал, якобы пародируя меня. — Ты мой грозный пигмей.

Я растерялась.

Очередное замечание о внешности вызвало мгновенный прилив слез. И меня затрясло.

— Снова намекаешь на мой рост? Так знай, я еще вырасту! А вот у тебя мозгов уже не прибавится!

Нечаев продолжал ухмыляться.

И стебать:

— Фурия в миниатюре.

— Не-ча-ев!

— Карманный деспот.

— Я тебя ненавижу! — прошипев это, исподтишка ткнула Нечаеву кулаком в бок.

Мысль о том, что я выгляжу как забияка, ужасно расстраивала. Но чертов ублюдок так сильно бесил! Даже сейчас… Он тупо заржал!

И продолжил:

— Микробешенство.

Я, что случалось все чаще, вышла из себя.

— Ну и убогая же ты скотина! Безмозглая задница! Урод! — настрочила ему в ухо, чтобы никто больше эти ужасные слова не слышал.

Отстранившись, с пылающим лицом стала ждать результата.

Нечаев скривился. Это слабо напоминало улыбку. А еще он зажмурился. Выглядело так, словно ему за меня стыдно.

Ему. За меня. Стыдно.

— Что ты там вещала про культуру общения? — спросил с намеком, приподнимая веко на том глазе, который ближе ко мне.

— А я культурная! Я, черт возьми, такая культурная, что могла бы быть министром культуры! — заверила, шумно-шумно дыша. — Просто ты доводишь, признай!

Задира выдал скептический смешок.

— Не больше, не меньше. Ты сто пудов культурная, Немезида. Только культурное создание могло сбрить усы, чтобы продолжать всех радовать.

— Заткнись уже! У меня нет усов!

— Сейчас? — уточнил с той же издевкой. Впился взглядом в мои губы. Мне тут же показалось, что над верхней выступил пот и встали дыбом те светлые пушковые волоски, которые выполняют защитные функции и совершенно точно являются малозаметными. — Сейчас нет. Не волнуйся, — прохрипел Нечаев.

И мои губы задрожали. Осознав, что он не остановится, пока я буду реагировать, с обидой закусила их. Подумала, подумала… В ускоренном режиме, конечно. И не найдя другого пути, в кои-то веки решила привлечь общественность.

— Уступи дедушке место, хам! — потребовала на весь троллейбус.

Щуплый пожилой мужчина с сидений нас, как это часто бывает, не сгонял, но уже какое-то время осуждающе посматривал. Вот пусть обратит на Нечаева свой скопившийся, я надеюсь, гнев.

— Без проблем, радость моя, — растянул этот гад во всеуслышанье. У меня расширились глаза, загорелись щеки и сперло дыхание. Все это до того, как придурок так же громко поправил: — Только это бабушка.

Приняв обрушившийся на меня провал, я резво метнула взгляд на объект обсуждения и… задохнулась. Рядом с нами действительно стояла женщина!

Сбили меня с толку ее коротко стриженные волосы и непонятного кроя брюки. Но разве это оправдание? Если бы я смотрела на нее, а не на Нечаева… Ух, скот! Снова меня опозорил!

— Простите, — пробормотала невнятно.

Но бабка все равно разошлась гневом. Только вот направлен он был больше на меня, чем на развеселившегося Нечаева.

— Вот развелось вас, шелупонь бестолковая! Ни ума, ни совести, ни воспитания! Как только земля носит! Совсем стыд потеряли! Зверье! Устроили тут разврат! Не троллейбус, а публичный дом! Кондуктор, куда смотришь? — проорав это, треснула палкой по ряду сидений. — Они тут обжимаются и чешут свои испорченные рты! Вызывай полицию! Пусть на учет поставят! А то родители, небось, от такого позора сами по углам шарахаются!

Ее тирада затрагивала прошлое, будущее и, конечно же, настоящее. Меня еще никогда так не оскорбляли. Казалось, словно тонну дерьма на голову вывалили. А Нечаев… Нечаев ржал, будто мы в цирке.

— Постою на задней площадке, полюбуюсь видами, — заключил он и поднялся, уступая той самой бабуле место. — Только портфель твой с собой возьму. Придешь, заберешь.

— Егор… — выпалила я возмущенно, тотчас подскакивая следом.

Дневник я, естественно, больше в школу не брала. Но проблема ведь не в тайнах. Меня злило, когда Нечаев трогал мои вещи! Будь то даже бездушный циркуль! От осознания, что всего он касался, становилось дурно то в школе, то дома. Антисептик не спасал!

Расположился подонок спиной к заднему окну. По сути прислонился к нему. То есть, никакими видами он любоваться не собирался. С вызовом смотрел мне в глаза. И как только я подошла за портфелем, резко сместил позиции, оттесняя к грязному стеклу уже меня.

— Чего ты, черт возьми, добиваешься? Все судачат! Все!!! Осталось только, чтобы нас увидели мои родители! — почти закричала.

Он же…

— А ты этого хочешь? — парировал скучающим тоном.

— Конечно, нет! — проорала, вконец забыв о том, что должна сохранять достоинство. — Хватит с них Нечаевых!

— Тогда отдувайся за всех.

«Черт… И зачем я это сейчас вспоминаю?! Злюсь ведь! А это мешает!» — одергиваю сама себя.

Улыбаюсь Нечаеву шире. Напускаю во взгляд чарующей теплоты.

В театральном кружке меня всегда хвалят. Ну не может моя игра выглядеть неубедительно, даже с учетом личной неприязни к объекту обольщения.

Кокетливо хлопаю ресницами. Изящно вздыхаю.

«Сложная задача», — заключаю с нарастающей паникой.

Любой другой уже бы от такого представления смутился. Только не Нечаев. Если вначале он что-то выдал на инстинктах, то сейчас сохраняет пугающую невозмутимость. Глядя на него, я невольно подмечаю резкость черт его лица: широкий лоб, глубоко посаженные глаза, крупный прямой нос, угловатую челюсть. Это так странно, он ведь тоже школьник, а выглядит как мужчина с повышенной степенью выносливости, для которого сражения, испытания и прочие трудности являются обыденностью.

Феномен Нечаевых. Никак к нему не привыкну.

Но есть и хорошие новости. Пирсинг и татуировки, скорее всего, подсвечивают слабые стороны характера Егора Нечаева — вспыльчивость, необузданность, бунтарский дух. Я никогда не видела его в психах. И все же… Не нужно быть психологом, чтобы понимать, что на данном этапе эти особенности должны вызывать внутренний конфликт. Моя задача его раскачать.

Даже если подойти к делу со стороны естественных наук, то Егор Нечаев — это элемент с переменной валентностью. Все, что от меня требуется — в определенный момент инициировать нужную реакцию.

Я вот-вот нащупаю способ… Вот-вот…

Поток моих мыслей вмиг обрывается, стоит только врагу взять меня за руку. Вместо них в моей голове проносится череда безумнейших вспышек.

Что за черт?

Тот, чью фамилию приличным девочкам нельзя называть вслух, поглаживает мои пальцы. Делает он это небрежно и вместе с тем нежно. Скорее всего, вот эта нежность такая же фальшивая, как и моя к нему нынешняя расположенность. И тем не менее каким-то чудным образом подлец не только моих бабочек-зомби приводит в буйство, но и запускает по коже ретивых мурашек. Едва сдерживаюсь, чтобы не отдернуть руку.

— Ты куришь? — толкаю бездумно.

Егор ухмыляется и в каком-то недоумении двигает бровями.

— Нет, — выдыхает с неопределенными интонациями.

Я бы не сказала, что это звучит твердо. Скорее безразлично. Отмахивается от меня, как от глупой малолетки.

— Ты лжешь! — заявляю в сердцах.

— А ты детектор?

— От тебя пахнет сигаретами!

— Это дым от костра. Дальше че?

Смотрит с вызовом.

— Курить вредно!

— Да ладно? Неужели? Вот это поворот.

Я осознаю, что говорю очевидные вещи, но его дурацкий сарказм меня все равно кошмарит.

— И отвратительно! — добавляю резче, конкретно выбиваясь из роли.

Егор сжимает челюсти и медленно двигает ими туда-сюда — минимально, но выразительно.

Черт… У отбитого Нечаева даже желваки, как у взрослого мужчины, видны — ходят в напряжении.

— Я не курю, — стоит на своем.

«Ну и ладно…» — прикусываю язык, чтобы закончить бессмысленный спор, потому как вспоминаю, наконец, зачем к нему подошла.

Отбитый, очевидно, тоже об этом вспоминает.

— С чего вдруг ты захотела со мной кататься? Еще вчера говорила, что я даже силой тебя на байк не усажу.

Флирт — моя вторая натура. Легкая игривость при желании естественна. Со Святом, например, несмотря на волнение, всегда в радость было пококетничать. С гадом Нечаевым же мне нереально трудно включать обаяние. Та кисть, которую он продолжает держать, во власти адской лихорадки находится — вот-вот обуглится. А я, черт возьми, стою и улыбаюсь. Какая нелепость! Но я очень стараюсь, видя в том критическую необходимость.

— Наткнулась в интернете на один классный ролик с мотоциклами и передумала. Хочу попробовать этот драйв, — выдаю с расчетливым восторгом.

На деле же… Я словно тело без легких.

Состояние на грани обморока.

— Добро, — роняет это слово одновременно с моей кистью. Застигнутая врасплох, я не могу не ахнуть, когда пылающая рука плетью вниз летит. Нечаев приподнимает свою чертову бровь и растягивает губы в холодной улыбке. — Немезида, — протягивает с ржавой насмешкой. — У тебя ладонь вспотела. Нервничаешь?

Кто такое озвучивает? Конченый! Естественно, что я смущаюсь. Внешне буквально воспламеняюсь. А этот отморозок, откидывая голову, отвешивает в замершем хохоте челюсть и окатывает мерзким взглядом — наслаждается.

— С ума рядом с тобой схожу! — иронизирую сердито.

— Я заметил, — зло ржет гопник. — Переживаю, чтобы твоя крыша совсем не улетела. Шлемом прижми, ок? — продолжая глумиться, передает мне защитный головной убор. Я колеблюсь. Дело не только в том, что меня раздражают его подколы… Думаю о том, что это шлем его девушки, и в душе поднимается протест. — Надевай и садись, — дожимает Нечаев жестче.

Кивком головы указывает на место позади себя. И я, скрипнув зубами, выполняю требования.

Вот вам и боевик…

Я, Агния Филатова, сижу на мотоцикле одного из Нечаевых, в то время как этот чертов чувак продолжает унижать меня. Это уже победа? Сомневаюсь. Но сдаваться рано. Ведь мы на том этапе, когда у Насти должно быть множество впечатляющих кадров. Впереди самое интересное.

Эпизод седьмой: Боевик со спецэффектами

— Держись за меня, Немезида, — выдав это, Нечаев заводит двигатель.

Держаться? То есть трогать его? А как?

Подлец, будто отвечая «Сейчас покажу», оставаясь на месте, резко прогазовывает.

Боже мой… Какого дьявола эта железяка так грохочет?!

Идущая по огромному байку вибрация заставляет меня задрожать. Руки сами собой тянутся к Нечаеву. Обвивая твердый, будто выточенный из камня, горячий торс, прижимаюсь всем телом.

— Кхм… — то ли кашляет, то ли прочищает горло отморозок. Может, он еще и туберкулезный? Часто слышу этот звук. — Не так близко, Филатова. А то без нашатыря не встанем, — иронизирует мрачно. Я стремительно отодвигаюсь. Он же с еще более черным юмором продолжает: — А может, совсем не встанем. Если разобьемся, смешаемся в фарш. Хоронить будут в одном гробу. Прикинь эту жесть.

«В один гроб с ним меня живую кладут [7]…» — всплывает в моей голове абсолютно неуместно.

Ругаю себя. Отменяю эту ветку событий. Трижды сплевываю через плечо. Стучу по дереву — то есть, по голове Нечаева. Он, наивный, думает, что я просто так его избиваю… Оборачивается и целится в меня взглядом. Попадает. Поспешно опускаю руку.

— К чему эти страшилки? — вопрошаю взвинченным голосом. — Хочешь меня напугать?

— А ты напугана?

— Бесит твоя манера отвечать вопросом на вопрос!

Нечаев хмыкает.

— На то и расчет.

Закатывая глаза, собираюсь опустить визор. Но, прежде чем совершить это действие, по привычке смотрюсь в зеркало. А так как это зеркало заднего вида, ненароком встречаю там взгляд своего врага.

И в этот миг в моем гиперактивном мозгу всплывают свежие дурные ассоциации.

Да что за гадство?!

В приписываемой Оскару Уайльду притче о лже-свободе воли рассказывается о рванувших в гости к магниту железных опилках. Ирония в том, что крохи до последнего были уверены в автономности принятого решения. О, нет, Нечаев не улыбается, как это делал магнит, пока прилипшие к нему опилки продолжали доказывать, что пришли исключительно по собственной воле. Что же заставляет меня вспомнить эту притчу? То самое злорадное самодовольство, которое Егор Нечаев выражает глазами.

Козел.

Я все контролирую!

— Посмотрим, посмотрим… — шепчу, как заклинание, — кто из нас будет смеяться последним.

— Ок. Посмотрим.

Я смахиваю визор. Ублюдок срывает с места байк.

Разворачиваясь, практически кладет мотоцикл на бок. Как тут не заорать? У меня чуть коленка по асфальту не черкает! Приходится срочно прижать ее к бедру врага.

Да плевать, что он там про нашатырь и гробы рассказывает… Изо всех сил к нему притискиваюсь.

Сама себе задаю вопрос: «Это ведь не объятия?».

Сама отвечаю: «Конечно, нет!».

Не интересует меня ни этот его пресс, ни прочая мускулатура. Пф! Интересует или не интересует, а нас, черт возьми, уже вовсю кидает по спирали жизни.

Мамочки, как же страшно!

Выскочив на дорогу, Нечаев выписывает на своем мотоцикле такие виражи, что перспектива быть похороненными в одном гробу обретает реальные очертания.

Ни на один красный он даже не притормаживает.

Совсем отбитый!

Зачем я только села???

До меня будто лишь сейчас доходит… Это же Нечаев! Тот самый Нечаев! Что я за дура? Почему не предчувствовала опасность? Пусть Юния утверждала, что старший не применял в отношении нее силу, понимаю ведь, что это семейка подонков! Вот сейчас один из них угробит меня! И все! Родные не переживут!

Тьфу-тьфу-тьфу!

Двигаясь по стыку двух полос, Нечаев на бешеной скорости разделяет перегруженный дорожный трафик, чтобы взять первенство, которого в этом геометрическом пространстве попросту не существует. И если в пределах города по сторонам мелькают легковые автомобили, что еще переносимо, то по международной трассе — фуры. А это уже совсем другие впечатления! Пока мы проносимся между ними, я знакомлюсь с эффектом сжимающихся стен. И, естественно, это эффект приводит меня ужас. Я вроде и в шлеме, а голова кругом идет. Кажется, после этой поездки из нее вынесет все, даже такие элементарные вещи, как алфавит, теорема Пифагора и стишок про маму.

Каждое перестраивание — вызов смерти. Уверена, старуха с той самой косой за нами на своем мотоцикле летит. Ну что за маньяк этот Нечаев?! Остается надеяться, что наши с ним ангелы-хранители быстрее и не стремаются временных коллабораций.

Агрессивные маневры, подвывающий порывистый ветер, рев мотора, возмущенные сигналы транспорта, проникающие в тело вибрации байка и идущая от самого Нечаева мощная, будто усиленная в этот миг энергетика — все вкупе вызывает у меня беспощадную паническую атаку.

Но я скрываю. Зачем-то терплю.

Помалкиваю, даже когда впереди маячит туннель. С ним «радушно» здоровается моя клаустрофобия. Ну а я сама… Хорошо, что Нечаев кожанку не закрыл. В рубашку вцепиться гораздо проще — сминаю в кулаках и зажмуриваюсь.

В глухой темноте вся та динамичная гамма, из-за которой тряслось мое тело при свете дня, добирается до сердца. Входит в него, будто десятки игл. Проводит разряды. Мышца раздувается, колотит в преграду — сумасшедший бой стоит. Тайсон отдыхает! Когда только успела так натаскаться? Поразительно!

Ориентируясь на звуки, открываю глаза, когда выезжаем из туннеля.

— Хватит. Давай остановимся, — кричу чуть погодя.

Нечаев не отвечает. Непонятно даже, слышит ли… Ущипнуть за не получается — слишком твердые у него мышцы. Прихватываю в районе грудных мышц. Но Нечаев и на это не реагирует. Тогда перебираюсь к шее — там уже хорошенько цапаю.

— Лям-б-да, — выдает, как ругательство. А я теряюсь, потому что лишь сейчас понимаю, что зря надрывалась. Мы можем общаться через встроенную в шлемы систему, как по телефону. — Ты решила размять мне трапеции? Я ценю. Но так мы лишь ближе к общей могиле.

— Хорош. Хватит этого экшена. Остановись.

— Не могу, радость моя. За нами едет полиция.

Р-р-р-р, снова он с этими усами! Как бесит!

Погодите, что… Что???

— Что-о-о?!

Я не то чтобы выпадаю в осадок… Внутри меня настоящий взрыв происходит! Гормональный взрыв! Он высвобождает такое количество биологически активных веществ, что я от них чуть в космос не улетаю.

О, черт… Я реально слышу сирену… В голове такой вой стоит, словно они уже за спиной, хотя по факту мы вроде как, наоборот, отдаляемся.

Я забываю о своем сердце. Его безумный стук теряет монополию на силу, когда биться в дрожи начинает каждая клеточка в теле. Я просто скопище пульсирующих частиц. Бурный комок энергии.

Адреналина столько, что кажется, мне уже его никогда не переработать. Было бы проще собрать во флаконы и продать.

Никогда прежде я такого не проживала.

Почему я еще не икаю?

Меня колотит. И все же этот мандраж я никак не могу назвать сугубо негативным.

— Все, расслабься — оторвались, — говорит Нечаев буквально пару минут спустя.

И, наконец, останавливается.

Спрыгиваю с чертового байка, прежде чем соображаю, что собираюсь делать дальше. Перво-наперво снимаю смердящий чужими духами шлем. Бросаю в Нечая с расчетом, что не успеет поймать, пока снимает свой. Но, увы… Ловит. Преспокойно закрепляет оба у сиденья.

— И часто ты так?.. — не кричу, но в голосе яро пылает осуждение.

Когда Егор оборачивается, деловито скрещиваю руки на груди.

— Как?

— Убегаешь от полиции! — злюсь я. — Чем думают твои родители? Что из тебя вырастет? В конце концов, ты попадешь в тюрьму! Впрочем, о чем это я? Что удивительного? Твой отец тоже там был! Яблоко от яблони…

Затыкаюсь, когда Нечаев резко шагает в мою сторону. Лихорадочно моргая, со страхом взираю на нависшего надо мной парня. В глубинах его темных глаз не просто гнев плещется… Там пробуждается настоящий монстр. В радужке полыхает. Я перестаю хлопать ресницами, прекращаю дышать, медленно шагаю назад — сохраняю максимальное внимание. Потому как кажется, будто Нечаев готов обратиться, приняв облик настоящего чудовища.

— Не смей, чтоб тебя, говорить о моей семье. Ни слова больше.

Вот я и нащупала тот самый реактив, после которого сложный химический элемент с переменной валентностью «Триоксид Егориума» способен рвануть. Но… Так ли это нужно прямо сейчас?

— Дай мне свою куртку, — прошу с фиг знает откуда лезущим снисхождением, круто уходя от темы. — Я замерзла.

Прикрывая настоящие причины дрожи, обнимаю себя руками.

Нечаев не двигается. Просто смотрит на меня, как на объект, который собирается уничтожить — если не разорвав на куски, то сжигая взглядом дотла.

— Почему ты застыл, черт возьми? Говорю же, холодно.

— А ты думала, я, как остальные, сбивая ноги, брошусь исполнять твои прихоти? — высекает почти так же свирепо. Не то чтобы я сильно хотела снизить растущее в нем напряжение, но мне было бы чуточку поспокойнее, если бы это все-таки произошло. — Я не один из твоих вассалов, Филатова. Ты не моя королева.

— Окей. Я не твоя королева. Я твой триггер, — резюмирую с умышленным превосходством. — Иначе какого черта ты год таскаешься за мной?

Мрачный Драконит делает новый шаг ко мне.

— Триггер? — повторяет с лютой ненавистью. — Откуда столько смелости, Филатова? У тебя второй ряд зубов прорезался?

— Просто ты достал меня, ясно?!

— Просто ты глупая капризная девчонка, ясно? Далеко не лучшая из рода женщин.

— Это гендерная стигматизация! — возмущаюсь в ярости.

— Это трезвая констатация! — отрезает он так же лихо, надвигаясь.

— Ты… — одно это местоимение на пике дрожи звучит как отборное ругательство, которыми не гнушается ублюдок. Вибрирует на кончике моего языка, раздавая бешенство. И даже если в сторону Нечаева летят слюни — плевать. — Ты задираешь меня так, словно я твоя личная рана! Ты не можешь сдержаться, признай! Обижая меня, ты тупо сдираешь с нее корку!

В один момент челюсти Нечаева так сильно сжимаются, что кажется, вот-вот послышится треск ломающихся зубов. Выраженный изгиб губ исчезает — они превращаются в тонкую линию. Но уже в следующий — монстр, раздувая ноздри, проявляет чудеса выдержки.

— У тебя, блин, самомнение вместо теории психоанализа? Тут охренел бы сам Фрейд, — выплевывает с леденящим презрением. — Я санитар леса, Филатова. Сечешь? Так уж случилось, что ты в этом лесу популярна. От твоего мнения зависит множество людей. Я же против тех ценностей, что ты пропагандируешь.

То, что он говорит, крайне болезненно для моей психики. Жаркой волной стресса ее буквально выносит из моего тела.

— Это какие такие ценности я пропагандирую?

— Те, которые впитала с молоком матери, — сокрушается зло. — Эгоизм, тщеславие, алчность, лживость, мизандрия.

— С чего вдруг мне ненавидеть мужчин? В моей жизни полно мужчин, которых я люблю!

— С того, что в твоей любви нет уважения.

— Это твои гнусные домыслы!

— Я-то говорю, как чувствую, слышишь? — вопрошает грубо. Когда наклоняется, кажется, не просто ударить способен, а стереть с лица Земли. — В целом, мне плевать на тебя, Филатова. Я просто делаю этот мир лучше. Как могу, так и делаю. Когда вижу, что кто-то по беспределу фигачит, молча в сторонке не встану, потому что моя хата не с краю!

Он бьет. Кулаком. Себя в грудь. А по ощущениям, будто меня — что-то ломается и, заскулив, сворачивается в клубок. Но я, конечно, не двигаюсь. Не сдаюсь.

— Говоришь так, будто ты не гопник обычный, а как минимум царь Леонид! — даю отпор с той же экспрессией. — Думаешь, воевать с девчонкой — это круто? После этого сражения для тебя медные трубы не зазвенят!

— Нет, не думаю, — огрызается Нечаев. — Какая еще война? Так, ставлю перед твоим лицом зеркало и показываю, кто ты на самом деле. Может, в будущем еще спасибо мне скажешь.

— Спасибо? — мой голос звенит, но я не считаю, что это проявление истерики. Всего лишь негодование. — Ты преследуешь меня! Ты оскорбляешь! Ты высмеиваешь! Ты показываешь, что мои границы ни черта не значат — прикосновения, вещи! — тарабаню, загибая пальцы. — Ты заявляешь, что я некрасивая, таким способом, чтобы уж наверняка убить мою уверенность в себе. Ты угрожаешь, чтобы держать меня в напряжении, даже когда тебя нет рядом! Так-то все это одним простым словом называется — травля! И какой бы ужасной я тебе, Нечаев, не казалась, этому не может быть оправдания! Потому что ты не исправляешь меня, ты меня уничтожаешь!

— Ой, да брось, какая травля… — смеется, обесценивая еще и мои чувства.

—Если хочешь победить весь мир, победи себя[8]!

— Теперь цитатами разговаривать будем? Соррян, я чужим умом не козыряю.

— А зря! Может, свой бы развил в итоге!

— Я так развит, Филатова, тебе и не снилось, — протягивает с мерзкими интонациями и не менее мерзкой улыбочкой.

Только вот глаза — коридоры в ад.

— Сегодня ты отвалишь! Или я не Агния Филатова!

— Заявления все громче, — вновь ржет недоносок. — Что же ты выкинешь, Немезида?

— Узнаешь, Нечаев, — обещаю я бархатным, почти ласкающим голоском. После небольшой паузы снова к насущным проблемам возвращаюсь: — Еще раз повторяю: дай мне свою куртку. Я замерзла!

— Еще раз повторяю: я тебе не фея-крестная. Мерзни!

Распахиваю рот, чтобы сообщить, как низко заставлять девушку мерзнуть, но тут же его захлопываю, потому что, откуда ни возьмись, раздается голос третьего человека.

— Привет, брат.

Оборачиваясь, вижу позади себя четыре лба уголовной наружности. Ну а все мы — какая неожиданность! — находимся не просто за городом, а у заброшенной стройки.

У страха глаза велики — примитивно это демонстрирую.

По спине пробегает холодок. Вся в напряжение прихожу. Сжимая руки в кулаки, неохотно мажу взглядом по Нечаеву.

— Я… Я домой… — шепчу, начиная шагать в сторону трассы.

Если немного пройти, на остановке у гипермаркета можно сесть на автобус.

— Куда же ты так спешишь, Немезида? — тормозит меня Егор. В прямом смысле тормозит — сковывает поперек талии руками. Я эти руки, как и все остальные части его тела, уже ненавижу. — Давай покажем братве, какая ты идеальная. Они, конечно, не такие слюнтяи, как твоя привычная аудитория — дрожащая клеточная масса говнозистов. Но восторг и внимание я гарантирую.

Отряд мордоворотов поддерживают эти слова жуткими ухмылками.

Как учебная тревога это не выглядит. Эвакуация должна быть экстренной.

— Не имеете права! Я малолетка!

Ума не приложу, откуда эти фразы. Где-то слышала раньше. А теперь выкрикиваю их братве на потеху, лишь бы отвлечь. Их чертов хохот разносится по пустынному двору, заполняя все пространство.

Одной мне не до смеха.

Руки ходуном ходят. Сердце готово выпрыгнуть из груди.

Пока отморозки ржут, незаметно вытаскиваю из портфеля газовый баллончик.

Счет идет на секунды — сейчас или никогда.

В дикой панике направляю струю Нечаеву в глаза. Он инстинктивно зажмуривается, но поздно. Скорчившись от боли, что-то рявкает. Хватка слабеет, и, стоит мне дернуться, он с матами уходит в бок.

Задуваю второго — того, который первым бросается вперед. Он тут же отскакивает. Остальные замирают на расстоянии.

Я не испытываю удачу.

Бегу.

Не к трассе, как они могли бы подумать, а к стройке. Взлетаю по старой лестнице и врываюсь в заброшенный дом. Задыхаясь от страха, несусь по заваленным мусором комнатам. Удары туфель о бетон рождают в пустоте гулкое эхо.

Весь первый этаж преодолеваю, прежде чем вижу спасение — с задней стороны дома тянется другая дорога. Окна без стекол, просто зияющие дыры. Не раздумывая, прыгаю через один из проемов и приземляюсь в облаке пыли. Боль в коленях жалит огнем, но я не задерживаюсь. Бегу, пока не оказываюсь посреди трассы.

Машу руками, чтобы поймать попутку. Это, конечно, тоже игра в русскую рулетку, но другого выбора нет. Запрыгиваю в первую притормозившую машину. Благо в ней оказывается семейная пара с детьми.

Они что-то спрашивают. Я отвечаю. Но по факту не соображаю. Даже не запоминаю. Сколько позже ни пытаюсь воскресить хронологию событий — не могу. Как будто кто-то вырвал сорок минут из жизни.

Полностью прихожу в себя лишь дома, под монотонный бубнеж папы.

— Почему так поздно? Почему так легко одета? Почему такая растрепанная? — он как чайник, который вот-вот закипит. — Снова юбку укоротила? Ты хоть понимаешь, как это выглядит?

— Алексей, — мягко останавливает его мама. — Насчет юбки мы согласовали.

Щеки, а за ними и губы папы, раздуваются.

Когда дальше говорит, немного напоминает взволнованную курицу.

— И как это?.. На что похоже?.. Е-мое… Хоть бы предупредили…

— Я в библиотеке была. Реферат по истории готовлю. Тема интересная: «Роль женщин в мировых войнах». Рылась в архиве, чтобы откопать эксклюзивную, а главное, достоверную информацию, — тараторю, чтобы положить конец этому спектаклю. — Все, я в ванную и писать.

Естественно, никаким рефератом я не занимаюсь. Закрывшись в комнате, отправляю девушке Нечаева снятое Истоминой видео. Сама его не просматриваю. Стоп-кадра достаточно, чтобы я начала злиться. Надеюсь, не зря так смотрела на этого ублюдка.

Агния Филатова:Твой парень преследует меня.

Пока несчастная смотрит видео, разглядываю ее фото. Такая она невзрачная — прям никакая. Аж настроение поднимается.

Эмилия Ломоносова:Это невозможно. Ты что-то путаешь.

Что значит — невозможно?

Агния Филатова:Не будь дурой! Перед тобой же видео! Проснись! Нечаев держит меня за руку, а потом мы уезжаем. Ты хочешь, чтобы я тебе рассказала, что было дальше? Я вот только вернулась домой со свидания!

Эмилия Ломоносова:Ну и что? Я доверяю Егору.

О, Боже… Такие идиотки реально где-то существуют?

Агния Филатова:Спроси у своего Егора, почему он каждый день прогуливает последний урок! Если не трус, признается, что встречает меня из школы и провожает домой. Это длится девятый месяц! А ты, наверное, сама ездишь, да?

Она долго мусолит мое сообщение.

Потом пишет какой-то абсолютно невнятный ответ.

Эмилия Ломоносова:Прости.

И… Блокирует меня!

Черт! Что за шавка?! Безмозглая моль!

Спать иду вся на нервах. Боевик, который пришлось пережить днем, всю ночь снится.

А на следующий день… Нечаев выдергивает меня прямо с урока физкультуры! Просто хватает посреди разминки за руку и утаскивает в кусты. А уже там, вдалеке от посторонних глаз, припирает спиной к колючкам.

Красные глаза полыхают синим пламенем.

— Уф, ты сейчас реально на дракона похож, Егорыныч, — дерзко протягиваю я, пока сердце проваливается в пятки. — Смотри, не пыхни на меня огнем.

— Если бы такая функция была в наличии, я бы уже раздувал твой пепел, — рокочет приглушенно, но воздух все равно вибрирует.

— Надеюсь, над морем?

Нечаев мою шутку не поддерживает.

— У тебя даже зачатков совести нет? Совсем никаких принципов? Ни капли достоинства? Ценностей — ноль! — отчитывает сурово, словно мир перевернулся, и он вдруг стал моим отцом.

Оказывается, воспитательный процесс обжигает не хуже реального пламени. А все потому, что задевает вдруг очень сильно.

— Каких таких ценностей? — злю я намеренно.

— Ценности, Филатова, это убеждения, с которыми ты идешь по жизни, — нагружает Нечаев с той же строгостью. — Это понимание, кто такой мужчина. Вера в него. Базовое уважение. Это умение держаться на позиции женщины. Это мудрость беречь баланс в отношениях, а не нарушать его, — разжевывает так настойчиво и терпеливо, будто действительно чувствует горечь от того, что я этого не способна постигнуть. Меня же и дальше жжет. Каждое его слово оставляет глубоко внутри свое клеймо. — Ты написала Эмилии, будто у нас что-то было, но этим ты не меня унизила, ты саму себя лишила достоинства.

Он меня оглушает. Последние предложения с трудом слышу. Больше свое сердце — оно работает на разрыв.

— Да кто она такая — эта твоя Эмилия?! — выкрикиваю скрипучим от неожиданной и, о Боже, сокрушительной боли голосом.

— Та, которой ты лично и ногтя не стоишь.

Эта фраза словно мешок с цементом, что бьет по голове. Удар, удар, удар… Я прокручиваю ее на повторе, пока бумажная упаковка не разрывается, и меня не осыпает с головы до ног.

— Ты офонарел, Нечаев? Ногтя этой серой мыши я не стою?! Я?! Ты кто такой вообще?! Соображай, что думаешь, философ драный! А то кажется, словно у тебя преждевременный маразм случился! То-то я смотрю, «ценности», как у деда! Вон пошел, хранитель мудрости! Мышевоз долбаный! И духи у твоей мыши — дрянь! Не задохнись!

По глазам вижу — номер удался. Невозмутимый мудак выпадает в осадок, чуть с орбиты Земли не сходит.

— Ты как себя ведешь вообще?! — цедит секундой позже, стремительно приближаясь к тому самому состоянию, в котором опасен, как взрывная субстанция. — Вылечи, на хрен, голову!

— Голову своей мыши лечи! И все проповеди тоже для нее оставь, говноед презренный! У твоей-то мыши самооценка, как выяснилось, ниже плинтуса, раз все тебе прощает! Да и в принципе, что с тобой — тоже звоночек! Вот иди и поднимай! Не надорвись только!

Схватка резко обретает статус смертельной.

— Ты, блин, жемчужина болот… Злая жаба!!! — выталкивает Нечаев разъяренно. — Ты сейчас на три жизни в моей компании наговоришь!

— Я все твои три головы в этой жизни отрублю!

— Закрой молотилку!

— А ты пасти свои захлопни! Санитар, блин, леса!

— Я тебе прям здесь шею сверну, веришь?

— Ну!

Обхватывает. Сжимает.

И… Тяжело выдыхает мне в лицо.

— Рано, — заключает с ощутимым сожалением.

— Да что ты? — едко усмехаюсь я. — Это тебе сигнал из космоса пришел? Может, сам Бог с тобой разговаривает? Смотри, как я могу: «In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti(итал. — Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа)…», — глумливо выдаю я начало церковного богослужения на итальянском[9].

— Заткнись же! Это уже за гранью! — рычит, встряхивая и отталкивая от себя. — Ты заставила Эмилию плакать. И за это будешь долго страдать.

Надо просто уйти, раз он отпустил… Просто уйти. Просто уйти. Просто уйти.

Увы…

Чтоб умно поступать — одного ума мало[10].

— Это мы еще посмотрим, Нечаев, кто страдать будет — я, ты или она. Вызов принят.

Эпизод восьмой: Кинопарад легенд

Ноябрь второго года войны.

Солнце ушло в закат около часа назад — не такое уж значимое событие, согласен. Особенно с учетом личных ощущений, которые твердят, будто оно не поднималось с прошлой недели. Лучей я не видел — вот в чем загвоздка. Но что важно конкретно сейчас — город укрыла темнота.

Труба зовет в атаку.

— Что за дурацкие кепки? — гундосит простывший Пима, пока обходим здание. — Более убогих костюмов ты не нашел?

— Во бара-а-ан, — сипло тянет в ответ Китаец. Перехватив козырек той самой кепки пальцами, стреляет нудиле по лбу. Заботливо поправляя головной убор обратно, ехидно просвещает: — Это восьмиклинка, Хлеб. Культовая вещь, е-мае!

Пима, естественно, в долгу не остается.

Долбанув Яббарова кулаком в грудь, возмущенно рыкает:

— Я Глеб.

— Один фиг, звезда! Кстати, мне жуть как понравилась твоя секунда славы на Теле5: «А тренировки у нас тяжелые!».

— Отвянь ты с этим интервью, — бухтит Пимченко. — У меня была температура! А ты при трезвом уме ничего умнее, чем: «Спасибо всем красивым девочкам, которые за нас болеют!», не придумал! — передергивает злобно.

— Это называется — работа с аудиторией, голова!

— Это называется дискриминация! Но вернемся к костюмам. Вот это вот #пальто_чтоб_не_нагнул_никто ничуть не лучше твоих восьмиклинок! — мотыляя распахнутыми полами, подкидывает в диком танцевальном движении тазом.

А может, диким оно видится из-за странного, крайне старомодного пошива брюк.

— Хах, я будто деда прадеда раздел, — лениво вставляет Набиев.

— Так, слушайте сюда, недалекие, — резко собирает внимание группы Китаец. — Тема вечера «Кинопарад легенд». Наша команда одета в стиле сериала «Острые козырьки». Это английские гангстеры из двадцатых годов прошлого века. Я на фига вам видео скидывал? Как правдоподобно вести себя собираетесь?

— А нам там «Оскар», что ли, обещали? — язвит Пима.

— Ой, ты… Не остряк, а гнида, даже завалявшейся пальмовой ветви не заработал бы. Нет недостатка хуже, чем упертая человеческая дремучесть. Вместо того чтобы устранять пробелы образования, оно, недоразвитое, но жутко вонючее, всех в чигиря затащит! Так вот, уважаемые господа, — акцентирует обращение ко всем, помпезно поправляя лацканы собственного пальто, — в следующий раз сами себе костюмы искать будете. Я умываю руки.

— Не ной ты, как девчонка, которой забыли написать: «Доброе, блин, утро!», — басит Рацкевич.

— Да не, Китаец не девчонка, — возражает Пахомыч, разбавляя заварушку хохотом. — Это он в роль гангстера прошлого века вжился, вот и запел на возвышенном.

— Возвышенном? Ты гребаный кусок дерьма, я достаю свой Маузер! — переигрывает цирк сам Яббаров.

— Заткнитесь все, к чертям собачьим, — гаркаю, в конце концов, я. — Устроили тут, на хрен, выездной детский сад!

Обогнув угол здания, машинально оцениваю периметр. На территории технической зоны гимназии ни души. Только туман стелется. Погода словно стыкуется: мороз крепчает, но влажность все еще остается высокой. Из-за этого контраста подошвы липнут к асфальту.

— Я бы посоветовал, Нечай, выправить брюки из берцев — в то время так не носили.

— Оставь свой совет себе, Яббар.

— Понял. Не вопрос.

— Лучше подумайте, как не облажаться, — говорю, сотрясая воздух не только словами, но и монтировкой, которую держу в руке.

— Если ты из-за того, что произошло год назад, Егор… — заводит Яббаров старую песню. — Так ты написал, что припугнуть Филатову хочешь. Мы с поставленной задачей справились.

— Будем честны, Никита: мы выглядели как конченые лохи, неспособные справиться с девчонкой, которая по размеру едва ли больше клюшки.

— Ты просто не мог видеть, как она через поля удирала. А я вот наблюдал, — замечает Пахомыч с выразительной осторожностью.

Именно она и бесит. Скриплю зубами.

— Сегодня нас шестеро, если что… — подкидывает Глебыч. — А тогда было только четверо.

Яббаров, естественно, не задерживается с реакцией:

— Ой, с тобой-то, Пима, успех точно гарантирован!

— Иди на фиг, сказал!

— Продолжите сраться, я вас сам раскидаю, — предупреждаю их я. — Задрали.

Воцаряется тишина.

Вой свирепствующего по территории ветра едва ли не единственным мощным звуком остается. Хлещет по щекам, будто отвешивая лещи от того, кто смотрит сверху и пытается по-отечески остудить.

Господь, не оставь меня. Прости, спаси и сохрани.

Горящий над нужной дверью фонарь как будто добро дает. Во всяком случае, манит, заглушая глас разума протяжным жужжанием лампы.

— А где бабуля? — хохмит Яббаров в последнюю секунду.

— Я за нее! — тут же откликается Рацкевич.

Смерив этих двоих тяжелым взглядом, срываю монтировкой замок. Первым шагаю в прокопченную темноту. Отложив в сторону инвентарь, включаю фонарик. Едва мазнув светом по огромным угольным котлам, пускаю длинный луч по уходящим вглубь помещения трубам.

— Накось выкуси, — выдыхает Яббаров.

Остальные присвистывают.

— Походу, в эту котельную не ступала нога человека с момента модернизации центрального газового отопления. Проще говоря, те, кто здесь бывали, давно мертвы.

— И к чему ты это говоришь? — пресекает разглагольствования Китайца Пима.

— К тому, что здесь здорово сохранилась атмосфера. А учитывая то, как с течением времени канувшие в века эпохи становятся мейнстримом, в это место смело можно водить экскурсии.

По пути к внутреннему выходу из котельной тема развивается.

— Зачем мы здесь? — обрываю пустой треп, когда приходит время освежить план.

— Чтобы показать говнозистам, что такое настоящее веселье, — чеканит Набиев вяло.

Я киваю.

— Пахомыч, ты отвечаешь за музыку и медиа, помнишь?

— Да, конечно. Все с собой.

Снова киваю.

— Яббаров, твоя миссия?

— Уволочь Агнию на танец и при всем честном народе короновать. Ой, ля, простите, — бьет в извинениях идиотские поклоны, — засосать.

В третий раз киваю. Поджимая губы, стискиваю челюсти.

— Рацкевич? — поддаю чуть резче.

— На мне пожарная система.

Четвертый кивок.

— Пима?

— Я отвлекаю дежурный научный состав.

— Отлично, — толкаю я вместе с пятым кивком.

Пока двигаемся вдоль труб, с улицы еще слышится завывание ветра. Но когда минуем двери и выходим в буферную зону, все наружные звуки стихают. На смену им приходят отголоски доносящейся из бального зала музыки.

Напряженный взгляд ловит свет в конце коридора. В фонарике больше нет необходимости, прячу его в карман пальто.

Не сговариваясь, надвигаем козырьки кепок ниже и ускоряем шаг.

Стилизованный ритм трека странным образом совпадает с ходом моего сердца. Сила на протяжении долгого времени сохраняется в одном диапазоне, но звук с каждым ударом становится объемнее, будто барабанщик в какой-то момент выливает на установку воду. Понятия не имею, какая жидкость в моем чертовом организме ее заменяет, создавая подобный эффект, но факт в том, что он есть.

Вдох. Выдох.

За прошедший год мы с Агнией Филатовой сделали друг другу немало гадостей. Продолжая видеться каждый день после школы или на одном из ее допов, все чаще лезли в другие аспекты жизней друг друга. Во все, блину, щели. Только бы побольнее задеть.

С Эмилией практически сразу же порвать пришлось. После того, как Филатова приперлась в секцию Ломоносовой по волейболу, настроила против нее команду и в один из дней окунула головой в унитаз, выбора у меня как бы не было. Я не мог защищать Мильку двадцать четыре часа в сутки, не мог тормознуть сошедшую с рельсов А.Г.Н.И.Ю., не мог убить ее и не мог, черт возьми, оставить ее, как она сама того требовала, в покое.

— Ты перестала бояться чужого мнения? Разве статус суки не пугал тебя?

— Лучше быть сукой, чем гребаной жертвой!

— Не трогай, чтоб тебя, Эмилию! Все это только между нами!

— Твоя Эмилия может быть в порядке в двух случаях, Нечаев: а) ты отваливаешь от меня; б) ты отваливаешь от Ломоносовой! Терпеть тебя в своей жизни и слушать, какая у тебя расчудесная добрая девушка, я не собираюсь!

— Ну ты и дрянь, — прорычал я в бешенстве. — Вцепилась в того, кто априори слабее, и рада вершить беспредел!

— А ты со мной не то же самое делаешь?!

— Я не пользуюсь своим физическим преимуществом. А на словах мы на равных.

— М-м-м-м-м… — выдала она какую-то мелодию. — Ошибаешься, Нечаев.

В чем ошибаюсь, тогда так и не допер.

Осознавал, что Филатова просто избалованное дите, что не мне ее исправлять, что на фиг надо вообще… И все равно пролонгировал это сражение.

— Оба неправы, — заключил в какой-то момент мой брат Илья. Он был вторым после Яна, на два года старше меня. Допускаю, что понимал чуть больше, когда подхватил кое-что от плюющейся ядом Филатовой. — Да вы одинаковые! Два говноеда, — накинул лихо, стянув одним узлом. — Мне в принципе побоку, чем вы занимаетесь. Но постарайтесь, чтобы об этой фигне никогда не узнала родня. А то… — запнулся. Внушительно посмотрев на меня, добавил: — Ты знаешь, что будет.

Филатова, конечно же, сразу смекнула. И с тех пор периодически угрожала дойти с жалобой до моих родителей.

— О себе подумай, дура, — попытался остудить ее я, не на шутку забоявшись мысли, что о моих поступках узнает отец.

Какие бы доводы я ни озвучил, он бы сказал, что я веду себя недостойно. И был бы прав. Безусловно. Умом я все это понимал. Но поставить с Филатовой точку не мог.

— Главное, чтобы тебе было хуже, чем мне, Егорыныч. А свое я вытерплю, — выдала стерва с улыбкой.

Она была моим жгучим секретом. Моим тлетворным стыдом. И моим томительным грехом. За то, что я с ней натворил, мне однажды придется ответить. Но уж лучше перед творцом, чем перед отцом.

Часто напоминал матери, мол, я уже готовый мужчина. Однако, как показала жизнь, взросление — это все же постепенный процесс. В чем-то я еще недотягивал. Болтался при сквозняках. Сходил с курса при ураганах. Вспыхивал при пожарах.

Ценности и принципы — это круто. Но есть еще такая непредсказуемая вещь, как психика. Ею я не всегда мог руководить. Филатова часто говорила о химии. Возможно, в том ее вина. Чаще всего все происходило непредсказуемо. Не было шанса поймать момент, когда случался этот перекос. Я думал одно, планировал второе, а в следующий миг уже делал третье, просто потому что терял способность управлять своими эмоциями.

Хуже всего, что А.Г.Н.И.Я. за этот год стала еще шикарнее. Мы росли, развивались — это естественно. Но Филатова, походу, вознамерилась затмить весь этот гребаный мир. Я не считал себя ограниченным куском безмозглой плоти, но не мог выработать закалку против ее красоты. Пока не мог. Все впереди.

Третий этаж.

Бальный зал гимназистов утопает в мягких золотистых бликах.

— Ну и че тут за компот? — грохочет Яббаров, закладывая руки в карманы этих дурацких дутых брюк.

Остальные, как обычно, повторяют.

Привыкая к освещению, так всей шестеркой в дверях и замираем.

Эта «душераздирающая» композиция раскручивается, набирая обороты. Мы же сохраняем не только неподвижность, но и хладнокровие.

И вдруг опять… Стоит мне увидеть Филатову, психика выходит из строя.

БДЫ-ДЫ-ДЫ-ДЫЩ!

Сердце бахает затяжными, будто с этой секунды у него функции того самого Маузера С96.

На смертоносной А.Г.Н.И.И. корона и платье-торт.

Средневековье, хайса.

— Припозднились мы с коронацией, — разряжает обстановку Яббаров. — Филатова уже одна из Тюдор. Смело.

— Кто бы сомневался, — высекаю я, не отрывая от нее своего горящего взора.

Ее чертов облик — мой новый микрозайм. А я ведь еще по прошлым не рассчитался. В этой жизни в целом столько микро — попробуй только все потяни. Микроизмерение, микроорганизм, микроклимат, микротравма, микроинфаркт… Эта треклятая приставка создает обманчивое восприятие чего-то незначительного. Но по правде последствия есть. И они необратимы.

По технике безопасности мне лучше не двигаться. Но когда я делал то, что лучше? Иду к Филатовой, чтобы в очередной раз показать ей, кто тут профессор, а кто — так, подмастерье.

— Батя в здании, — подмечает Яббаров, скашивая взгляд в сторону отца Королевы — гребаного директора гимназии.

Мельком на ирода смотрю. Подмечаю тот факт, что квадратные плечи усатому-мохнатому нужны, дабы держать щеки, и на том все.

Остальные же разбирают семейку в деталях.

— Такое чепушило, блин, а жена — огнище. Вылитая Джоли! — строчит Пахомыч. — Непонятно, как ему удалось ее охомутать.

— Борода, усы и баки — признак знатного… — выписывает Китаец.

— Да, конечно!

Диджей врубает трек из «Армагеддон», о чем нас информирует постер на большом экране у сцены, и на танцполе вдруг резко заканчиваются места. Вестимо, «Аэросмит» же, а тут, куда ни плюнь, попадешь в тонко чувствующего ценителя классики. Продвижению нашей шестерки наплыв этих возвышенных телес не мешает. Напротив, работает в плюс, удачно прикрывая от глаз администрации.

Администрацию «Острые козырьки» стебать продолжают.

— Глянь на его туфли — блестят, как черепашьи яйца, — подмечает Набиев.

— У черепах есть яйца? — как всегда, искренне удивляется Пима.

— Ох, дубина… — вздыхает Китаец. — Они их откладывают!

— А-а, в этом смысле… Так они вроде не блестят. Я передачу смотрел…

— Да какая, блин, разница!

— Кончай душнить, Хлеб!

— А вы не несите бред!

Спор, хоть и на пониженных тонах идет, но с усиленной артикуляцией. Сворачивается сам собой лишь потому, что мы добираемся до Филатовой.

Смотрю на нее, и в животе что-то рушится.

Это как разбой без боя. Никак не привыкну.

Сегодня особенно сложно. В королевском наряде чертова гадина А.Г.Н.И.Я. безбожно прекрасна.

Кидаю спичку в рот. Да поздно. В груди уже разгорается огонь. Натиску дурной силы подвергается сначала грудная клетка, а после и весь организм.

Когда оказываемся лицом к лицу, Филатова не выглядит ни потрясенной, ни испуганной. Со сдержанной, точно величественной улыбкой склоняет голову чуть набок. Изгибает бровь.

Смотрю в ее глаза и тоже ухмыляюсь.

Недолго.

Вернув лицу суровость, угрожающе надвигаюсь.

— Woof(англ. — Гав), — заряжаю глухо и агрессивно, прямо девчонке в лицо.

Тут намек и на ее отца-пса, и на то, что впереди зверская схватка.

У А.Г.Н.И.И. зрачки как яблоки, потому что круглые, крупные и… плод искушения.

Не надкусанные.

Я — кремень. А остальных — покалечу.

— Что же будет, когда ты, наконец, отстанешь, Нечаев? Может, Земля вращаться перестанет?

— Этого мы никогда не узнаем, — грубо отрезаю я.

Эпизод девятый: Искусство андерграунда

Смотрим друг другу в глаза, пока не стихает саунд «Армагеддона». Филатова включает холодный ум и пытается просчитать мою стратегию. Я всем своим видом даю понять, что хрен ей это удастся.

«Один, два, три, два-два, три…» — считаю мысленно с той же ритмикой.

Прицепилось. Черт знает, почему.

Хотя, пораскинув мозгами, конечно, догадываюсь, что это пароль. Пушка Чехова. Просто я еще не вкуриваю, где этот код пойдет в ход. Все впереди.

Ожидание рождает дрожь. Мелкую. Едва заметную. Но, что отличительно, глубинную.

Чтоб его…

Мы только начали, а мне уже охота взять перерыв.

— Раз уж вы здесь… — выписывает позерша, когда на экране появляется постер из «Храброго сердца». — Пусть один из твоих друзей пригласит на танец мою подругу, — изящным жестом в сторону нервозного вида девчонки указывает. Нервозного и, будем честны, не особо привлекательного. Переминаясь с ноги на ногу, та явно не знает, куда себя приткнуть. По собственному желанию на медляки таких приглашают редко. А уж по щучьему велению всяких там зарвавшихся цариц — еще реже. — У Насти сложный период. Обидите, шкуры сниму.

Открываю рот, чтобы пояснить: ни один из нас ей прислуживать не собирается. А уж вестись на угрозы — и подавно.

— Послушай, Королева… — начинаю бодро, сурово причесывая разгулявшуюся спесь Филатовой.

Но она в этот момент продолжает:

— Месяц назад у Насти погиб брат. А вчера родители объявили о разводе.

И я, прикусив, на фиг, язык, затыкаюсь.

Бредни это или правда — проверить возможности нет. Да и не особо хочется. Грудь сжимается, пока выдерживаю здоровый покерфейс.

— Ты самый симпатичный. По крайней мере, на уголовника не похож, — сообщает Филатова Набиеву. Он, и правда, смазливый, не спорю. Но говорить-то об этом зачем?! Скриплю зубами. — Как тебя зовут?

— Марат, — отбивает тот учтиво.

Не, ну нормально?

Враждебно смотрю на идиота и мысленно передергиваю это его сбивчивое «Марат».

Ничего личного. Только чуток прискорбно, когда #друг_говно_редкостное не вытягивает взятых обязательств.

— Пусть Марат идет.

Первое: Филатова смотрит на меня.

Второе: Это звучит как просьба.

Подкупает, че.

Да и… Ну… История самой Насти в плюс, да.

Во благо, как говорится.

Сдержанным кивком головы даю добро и ею же указываю Набиеву направление.

— Будь вежливым. Она тебе улыбнется, а ты скажи, чтоее улыбка способна успокоить вечность[12], — напутствует его Филатова.

Я морщусь. Однако, осознавая, что это всего лишь очередная цитата, которыми так любит швыряться в людей А.Г.Н.И.Я., решаю внимания не заострять.

По факту пора бы уже перейти к действиям, но я сдвигаю сроки до конца трека.

— Пусть дотанцуют, — говорю, когда отходим с пацанами в сторону. — Начинаем сразу после финальных нот. Пима, ты идешь первым.

Но сразу после медляка не получается. Говнозисты устраивают драный конкурс — включают одну из культовых сцен кинематографа и поручают заурядным обывателям ее дублировать. Представленная корявая, абсолютно фальшивая озвучка способна довести нормального человека до экзистенциальных страданий. Ей-богу! Но с другой стороны, хорошо, что микрофон не попадает к нам, иначе мы со своей тягой к импровизации вылетели бы с «незабываемой» вечеринки раньше, чем развернули бы реальный план действий.

— Господь, поистине пути твои неисповедимы… — протягивает Яббаров, когда после конкурса стартует киновикторина. — Всех раненых в одном месте собрал.

— Не говори так, брат. Не богохульствуй. Господь тут ни при чем, — говорю я сухо, без каких-либо эмоций, не отрывая взгляда от сцены, на которую сползаются команды. Завидев среди них Филатову, необоснованно оживляюсь. На агрессивном кураже обращаюсь к своим «гангстерам»: — Пацаны, запомните. У нас нет права на ошибку, — акцентирую значимо. — Ждем.

Терпеливо наблюдаем за тем, как умники меряются тем, что у одних от природы отсутствует, а у других настолько ничтожно, что лучше бы и не упоминать.

Филатова блистает. А если точнее, каждую бочку затыкает. И в итоге, кто бы сомневался, выходит из этой заунывной схватки победителем. Она и ее команда, которая из-за кислотной активности своего лидера существует лишь номинально. Девчонка в упор не видит других. Не слышит. Не сомневается. Не советуется. Не делегирует. Не отступает.

И по нашему терпению нам воздается. Ведущие заканчивают буффонаду и объявляют следующую музыкальную паузу.

— А через полчаса мы перейдем к главной части нашего вечера — церемонии награждения! — торжественно вещает задорная крикуха, внутренняя тамада которой в эту минуту явно затмила физико-математического сноба. — Напоминаю, что вот такие шикарные статуэтки «Оскара» будут вручены в номинациях: «Лучший костюм», «Лучший фильм вечера», «Лучшая мужская роль», «Лучшая женская роль», «Лучший злодей вечера», «Самый эпичный фейл», «Самый неожиданный сюжетный поворот», «Лучший спецэффект» и «Звез-з-з-зда-а-а-а ве-е-че-е-ра-а-а-а-а-а-а»! Отправляйте свои голоса прямо сейчас! Мы очень ждем ваши реакции!

Отворачиваясь от сцены, выделяю главное:

— У нас полчаса.

Как и договаривались, Пима выступает первым. Едва по залу разливается «Enjoy the Silence» Depeche Mode, металл-версия которой, как выясняется, использовалась в каком-то девчачьем сериале, Глебыч выплывает на танцпол. Это вам, конечно, не туса третьего класса на Титанике, но благодаря тому самому костюму, который Пима ранее зачморил, весьма похожее зрелище. Особенно, когда он подцепляет рыжеволосую девчонку в длинном деревенском платье.

— Что это за прыг-скок? Он в школе народного танца учился? — хохмит Яббаров.

— Да какая разница, — лениво отмахиваюсь я. — Тут главное — результат.

Чередуя короткие прыжки с широкими шагами, Пима успешно выносит рыжую из зала. А уже в коридоре, как и задумывалось, ему «неожиданно становится плохо», и девчонка возвращается за помощью.

Бульдог, Джоли, еще какой-то лысый гном… Спокойно наблюдаем, как троица, бросившись на помощь «бьющемуся в конвульсиях ученику», самоустраняются из помещения. Яббаров через минуту оказывается у двери, закрывает ее на ключ и заливает в замок суперклей. Вторую дверь тем же способом блокирует Рацкевич. Пахомыч расставляет камеры и направляется в сторону диджейского стола. Застыв неподалеку, отыскивает взглядом нас с Набиевым.

Я показываю пальцами двойку и направляюсь к оставшемуся в зале преподу — хилому очкарику, судя по содержательным предупреждениям, которые он своим писклявым голосом поднимает, чертовому учителю музыки.

«The Ending» Papa Roach гремит с такой силой, что сотрясается воздух. Разгоряченные умники танцуют неуклюже, но увлеченно. Никто ни черта не замечает.

Мы с Набиевым затаскиваем очкарика в служебную часть помещения и привязываем к стулу.

— Из какого вы класса? — частит щуплый, задыхаясь от волнения. — Ребята, это совсем не смешно! Вы будете жалеть об этом всю оставшуюся жизнь!

— Может, да. А может, и нет, — заключаю мрачно.

Я пихаю учителю в рот кляп, а Набиев тут же скрепляет этот ограничитель звука скотчем.

Поправляем одежду и идем обратно в зал.

Нащупываю спичку. Вставляю ее в рот. Жестко стискиваю зубами. Запах серы ударяет в нос. Это дразнит рецепторы. И успокаивает поднимающуюся за грудиной бурю.

Да, я не ангел. Скорее левиафан.

А при ходьбе, когда разлетаются полы долбаного пальто, чувствую себя чертовым графом Дракулой. Особенно, когда местная пехота врубается в неладное и начинает оборачиваться. Поспешно пятясь, жалкие ссыкуны рассредотачиваются по передней части зала.

Филатова остается на месте. Ровно там, где паркет закручивается в центральный узорный круг. Не склоняя головы, она сцепляет перед собой кисти. Те спокойно лежат на пышной юбке платья, даже когда мы с парнями берем ее в окружение.

Ни дать ни взять, королева.

Ну до чего же, чтоб ее, прекрасна… Сводит с ума!

Все вокруг нее серое, невзрачное, скучное. А она — живое и яркое воплощение того, о чем говорят с восхищением, описывая рай. Нечто неземное. Далекое. Недостижимое. Завораживающее. Парализующее все трезвые мечты. Чарующее великолепие, к которому, не нагрешив, нельзя прикоснуться.

Хоть бы моргнула, что ли… Взгляд в самом опасном режиме работает.

Смертоносная А.Г.Н.И.Я. в деле.

Continuous mode. Непрерывный электромагнитный поток.

Мое сердце пропускает удар. Один-единственный. Но кажется, во время этого пробела образуется тромб. И этот тромб словно бомба, которая способна взорваться в любую секунду. Я задерживаю дыхание. Всем нутром цепенею. Вот только вечно физиологические процессы в своем организме я контролировать не могу. Уже через миг внутри меня разгорается мощная перкуссия — удары, хлопки, тряска, шорохи, треск, скрежет, скрип, адская пульсация.

На фоне этого хаоса даже бахающая в зале музыка теряется.

Сердито выдергиваю спичку изо рта. Не глядя, по мере ходьбы, резким движением швыряю на пол. С силой сжимаю челюсти. Но эта попытка бороться с реакциями, которые подобны разбушевавшейся стихии огня, попросту ничтожна. Искроши я хоть все зубы, пожар уже не загасить. Нужны более отчаянные меры. А какие именно, я пока не знаю. Только пытаюсь нащупать. Надеюсь, способ найдется до того, как я сгорю.

Даю Пахомову знак остановить музыку. Но гулкая тишина воцаряется в помещение ненадолго.

— Нечаев, ты совсем с головой не дружишь?!

Не знаю, каким дивным образом извивается язык А.Г.Н.И.И., но в момент ее глухой ярости всегда кажется, будто она стегает по воздуху кнутом.

— А ты, моя радость? — протягиваю без тени улыбки. Да и голосом сплошную жесть выдаю. — В твоей голове ума, конечно, не кот наплакал, а кот насрал. Или пес, — размышляю все так же исключительно серьезно, выдерживая лицо и интонации серийного маньяка. — Твоя мать похожа на кошку, а отец — на бульдога. Никак не пойму, кто у нас ты? Киса? Или все же псина? А может, котопес?

Красота Филатовой рдеет. Алеет, словно воинский стяг.

— Если бы это не испортило мне жизнь, я бы тебя убила!

— Я в курсе, — отражаю с наносной скукой. Сердце в это время тарабанит где-то в глотке. Дабы не дрогнул голос, приходится делать значительные паузы. — У тебя за пазухой камень. Но и у меня он тоже есть.

Только мой еще и за семью печатями.

— Убирайся немедленно.

С тем же равнодушием отмечаю, как расцепляются ее ладони, как они сжимаются в кулаки, как напрягается тело.

Чертовой дрожью отзываюсь.

Злит ведь, что даже в этих движениях Филатова не теряет своей утонченности. Пышные юбки все так же плавно покачиваются. Тугой корсет не сковывает природную мягкость, а лишь подчеркивает благородную грацию. Бурно вздымающаяся грудь не разрушает безупречной гармонии величественного облика. А мерцающие камни в короне и на лифе создают эффект рассеивающегося звездного света. Черт возьми… Да затопай Филатова даже ногами, упади в истерике на пол — это будет выглядеть как часть искусства.

— Нет, Немезида, мы не уйдем. Пришла пора поддать жару.

— Предупреждаю в последний раз, Нечаев… Во-о-он! — ее голос звенит от крика.

Этот звук летит в мою сторону как залп выплескиваемого из канистры бензина. Фах! И пламя из моей груди, достигнув высотных пределов, распространяется по всему телу.

Один шаг к Филатовой.

Стремительный.

Необдуманный.

Инстинктивный.

Хищный.

Чисто бросок.

Один, чтоб его, шаг, и жар отступает от мозга.

Я застываю.

— Ты с чего-то решила, что можешь разрушать чужие отношения и продолжать строить воздушные замки о своих, — отчитываю свирепо. Умом я понимаю, что это, к чертям собачьим, не положительная динамика. Что на адекватный воспитательный процесс и близко не тянет. Что я сам веду себя, как претензионный ублюдок. Что ни одна говённая причина моего поведения не обеляет. Что вот это вот ощущение, будто я в праве, примитивнейшая форма психологической компенсации. Но опять-таки… Отступить я не могу! — Зря ты, Филатова, постишь в своем убогом блоге весь тот гребаный мусор. Он позволяет забраться не только в твою голову, но и кое-куда поглубже… — замечаю с намеренной двусмысленностью. — Цитата на твоей стене гласит: «Всегда помни, что ты был первым, кого я поцеловала…» А твоя собственная приписка: «И будешь единственным!». Серьезно? Настолько дебильно?

— Дебильно или нет, а ты читаешь как манускрипт, — хрипло язвит стерва.

— Ты не пророк, Филатова. И клятвам твоим грош цена. Не будет так, ясно? — высекаю я люто. Еще тверже, с трескучим нажимом, поясняю: — Не будет Усманов единственным мужчиной в твоей судьбе. Прощайся с этой мечтой, радость моя. Прямо сейчас тебя поцелует другой.

Судя по реакциям, которые А.Г.Н.И.Я. выкатывает визуально, мои слова в ее жизни — гром среди ясного неба.

Неужели кучерявый реально так много значит?

Бред и чушь!

— Ни. За. Что. — чеканит она воинственно.

У меня озноб. И у нее, по-видимому, тоже.

— Посмотрим, — рычу я.

В дверь зала в этот момент прилетают множественные удары кулаков. Но, несмотря на грохот, по крепкому полотну и минимальные вибрации не идут.

— Что происходит? Откройте! Агния? Дети? Кто-нибудь! Почему так тихо???

Задроты поглядывают на дверь, но приблизиться не смеют. Вероятно, клей был лишним. Они, на хрен, даже не пытаются.

С ухмылкой даю отмашку врубать музыку.

Веселье начинается.

Эпизод десятый: Бриллиант королевы

С первыми же нотами композиции до нас доходит туманное сообщение: без сучка, без задоринки не получится.

А.Г.Н.И.Я. берется за юбки, поднимает несколько слоев и, пока мы, как олени, дружно пялимся на показавшиеся из-под воздушного купола щиколотки, извлекает странного вида цепь. Продолговатые серебристые звенья медленно сползают по ее руке и с гулким звуком ударяются острым концом о паркет.

Что за мракобесие?

Инкрустированная камнями корона. Бальное платье. Утилитарная цепь.

Конкурс вне программы? Исключение лишнего?

Нет, черт возьми. Это просто глюк в матрице.

Моя челюсть не падает синхронно с остальными в этом зале, только потому что я до этого с такой дурью стиснул зубы, что расцепить их не могу, ибо заклинило.

Убогий вечер памяти кинематографа плавно выливается в самостоятельный блокбастер. Голливуд, вот те на, просто плачет в сторонке!

Когда имеешь дело с А.Г.Н.И.Е.Й., знакомишься с самыми разными видами искусства. Некоторыми я, благодаря ей, и сам в совершенстве овладел. Искусством взрывного гнева, к примеру. Я, блин, двигатель внутреннего сгорания!

— Че за лямбда?.. — выдыхаю на разгоне упавшим голосом. А после уже во всю глотку реву: — Что творишь, чеканутая?!

— А ты думал, я не понимала, что ты явишься? — распускает в свою очередь горло Филатова. Распускает лишь потому, что есть необходимость перекрикивать музыку. Так-то гадина улыбается. — Ты ведь не упускаешь возможностей, Нечаев? Так вот знай: я тоже! Не на ту напал, гангстер кроенный!

— Да похрен, — толкаю грубо. В следующую секунду уже на Яббарова смотрю. — Какого лешего ты застыл? — гаркаю, сокрушаясь из-за заминки. У нас не так много времени, а этот болван, пребывая в полной прострации, только руками разводит.

— А че делать-то?..

Меня тотчас охватывает ярость. Рвет изнутри — все на своем пути снести готов. Лишь многолетняя Нечаевская дрессировка помогает оставаться в клетке стального самообладания, не доводя эту сталь до температуры плавления.

— Я прошу прощение, а ты уху не ел ли? — выписываю жестью, но на отвались. И распоряжаюсь: — Делай, что должен!

Последнее — девиз по жизни. От отца впитал, Драконам своим передал. И Яббар, конечно, с первой подачи принимает посыл — вратарь же. Ну а над тем, насколько наша миссия в принципе абсурдна, мы, естественно, мозги не ломаем. Рано.

Кивнув, Китаец принимается за имитацию внушительности прикладываемых усилий. Поворачивает голову влево, дурковато вытягивает губы в трубочку и нарочито бурно выдыхает. А уже после этого, взяв прицел на А.Г.Н.И.Ю., хлопает в ладони и так же демонстративно растирает их.

В очередной раз скрипнув зубами, наблюдаю, как боец драматического искусства бросается к его королеве.

— Вот это схватка! — выкрикивает Рацкевич, как по мне, преждевременно.

Филатова ведет себя запредельно уверенно. Все движения выверены и легки. Эта клятая цепь скользит по ее изящным кистям, будто змея. Стоит Яббарову оказаться рядом, она, словно сама собой, поднимается в воздух и атакует. Своеобразные звенья метательного орудия со свистящим звуком опутывают руку пацана. Рывок, и он падает, даже не успев понять, что случилось.

Если честно, хлебнуть ухи в тот миг доводится всем. Мне в том числе.

Что за раскудрявый?..

Пока мы сглатываем и прочищаем видимость, Филатова дерзко и ловко сваливает на пол следующую жертву — ошарашенного Рацкевича.

The show must go on!

Бес ее знает, где эта А.Г.Н.И.Я. обучалась, но ведет она себя, словно опытный боец.

И нет, это не глюки матрицы. Это читы в реальной жизни[13].

— Хватит рамсить! — кричу, агрессивно двигаясь в сторону устроенного Филатовой беспредела.

Взглянув на меня, она загорается невиданной ранее злостью.

— Ты к чертям достал меня! — вопит, направляя свою гребаную цепь на меня.

Совершая несколько стремительных движений, лавирую, как на льду. Расставляю руки и скидываю пальто, но, прежде чем, взмахнув им по воздуху, успеваю накрыть летящее в меня орудие, проклятое заряжает мне по голове.

Основной удар приходится в боковую часть. Чуть мягче хвост цепи оплетает затылок. В воздухе при этом формируется такой звон, как будто мой котелок чугунный и пустой.

«Ему не хватило скорости…» — последнее, что я хотел бы оставить на своей могильной плите.

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, — слышу молитву.

Вот только не в формате заупокойной службы, а в виде демонического троллинга от самой Филатовой.

Пропела ли она это в реале? Да!

С бешеным ревом выпускаю боль, которая слепит глаза.

«Реакция, сын. Контроль и реакция. Это очень важно. А в решающий момент — главнее всего», — слышу голос отца.

Праведный гнев превращает меня в Кинг-Конга. Люди, колонны, свисающие с потолка занавески, столы с закусками, сцена, шары, экран — все кружится, сливаясь в симметричные трехконечные узоры калейдоскопа. Но я шагаю вперед и ловлю ладонью цепь. Филатова тянет, намереваясь и меня сорвать с ног — это злит еще сильнее. Намотав звенья, дергаю в свою сторону. Она хитрая — отпускает раньше, чем моя сила заставит ее рухнуть.

Швырнув цепь Набиеву, чтобы забрал с собой как вещдок, пошатываясь, шагаю назад.

Вспышки в глазах — видимость продолжает плыть. Что в целом неудивительно, в башке ведь нарастает давление и появляется пульсация. Сам череп при этом словно в тиски зажимает — ощущение, что вот-вот лопнет, в наличии. В ушах возникает шум, и ко всему еще каждый внешний звук отбивается глухим эхом.

Чтобы сохранять равновесие, я, черт возьми, вынужден концентрироваться.

Сотрясение, что ли? Реально?

После всех злоключений вот так просто… Из-за какой-то девчонки!

— Поймать дрянь! — отдаю жесткий приказ.

И с этим приказом банку с тараканами начинает трясти. Разверзается непостижимый хаос. Вальпургиева ночь в ноябре.

Какая-то ерунда мелькает в воздухе. Поворачиваюсь, чтобы отбить, и за мгновение с поражением осознаю: этот снаряд — долбаное пирожное-корзинка!

— Очумели, твари?!

Пока я с рыком стряхиваю с пальцев крем, в грудак прилетает второй десерт. Вскидываю голову, чтобы выцепить борзого нападающего. Ей оказывается та самая нервозная девчонка, которую Филатова просила пригласить на медляк.

И вот что ей сделаешь, а?

— Набиев! Займись! — типа у него уже есть подход.

Но все фигня… Следом за несчастной, которую Марат уже взялся успокаивать, за сладкий стол берется вся ясельная группа! Каждая вот эта едрена вошь подрывает своими жалкими ручонками по пирожному и бросает его в нас. Естественно, что за всеми не уследить! Говнозистов слишком много! Через три минуты крем можно найти на моих берцах, брюках, пиджаке, жилете и, черт возьми, голове. Остальные «козырьки» выглядят не лучше — кепки-то мы поснимали, едва отпала необходимость в конспирации.

А вот оставшаяся без цепи А.Г.Н.И.Я. вновь само величие. Роскошный силуэт! Подбородок — вверх, плечики — назад: стойка совершенства. Статуя, мать ее, Свободы!

Какое голосование, ля? Вот она, звезда вечера! Выносите награду!

Прискорбно, что нам к этой звезде приходится продираться через самые настоящие тернии.

— Не трогайте ее! — снимается вдруг с предохранителя ссаный герой Пенцарский.

Ни дать ни взять, Пенислав!

— А вот это неожиданно, — ухмыляюсь я. — За год два куба в груди прибавил, и поглядите-ка, обрел веру в себя. Снова в защитники заделался? Поверь, у тебя ведь для этого даже толстая кишка слишком тонка! — высмеиваю, с трудом справляясь с воспламенившимся сию секунду нутром. — Бройлеров в первую очередь на вынос, — распоряжение отдаю громче и тверже. А потом и вовсе горланю во всю глотку: — За работу! Пирожные, трах-тибидох, закончились! — в злости пинаю скинутое ранее пальто.

Рацкевич валит на Пенцарского. Яббаров — на Филатову. Пахомыч — на музыкальную аппаратуру. Набиев все еще сдерживает взбудораженных девчонок.

Я остаюсь на месте. И никто ко мне, что немудрено, не приближается. За прошедшие годы часть этих физиономий уже встречалась с моими кулаками, остальная часть это видела. Настолько храбрых, чтобы в открытую меня атаковать, эта гимназия еще не вырастила.

«Кроме смертоносной А.Г.Н.И.И.», — признаю, скрипя душой.

— Че ты, чепуха? Ты офонарел, сопротивление оказывать? — слышу, как Пахомов вступает в бой с диджеем и его приспешниками.

— Простите, у вас сметана под носом…

— Я тебе сейчас… Под нос и дам!

Завязывается драка, но врубить требуемую дичь не получается. Вместо этого в процессе борьбы кто-то из дерущихся запускает какое-то долбаное попурри из резво сменяемых композиций, да еще и жмет на ускорение. Благодаря этому неуклюжему управлению «кружевные» кинотемы звучат как старт праздничного выпуска «Утиных историй».

Господь… Дай мне силы…

Яббарова музыкальное сопровождение не смущает. Сделав притирку ногой, он с угрожающим наклоном головы берет резкий упор на Филатову. С таким разгоном тулит, будто собирается сквозь нее в иной мир пройти.

— Идиотище, — выдыхаю я.

Глаза наливаются кровью — это последствия сотрясения. А вот какого беса зрачки выпускают в сторону Яббара лазерные лучи — это уже вопрос… Роняю веки раньше, чем успеваю сообразить, что чеканит внутри. Прикладываю ладонь ко лбу. Разъяренно раздуваю ноздри. Подгораю тотально.

— Ай-я-я-я-я-яй, — вытягивает Филатова на высшем вокальном.

И воспринимается это, клеп ее медь, как сигнализация.

Распахиваю глаза. Озверело смотрю на щемящего Королеву Яббарова.

Че за еханый бобер? Паршивый поцелуй отжать не может!

Стоит, блин, стелит:

— Ваше высочество! Со всем уважением! Поцелуемся и разойдемся!

Филатова же лупит его по щекам, без проблем справляясь с задачей: сделать из этого полуфабриката отбивные. Пирожных нам мало!

— Не хотелось бы вас помять, дорогая.

Учитывая то, что «дорогая» продолжает хлестать, звучит Яббар так, словно отплевывается от мух.

— Иди к черту! — выписывает строптивая Королева.

Тут уже толпа наших не выдерживает.

— Китаец! — взывают ором, искажая рожи злобной мимикой. — Целуй!!!

Но и тут Филатова расторопнее реагирует. Пока Яббаров настраивается на произвол, она применяет сто первый прием каратэ — проще говоря, спасается бегством. Он, конечно же, пытается ее поймать. Хватает Королеву за юбки и что есть мочи тащит. И в этот момент… Филатова сбрасывает подол, как ящерица хвост. Нам не дано понять: умышленно это происходит, или Китаец порвал часть конструкции. Но факт остается фактом: Королева демонстрирует залу средневековые панталоны с оборками.

— Что за хрень… — задыхаюсь я.

Монархия… Она такая… Лютая…

Смотришь на нее, и тот самый камень, который вроде как за пазухой и за семью печатями, падает с души. Челюсть подобрать я еще способен. А вот эту гирю… Где она, чтоб ее?

Психика выцепляет какие-то нюансы, неуместные детали… И заставляет полагать, что со здоровьем моим сильно плохо. Не банальный сотряс. Что-то посерьезнее.

Будучи без юбки, но с короной на голове, Филатова взбирается на стол. Яббаров не отстает — запрыгивает следом.

Япона мать…

Возможно, на обоих действует саунд из «Такси» — несутся по закускам, как по гоночному треку.

Жаждущих хлеба и зрелищ, конечно, тоже хватает. Все внимание на них. Даже активный мордобой уходит на паузу.

— Дорогая, ты оттягиваешь неизбежное! — кричит Яббаров. Когда Филатова вынужденно притормаживает у края стола, коварно ухмыляется. — Так и так тебя поцелую!

Королева улыбается в ответ.

— Башмак моей покойной бабушки ты поцелуешь, гиена сутулая!

Дернув на себя одну из свисающих с потолка по всему залу многочисленных занавесок, собирает ее в жгут и с тем самым «Ха! Ха! Хо-о-ой!» улетает.

Это че еще за форс-мажор от джедаев[14]???

Филатова фигачит по залу, как Тарзан по джунглям. Легко и непринужденно. Лара Крофт отдыхает. Яббаров же… Он, конечно, цепляется за вторую занавеску и курсирует за беглянкой, но выглядит при этом как медведь с трехмесячным запором. И если Филатова маневрирует и расходится в шпагате, чтобы успешно спрыгнуть на стол, который находится поодаль, то Китаец всей тушей в колонну впечатывается, со стоном съезжает по ней на пол, а потом уж, насильно взбодрившись, забирается на следующий предмет мебели.

Винни-Пух, ля.

Упирая руки в бедра, взбешенно ругаюсь под нос.

— Быстрее! Быстрее! — кричу, впервые постигая, что чувствует тренер, взирая на то, как мы лажаем на льду. — Держи линию, чтоб тебя!

Проблема в том, что Филатова, несясь по столу, виляет, перестраивая маршрут, а Яббаров, повторяя эти комбинации, то на колени падает, то на спине растягивается.

— Давай-давай! — хлопая в ладони, подгоняю. А затем еще в рупор ору: — Соберись!

Но заложенный в ней смысл явно не касается Яббарова. Невозможно не признать, метеор в зале один. Вот ею наш тренер был бы доволен.

«Don't stop me…» — повторяется в припеве песни раз за разом.

Только у нас другие цели.

Сейчас, сейчас… Вот-вот Китаец настигнет Королеву.

— Накрывай! — кричу очередную команду.

И… Он почти хватает ее! Почти!

Сиганув на занавеску, Филатова в последний момент ускользает на другой стол. Яббарову второй полет еще хуже дается — пройдя каких-то пару метров, он, блин, угождает в облако воздушных шаров и запутывается в их лентах.

— Гребаный насос! — сотрясаю руками воздух, не скрывая ярости и разочарования.

«Go, go, go!» — мотает из динамиков дальше.

И Филатова бежит. Бежит до тех пор, пока композиция не искажается. Несколько резких покореженных нот заставляют ее споткнуться и сбивчиво, чисто по инерции, пронестись по звенящим под ее каблуками тарелкам. А там… край стола.

Хэй, хэй.

На автомате выступаю вперед. И в этот миг реальность словно в замедленный режим переключается. Растянутый в изумлении рот, донельзя распахнутые глаза, раскинутые, будто крылья, руки — летит белка-летяга.

А точнее, падает.

Один, два, три, два-два, три…

И я принимаю А.Г.Н.И.Ю. на грудь.

Высоко взрывоопасный элемент, который, вероятно, не включили в периодическую таблицу в рамках глобальной теории заговора, да на ту самую грудь, в которой всегда полыхает пламя.

Контакт критический — она так близко, что моя кожа реально в драконью чешую превращается. И каждая из этих пластинок трепещет подобно тому, как если бы под ними вулканы просыпались. Охота встряхнуться, как это делает зверье, но проблема в том, что я, чтоб его, стремаюсь шевелиться. Я ведь обложен взрывчаткой.

А.Г.Н.И.Я. только приземлилась мне на грудь, и Я. В. У.М.А.Т.Е.

Яббаров далеко. До сих пор в связке шаров болтается.

Миссия провалена. Нужно уходить.

Снаружи работает МЧС — вскрывают заклеенную дверь. Это слышно и даже видно — от прошедшей сквозь несколько слоев металла и наполнителя турбины летят искры и расходится дым.

Фигли я застыл?!

Глаза. Губы. Глаза. Губы. Глаза. Губы.

И будто назло врубается вот эта ерунда: «O-o-o, kiss me…»[16].

Я этого не хочу. Но это единственный шанс достигнуть поставленной цели, а один из заученных всеми Нечаевыми уроков гласит: куй железо, пока горячо.

Значит, так должно быть.

Господь… Да будет воля твоя.

Стоически беру ответственность — скрещиваю свой рот со ртом Королевы.

Крепко-накрепко. Почти наглухо. Исключительно надежно.

С такой силой стабилизирую затылок А.Г.Н.И.И. пятерней, что ни ее трепыхания, ни столкновение накопленных в наших организмах электрических разрядов не способны разбросать по сторонам. Собственно, внутрь друг друга мы эту дикую энергию и выдаем. Смешивается не просто наше дыхание, как это обычно бывает… Сама жизнь. Те существа, что обитают внутри нас — в сцепку. И с этого мгновения рушатся обманутые ожидания. Потому как, воспламенившись, эти монстры не в кровавую драку вступают, а с блаженным урчанием сливаются в целое.

Я, она, атмосфера вокруг нас — все вдруг резко меняется.

Настолько резко, как если бы невидимая режиссура решила слить блокбастер, превратив экшен в рождественскую сказку.

Мерцающие огоньки перед глазами, укачивающее потрескивание огня, мягкий хруст льда, мелодичный звон колокольчиков, шипение бенгальских огней, едва уловимый шорох лопающихся пузырьков, шепот магии, тонкое ощущение чуда — чарующий миг волшебства.

Полный jingle bells.

Только сердце резкие гитарные рифы выписывает. За ними следуют ударные. А потом уж агрессивная прогазовка — наваливает до копоти.

Внутри все горит. По спине озноб бродит. Я вроде не наглею, контролируя запал. Держу в башке, что это смертельно опасно. Но по факту проживаю запредельной остроты ощущения. И один черт, медленно, без какой-либо спешки, целую. Со всей отдачей. Неподдельно. Не просто клеймя ее губы, а будто оставляя на них какую-то закодированную клятву.

Вот эта вот «kiss me» продолжает мотать, и я просто делаю свое дело. Усерднее, чем должен. Чересчур увлечено. Будто это не игра. Что-то настоящее.

Черт. Черт. Черт.

Случайно. Все случайно.

Высекаем искры размерами со Сверхновую.

И случается взрыв в груди. И уходит из-под ног земля. И уносит, к лешему, голову.

Сердце — навылет. Пульс — непрерывная очередь. Мурашки — гроздьями. Мышцы — в тонус. Судороги по ним — залпами.

Вкус А.Г.Н.И.И., как все, что с ней связано — непредсказуемый и безграничный, уникальный и запоминающийся, волнующий, цепляющий и хваткий.

Она — как капля дождя, что проскальзывает за шиворот и стекает по позвоночнику. Как гром, который оглушает до звона. Как молния — быстрая, ослепляющая, парализующая и пронизывающая насквозь. Как шаг за край. Как скорость, риск, опасность, палево и свобода. Как адское стремление, власть, величие и гордость.

Крепкая и мощная. Неоспоримая победа.

— Четыреста пятнадцатый, я база, ответьте, — этот ржавый звук врывается мне прямо в ухо.

Узнаю голос шизанутого Китайца.

Про ушат воды на голову баянить не стану, но отрезвляет нехило.

В спешке отпускаю Филатову.

— Стоп. Снято, — орет Яббаров публике, в то время как мы с главной героиней свирепыми взглядами еще расставляем точки над і. — Всем спасибо! У нас получилось крутое кино! — горланит, аплодируя. — Ну а сейчас, как говорится… Сайонара!

И мы линяем.

Увалянные и растрепанные, а кто-то и с реальными боевыми, бежим через зал, растаптывая остатки пирожных и поскальзываясь на них, к окну.

— Пима с братом уже ждут, — информирует Яббаров.

— Я тя прошу, родной, ты только с лестницы, как с занавесок, не падай, — успевает стебануть его Набиев.

Я притормаживаю.

Что-то сверкает в грязной массе, и я, дурак, наклоняюсь, чтобы подобрать.

Камень из короны Филатовой. Чем не бриллиант? Годный трофей.

Пряча в карман, оборачиваюсь. Она перехватывает мой чумной взгляд — нутром чую. Сам концентрируюсь позже — наводить резкость все сложнее. Когда же ловлю девчонку в фокус, в грудь ударяет жаркая волна. И соскальзывает она до самых пят. Напрягаю все мышцы, чтобы не дать контуженному телу дрогнуть от волнения. Но… Стальной каркас не спасает. Сотрясает. Еще как сотрясает. Колотит, как припадочного.

— В следующий раз я тебе язык откушу, понял?!

Я лишь ухмыляюсь.

Из окна выхожу последним. За ним, со стороны сквера, ждет пожарная машина. Пока спускаюсь по выдвижной лестнице вниз, слышу, как у говнозистов с грохотом вскрывают дверь.

Ба-бах!

— Фамилии?! Кто это был?! — рев Филатова, должно быть, до морвокзала долетает.

Странно, что вдогонку из дробовика не палит.

Позже я узнаю, что Немезида не сдала нас и не позволила это сделать другим.

Ну а в этот вечер… Часа два еще катаемся на пожарке по городу.

После всех ха-ха сдаюсь со своим сотрясением врачам.

Наутро Пима и его брательник получают от бати за машину мощную пилюлину. Ну и остальные от своих, конечно, по цепочке следом. Я в том числе.

Эпизод одиннадцатый: Эпохальный саботаж

Февраль третьего года войны.

— Чертов гад… Ему идет форма, — вытягиваю с придыханием, не отрывая взгляда от вышедшего на лед Нечаева.

Форма у «Драконов», что естественно, один в один — черная с элементами белого, а я этого верзилу выцепила вмиг. Блин, в защите его плечи шире дверного проема. И шлем этот… Ничего он не скрывает. Наглую морду за версту видно.

Как я его ненавижу!

Ненавижу так, что в груди звенит. По ребрам будто палками молотит. И все эти удары, конечно же, изнутри.

Пока я пылаю гневом, разбросанные по сектору фанатки врубают позорный вой.

— НЕ-ЧА-ЕВ! НЕ-ЧА-ЕВ! НЕ-ЧА-ЕВ!

Дешевые шавки.

Другие фамилии тоже звучат. Но другие меня не интересуют. Плевать. Все мимо.

За грудиной конкретно так дает жаром, но я прибегаю к хитрости, приравнивая ледовую арену к полю гладиаторской бойни, и внешне на изи выдерживаю императорское равнодушие.

— Надо же… — толкаю с ленивым презрением. Разглядываю скандирующих паскудную фамилию Горыныча, как ободранных побирушек. Всего одну небольшую паузу делаю, чтобы не задохнутся от злости. И с той же легкостью добиваю: — Какие жалкие. Жуть.

— Мне страшно, — шепчет с трудом выдерживающая напряжение Истомина.

Я тут же жалею, что взяла ее с собой.

— Нечего бояться, — заверяю я холодно. Но руку Насти нахожу. Ободряюще сжимаю своей. — Все будет хорошо, — заверяю, едва встречаемся взглядами.

— Мы на его территории, Агусь… Не думаю, что Нечаеву это понравится.

— Конечно, не понравится, — коварно усмехаюсь. — В этом весь фокус. Именно за его нервами я на его территорию и пришла. Да вкусит враг мой ту же шаткость, что чувствую я, когда он вламывается на мою.

После этих слов встаю, выхожу из ряда и с аристократически выдержанной подачей спускаюсь к борту арены. Тяжелая и тягучая металл-композиция, под которую хоккеисты совершают стартовую раскатку, этому действу ничуть не мешает. Напротив, лишь усиливает драйв. Натасканный в предвкушении схватки боевой дух достигает запредельных высот. Буквально срывает мне крышу, хоть внешне я виду не подаю.

Ненавистный Нечаев скользит по льду не просто уверенно… Угрожающе уверенно. Каждое движения отточено так, будто он в чертовых коньках и с дурацкой клюшкой родился.

Гребаный Левиафан.

Сердце бьет с таким грандиозным размахом, словно мне лично с этим гигантом сражаться предстоит. И вовсе не метафорически, а в прямом смысле физически.

Едва я останавливаюсь у борта, Нечаев, как по команде, поворачивает голову.

Ух ты… Боже мой…

Замечает. Узнает. Со скрежетом, срезая лед стружкой, выписывает жесткую дугу вбок.

Вау… Что за махина этот Левиафан…

Ту-дух… Сердце падает. Подрывается. И снова бросается в работу с ранее незнакомой мне силой. Кажется, меня вот-вот разорвет.

Но я вскидываю руку и с улыбкой машу, приветствуя чешуйчатого, как случайно замеченного на чинном светском рауте старого знакомого.

Он взмахивает клюшкой, разворачивается и, приняв агрессивный упор, летит ко мне.

Бо-о-ж-же…

В глазах Егорыныча сверкает такая лютая вспышка, что залей даже решетку его шлема вглухую свинцом — не спасло бы. Стекло над бортом — подавно не защищает. Меня прожигает огненными лучами. Насквозь.

Благо я сильная.

«Зато не холодно», — мыслю позитивно, элегантно поправляя бортики пальто.

С разрывающим виски пульсом сохраняю улыбку.

— Тебя, блин, попаяло? Какого беса ты здесь? — рычит Егорыныч, врезаясь коньками в борт. Удар такой, что тот сотрясается. Я не в курсе, куда эта энергия уходит. Но вероятнее всего, что в пол. Потому как от него по моим ногам поднимаются вибрации. Вбиваясь в позвоночник, они пробирают до мурашек. Только наработанная за годы войны выучка фиксирует меня на месте, не позволяя вздрогнуть и отшатнуться. — На воздух. Быстро.

Выдерживаю неподвижность.

— А что не так, Нечаев? Вспотел до начала игры? Бедняжка. Ты же по всем фронтам в моей жизни прописался, не так ли? Та-а-ак, — растягиваю театрально. — И вот я решила: отныне тоже буду изводить тебя своим расчудесным, ослепительным, благодатным и, несомненно, незабвенным присутствием, — выписываю ядовито.

Он жжет меня таким взглядом, что вынести без ущерба просто невозможно. Какой бы закаленной я против него не была, внутри, в каждой клеточке, происходит аномальный распад, будто меня облучают.

— Не взорвись, — толкаю с ироничной заботой, якобы безразлично наблюдая за тем, как резко вздымаются на вдохах его плечи.

— Убирайся, — рокочет громила и срывает свой воспаленный взгляд куда-то вверх — на самую вершину трибуны.

Я прослеживаю траекторию и устанавливаю контакт с темноволосой кудрявой женщиной.

Черт! Это его мать! Дракониха!

За ворот лимонного джемпера тут же швыряет новую горсть мурашек. Хватаю себя руками, вбиваю в позвоночник стержень и поворачиваюсь обратно к Егору.

Растягиваю губы в едкой улыбке и расчетливо роняю:

— Ты как будто напуган…

— Че, блин?

Сталкивает брови, напрягает челюсти и свирепо надвигается.

Я не двигаюсь.

Развиваю мысль:

— Будто тебе влетит, если мамочка узнает, что ты балуешься…

— Заткнись, ля, — гаркает Нечай, почти ударяя ладонью по разделяющему нас стеклу.

В последний момент останавливается — еще один взгляд на трибуну, и лапа в черной перчатке просто прижимается к стеклу. Я заливаюсь смехом и, раскачивая романтическую сцену, приклеиваю с другой стороны свою.

Пережженный взгляд Егорыныча цепляет мой. И я… Я теряю дыхание, стоит моему здравомыслию отмерить зашкаливающий уровень опасности.

Тьма египетская… Как же он зол!

— Готовь саван, — цедит как приговор.

— Траншеи рой, — отражаю, не моргнув.

Но руки не убираем. Ни Нечаев, ни я.

Его пальцы скользят по стеклу, будто проверяя прочность преграды — вверх и снова вниз, с ленцой палача. И я морщусь в подспудном ожидании того самого удара. Но нет, он и в этот раз не следует.

— Ну, удачи… — отвешиваю с пренебрежением. Стекло потеет. Голос совсем минимально, но срывается. — Не посрами фан-клуб своих шавок. А то даже эти… — роняю с презрением и замолкаю, выдерживая многозначительную паузу, — …разбегутся.

— Холуям своим удачи желать будешь, — чеканит он, скашивая свой убийственный взгляд на маячащего рядом Пенцарского.

Тот, судя по цвету формы, в противоположной команде. Название не читается, а логотип мне ни о чем не говорит. Да и не волнует. Хоть мы и одноклассники. Я Пенцарского в упор не вижу. Даже сейчас не здороваюсь.

— Вы соперники? — уточняю хладнокровно. И распоряжаюсь: — Раскатай.

Таким тоном, словно Горыныч по определению все мои желания исполнять обязан. Ничего удивительного, что у него чешуя дыбом встает.

— Это че, блин, приказ?

— Эксперимент, — хитрю я. — Ты тянешь? Maybe yes… Maybe no?

— Еще как yes! — отбивает в запале.

Ортодоксальный дебеллятор (победитель), чтоб его…

В жар от него швыряет с таким размахом, что кажется, из ноздрей если не огонь, то дым уж точно повалит.

Беру паузу.

Пока Нечаев смолит зарядами драконита мне в лицо, курсирую взглядом к нашим рукам. И вдруг отмечаю, что на его запястье нет того странного кожаного браслета, который он носит все эти годы, не снимая. Браслета, к которому он часто прикасается сам, но не позволяет касаться другим.

В моем мозгу моментально возникает зуд — навязчивый и жгучий, как укус самого термоядерного таракана.

Я должна добыть этот браслет и спрятать… Чтобы Нечаев в тревоге рвал на башке волосы.

Возвращаясь к его глазам, улыбаюсь шире.

Егорыныч прищуривается, но ничего не говорит. Не успевает. Звучит сирена, и он, оторвав ладонь от стекла, уезжает на построение.

Я не двигаюсь. Склонив голову набок, дожидаюсь, пока он возглавит шеренгу стартового звена «Драконов».

— Номер тридцать девять — вратарь… Никита-а-а Яббаров! Номер двадцать два — левый защитник… Глеб Пимче-е-енко! Номер девяносто шесть — правый защитник… Вадим Рацке-е-евич! Номер восемнадцать — левый нападающий… Матвей Пахомо-о-ов! Номер семьдесят четыре — правый нападающий… Мара-а-ат Наби-и-иев! И-и-и… капитан команды — центральный нападающий — Его-о-ор Не-е-ечаев — тринадцатый номер!

Этот гребаный капитан поворачивает голову, и мы снова срезаемся. Взглядами. Не на жизнь, а на смерть. Так мне хочется сию секунду достать его и причинить боль… В бессильном гневе изображаю характерное движение — ладонью поперек шеи. Он повторяет то же, только крюком клюшки.

НЕ.НА.ВИ.ЖУ.

Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р!!!

От хищного прыжка на чешуйчатого меня останавливает то самое стекло. Ну и необходимость держать лицо. Второе — самую малость.

Как же трудно быть мной! Одуряюще!

Королевское достоинство — каторга свободного духа.

«Драконы» горланят какую-то дичь и лупят клюшками по льду. А я стою, значит, за периметром и скучаю.

«Все правильно, моя великолепная. Ни один император к гладиаторам не выходил. Последние всего-навсего разгоняли его скуку», — провожу внутренний инструктаж.

И зачем-то… Вот зачем?!.. В вышколенном мозгу всплывает тот проклятый «Кинопарад легенд»… Эта шестерка гоблинов… Как они бесят меня! От злости аж подкидывает. Оторванное от реальности сердце улетает в поднебесную. Кислород и его производные с резким шумом покидают тело. А по коже — от груди до корней волос — мчится табун поджаренных чертей.

Нет, как я все-таки его ненавижу!!!

«Филатова! Было мощно! Повторим?» — такую надпись это животное оставило под окнами нашей квартиры перед самым новым годом.

Кипя от негодования, я, конечно, пыталась доказать отцу, что это просто больная шутка, что ни с кем нигде не была, что вообще ни при чем… Но он же упертый, как никто… Не поверил! Еще и заставил на глазах у всех соседей драить чертовы буквы термоядерным растворителем. Потом месяц меня из дома не выпускал. Все каникулы в четырех стенах.

А этот ублюдок еще глумился, закидывая ехидными вопросами и заваливая фотками с воли!

Егор Нечаев:Не скосили?

Егор Нечаев:Выходишь?

Егор Нечаев:В клане псевдоинтеллигентов когда-нибудь слышали про амнистию?

Я не отвечала. Он не сдавался. Каждый день строчил.

Егор Нечаев:Тебя до старости закрыли?

Егор Нечаев:Кормят хоть? Или на воде?

Егор Нечаев:Похудела, наверное… Наконец-то!

После этого сообщения проплакала два часа! От ужина отказалась! Поставила крест на будущем!

А он потом, как ни в чем не бывало:

Егор Нечаев:Шавуху хочешь?

Долбаный слепошара! Почему?! Ну, почему он не видел, что я красива??? Это просто невозможно понять! При виде меня все подвисали! А этот… Этот просто идиот!

Егор Нечаев:Жива еще, моя старушка?

И это при учете, что я на месяц его старше!

Егор Нечаев:Пришли что-нибудь, чтобы я знал, что ты есть.

Я хотела отправить средний палец. Но морозить его, оставляя все сообщения без ответов, мне нравилось больше.

Егор Нечаев:Усы отпустила? Или еще не теряешь надежды выйти?

Я с лупой все изучила. Ничего! Ни одной черной волосинки не было!

Егор Нечаев:Тебя прям убили, что ли???

Егор Нечаев:Если что, без тебя тут никто не умер. Всем весело.

И фоток с тусовки накидал.

МРА.ЗИ.НА.

Егор Нечаев:Корона не ржавеет в заточении?

Егор Нечаев:Спусти косу в окно, я поднимусь.

Сердце заколотилось, стоило лишь допустить реальность такого развития событий.

О, я бы точно толкнула его вниз! Жаль, что у нас всего-то второй этаж!

Егор Нечаев:Эй, мурчалка, ударь когтем по экрану.

Дудки! Но внутри зарокотало.

Егор Нечаев:Дикари, чтоб вас…

Вы понимаете, насколько за этот месяц возросла моя ненависть к Нечаеву?

Подонок не только разрушил мои намерения относительно Свята. Он перманентно уничтожал в пыль все аспекты моей жизни!

Ничего удивительного, что при первой встрече с ним, когда он с довольной рожей завалил в ставший однажды общим музыкальный класс, я от бешенства чуть не сломала смычок.

Судья свистит и бросает в центр льда шайбу. Эскадрилья «Драконов» тотчас обращается в толпу зверья. Лезвия визжат, клюшки стукаются, шайба шуршит — и все это на какой-то нечеловеческой, буквально молниеносной скорости.

Нечаев подхватывает чертову лепешку, стремительно врывается в зону, обходит защитника и, блин, забрасывает первый гол.

— Ух-х, капитан «Драконов»! Тринадцатый номер, Егор Нечаев! Эффектно оформляет первую банку матча! — орет диктор, и трибуны взрываются.

А этот гад смотрит на меня с жаром доказанного превосходства, подносит руку к шлему и, самодовольно усмехаясь, смахивает честь.

За моей грудиной аж током щелкает.

Чертов, чертов Левиафан!

Эпизод двенадцатый: Высокое напряжение

Егор Нечаев живет в самой темной части моего мозга. Там, где зреют исключительно ужасные фантазии. Фантазии, которые не то что спать мне не дают. Они не дают мне свободно дышать.

Прорабатывая план своего появления на матче, я раздобыла два одинаково авторитетных для Ледовой арены бейджика: PRESSA и MEDICAL. К последнему прилагался белый халат. С помощью этого нехитрого «маскарада» я собиралась попасть в раздевалку «Драконов» и искромсать одежду Егорыныча. Но стоило мне заметить отсутствие браслета у него на руке, схема диверсии претерпела кардинальные изменения.

Нетерпение… О, зелье вероломства!

Поджигая мне вены, злосчастное становится моей сутью.

Но я сижу на месте. Выжидаю.

На льду разворачивается узаконенная бойня. «Драконы» с «Северными птицами» — как подчеркивает комментатор — рубятся так, будто в их ДНК вшита единая команда: разбейся в прах, но выиграй.

Клюшки гремят. Лед срезается — крошка вздымается в воздух, как дым. Шайба летает — не всегда успеваешь глазами ловить.

Нечаев — разъяренное черное чудище — лавирует, толкается, доминирует. Знает, что я смотрю на него. Красуется, гад. И при каждом удобном случае вонзает в меня свой взгляд — победоносный, господствующий, хищный… Добивающий!

Меня, чтоб его, бесит эта его непоколебимая уверенность, это запредельно раздутое превосходство и тот инфернальный кураж, с которым он держит позицию лидера. Доводит до исступления! Бог мой, меня аж потряхивает. В нервных окончаниях копится напряжение. Копится и с треском шмаляет разрядами.

Пас. Прием. Передача дальше. И шайба снова у Нечаева. Он проталкивается между красными «Птицами», нагло цепляя одного из игроков плечом, резко уворачивается от скользнувшего ему навстречу защитника, уходит в сторону и, нацелившись на ворота, агрессивно прорывается вперед. Размах, и шайба со звоном влетает в штангу, чтобы через мгновение, отскочив, угодить в сетку.

Три — ноль.

Гребаные «Драконы» ведут.

Вскипая из-за очередной ухмылки Егорыныча, убеждаю себя, что его успех — результат моего требования. И все равно, демонстративно закатывая глаза, так злюсь, что с трудом высиживаю на чертовом месте.

М-м-м… Боже…

Треплющий мою психику раздрай грозит вылиться в навязчиво-компульсивную стадию. Сжимаю руки в кулаки, только бы ограничить их тревожную волю.

Все само собой складывается, когда один из «Драконов» получает травму.

— Ненормальная игра, — выдыхает сопереживающая всем и вся Настя.

Я цокаю языком и едва заметно улыбаюсь.

После быстрого осмотра врача пострадавшего отправляют в раздевалку. Он ковыляет, придерживая рукой заднюю поверхность бедра. Комментатор во всеуслышание сообщает про спазм. Я решаю, что пришла пора действовать. Дождавшись, когда травмированный исчезнет за углом, встаю, беру у взбудораженной Истоминой саквояж и, цыкнув ей «Не трясись», покидаю ряд.

На льду что-то происходит. Очевидно, «Драконы» лютуют. Трибуны так и ревут. Мне плевать. Пока поднимаюсь к выходу, с одним человеком взглядом цепляюсь.

Мать Нечаева… Как ее там?.. Черт знает…

Смотрит на меня, что странно, без всякого негатива. В какой-то момент даже… Господи, что за ерунда?.. Она улыбается и кивает мне!

Отвечаю, чтобы не вызвать ненужных подозрений.

Диафрагма сжимается и вспыхивает жаром. А по спине сбегает мерзкий холодок.

Сливаю взгляд и торопливо преодолеваю остаток пути. Оказавшись в коридоре, направляюсь в ближайшую уборную. Там, за дверью одной из кабинок, меняю пальто на медицинский халат и цепляю на грудь соответствующий бейджик.

На выходе смотрюсь в зеркало. Со всей строгостью оцениваю общий вид. Именно он заряжает необходимой уверенностью. Выпорхнув обратно в коридор, уже без спешки беру курс на раздевалки.

Пока иду, в голове завывает тот самый пронзительный свист из сцены с Элли Драйвер, когда эта змеюка шествует по больнице в образе медсестры под песню «Twisted Nerve».

Аж охота взаправду повторить звук.

Сдерживаюсь.

Улыбнувшись стоящему на дверях дежурному, исключительно профессиональным тоном роняю:

— К Бондаренко. Спазм двухглавой мышцы.

Паренек кивает, и я, не сбавляя шага, прохожу мимо, беспрепятственно попадая в святая святых.

Батюшки… Будто мне здесь и место!

Что особо на руку — травмированный вскоре после замены одного из звеньев стартового состава Бондаренко меня не знает. Предполагаю, что ворвусь в раздевалку, велю ему идти в медкабинет, а сама, задержавшись, выпотрошу шкафчик Нечаева. Но на деле все еще легче получается. Контактировать с хоккеистом не доводится — он на момент моего визита, судя по шуму воды, торчит в душе.

Не мешкая, бросаюсь к шкафчикам.

Уже в пути отыскиваю взглядом тринадцатый номер и без колебаний дергаю дверцу. Она, к моему удивлению, оказывается открытой. Что за чудесный день! Удача за удачей! Даже с замком возиться не нужно.

В шкафчике Егорыныча беспорядок, каких поискать! Хаос уровня стихийного бедствия! Все свалено в одну кучу: скомканные футболки, запасное термобелье, влажное полотенце, потертые перчатки, спутанная фиксационная лента, ворох каких-то чехлов, капа, монеты, шнурки, скрученная в жгут пустая пластиковая бутылка, фантики от батончиков, выцветшие чеки, обрывки скотча.

В том, что шкафчик принадлежит Нечаеву — не сомневаюсь. Вычисляю по ставшему ненавистным дерзкому запаху. Задерживаю дыхание, пока роюсь, но он так и так проникает внутрь, заставляя сердце раз за разом совершать экстремальные кульбиты. Жду и другие реакции: икоту, тошноту… Но нет. В дальнейшем только искры секут по нервам. Господи, кажется, сама Вселенная испытывает меня на проводимость.

— Вот же свинодракон… Вонючий хламозавр… — бубню, продираясь сквозь мусорный риф. — Никакого воспитания…

Приходится поднапрячься. Зарываюсь все глубже, под свернутый с подозрительной аккуратностью свитер залезаю и… натыкаюсь на знакомую плотную полоску.

— Да! Да! — едва ли не ору на радостях. Смех сам собой наружу проталкивается. Внутри ведь бомбит от адреналина. — Это мой трофей! — бездумно расцеловываю выдернутый из-под завалов браслет. На мгновение забываю, что он может быть заразным. Глаза так сверкают, что чуть не слепну. — Мой победный артефакт! Мой козырь безусловного и тотального влияния!

На этом, по идее, стоило бы притормозить. Взять браслет и тихо смыться, не оставляя лишних следов. Но, блин… Накопленная злость так клокочет внутри, что тело попросту не слушается. Выудив из сумки ножницы, принимаюсь воплощать свой изначальный замысел: делаю огромные надрезы в свитере и джинсах Егорыныча. Боже мой, кромсаю все, что под руку попадется!

В голове гул стоит, аж дурно становится. Сама не верю в то, что творю! Получаю несравнимое удовольствие. Но… Это чувство все же по большей части гадкое. С флером той самой тошноты.

Сугубо на характере довожу свою маленькую месть до конца.

И только потом уношу ноги.

Дома еще долго не могу прийти в себя. Меня то распирает от веселья, то пробирает страхом. Дрожь и смех чередуются, а то и вовсе сходятся в какой-то сумасшедшей связке.

Егор Нечаев:Филатова!!!

Егор Нечаев:Чтоб тебя, гребаная стерва!

Егор Нечаев:Пиши прощальные письма. Рассвет не увидишь.

Егор Нечаев:Я иду за своим.

Я поежилась и, прикусив кулак, захихикала.

Ну и дурак!

Пусть угрожает, хоть треснет! А я не то что отвечать… Даже реагировать на драконий рев не стану! Тоже мне мститель! Не на ту напал!

— Пшел вон, — толкаю с презрением.

Запихиваю браслет под подушку, выключаю лампу, сворачиваюсь клубком и подсовываю ладошки под щеку. Таращась в вязкую темноту, медленно и глубоко дышу, пока ритм не выравнивается.

Но уснуть, увы, получается не сразу.

Сердце колотится, когда думаю о завтрашнем дне. Нечаев ведь не исчезнет. Завтра появится. Обязательно. Учитывая степень тухлой драконовской злобы, нетрудно догадаться, что в отместку мне выкинет нечто неординарное.

Ну и пусть! Пусть! Я прятаться не буду! Выбесит меня, еще больнее ударю!

Разрабатываю варианты до тех пор, пока не проваливаюсь в сон.

Вытаскивает меня из него шорохи. Плывущее сознание пытается уловить источник, но делает это настолько лениво, что дальше вопросов процесс не продвигается.

И вдруг… В лицо бьет резкая вспышка света!

«А-а-а-а-а-а-а-а!» — ору я мысленно, стремительно вырываясь из лап Морфея.

Сердце влетает в горло. Легкие, скукоживаясь, с такой жадностью используют кислород, словно он последний. Кожу накрывает липкий холод. Гроздьями сыплет мурашки.

Господи, я вся в пупырышку! Бери и лопай!

Распахиваю глаза и тут же натыкаюсь на белое зарево.

Не сразу соображаю, что исходит оно от мобильного. Однако в ужас приводит вовсе не это. А то, что этот мобильный над моей головой держит Нечаев.

Боже мой… Боже мой… Боже мой…

Бабочки-зомби выходят на охоту, сжирая мне внутренности, едва его суровую рожу вижу. Еще секунду назад спящие нервы взрываются огненными нитями.

— Какого лешего?! — выдыхаю на эмоциях, но почти беззвучно, потому как голос пропадает. Пока всеми мыслимыми и немыслимыми путями возвращаю себе возможность говорить, понимаю, что Егор не нависает надо мной, как изначально показалось. Он… Он роется в моей прикроватной тумбочке. Вообще озверевший?! Свирепо скрипнув зубами, нащупываю висящий с другой стороны кровати зонт-трость, прихватываю покрепче и обрушиваю на пустой котелок врага серию злобных ударов. — Совсем с катушек слетел?! Дубина чешуйчатая! Я сейчас заору!

Удары, к моему величайшему сожалению, не особо ощутимыми получаются. Больше тянут на назойливое постукивание. Егорыныч, не прекращая копаться в моих вещах, весьма вяло отмахивается.

— Вперед, мыльница. Ори, — заряжает с полным равнодушием. — Пусть все меня здесь увидят.

Я прикусываю язык. С адовой силой прикусываю! Потому как умом понимаю, что светить его перед родителями нельзя. Они же не поверят, что это чудище само приперлось! Только проблем наживу. Закроют до старости. Как пить дать, закроют!

Сглатывая, пытаюсь тормознуть критический распад на атомы, который проживаю только лишь глядя на примостившегося у моей кровати уголовника.

Да что со мной нет так?! Почему я разваливаюсь, как побитая искрами шаль?!

Сердце, сволочь, выстреливает так, будто у него там личная катапульта. А ребрам, что делать?! Эти же все на чем я держусь!

Кожу жжет и холодит. Жжет и холодит.

Еще и моль эта… Господи… Нет же… Зомби!!! Они вместе с Нечаевым достали! Я, блин… Я отменяю апокалипсис!

Оставив зонт, бросаюсь на верзилу с когтями.

Он роняет телефон. Но лишь для того, чтобы освободить руки.

— Убирайся! Вон пошел! Чтоб тебя! Межгалактический гуманоид! — тарахчу разъяренно, загоняя ногти то в шею, то в лицо. — Я тебя сама с балкона эвакуирую!

— Ты че, мелочь? На кого кидаешься? — рычит Нечаев, с хрустом заламывая мне руки. Я вздрагиваю, будто током шибануло. А следом заливаюсь таким одуряющим жаром, что становится трудно дышать. В горле зреет камень, а вокруг шеи, словно удавка затягивается. Ненавижу, когда ОН прикасается! Но не сдаюсь. Мешкаю, но не сдаюсь! Рву шкуру с ладоней гада. А он смотрит в глаза и ржет, будто это какая-то безобидная игра. Этот чертов смех отдается внутри меня вибрацией. Давит так сильно, что чуть мозги не выносит. В ушах гул стоит. — Уймись, дура. Доведешь — оформлю в гипс.

— Это угроза?! — уточняю с остервенелым свистом.

— Это прогноз, — отрезает жестко, почти с наслаждением.

— Пугало! — шиплю с отсылкой на порезанную одежду, в которой он, блин, держится так же уверенно, как в своей крутой форме.

— Это я пугало? — в половину клятой рожи улыбается. — Ты себя в этом балахоне видела? Не видела? Так иди к зеркалу, оцени. Чучело.

Бьет точно в цель. Так болезненно, что резко выбивает воздух.

Я не могу тормознуть прилив слез. Они заполняют глаза.

Горло, легкие, желудок и ноющий живот, будто крупнокалиберным песком засыпает. Дерет до боли.

Я не могу вдохнуть. То, что попадает в ноздри, больше походит на цемент, чем на кислород.

Гребаный Левиафан!

— Я тебя ненавижу! — вывожу обиду через гнев. Только так справляюсь. — Ненавижу!!!

— Мне побоку, Филатова, — долбит подонок, с особой тщательностью пережевывая мою фамилию. — Браслет верни. Он дорог.

— Да мне… — сычу, практически выплевывая слова. Сама ими давлюсь. Приходится остановиться, чтобы с шумом перевести дыхание. И добить: — Мне от этого ни холодно, ни жарко! Ничего возвращать не собираюсь!

Он сжимает челюсти, грубо отпихивает меня в сторону и, подорвавшись на ноги, берет штурмом мой шкаф.

Естественно, я зверею.

С разгону громиле на спину заскакиваю. В попытках оттащить ничем не гнушаюсь: царапаю, дергаю за волосы, безобразно луплю. Ладони то печет, словно раскаленного металла качаюсь, то дерет, будто о колючую проволоку вспариваю.

Сердце гремит так, что Егорыныч, должно быть, чувствует через хребет.

Но… Это мелочи! Главное — не сдаваться!

— Не найдешь!.. Не получишь!..

— Ах ты, бешеная щебетуха! — рявкает Егорыныч, хватая меня за запястья. Стискивает так сильно, что в кончиках пальцев возникает горячая пульсация. — Думаешь, я с тобой церемониться буду?

С последним вопросом ловко скидывает со спины. Я, словно поймавшая вихрь, по заданной им траектории лечу на кровать, сбивая задом подушку.

— Ты больной?!

Едва это выцеживаю, он рядом оказывается.

Черт… Черт… Черт…

Догадываюсь, что видит. Пытаюсь опередить. Но он действует быстрее — только я поворачиваюсь, его ладонь, заставив резко оцепенеть, ныряет мне за спину и подхватывает браслет. Подхватывает и с жестким блеском в глазах щелкает меня им по носу!

Рычу и дергаюсь, чтобы отобрать.

Ублюдок ржет и возносить руку так высоко, что встань я даже на ноги, не дотянусь.

Но я все равно вскакиваю. Тянусь, шатко подбираясь ближе. Мы сталкиваемся грудью, дыханием… Мгновение, и кажется, что кислород в комнате окончательно закончился. Только гребаный смех Нечаева — низкий и злой — глухо бьет в лицо и колет кожу острыми иглами.

Сердце падает. Падает, как какая-то проклятая программа. Виснет. Уходит в ступор.

— Мерзкий гамадрил, — высекаю по слогам.

— А ты — буйная мелюзга, — отбивает Егорыныч.

Выпрямляется и с демонстративным спокойствием цепляет треклятый браслет на запястье.

— Спокойной ночи, — прощается со скрипом.

И, опалив напоследок варварскими глазищами, подбирает мобильник и идет, черт бы его побрал, к двери.

Мое сердце, выдавая чудеса восстановления, поднимается, но как-то неровно встает. Господи, будто боком валит.

«Если его кто-то увидит…» — мысль обжигает таким страхом, что я не сразу решаюсь броситься следом.

Когда же решаюсь, не нахожу Нечаева в квартире. О том, что он был у нас, к счастью, лишь распахнутое настежь кухонное окно кричит. Ну и мои растрепанные нервы, безусловно.

Только я проворачиваю ручку, сзади гремит сонный голос отца:

— Ты что здесь делаешь посреди ночи?

Я, блин, чуть со стула не падаю.

— Господи… Папа… — шепчу, прижимая к груди ладонь. — Я впускала кота. Нагулялся, пришел, драл раму…

— Вот же ж бродячая морда… — ворчит, потирая глаза. — На улице минус десять, а он таскается…

— Ага…

Эпизод тринадцатый: Дуэль, но не на шпагах

Апрель третьего года войны.

В музыке я полный нуб. Это, если че, чистосердечное.

Фигня, что оптом в трех классах числюсь: скрипка, фортепиано, хор. Во все три не по доброй воле влез. Тупо из-за Филатовой. Нужно же находить точки давления. Война — штука энергозатратная, требует тесного взаимодействия. Как грится: друзей — рядом, врагов — еще ближе. Живу по этой формуле. Держу Немезиду в зоне крепкого контакта, чтобы на контроле был каждый чих.

И похрен, что чем короче дистанция с ней, тем дальше ухожу от себя. Тяну эту зависимость, как озверевшая скотина. Другой не надо.

Лямбда.

А то, что меня до сих пор не выперли из музыкалки — чудо, как оно есть. Моей заслуги — ноль целых, фиг десятых. Отвечаю. Мозг что на старте нотный ряд за китайский ребус принимал, что сейчас — спустя два с лишним года. С — стабильность. Зато могу отличить скрипку от балалайки. А еще скрипку Филатовой от всех остальных в классе.

М-да. Талант от Бога.

Тут уж, понимаете ли, кому что дано.

— Агния, милая, сыграй-ка этот фрагмент в качестве примера, — выписывает педагог после очередного разбора.

«Милая… Ага, милейшая…» — дроблю с издевкой мысленно.

«Милая» среди нас вроде первой ракетки, только со скрипкой. Черт знает, говорят ли так про музыкантов, я смысл по фактам передаю.

И пес с ним, даже не пытаюсь делать вид, что залипаю в свой долбаный пюпитр[17]. Прижав к губам кулак, с откровенной наглостью наблюдаю за тем, как шикарная, словно редчайший музейный экспонат, статуэтка — Агния, чтоб ее, Филатова — сходит со своего места и, качая пространство, форсит в центр класса.

Поворот у цели, вестимо, полон пафосного шарма. Это же Немезида. Как без ажиотажа? Длинные темные пряди эффектно поднимаются в воздух и не менее эффектно оседают, плавно растекаясь по идеальной рубашечке космической бестии.

— Понесло крылатые качели. Оркестр на привале. В раскрутке ярмарка тщеславия, — заряжаю скучающим тоном. Филатова тотчас забывает о своем, как обычно, неустойчивом решении морить меня игнором до скончания века. Дернув головой, таким злющим взглядом режет, что в моих венах мигом закипает кровь. Закипает и сворачивается. Но наружу я последствия этой дичи, ясное дело, не вывожу. Сохраняя сугубо профессиональную небрежность, пилю дальше: — Всем вторым номерам приготовиться: ща первая скрипка рубанет мастер-класс по самолюбованию. Держите пюпитры, чтоб не сдуло.

— Егор… — мягко журит меня педагогиня, тогда как класс ржет. Не такие уж они и зануды, скажу я вам. — Чего вы, молодой человек, так упорно добиваетесь? — вопрошает с хитрым прищуром.

Филатова продолжает полыхать. Я тоже, но при этом держу фасон.

— Кто знает… — хриплю, лениво сдвигая плечи назад. — Может, жду, что самая уникальная скрипка покинет насест, преодолеет трескучее пространство и совершит попытку пришвартоваться о мою голову. Было бы занятно.

Класс гогочет.

Каролина Натановна улыбается. Это вам не учиха по пению. Та меня с натугой выносит. Перманентно бухтит: то я в хоре давлю громче всех, то юмор ей мой помойный. Сутулая кляча будто не понимает, что эти психи меня только подзадоривают. Ясен пень, не так, как взгляды лакшери-мыльницы, но все же.

— Давайте как-то без этого, — взывает педагог без какого-либо давления, понимая, что я шучу.

А вот Немезида… Немезида в бешенстве теряет маски.

— Слишком нежная вещь для противотанковой башки, дубина, — бомбит, столь свирепо сверкая глазами, что будь я даже из титана, расплавила бы.

«Фурия», — думаю, ухмыляясь.

А раскрученная на эмоции Филатова с такой резвостью пристраивает под подбородок скрипку, что остается лишь поражаться, как ее тонкая, блин, шея этот финт выдерживает. Смычок на струны не менее агрессивно падает — самка богомола на высоковольтке, чтоб ее. Миг, и заискрит. Я прям вижу, как роскошные волосы Королевы взмывают с дымком вверх и превращаются в тугие пружины.

Паганини, как вещала Каролина Натановна, за необычайно искусную игру получил клеймо скрипача дьявола. Мол, простым смертным такой левел не светит.

Допустим.

А как обозвать Филатову, если она шпарит так, словно обогнала маэстро на повороте?

Копать мой мозг, что за резня по нотам? Лютый разгром.

Сижу, типа мне по цимбалам. Нога на ногу — чертов берц размазывает по колену грязь. Пальцы безалаберно таскают крючки, долбят люверсы и трут грубые швы. На харе карикатурный угар — лоб ноет от сбитой кожи, заломленную бровь дергает нерв, губы держит мерзкая ухмылка.

Но взгляда с Немезиды не свожу.

За ребрами, как под капотом техно-монстра на пределе конских сил — все ревет и вибрирует. А стоит яростно мечущей по струнам Филатовой ворваться в си-минор и шарахнуть ударным пассажем прямо в адское фортиссимо[18], внутри ко всему становится темно и тесно. В раздутое сердце, чтоб его, засаживает электричеством. Ток проходит сквозь мышцу, кровь, кости и фигачит в голову. Там — резонанс.

Как она это исполняет???

С видом вселенского превосходства исключительно виртуозно шурует смычком по струнам, заставляя их, будто живых существ, кричать, визжать и выть. Ощущается так объемно, что в какой-то миг кажется, будто этот рок-концерт вспарывает мне грудак и заполняет все имеющееся пространство.

Чтоб ее…

Каждое мало-мальски ясное крещендо — падение в сорванной кабине лифта. Каждый рывок в верхний регистр — нырок в ледяную воду. Каждая кульминация — детонация, что раскалывает не только воздух.

Рубает по полной.

Слежу за стремительными движениями умелых рук, за неукротимо бьющимся в одном ритме с композицией телом, за неотстающими от них прядями длинных волос. Слежу, не моргая. Внутри, вразрез скучающе-насмешливому фасаду, в каком-то одуряющем джаз-бенде то фонтаны хлещут, то взрываются вулканы.

Острый, как сирена, писк… и тишина, словно все звуки высосало вакуумом. Только мое сердце молотит. Разгоняясь, ждет нового удара. И тот, ясен пень, следует, едва Филатова своим чертовым взглядом мажет.

Знает, что хороша, гадина. Думает, что я, чтоб ее, как какое-то пресмыкающееся, забьюсь в конвульсиях восторга. Но я же не стану. Нет. Не то воспитание. В чем-то полуживой, в чем-то полусырой… Но воля железная. Не выдам, что вставило. Флаг ей.

— Гляньте-ка на это личико… Великая показушница свято верит, что крутит шоу не хуже Паганини, — тяну с едким кайфом, безжалостно обнуляя филигранное мастерство Немезиды.

Вспышка в стекле убийственных глаз Филатовой раскручивается как залп, что уже взвился в воздух, чтобы, достигнув определенной высоты, рвануть. И все же… Она сдерживается. Вздрагивает — от злости, вестимо, — но сдерживается. Тряхнув инструментом, цепляется взглядом за педагога.

Кто-то другой меня бы тупо вышвырнул. Но Каролина Натановна терпит мои тухлые комментарии в сторону Немезиды с такой благосклонностью, будто я ей за это приплачиваю.

— Агния, — обращается к мыльнице. И в расчете, не замарав рук, убить двух зайцев, начинает нахваливать: — Блестяще исполнено! Очень выразительно, с точной передачей характера, эмоционально убедительно и при этом технически чисто. Это именно то, чего я от тебя ждала! Великолепный контроль силы и тонкости. Потрясающая энергия. Образец для класса!

Нахваливает по существу, конечно.

Но я же загоняю себя в этот цирк не ради того, чтобы молчать. Крутанув на запястье тот самый браслет, который паскуда, после двух неудачных попыток присвоить, из гнусного принципа пометила драной надписью: «Агния — моя♛», фокусирую на этой чертовой королеве жесткий взгляд.

— А по мне — плоско. Басов бы навалить. Может, тогда качнет, — отгружаю с подчеркнутой легкостью, будто именно мое мнение тут решает все.

Пусть электричеством волосы Филатовой не вздернуло, но от ярости они явно шевелятся.

— Зависть — вот имя пса, что гавкает во тьме, не в силах заглушить музыку небес, — высекает раззадоренная мурчалка высокопарным и, безусловно, стервозным тоном.

Редкий экземпляр же. Змея первородная.

Еще и смычком орудует так, словно это палка для колдовства.

— Прикрой лавочку, если планируешь вернуться домой в заводской сборке, — выдаю без какого-либо азарта. Ровно. — И рифмы тупые, давай, сворачивай. Не твое. Вторым Шекспиром, как и вторым Паганини, тебе не стать. Медалюга, — последнее с чуть большим нажимом выбиваю, чисто, чтобы расставить акценты.

Она в ответ, не стесняясь общества, ту самую рифму толкает:

— Дебилюга!

Я ржу. Доволен, что сорвал покровы. Пусть все видят истинный облик «королевы».

— Чет совсем куцо, Филатова. Словарь закончился?

— Соразмерно твоему уму!

Это тоже не задевает. Мимо.

Пусть дымит.

— Еще померяемся? — задвигаю, подмигивая.

Немезида багровеет.

Черт знает… Это новый уровень гнева? Страх? Или безумная решимость? Явно не смущение.

— Так, ну хватит… — встревает Каролина Натановна, когда нас в переглядках уже вовсю несет.

— Нет, — отрезает офигевшая Немезида, сверкая глазищами. — Пусть сыграет! Пусть покажет, что лучше меня!

Лямбда.

В этом чертовом классе каждая тварь знает: я на скрипке, что медведь на балалайке. Шуму выше крыши, а толку — мизер. Но винтажная — не потому что древняя, а потому что при жизни своей уже бесценная — статуэтка ждет.

Ситуация — кастрация.

И все же делать нефиг. Сражаться призван до последнего.

Так что встаю и иду к бешеной дуре.

— На твоей скрипке буду играть, — заявляю, окружив и нависнув, чтобы отжать территорию. — Сюда дай, — пускаю руки в ход, чтобы заграбастать злополучную штуковину.

— Что?.. — задыхается Филатова. В замес врубается не сразу, но скрипку держит без послабления. — Ничего я тебе не дам! Это… Это мой инструмент!!! Не прикасайся! Ты грязнолапая горилла! Олух царя небесного! Сло-о-он!

— Скрипка — вот вообще не твое, Немезида. Как ты сама отметила, слишком нежная вещь, — припечатываю с ухмылкой. — Ты как доярка в сельклубе на концерте. Как бухой дед на поминках. Мясник на базаре. Чуть струны не выдернула, так нарезала. Искусством тут и не пахнет. Так, психоз.

Осознаю, что крайне сильно перегибаю. Но то, что это самое искусство проявится в реале — не допускаю. А потому, когда Филатова врубает так званное фортиссимо, тупо шизею.

— НЕ-НА-ВИ-ЖУ! — вытягивает она ором на чрезвычайно высоких нотах. Стекла дрожат. Воздух сгорает. Класс исчезает. Сразу после рева фурия переводит дыхание и, будто следующую передачу включит, маниакально приговаривает: — Получай! Получай! Получай!

Со свистом хлещет смычком, будто это рапира.

С первых ударов по роже попадает под глаз. Я четко ловлю момент, когда лопается кожа… Сухой хруст. А после болезненное, будто ядовитое, жжение. И теплая струя, что катится по щеке и срывается с подбородка на рубашку.

Ярость накрывает не просто с головой. Мать вашу, с метровым запасом. И шманает, как мразь.

Закусив язык, выхватываю у Филатовой смычок и на измене от всей души прохожусь по ее заду. Она дергается и орет, но я не останавливаюсь, пока долбаная штуковина не трескается и не разваливается в моих руках пополам.

Чтоб его… Вот это я понимаю джем-сейшн[19]…

— Боже мой, что вы творите? — раздается совсем рядом. И мы с Немезидой, захлебываясь в своей неутихающей злобе, вспоминаем про Каролину Натановну и остальных музыкантов. Пока мы, ошарашенно моргая, таращимся друг на друга, повисает тишина. Как после взрыва, чтоб его… Только наше тяжелое дыхание нарушает ее. — Вы оба! Немедленно покиньте класс! — снова обретает голос педагог. Дрожит, но сталь выдерживает. — Нечаев — в медпункт! Филатова… — спотыкается. Но все же добивает: — Я не желаю тебя видеть до майских праздников.

— Что-что?! — свирепствует Королева. — Он на меня напал! Сломал мой инструмент! А мне еще и наказание??? Да вы издеваетесь, что ли?! Больные все здесь?! — перенимает власть ошалевшая стерва, в то время как я тупо размазываю сочащуюся по роже кровь. — Никуда я не пойду! Ни за что, ясно?! Не посмеете!

Зажав под боком скрипку, нахально пилит к своему месту. Садится, одна радость, не сразу. Ойкает и подскакивает, словно ее наконец-то долбануло током. Три секунды, и берет себя, чтоб ее, в руки. С видом неоспоримого триумфа, явно через силу, занимает свой проклятый трон.

— Психопатка, — чеканю я.

И, едва не снимая с петель дверь, в ярости покидаю чертов класс.

Эпизод четырнадцатый: Экспонат ярости

Июнь третьего года войны.

Пять утра. Какого, чтоб его, беса я подскочил?

Хоккей по сезону на паузе. Школа после линейки гоняет по «познавательным развлечениям»: ботсад, музей, катакомбы, исторический центр… Манал я. Пора сливаться. Прогрею градусник и скажу маме, что заболел.

Господи, я в курсе, как косячу… Понять и простить. Понять и простить. Я твой вечный раб. Благодарочка.

Переворачиваюсь на другой бок, тяну на голову одеяло, закрываю глаза и… вижу Филатову, которая до этого всю ночь снилась.

Вот же… Приставучая тварь.

Но и я… Дожился, что теперь сознательно препятствую единству разума с душой. Знаю, что итоги этого соединения меня не просто ни фига не порадуют… Прибьют разгромными последствиями.

Ч.Е.Р.Т.О.В.А.А.Г.Н.И.Я.

За крайние полгода в конкретные минусы ушел. Все из-за того, что проклятая гадина в нашу войну со своей колокольни нехило вкинулась. Смекнув, как для меня важно держать фокус, таскалась на каждую мою игру, лишь бы выбить. Не сдавался, ясен пень. Выжимал из себя по полной. Но каждый матч с Немезидой попеременно то тремором шило, то током било, то валило яростью. Это сжирало до фига ресурса.

В долгу, конечно, не оставался. Еще активнее в ее собственную жизнь вливался. График одуряюще плотным стал. Порой по два часа в сутки спал, не больше. Когда-то же надо было и учиться. Днем, меж своими тренировками, по кружкам Филатовой носился. Похрен, что временами от усталости едва стоял на ногах. Волейбол, музыкалка, боевые, макраме, рисование — везде себя находил. Успехов не делал. Но суть же не в том. Свирепое зарево в глазах Филатовой заряжало, чтобы снова и снова впрягаться.

Этот день, увы, в реестр исключений не вбить.

Какое, к бесу, спать, когда адреналин шпарит по мозгам, как чертов истребитель по стратегической базе?

Лежу, почти не дышу, а долбанутый пульс так отвязно тарабанит, словно я на буллитную серию[20] вышел.

У класса Филатовой сегодня экскурсия в мастерскую художественной керамики. Ну и как, спрашивается, я это пропущу? Больше суток Королеву не кошмарил.

Сорвавшись с кровати, тулю, прихрамывая, в ванную.

Гребаная мурчалка…

Позавчера, лишь бы не ехать со мной в тралике, рванула через гаражи. Я, дебил, двинул следом, чтоб, не дай Бог, дурного не стряслось. А она, притаившись в чигирях, жахнула меня сзади доской. Потом оправдывалась между наездами, будто не видела, что из той гвоздь торчал.

— Радуйся, что не в голову целилась!

— Нога мне как бы тоже нужна!

— Ничего твоей ноге не будет!

— Да пошла ты… — выплюнул и пошел.

— Из двух зол, Нечаев!.. Ой, иди, иди… Давай!!! Маме не забудь пожаловаться! А я уж тут как-то сама! Пусть на меня нападут маргиналы! Пусть! Чтоб тебе пусто было!

Да, идиот. Да, потерянный. Повелся. Вернулся, хоть и кипел. В огне жестких препираний довел до жилого массива. Прощаясь у какого-то магазина, очередную толпу бабок шокировали — мерились же, у кого кулак в локтевом сгибе выше встанет.

— Рожа, грит, у тебя криминальная, — бормочу сипло, разглядывая в зеркале мятую после сна пачку. — Чьими трудами? — злюсь, проводя пальцами по розовому шраму под глазом.

Шесть, чтоб его, швов после удара смычком.

И зря я чувствовал себя тогда виноватым. Новую хреновину для скрипки Филатовой купил. Она сначала послала куда подальше с этим подгоном. Потом вдруг ни с того ни с сего забрала. Через два дня радостно отчиталась, что продала на платформе онлайн-объявлений. Продала, блин, дороже, чем я выложил!

— Уметь надо рекламировать бразильское дерево, карбон и хорошую марку, — щебетала ядовито.

— Сама чем играть будешь?

— А мне родители ничуть не хуже купили!

— Ну и избалованная же ты стерва!

— Все по достоинству! Ну а с тобой… Я, черт возьми, безмерно счастлива, что моя метка тебе каждый день доброго, блин, утра желает!

— Чеканутая! — выдал, клацая челюстью так, словно готов в нее впиться.

— Ненормальный!!!

Принимаю душ, бреюсь, заливаюсь лосьоном, одеваюсь во все черное и валю на балкон. Там, втихаря, пока дом спит, предаюсь пагубной привычке. Знаю, что каждая затяжка с размаха по здоровью бьет. Но, мразь такая, подсажен, как и на Филатову.

Пока дымит сигарета, грею в пламени зажигалки спицу и прижигаю надпись на браслете — ту самую, что Немезида выцарапала. Будто этим могу выжечь напрочь.

«Агния — моя♛» — лишь чернеет и врезается глубже.

Психанув, выворачиваю браслет наизнанку. Похрен, что клеймо жжет кожу. Сцепив зубы, вытягиваю испытание.

— БОГДА-А-АН! — дергаюсь от летящего из коридора вопля, словно не брательника мать за чем-либо поймала, а меня, чтоб его, за курением.

Сердце сходу вприпрыжку скакать срывается.

Спешно бычкую окурок и, не придумав ничего лучше, швыряю через барьер во двор. Сплевываю, обмахиваюсь руками, делаю глоток сладкой газировки, полощу ею зубы и задуваю рот мятным освежителем — все это на автомате, укладываясь в три секунды.

Мама между тем продолжает ругать младшего:

— Свинюка ты такая! Смерти моей хочешь? Господи! Где ты только эту змею взял? Зачем притащил в дом?!

Вывалившись в коридор хаты, вижу, что собралась вся семья — отец, Илюха, тот самый Богдан, ну и мама. Кипиш заводится вокруг оплетающей напольный вазон рептилии.

— Это уж, если что, — вставляю сухо. — Не змея.

— Вот именно! — воинственно куксится мелкий. — Он не ядовитый даже! — трясет руками, явно не понимая, из-за чего все всполошились. — Я его у моря нашел. В рюкзаке притащил. В банку посадил. Он спокойно весь вечер сидел! Я крышку не закрутил, чтоб не задохнулся. Вот он и свинтил… Но мы же купим клетку, правда? Он будет ручным!

Мы с Илюхой на повышенной хмурости прячем в кулаки неуместные улыбки. Не было бы отца рядом, однозначно бы дали хохотом. Мама бы отходила полотенцем, и на том бы все закончилось.

— Ручным, значит, — цедит батя, раскатывая брательника суровым взглядом. — Я тебе сейчас таких «ручных» выпишу, до конца лета не забудешь.

Это не про ремень. Диалоги под давлением отношения отца в разы мощнее.

— Понятно, — отгружает мелкий с легкостью камикадзе. — Мистера Ужаса уже можно забрать? Не то он нассыт здесь. И мама вот вообще рада не будет.

— Я уже не рада, поросенок ты эдакий! — негодует она, но ловле полосатого не препятствует.

— Мы же не выбросим его? Ну камон, родители… Кто так делает? — давит Бодя, пропуская гада через пальцы и позволяя оплетать себе руки. — Ему жить негде!

Мать с отцом переглядываются и без слов принимают решение.

— Если я увижу его за пределами твоей комнаты, тебе тоже не будет где жить, — резюмирует папа.

— Ура! — орет на радостях Богдан. И тут же благодарит: — Спасибо! Спасибо! Я твои руки целовал! — чмокая кончики пальцев, с четким акцентом благодарит отца. А следом и мать: — И твои, конечно, женщина!

— Чума малолетняя, — выдыхаю я со смешком.

Мама, над которой я завис, тут же оборачивается.

— Егор… — тона достаточно, чтобы мое сердце совершило кульбит. — Ты курил, что ли? Что за запах, родной?

— Это я, мам! От меня запах! — тянет мазу Илюха.

Я же своевременно принимаю решение линять.

— До вечера! — горланю, спускаясь по лестнице.

— Вернись сейчас же!!!

— Я на экскурсию опаздываю, мам!

Бросаюсь через задний двор в гараж, седлаю мотоцикл и вылетаю на трассу. Маршрут, вестимо, к мастерской художественной керамики выстраиваю. Никак не в археологический музей. На кой мне?.. У сшитой по самым благородным лекалам Эмилии взгляд пустой, как у рыбы на Привозе. Другое дело Филатова. Стоит только подумать, и под кожей… Искры. Огонь. Тот самый движ.

Что особо на руку — мне не нужны предлоги, чтобы ехать к ней. Месть — моя мотивация. И она же алиби.

А че мне?.. Не слизняк. Пишу историю кровью.

К мастерской подваливаю исключительно удачно. Класс мурчалки как раз обилечивается. Вру даме на кассе, что из той же гимназии, докидываю кэш и спокойно пристраиваюсь к группе.

— Перед нами копии античных скульптур, созданные руками местных мастеров. Все работы отличаются потрясающей точностью. Мне доводилось бывать в Греции, и, поверьте, эти произведения не уступают тем, что я видела там. В чем-то даже превосходят, — с пафосом запрягает училка гимназистов.

— Они выполнены из гипса? — уточняет какой-то задрот, ощупывая экспонат.

— Да, Тимофей, конкретно эти статуи выполнены из гипса, — подтверждает педагог очевидное. — Обратите внимание на образ Афродиты. Что вы помните об этой богине?

— Богиня любви, — толкает стоящий рядом с Филатовой Пенислав.

А сама Филатова, засветившись, на осознанных щах выдает базу:

— Она вышла из морской пены. Обладала невероятной красотой. Но была не просто богиней любви. Являлась важной фигурой в торговле, войне и политике. Ей поклонялись женщины и мужчины, среди которых было немало очень влиятельных людей.

Училка одобрительно кивает и с видом ценителя показывает «остатки» этой самой пены на бедрах фигуры.

Дергаю плечами и, растолкав обосранных гимназистов, велю, чтобы сообщили Королеве о моем присутствии. Шуганувшись, те оперативно и тихо передают по цепочке.

Шикарнейшая из заучек оборачивается, и внутри меня будто гранату разносит.

А.Г.Н.И.Я.

Первую букву с такой затяжкой рвет, что кажется, словно кто-то орет. С последующим грохотом раскидывает долбаную массу чувств. Понимаю, что среди них не только ненависть. Трындец как много компонентов. Не определяю. Смотрю на Немезиду, как Есенин на пожар голубой. Мог бы исчезнуть весь город, не заметил бы. Смотрел бы на чертову гадину. Хроническая заточка, растущая экспонентой.

Она испепеляет. Я ухмыляюсь. У каждого своя карточка мстителя. Обмениваемся и поднимаем ставки.

Миг, и Филатова возле меня.

— Какого черта ты приперся? Я сейчас учителю расскажу!

— Да и правильно. Пусть все видят, как ты меня боишься.

— Боюсь? Ты от тусовки не отошел?! Забродил?

— Фигли.

— Бери разгон в сторону дома!

— Бери размах шире. Я не уеду.

Ругаемся, шагая за группой.

Знаю, что на вид спокойный. Для меня скандалы с ней будто по приколу. Но за грудиной хреначат какие-то атаки. Кислорода за каждым, чтоб его, разом с трудом хватает на полноценную порцию. Сердце — вверх-вниз, а бежать-то некуда.

— Суши весла. Поговорить надо, — торможу Немезиду, когда следом за остальной школотой заходим в техническое помещение. Но она же толкается. — Уймись, — цежу сквозь зубы, принимая целую серию тычков.

Филатова крайне близко. Внутри сбой за сбоем. Жар в затылке и холодный пот между лопаток. Дыхание обрывками.

— Как вы, наверное, догадываетесь, сейчас мы находимся в производственном цехе. В этих больших чанах содержится жидкая глина, которая позже будет использована для некоторых формовок. Не подходите близко, чтобы не испачкаться. И смотрите под ноги, ребят, может быть склизко… Давайте проследуем к печам для обжига. А уже после посмотрим на сушильные полки с еще мягкими фигурами.

Но никуда мы проследовать не успеваем.

В тот момент, когда Филатова засаживает локтем мне в бок, ее будто какой-то черт отбрасывает. Девчонка уходит в сторону, скользит по заляпанному полу и, взмахнув руками, валится в один из чанов.

Гулкий шлепок, и липкая масса, поглощая Королеву, разлетается брызгами по цеху. Потолок, стены, пол, учиха, гимназисты, рабочие — окатывает всех. И я, как вы понимаете, не исключение. Хоть и успеваю увернуться, в спину прилетает прилично.

Но мы — полбеды.

Незабываемое зрелище предстает пред нами, когда из чана выныривает Агния.

— Е-ГО-РЫ-НЫЧ!!! — горланит во всю глотку.

Лицо и волосы сплошь в коричневой жиже — черт возьми, тупо маска. Только глаза сверкают. Бешенством, вестимо.

Зал в ступоре.

Я застываю всего на секунду. Убеждаюсь, что глина не тянет Филатову ко дну. И, ясное дело, ржу.

— Афродита родилась из пены. А наша Немезида — из вонючей глины. Чем не богиня? Застойные болота — среда ее обитания. Так и тянет туда! — заканчиваю эту познавательную и капец какую развлекательную экскурсию.

Класс разрывает хохотом.

— Я ору!

— Что за прелесть!

— Снимайте! Вы снимаете?

Даже училка, зажав рот, едва сдерживает смех.

А Филатова, бултыхаясь в гребаной глине, прожигает такой ненавистью, что, кажется, до вечера я не доживу. От проклятий ее сдохну.

— Как ты там говорила? Из двух зол?.. Радуйся, что не в гипс свалилась! А то тебя выпиливали бы и везли домой на прицепе! Как статую! Только не свободы, нет.

Зал окончательно ложится.

А Агния, надрывая гланды, орет:

— Ты покойник! Клянусь, ты покойник! Я тебя уничтожу!

Но мне пофиг.

— Экспонат, блин, ярости, — выплевываю. И подвожу черту: — Вовсе не красавица.

Эпизод пятнадцатый: Бой с тенью

Июль третьего года войны.

На кой мне каратэ, спросите вы? Резонно.

Если раскидать по фактам, то я без белого халата и всяких «ки-ай» кого угодно вырублю. У меня фундамент — в виде воспитания. База — в виде лютой генетики. И школа — в виде улицы, которая жестче и честнее любого сенсея.

Искусство — тут без подвижек — до фени. Боевое, в том числе.

Но раз Филатова решила блистать в кимоно-шоу, куда я денусь? Моя война — там, где она.

Летом народ по классике рассасывается: кто — по бабкам, кто — в лагеря, кто — по морям-океанам в более экзотические края. Мы с пацанами тоже со дня на день отчалим. Я — уже традиционно в Баварский хоккейный.

Но до отъезда… Прихожу в секцию поглазеть на мстительную Королеву.

Гадина после глины форсировала мне облаву за облавой: то фотку, на которой я с сигой в зубах, бате скинула; то мамке через переписку насвистела, будто я по подворотням бухаю; то полицаям настрочила, что я на кубатурном моцике катаюсь; то липовые справки с позорными диагнозами по всем чатам — спортивным, школьным, тусовочным — разнесла.

Две недели на отмазках жил.

Перед батей кайся, мамке божись, тренеру объясняй, ментам мороси — измотало подчистую.

А эта стервозина в своем долбаном кимоно аж светится. И не в белизне фишка. Увидев меня, фонтанирует дичайшим злорадством.

Ну, едучая… Я шизею…

Вся ее ненависть — нечто нереальное. Огненное и обжигающее. Ослепляющее и головокружительное. Хищное и мощное.

Сердце колом встает, едва первую подачу принимаю. На второй — несчастное срывается в бешеный забег. На третьей — одна из его тайных струн выстреливает и так остро тянет, что все нутро заливает жаром.

Где вселенская?.. Нет, блин, не справедливость. Осмотрительность, чтоб вас, где? Как можно было сотворить вырубающую к чертям красоту?! Почему именно испорченную тварь Филатову ею наделили?

Мне. Срочно. Нужен врач. Тот самый. А лучше целая бригада.

— Уже решила, кем станешь, когда вырастешь? — закидываю наугад, но с определенным прицелом.

Как шайбу в нужные мне ворота.

Место действия — все тот же вонючий троллейбус. В салоне — гудящая школота, водила на шансоне и адские бабки.

— Хирургом, — выписывает Филатова, надувая губы.

Я, ясное дело, офигеваю.

И не в губах дело. Блин, конечно, не в них. Я на них не смотрю! Так, чисто периферийно.

— Что? — ржу на хрипе. — Не верю, что ты мечтаешь стать врачом. Давай, не буери.

— Конечно, мечтаю, Нечаев. Сплю и вижу один и тот же день: травмированный высококлассный хоккеист попадает мне под нож… И… О, Боже, я вижу его… Чувства берут верх… — гонит, задыхаясь в запале. — И… О, Боже… Рука, дрогнув, подводит меня…

Ухмыляюсь, оценивая, как подгорают щеки гениальной притворщицы. Подвисая, всякую осторожность теряю. Курсирую ниже допустимой метки. Когда на улыбку Королевы натыкаюсь, опаляет и душит. Скрывать подобное со сквозным в голове проблематично. Если бы Бог не сохранил, в момент бы проигрался.

— Значит, ты веришь, что я стану высококлассным? — все, на чем цепляю.

Филатова дергается, краснеет ярче и, фыркнув, лупит в ответ:

— Этот факт, конечно же, будет незаслуженно преувеличен! Притянут за твои лопоухие уши! Гнусная случайность!

Я тупо ржу, потому что спалилась. Сама себя сдала.

Чтоб ее…

Жарко, аж с ног сшибает.

Пока я воскрешаю один из череды бессмысленных разговоров с Филатовой, эта гребаная кошка, чеканя шаг, подходит к тренеру и всаживает:

— Я хочу в спарринг с Нечаевым.

Зал выдыхает.

Чисто как стадо баранов в дебильном мультике: «М?.. А-а-а…». Все на звуках. Вместо меня.

Тренер — реплика Вина Дизеля с AliExpress — прокачанным басом уразумевает:

— Агния, у вас с Нечаевым кардинально разные весовые категории. В подобном спарринге нет рационального зерна.

Королева бровью не ведет. С таким гонором на своем стоит, словно не в самой обычной шарашке числится, а на Окинаве у древних сенсеев.

— У него масса, сила и напор. У меня скорость, хитрость и техника. Разве не идеальная комбинация для показательного боя?

Деланые каратисты снова уходят в гул.

Я ухмыляюсь, будто по приколу прихоти Филатовой. С показательной легкостью катаю вес с носков на пятки и обратно.

В горле сухо. Сглатываю с надеждой смазать слюной. Незаметно хапаю воздух.

«Что за дрянь? Совсем страх потеряла?!» — кручу в башке, пока сердце в серию особо неадекватных ударов срывается.

Гасит на лютом драйве.

Кровь, рванув по телу, в свою очередь нехилого шороху наводит. Топит территорию, будто лава. Где по факту вулкан? Их рать. Все на грани разлома. Разлива мало.

— Ну че, я не против, — на характере обозначаю позицию. Не стоять же, как Герасим у проруби, пока другие базарят. — Обещаю мелюзгу не шпарить. Включу одну десятую. Типа демо-версию.

— Демо-версию, говоришь? — шипит Королева. — Что ж… А вот я устрою тебе полный релиз.

Обнажаю в злобе зубы. Но аттестацию Филатовой провожу без звука. Оттопыренными губами выжимаю слово из четырех букв — то, которое и самкам животных впору, и некоторым женщинам. Королева считывает и фахает, как персонаж того самого мультика. Прямо вижу языки охватившего ее пламени.

Тренер морщит лоб.

— Так, мирно. Здесь вам не подворотня. Дисциплина прежде всего, — наваливает с холодом. И тут же расписывает правила: — Работа сугубо в рамках техники. Без грубой силы. Без балагана. Никаких ударов в голову. Никаких запрещенных приемов. Никакой самодеятельности. Только легкий контакт с сохранением дистанции. Не выясняем, кто круче. Задача не победить, а показать уровень. Все ясно?

Филатова кивает. Я — следом, хоть меня и колбасит, как искру на бенгальских огнях.

Выходим в центр татами. Бьем поклоны. Последнее — чисто для проформы. Какое, к черту, уважение? Не было, нет и не будет. Есть только война. В кивках залу куда больше искренности, но смазано из-за нетерпения принять стойки.

Я в этой секции, всем очевидно, номинально. Но кое-что за годы вкурил. Когда бесячая фурия, вылетев из стартовой позы в боковую, со сжатыми кулачками начинает нарезать ногой по воздуху, будто мы для дурацкого рекламного ролика снимаемся, мозг на автомате напоминает, что вот эти удары именуются йоко-гэри.

Бедро. Корпус. Голова.

Три уровня. Три чекпоинта[21].

Да, лямбда… Сечет без касания, но так мощно, что воздух вибрирует. С кричащей издевкой.

И фишка этой раздачи не только в офигенной растяжке, которая с учетом моего роста на верхней позиции требует чуть ли не полного шпагата, а и в силе, которую Филатова в чертовы взмахи вкладывает.

А.Г.Н.И.Я.

Электроны. Ионы. Кварки. Вот как это ощущается. Каждая подача — заряд гребаной плазмы.

С-с-сукэбан. Как есть Сукэбан.

Жжет воздух так, что я, блин, кожей чувствую. Она горит от раскаленного сквозняка, как от насыщенного химическими элементами газа.

— Это все? — подначиваю, игнорируя мельтешащую перед фейсом стопу. В висках барабаны лупят, аж череп на отдаче дрожит. Но я, ясное дело, ухмыляюсь. — Нарисовалась, радость моя?

Филатова без пауз, не моргая, продолжает катать по уровням: голова, корпус, бедро… И в один момент заряжает мне в бок. С хардкорной хищностью. Создавая охренительно жесткую иллюзию, будто долбанула за край ребер кувалдой. Или как минимум битой.

Сердце шманает, будто ракету с атомным боезапасом после того, как кто-то рубанул по кнопке запуска.

Кто-то…

Не девчонка… Берсерк в угаре!

Под мышцами хрустит. Печень дает сигнал SOS. Из нутра уходит воздух.

Однако я все скрываю. Черт возьми, конечно, скрываю.

Криво, зло, но улыбаюсь.

Глаза на Немезиду. В упор. Как перед расстрелом. В ее повернутых дисках — тот же пожар.

Мы пылаем, шатая живущее в нас зверье.

— Ты нарываешься… — давлю сквозь колотящийся в груди хлам.

— Ах… Ой… — толкает гадина. Жеманничая, еще и ладошкой орудует: то к губам в «страхе» прижимает, то «сползающей на панике» обмахивается. — Что же ты мне сделаешь, дубина, а?

Пока она ловит кайф, зал, чтоб его, хохочет.

Моя кровь, пройдя сквозь фильтры ярости, стремительно и бесповоротно мутирует. Объемы растут, густеют и, поймав искру, воспламеняются. Каждую гребаную клетку жжет такой силой, что кажется, будто смертельный реактор вскрылся, хоть я и сохранял неподвижность.

— Это, по-вашему, без балагана? — швыряю тренеру. — Она тут лепит сраный цирк! Зная, что я ее атаки не возьмусь отражать!

— Почему не возьмешься? — тормозит наш фейковый «Дизель».

От гнева на его тупняк не сразу собираю слова в предложения. Миг, раздувая ноздри, агрессивно скребу зубами по подвернутому во рту языку.

— Она девчонка!

— Он слишком благородный!

Эти две фразы — от меня и от Филатовой — звучат одномоментно. Первая вторую бьет. И наоборот. В пояснениях нет нужды.

Но тренер тушит:

— Это спорт. Просто будь осторожен и соблюдай правила.

Правила, которые я, черт возьми, не особо-то и знаю. Да и знал бы — пофиг. Опасаясь реально покалечить позершу, я даже в защиту уйти не способен.

Вдруг она сломает об меня руку? Или ту же ногу?

— Пусть прекращает гаситься, — требую на свирепом, тыча в Немезиду пальцем.

Та в ответ показывает язык. Чисто детсад, но бьет под дых не слабее гребаных ударов.

— Агния, давай без эмоций, — вяло успокаивает гадину тренер.

Но ее, блин, не волнует! По физиономии вижу, что вертела она его увещевания на кончике своей чертовой ноги. И лысый это тоже прекрасно понимает. Всех все устраивает! Филатова же из тех, которым ввиду милой мордахи и какого-то, чтоб их, «шарма» прощают даже откровенно гнусное поведение.

Рванув вперед, стерва сыплет ударами, будто я мишень для отработки. Тот же бок, бедро, грудь, живот, плечо, голова… До звезды ей правила! Бьет со всей дури.

Я, пес с ним, стою. Напрягаюсь в камень, так что даже нервы в мышцах сводит, лишь бы не дернуться. Не травмировать, блин, на каких-то инстинктах.

Зал в восторге: ржут, визжат, подсвистывают и требуют больше зрелищ.

— Давай, Агния! Еще!

— Покажи, кто тут царица!

— Вмажь ему! Крепче вмажь!

Кровожадная дрянь, используя мое принципиальное кредо «не обижать девчонку», намеренно опускает меня перед толпой. А долбаный сенсей, будто ослепнув, делает вид, что все, черт бы с ним, в порядке.

Я держусь. Держусь.

Сердце скачет, словно решило жить под аккомпанемент «Металлики». Каждая безумная нота в грудную клетку с разрывом трамбуется. Пульс высаживает — виски, сонные, лучевые, плечевые, бедренные, подколенные, большеберцовые, тыльные… Все самые опасные точки в артериях. Кажется, вот-вот рванет горячей кровью наружу.

Но я, мать вашу, держусь. Держусь, не сгибаясь. Уничтожая Немезиду разъяренным взглядом.

Она снова лупит. Попадает в ухо. Не просто в хрящ. С воздушной подачи заходит в барабанную перепонку.

Вспышка. Прострел. Звон.

Это, черт возьми, такая боль, что все рассыпается, пока под веками расцветает белая мгла. И мне с котла сносит крышу.

Ловлю Филатову за стопу, дергаю и резко отпускаю. Она срывается. Летит, чтоб его, на пол. Но только вот падать одна не желает. Взмахнув своей чертовой ногой, как змея, оплетает мне руку и тянет за собой.

Татами гремит. На пару раскатываем. В сцепке, задавая копоти, летим без оглядки, пока наработанная инерция не гаснет.

Я сверху, наваливаясь всем весом. Но победителем себя не чувствую.

Вместе с инерцией, теряя заряд, отрубается мое долбанутое сердце. Неконтролируемая дрожь на остатках из тела выходит. Легкие, на хрен, сгорают, словно за ребрами образовалась доменная печь. Яды, что кипели в крови, воспаляют нервы.

Это не боль… Эм-м… Контакт с Немезидой — как наркоз, введенный в вену с каким-то чертовым током. Меня, к дьяволу, парализует. Неподвижность тканей мертвая. Только нервы дергает. С таким рвением, что кажется, под кожей что-то клинит. Петляющие более глубоко окончания превращаются в миллионы гребаных фитилей. Все их поджигает.

Понимаю, что если не встану, рванет. Понимаю и зверею.

Когда завожу с толкача, чудо, что не трясет, как подключенного к высоковольтке.

Вскакиваю, словно ветром сдуло.

Как фура, которую занесло, сначала на задних в обратку ухожу. А после, зацепившись за искрометный взгляд Филатовой, на внутренних судорогах вылетаю из зала.

Благо качнувшее атом сердце несет. Несет, чтоб его, как угорелое.

Эпизод шестнадцатый: Попранный культ

Октябрь третьего года войны.

Зеркало — мой алтарь. Сижу перед ним, как послушница перед иконой. Эта икона — я сама.

Пока я «молюсь», весь мир на паузе. Наушники в ушах. Кайфую, вровень с Гранде вытягивая постулат: Бог — это женщина[22]. Накручивая на щипцы пряди волос, настоящий концерт устраиваю. Ну или съемки клипа — моя прелестная бело-розовая спальня с множеством стильных лампочек, обилием атмосферных вещичек и массой характерных деталей, будто ради этого создавалась. Подмигиваю, мило гримасничаю и отправляю в зеркало воздушные поцелуи. В самые крутые моменты те же щипцы использую как микрофон.

Ах, какое блаженство! Я само совершенство!

Да-да, от шпильки до булавки.

Волосы — роскошный каскад блестящих тугих и объемных локонов. Губы — идеальный бутон: налитый, яркий, сочный и чувственный. Женщины всего мира ложатся под нож, чтобы добиться столь же образцовой формы, и все равно получают лишь жалкую подделку. Щеки — нежные и слегка румяные. Нос — аккуратный и ровный, кокетливо вздернутый. Лоб — и тот безупречен: высокий, чистый и светлый. Аристократический! Брови — изящнейшие дуги. Глаза — крупные, миндалевидные, выразительные. Разрез — редчайший и благородный. Глубокие, словно бездна. Дерзкие. Немножечко хищные. И сияют так, словно в них горят звезды — далекие, несравнимые и непокоримые. Все великое должно быть недосягаемым. Неприступность — венец королевы. И, конечно, подбородок — точеный и гордый. Финальный аккорд шедевра. Ювелирная грань, придающая лицу завораживающий волевой штрих.

Платье новенькое, с белым воротничком — в стиле школьной формы, но сидит так, словно сшито конкретно под мое тело. Плечи, руки, грудь, талия — обозначены тонко. Юбка же, спускаясь волнами по бедрам, без всякой вульгарщины подчеркивает женственность фигуры.

Накручиваю на щипцы последнюю прядь, выжидаю положенное время, оцениваю и с довольным смешком взбиваю всю копну руками.

— Perfect, — заключаю, не в силах налюбоваться собой.

Укладываю щеточкой брови, увлажняю блеском губы и, схватив с заставленного косметикой столика любимые духи, с особым удовольствием распыляю у шеи облака парфюма.

Убираю все лишнее и тянусь за телефоном, чтобы сделать парочку коротких роликов, а к ним еще с десяток фотографий.

Легкий наклон головы. Полуопущенные ресницы. Чуть приоткрытые губы.

Щелк. Щелк. Щелк.

Снимки удачно ловят то, что я вижу в реальности. Изгибы, тени, искры в глазах — филигранная красота.

Такую на обложках глянцевых журналов не встретишь!

Боже… Да я сама себя завидую!

Встаю, чтобы в полный рост себя запечатлеть. Благо зеркал хватает. Кружусь и вращаюсь, выписывая на подъеме элегантные пируэты.

Как вдруг… Вижу в зеркале за спиной недовольного папу. Чтобы услышать, что он говорит, приходится выдернуть один из наушников.

— Областная олимпиада — это тебе не концерт! И даже не школа, куда ты постоянно опаздываешь. Как суперзвезду, ждать никто не станет. Начало не по твоей явке, а по регламенту. Не успеешь вовремя, останешься за дверью.

Блин, ну как всегда… Самый кайф, а он со своими нотациями. Будто я без него не понимаю. Сказал бы и ушел. Нет же, стоит и распинается.

А трек тем временем мотает.

— Почему это постоянно? Пару раз было, — выдаю, не сильно-то и вникая.

Из уважения второй наушник не возвращаю. Так и держу в руке. Но в танцах себя не сдерживаю. Тряхнув волосами на особо клевом моменте, тянусь пальцами к потолку и, виляя бедрами, прокручиваюсь.

— Ты хотела сказать «пару раз в неделю»? — тянет папаня с иронией. — Это, чтобы ты знала, уже регулярность.

— Да… Хорошо… — отмахиваюсь, продолжая веселиться. — Начало олимпиады в девять тридцать… Я успеваю…

Отец качает головой.

— Успеваешь, как же…

— Девочки, завтрак стынет! — кричит мама из кухни.

Эту фразу перемежает грохот посуды и дополняют запахи французских гренок и свежесваренного кофе.

— Я не голодная… Не буду завтракать…

— Что значит «не голодная»? Хочешь где-то в обморок хлопнуться? — заряжает мама, показываясь в дверном проеме.

Сразу после нее, будто получив команду свыше, безапелляционно гласит папа:

— Быстро завтракать, и на троллейбус! Сегодня суббота, трафик загружен. Доедешь до центра — там же триста автобусов с туристами! Встрянешь!

— Это триста автобусов встрянут, едва покажется наша Красота, — разбавляет душный базар родителей заглянувшая по пути на кухню сестра.

— Да! — хватаюсь за комплимент с четким намерением жить свою лучшую жизнь. — Ведь от меня без ума и мальчишка любой, и весьма почтенный джентльмен седой!

Папа багровеет. Кривит губы, впустую ими шамкает и так и не придумывает ничего умного, рявкает:

— Живо!

И трескает дверью.

Я не спешу. Спешка — в принципе не про меня. Ничто не дешевит человека так сильно, как неуместная торопливость. Я, даже реально опаздывая, шаг не ускоряю. Буду я еще летать по комнате, только потому что мне приказали. Пф-ф.

Открываю блог в телеграме и создаю пост, частью которого является одна из последних фотографий и подпись «Зеркало — мой алтарь».

«Сегодня я особенно красива! Сегодня мне принадлежит весь мир!» — думаю, упиваясь результатом.

И вдруг… Мне подрезают крылья.

«Женщин не пускают в алтарь…» — комментирует Нечаев не позднее, чем через пять секунд после публикации.

Что за нечисть?! Как достал!!!

«Про метафору что-нибудь слышал??? Верзила отбитый!» — строчу с двух пальцев, не осознавая, что сражаясь с гадом, то и дело в ту самую паническую поспешность скатываюсь.

В наушниках с удивительной чуткостью, будто улавливая мое настроение, ратует «Львиное сердце» Даны Соколовой. Полыхая, мечусь по спальне в ожидании реакции отброса.

Он не задерживается.

«Красота твоя — колокол в трещинах. Глаз цепляет, а звук фальшивит».

Камень, в который сбились мои внутренности, вспыхивает. Горит так мощно, словно во мне разожгли топку самой ценной породы угля.

Судорожно сглатывая, прокручиваюсь, чтобы встретиться со своим отражением.

Глаза застилают злые обжигающе-унизительные слезы, но дело не в фильтре… В груди давно натоптана Нечаевым уязвимая точка. Едва он на нее нажмет, перестаю себе нравиться.

Волосы, лицо, платье, фигура — все не то!

Мне бы выдохнуть, успокоиться… Но подонок не унимается. Снова вкидывает.

«Занавес поднят. Актриса нарядна. В зале полная посадка. И… тишина. Никто не хлопает. Недоумевают. Горюют. С высоты своей гордыни убилась, шлепнувшись, КОРОЛЕВА!»

«Так понятно, радость моя? В метафору? Я хорош?»

Я задыхаюсь. В груди гудит, как перед взрывом.

Что толку его блокировать?.. Это тысячный аккаунт кретина! Без никнейма, без аватарки… Имена нам давно не нужны. Я узнаю животину, даже когда он мне тупо знаки препинания отправляет.

Как же я его ненавижу!!! Так просто невозможно ненавидеть! Невозможно!!! Я готова сжечь весь мир, если это даст гарантии, что исчезнет Нечаев!

«Убейся об стену, подлец!» — тарабаню в ярости.

«Только если ты, моя радость, станешь этой стеной», — отзывается Егорыныч.

Еще и сам себя нахваливает:

«И снова в метафору! Хорош все-таки!»

Зарычав, вбиваю его в черный список и сношу негатив.

Буквально через минуту под постом появляется целое полотно положительных комментариев, но ни один из них не успокаивает мою душу.

— Агния! Если ты сейчас не выйдешь… — запрягает папа.

— Да иду я! — ору я.

Ору так свирепо, что он теряется. Еще какое-то время, покашливая, мнется на пороге, а после, решив не нарываться, наконец, ретируется.

Я же, сгорая изнутри, проношусь через комнату, чтобы занять место перед тем самым алтарем.

— Наверное, у нее эти дни… — слышу рассуждения мамы, пока пролистываю плейлист.

Выбираю «Run The World» Beyonce и, минуя предупреждения телефона, накручиваю громкость до максимума.

Увещевания вновь сунувшихся в мое логово родителей я лишь вижу. Вижу через зеркало — их рты двигаются, руки мельтешат. Мне нет дела. Пусть называют проблемным подростком! Сердито дернув ящик туалетного столика, извлекаю черную подводку, тушь, помаду. С зацикленной на самом процессе тщательностью крашусь.

Платье тоже меняю. На узкие брюки и эластичную водолазку.

Не говоря никому ни слова и, конечно же, не завтракая, выхожу из дома.

Какой-то адский парадокс: я ненавижу Нечаева, но, стоит ему меня разозлить, только и думаю о том, чтобы он окончательно и бесповоротно долбанулся от моей красоты. А еще лучше — прям сдох!

Чертова скотина!

Да он еще в меня влюбится, тварь! Ноги целовать будет, чтобы только посмотрела на него! А я не посмотрю! Едва влюбится, ни разу не взгляну!

Лето было таким чудесным. Егорыныч не появлялся до самого сентября. Но уже первого… Притащился сразу после линейки! Я тогда еще успела подумать, что без него было скучновато… Однако эти дурные мысли вмиг выдуло из головы, стоило нам снова начать контактировать. Нет, я, конечно, тоже в его жизнь вкладывалась. Чтобы не расслаблялся! Из последнего: «сдобрила» термобелье гада перцовым спреем. Представляете, как он горел? Всю игру убивал меня взглядами, чесался, покрывался пятнами, лютовал, рявкал что на своих, что на чужих… Но лед так и не покинул! Вот же характер! Ух!

После матча ждала месть. Она висела надо мной как топор. Спать не могла: ворочалась, считала секунды, прислушивалась к звукам в квартире, колотила подушку… Казалось, что зуд с его кожи каким-то невообразимым образом перешел на мою. Причем щекотал не только поверхность, но и глубоко внутри. Наверное, именно этого ублюдок и добивался.

Первоклассная манипуляция.

Впервые сама ему написала.

Агния Филатова:Егорыныч, чтоб тебя!

Агния Филатова:Егорыныч!!!

Агния Филатова:?????????????????

Агния Филатова:Ответь мне, мразь!

Три секунды, и карандаш оживает.

Егор Нечаев:Мрази на связи=)

Прочла и выдохнула. Тяжело. Шумно. Прерывисто.

Взгляд на улыбке акселерата застыл. Моргнуть не могла. Все системы зависли. Только сердце галопом неслось, рассыпая по нутру искры величиной с добрую монету.

Агния Филатова:Дебилище!

Настрочила и закусила губы. Закусила, чтобы пережить разлившуюся по телу странную боль.

Егор Нечаев:Снизошла, Королева.

Егор Нечаев:И че хотела?

Агния Филатова:Узнать, жив ли. Вдруг игра закончилась, а я и не в курсе.

Егор Нечаев:Когда она закончится, ты не пропустишь.

И тут же…

Егор Нечаев:Покатаемся?

Шел третий час ночи. На дворе стоял дубак. А у меня… Забурлила магмой кровь, стоило лишь представить, как мы с Егорынычем летим навстречу диким приключениям.

Но я, естественно, не согласилась. Приложила усилия и не согласилась. Послала Нечаева.

И правильно!

Перечитывая сейчас переписку, жалею лишь о том, что мало гадостей ему настрочила.

Чуть свободнее выдыхаю, когда вижу, что сестра пишет в чате «Просто девчонки».

Юния Филатова:Агусь, что все-таки дарить тебе на семнадцатилетие будем? Накидай идеи, а то, знаешь же, мамины тебе не понравятся.

Агния Филатова:Катану!

Агния Филатова:Или пистолет!

Мадина Андросова:Ого! Кто тебя так раздраконил, солнышко?

Уф… Господи… Я даже про драконов без ярости слышать не могу!

Агния Филатова:Никто. Мне нет дела до парней.

Виктория Андросова:Значит, все-таки парень.

Черт. Черт. Черт.

Агния Филатова:Я еду на олимпиаду!

Следом отправляю селфи.

Мадина Андросова:Шикарная бомбита!

Юния Филатова:А то! Красивее мир еще не видел!

Виктория Андросова:Это точно! Девушка на триллион долларов!

Сердечко оттаивает.

Меня уже любят. Любят важные для меня люди. И нет нужды ни с кем за эту любовь сражаться.

Агния Филатова:Хочу сережки с жемчугом.

Юния и девчонки подхватывают идею. Так что следующие пятнадцать минут в чат сыпятся сердечки, ссылки, фотки. Перебираем варианты из брендовой ювелирки, и шторм внутри меня стихает.

Только вот ненадолго.

Когда я выхожу из троллейбуса и направляюсь к зданию университета, на базе которого традиционно проходит областная олимпиада по физике, от толпы учеников отделятся Нечаев.

Какого?.. Какого, блин, беса он здесь забыл?!

Эпизод семнадцатый: Интеллектуальное ДТП

Сердце как будто насквозь бьет. Трудно поймать. Оно, черт возьми, улетает, оставляя в моем организме энергию, которая шкворчит и брызжет по внутренностям, как перегретое на мокрой сковороде масло.

Из-за какого-то, чтоб его, Нечаева!

НЕ.НА.ВИ.ЖУ.

Если бы его не было здесь… Если бы он не пялился… Если бы не писал мне с утра всю ту гнусь… Земля бы не уходила у меня из-под ног! И током под кожей не стреляло бы!

В голове, в груди, в животе… Да по всему телу бомбежка! Гремит, аж звон стоит!

И все же, чтобы разорвать контакт, мне приходится прикладывать усилия. У Егорыныча ведь, вопреки той гнили, что чешет его язык и печатают пальцы, глаза мощнее всех зеркал.

Вот он — мой алтарь. Неоспоримый.

Во всяком случае, в первые секунды, пока Нечаев, остудив свои драконьи котлы, не сбросит то одержимое упоение, что пылает в них ярче вечно запаздывающей ненависти.

Ну и дурная зверюга!

Злость сдается ликованию. Всего на миг! Но меня от него аж перетряхивает. С рванувшими под самые корни волос мурашками на лице расцветает улыбка. А вернувшееся на свое законное место сердце, распахиваясь, дает мне сыграть на его струнах высшие ноты триумфальной арии Вивальди.

Почему именно «Зима»?

Может, потому что подлец Нечаев декабрьский? А может, потому что, на мой взгляд, самая сильная из всего цикла? А может, потому что лучше всего подходит под мою величественную проходку?

Ох, проклятущие глаза неверного!

Хотела бы сказать, что все волнения стихают, когда разрываю контакт и устремляюсь к активно намахивающему списком у входа Степану Геннадьевичу — физику, под опекой которого ученики нашей гимназии выступают на олимпиаде. Но это, увы, не так. Безумие в теле продолжается.

Не оглядываюсь. Еще чего! С должной выдержкой иду по намеченной траектории. И, черт возьми, каким-то шестым чувством улавливаю, когда Нечаев, дикая скотина, бросается вслед.

Агрессивно, с хищным азартом, как маневрирующая вразрез правилам машина, двигаясь напролом, тупо «в лобовую» и с подрезами, он быстро прокладывает путь сквозь поток людей — прямиком ко мне.

— Шах, Королева, — выдает, горячо дыхнув мне в висок.

Мои мурашки, как армия солдат, перекидываются с позиции на позицию, никак не определяясь, в каком месте их присутствие важнее. Один черт, территории не отбивают, хоть и наращивают численность в процессе.

Как достало!

Но самое ужасное, что после этой мельтешни пробуждаются и зомби-бабочки. Доводят до исступления!

Шах! Ха-ха!

На шахматной доске Нечаеву места нет! Но гад преуспевает. Ради моей фигуры, ясное дело. По-хозяйски дернув у меня сумку, бросает ее себе через плечо и, вцепившись своими загребущими клешнями мне в локоть, подстраивается под мой ход.

— И мат, конечно. Матов очень много, Королева.

Я не должна реагировать.

Много чести!

Но…

Поворачиваю голову и бегло оцениваю подонка. Берцы, заправленные в них брюки, длиннющие ноги, уверенный шаг, грубые лапы, кожаная куртка, чертова Нечаевская выправка, квадратная рожа, ерш из смоляных волос и потребительский блеск в прошмаленных дисках нахальных глаз — все это — абсолютно все! — до жути бесит меня.

Так, блин, бесит, что можно взорваться.

— Что ты здесь забыл? — цежу сквозь зубы, практически не шевеля губами. В остальном мирно идем. Не терять же достоинства. Вокруг люди. — Не смей лезть в систему моего основного образования. Убирайся.

Егорыныч гогочет. Коротко, но с размахом. Чуть морда не трескается.

Мне же критически душно становится. Кислород исчезает, словно не на открытом воздухе находимся, а в каком-то, чтоб его, подвале без намеков на вентиляцию.

А он еще, приподнимая в издевке бровь, скашивает выжигающий кровь взгляд.

— И чем же ты, прелесть моя, собралась брать задачки по физике, если не имеешь понятия даже о работе закона сохранения энергии? Ничто не исчезает бесследно. Преобразуется. Переходит из одной формы в другую. От одного тела к другому, — вдалбливает глухо. — Это общая система. Замкнутая.

— Закон сохранения энергии лучше тебя знаю! Замкнутая система? Это у тебя от башки до башки все по кругу гоняет! На меня не действует!

Он хмурится и давит языком в щеку, надувая ту холмом. Мгновение, и так же сердито следует под верхнюю губу. А затем… Уф-ф-ф!!! Долбаный Егорыныч швыряет мою сумку плетущимся за нами корешам-дебилоидам.

«Времена года» Вивальди внутри меня резко сменяет «Реквием» Моцарта.

Торможу, резко высвобождаю локоть из захвата и поворачиваюсь к Нечаеву всем корпусом.

— Что творишь, животное?! — рычу, впиваясь в ненавистную рожу взглядом.

Он ухмыляется. Ухмыляется и наступает.

— Агния! — зовет Степан Геннадьевич.

А следовательно, видит. Меня. Нас.

О, Господи…

Видит то, как чертов Нечаев обнимает, скрещивая свои долговязые руки за моей спиной, вдавливая в каменную грудь и наглухо перекрывая доступ к воздуху, людям, реальности… Ко всему остальному миру!

«Что за… идиот…» — задыхаясь, не могу формулировать связно даже мысли.

Его горячая колючая щека скользит по моей, и… Внутри меня как будто сверхнапряжение врубают. Оно курсирует по нервным окончаниям и с треском взмывает вверх, чтобы шарахнуть на пике сотнями салютов.

— Что ты себе позволяешь?!

Верзила ржет и, якобы забавляясь, не дает мне вырваться.

— Агния! — вновь зовет Степан Геннадьевич.

Удивленно и вместе с тем настороженно.

Я так отчаянно багровею, что возникают опасения за кожу. Не сварится ли?.. Удерживающий меня Нечаев, принимая похлопывания и тупые комментарии от хохочущих вместе с ним товарищей, эту кожу дополнительным испытаниям подвергает. Смотрит так, будто не смеется вовсе. Ни капли веселья в его глазах нет. Там — адский жар. Прямой и жесткий. Прожигают, как сварочные лучи.

— Агния!

После третьего окрика учителя — громкого и властного — шизанутые Драконы, наконец, отступают. Сворачивая устроенный балаган, с ехидной почтительностью возвращают мне сумку.

— Придурки, — шиплю я. — Ненавижу.

— Это взаимно, — напоминает Яббаров, не прекращая улыбаться.

Нечаев же, поджимая губы, только взглядом меня раздирает. Разносит на атомы, гад.

— Глаза убрал, — резко отвешиваю я. — Кабина треснет.

— Да пошла ты… — роняет он на приглушенном свисте.

Я деловито прижимаю сумку к боку и с презрением перехватываю:

— Гулливер недоделанный!

— Лилипутка с манией величия. Сувенирный экспонат.

— Кривая шпала!

— Мелкая коряга.

Перепалка набирает обороты, пока Степан Геннадьевич, сорвавшись на крик, не рявкает:

— Агния Филатова! Сейчас же сюда!

Сцепив зубы, разворачиваюсь и иду к учителю. Без спешки, конечно. Я ни к кому не бегаю. Еще и недовольством физика окатываю.

— Еще раз повысите на меня голос, сами свою олимпиаду писать будете, — вытягиваю твердым тоном.

Степан Геннадьевич краснеет, нервно оглядывается, прочищает горло, но на мое предупреждение ответить не решается. Вместо этого суетливо разыгрывает бурную деятельность: делает перекличку, дает короткий, ни фига не исчерпывающий инструктаж и проводит нас в здание.

Паспорта. Регистрация. Сдача телефонов. Раздевалка. Аудитория. Все по стандарту.

Скука смертная. Зевать охота.

Грею себя мечтами о том, как вернусь домой, переоденусь в удобную одежду и брошусь с книжкой на кровать.

«Блаженство…» — протягиваю мысленно, вспоминая последние события в произведении, которое читаю сейчас.

Сажусь за парту, пододвигаю стул и, поставив сумку на колени, открываю молнию, чтобы достать ручку. Открываю и цепенею, потому как поверх моей косметички лежит скрученная кольцами серо-зеленая змеюка. И эта жуткая тварь — о ужас! — поднимает голову. Двигая раздвоенным языком, с сиплым шипением сверкает характерными узкими глазами и медленно тянется ко мне.

Вены обжигает кипятком. Сердце заходится в панике.

Но дух вышибает позже. С оттяжкой. Стоит только скользнуть взглядом и «собрать» раскиданную по аудитории стаю гребаных Драконов. Сволочи с ухмылочками таращатся на меня, явно дожидаясь, когда я закричу.

«Нельзя! Я не проиграю!» — убеждаю себя.

Задержав дыхание, кончиками пальцев заставляю змею юркнуть обратно в отдел, застегиваю молнию и, будто ничего не случилось, вешаю сумку на стул.

Ручку одалживаю у сидящего позади меня парня.

Впереди гора — Нечаев.

Пока я, пытаясь не выдать дрожь, пялюсь в ослепительно-белый лист, чертов гад подначивает:

— Не коси под лед. Я вижу, как тебя трясет. Три часа ты не высидишь. Давай ори, и финита.

Помимо голоса ублюдка, слышу шипение снующей по моей сумке змеюки.

— Провались, — хриплю, обливаясь на усиливающейся дрожи потом.

Он хмыкает и заостряет взгляд.

Из-за возросшего напряжения, едва сталкиваемся, в воздухе с лязгом мерцает. А внутри меня… Вторая часть того самого произведения Вивальди, покинув сердце, поднимается какофоническим вихрем в мозг. Извилины последнего к тому моменту настолько прямые, что вибрируют даже не как струны, а, Боже мой, как натянутые провода. Взгляд Егорыныча, его мерзкая улыбка, каждое чертово слово, свист и шебуршение змеюки — с визгом бьют по этим самым проводам, выписывая восходящую духовую истерику.

— Начали, — дает отмашку наблюдатель.

Щелкают часы.

— Удачи, — выплевывает Нечаев.

Словно в бреду смотрю на то, как движутся изогнутые, словно хребет лука, губы уродца.

Шорох бумаг. Бланки. Законы. Формулы.

F=ma… ΔE=Q+W… V=ωR… U=IR…

Все рассыпается!!! Зато концерт в голове усиливается.

Часто моргая и тяжело дыша, концентрируюсь на задании.

Это невыносимо!

Что буквы, что цифры, пляшут. Речь про колебания — догоняю после третьего прочтения. И тут же теряю эту здравую мысль. Потому как колебания — это про меня. Амплитуда — дай Боже!

Боже… Дай…

Как там уголовник говорит?

Спаси и сохрани… Спаси и сохрани…

— Сдавайся, — перебивает тот самый уголовник, не оборачиваясь.

Смотрю ему в затылок. Со злости тыкаю острием ручки в спину. Она слишком широкая. Слишком крепкая. За ним я могла бы даже списать.

Но списывать мне не надо!

Я же знаю! Все знаю! Где это все?!

Снова и снова верзилу дырявлю. Пофиг, что мараю чернилами белую рубашку.

— Прекращай, — рычит Нечаев, сжимая кулаки и заставляя атакуемые мной мышцы бугриться и каменеть.

— А ты з-за-заткнись… — с трудом вывожу я.

Судорожно выдохнув, прижимаю кончик ручки к листку.

Т — тревога. Вот, что у меня в голове. Звуковая. Гормональная. Стихийная.

Что-то пишу… Но что?.. Шариковое острие рвет бумагу…

— Сдавайся.

Скриплю зубами и продолжаю.

— Сдавайся.

Ускоряюсь.

— Сдавайся.

Я — скала. Я — гений. Я — сама формула.

— Сдавайся.

Да чтоб тебя!!!

— Сдавайся.

Наблюдатель открывает окно. В спертое от духоты помещение поступает холодный уличный воздух. Но, увы, приносит он не свежесть. Запах.

Бензина, кожи, дыма и горечи. И меня в порыве штырит, как от яда.

— Сдавайся.

Внутри меня что-то рявкает. Нервы зажевывают смычок. Мелодия двоится. Троится. Доходит до оглушающего пика. Бахает по периметру эхом.

— Сдавайся.

И я…

Вскидываюсь и, перемахнув через парту, с грохотом сваливаю Егорыныча вместе с остальными предметами мебели на пол…

… — Я не понимаю, что с тобой случилось! — орет папа два часа спустя.

На меня можно. Юньки дома нет. А я выдержу. Так они считают.

Да мне и правда по барабану.

Пусть с синяками, но, тем не менее, и с самым гордым видом смотрю в стену. Смотрю и улыбаюсь. Нечаев от меня куда больше пострадал! Отметелила его на глазах у всех! А то, что на моей коже отбилось — все по собственной неосторожности. Он-то меня никогда не ударит. Никогда боли не причинит.

Еще шире улыбаюсь, стоит вспомнить, как важно удалялась с бойни, закинув на плечо ту самую сумку. Как утирающий кровь со своих кривых губ Егорыныч догнал. Как этот драный черт потребовал:

— Полосатого вернула. Сюда. Быстро.

— Фигушки, — протянула я нараспев.

— Я сказал, сюда, — двинул Нечаев с яростным наездом, выдирая у меня ту самую сумку. — Это зверь брата, — пояснил так же грубо. А вот позвал гада, как пятилетка: — Мистер Ужас, хей… Не бойся. Я не позволю ей тебя сожрать.

По моему телу неожиданно схлынула дрожь.

— Ой-вэй! — выдала с сарказмом, всплеснув «от умиления» ладонями. — Ми-тер Ужась, — передразнила сопливым голоском, попутно гримасничая. И вынесла вердикт: — Убожище! — За ним пожелание: — Улепетывайте оба!

— Сама вали, — отбил Нечаев со своей колокольни, накручивая стремную змеюку на руку и запуская под куртку, намереваясь там, очевидно, греть.

Я демонстративно сморщилась, выказывая всю гамму негативных чувств, и со всем достоинством ушла.

— Знаешь, еще три года назад я слушала, как Лидия Владимировна жалуется на Федора, — доносится до меня звенящий голос мамы, которая с какого-то перепугу заводит речь о своей коллеге и ее подорванном сынке. — И думала, что Лидия сама виновата. Что так воспитала, значит… Но, глядя на тебя, я просто теряюсь. Все теории, основы психологии, мой педагогический опыт — в хлам. У Лидии хотя бы сын… Но у нас-то дочь! Агния! Откуда это в тебе?! Что происходит?

— Пойдешь с нами на семейную терапию, — рубит отец.

— Это вам не поможет, — равнодушно отражаю я.

— Тебе поможет! — заявляет мама.

— Дудки.

— Что еще за слова?! Как ты с нами разговариваешь?! — взрывается папа. — Тебя выперли с областной олимпиады! За драку! А листы ты исписала такими ругательствами, которые не на каждом заборе встретишь! На школьную почту пришло письмо про прекращение допуска! Пожизненно!

— Знаешь, — подсвистывает мама. — Про сережки на день рождения забудь! Ничего не подарим, ясно? Наказана!

Но…

Сережки я получаю.

Длинные, с россыпью крошечных бриллиантов по тоненькой цепочке из белого золота и крупной каплеобразной жемчужиной на конце.

Нахожу подарок под своей подушкой ровно через неделю после той самой драки и через пять дней после того, как — упс! — бросила Горынычу в баул со спортивной одеждой подожженную петарду.

Агния Филатова:Это что?

Отправляю ему снимок сережек. На себе, конечно. В самом выгодном ракурсе.

Егор Нечаев:Чердак потек? Что за фотки?

Агния Филатова:Ты купил мне дорогущие сережки! Любишь меня, пупсик?

Егор Нечаев:Ты напилась, что ли? Я тебе — серьги??????? Ничего не покупал!!!!!

Цокнув языком, переворачиваюсь на живот, чтобы придавить разбушевавшихся в животе бабочек. Они грызут несильно. Но я так странно себя чувствую… По всему телу будто волны плывут — разной температуры, перекрестным течением, с водоворотами и хлесткими брызгами. То обжигают, то студят. То тащат на глубину, то выбрасывают на поверхность.

Щеки горят. А голова идет кругом. Я прикрываю глаза.

Агния Филатова:Занервничал, пупсик… Лю-би-шь…

Агния Филатова:Даже злиться не стану, что ты читал мои переписки.

Агния Филатова:Спасибо!

Егор Нечаев:Слышь, завязывай клоунаду!

Агния Филатова:Спасибо!!!

Егор Нечаев:Отвянь! Не то в бан кину!

Я отправляю хохочущий смайл. А следом — целующий.

Он — злющий.

Егор Нечаев:Придешь в себя, дай знать.

И блокирует меня.

Я только громче смеюсь. Тут же никакие признания не нужны. Найденного в архиве местного сайта объявления с проданными за день до моего дня рождения мужскими часами от пользователя Nechaev13 более чем достаточно, чтобы сложить картину воедино.

А-ха-ха. Ну дурачок же.

Мой ду-ра-чок. Мой.

Верный подданный.

Паж.

Эпизод восемнадцатый: Осторожно, сафари!

Март четвертого года войны.

Полтора часа сна в активе. Башку рвет, аж на глаза давит. Мозги, чтоб их — в кисель. По телу — тяжесть. Но зверюга гонит, пусть организм и в жестком распаде. Когда силы падают, включается характер — так уж вдолбили.

— Хайса, — кидаю сухо на входе.

И с тухлой рожей тулю к шкафчику.

Раннее утро. Первый лед. Все в сборах. А в раздевалке, как на базаре перед закрытием — шум, грязь, междоусобицы.

— Поднять щиты за Верховного! — горланит Китаец, прерывая свою обычную рубку с Пимой.

Никаких щитов у нас, ясен черт, нет. Выражение образное — не про действия, а про готовность. Но стая вскидывает к потолку кулаки и что есть мочи орет:

— ДРА-КО-НЫ!!!

Тяну рот в левый верхний угол и поднимаю свой молот. Чисто для проформы. Настроя особо нет.

Открываю дверцу шкафчика, и кисель из мозгов простреливает.

А.Г.Н.И.Я.

Рубит глухо. Как в низкопробном экшене с запаздывающим звуком. Но ощутимо — трындец. Нервы щемит, аж башкой дергаю. Те, естественно, сходятся в клинче и выдают короткое замыкание.

Виной всему фотки на внутренней стороне дверцы.

Фотки, в ад ее, Филатовой.

Десятки штук. Самым, блин, крупным планом. Торгуя личиком, гадина то лыбится, то подмигивает, то смеется, то «целует», то агрится, то закатывает глаза, то хмурится, то умиляется… Полный, чтоб ее, каталог эмоций.

Под глянцем значится косая надпись:

Тебе так идет проигрывать

Сплевываю.

Возвращаюсь в зал и сажусь напротив Немезиды.

На костяшках кровь. Может, еще где. У людей вокруг глаза квадратные. А этой — хоть бы что. Смотрит на меня, словно все, на хрен, по ее сценарию пошло.

— Ну и мразина ты, Нечаев, — прописывает без осуждения.

Под ее тоном кроется другое. Что именно — черт знает. Но прошибает насквозь.

— Мне напомнить, как ты Мильку макнула в сортир? — хриплю в расходе, не замечая официанта, который опасливо пристраивает на стол пиццу.

— Это другое, болван! Совсем ни о чем! Меня бесила конкретно она! А вот ты… — прищуриваясь, готовится нанести удар. — Ты ревнуешь, Нечаев! Ревнуешь, как дурак! Это де-факто!

— Чего? Тебя ревную? Тебя? Корона настолько жмет, что мозги в тазобедренную локацию скатились? Мне идинахово, Филатова! Просто есть правила. Это де-юре!

— Иди ты к черту!!!

Она пытается встать. Я хватаю за запястье и рывком возвращаю за стол.

— Жри. Зря принесли, что ли? Я заплачу. Серьги тебе идут, — наваливаю, блин, абсолютно бессвязно.

Немезида склоняет голову набок и улыбается.

— Полюбовался? Теперь: смотался!

И сама свинтила.

Я уж удерживать не стал. Белый день все же. Без того немало проблем себе навалил.

А не спал, потому что она писала. Бесила своим бредом.

Агния Филатова: Нечаев…

Вкидает и пропадает.

Я мог бы не реагировать. Мог бы.

Нет. Не мог.

Егор Нечаев: Мрази на связи.

Агния Филатова: Почему ты меня так ревнуешь?

Я, блин, чуть волосы на себе не рву. Захлопнув к чертям учебник, в который до этого пытался втыкать, с яростным боем за грудиной вылетаю из-за письменного стола.

Егор Нечаев: Я. НЕ. РЕВНУЮ.

Она особо не задерживается. Сразу печатать ответ берется. Но для меня время тянется. Пока смотрю на бегающий карандаш, кровяное давление в башке превращается в цунами.

Агния Филатова: Ты провожал меня! Ехал за троллейбусом! Я видела!

У меня аж пальцы немеют. За ними и остальное. Полный, чтоб его, паралич.

Егор Нечаев: И при чем тут РЕВНОСТЬ? Темнело.

Агния Филатова: И? Тебе не пофиг, что со мной будет?

Егор Нечаев: Представь себе. Меня, в отличие от тебя, воспитывали ЧЕЛОВЕКОМ. Понимаю, тебе до меня людей видеть не доводилось. Поэтому так трудно принять.

Агния Филатова: Ты достал строить благородного!

Агния Филатова: ЧЕЛОВЕЧИЩЕ! А зачем же ты парня избил???

Егор Нечаев: За дело.

Еще с час срались. В какой-то момент Немезида прислала фотку из постели — я от неожиданности аж прозрел. А она, заявив, что устала, отчалила спать.

— Слышь, пипидастр[24], — гасит Яббаров Пиму, выдергивая меня в реальность. — Ты либо к лекарю вали, либо не корчишься мне. На трене будет съемка, а после — смотр. Позорить нефиг!

— Оставь его, — кидаю люто.

Все замолкают. Переглядываются.

Я молча щелкаю шлемом и валю на лед. Стая — следом.

Только начинаем раскатку, энергетика в арене меняется. Чтоб его, мы вроде не в фэнтези, но я отчетливо чувствую, когда Филатова ступает на лед, когда находит меня взглядом, когда, расчеркивая лед, летит в спину. Цепляет рецепторы не хуже цепей.

Оборачиваюсь и…

Вуаля, ля.

Врезается мне в грудь. Врезается и заливается смехом.

А внутри моего организма происходит критический скачок напряжения. Я, черт бы с ним, как трансформатор. С гулом, треском и искрами выдаю ток. Все, блин, дергается и сотрясается.

— Вы прям как собрание сочинений биполярного автора: то хоррор, то комедия, — комментирует вездесущий Яббаров.

— Военные хроники, — отбивает Филатова.

Я в мрачном молчании ухожу в сторону.

Объектив, в который Немезида призывает посмотреть, тоже игнорирую. Делаю вид, что ее здесь нет. Кисель в башке закипает, когда я в напряге пытаюсь понять: какого хрена позволил Филатовой влезть в мою команду под видом штатного корреспондента.

Она, как дикая кошка, метит меня, мои вещи, пространство. А я, блин, все это глотаю, будто кастрированный.

Надо бы замутить свежую комбинацию под нее.

Эпизод девятнадцатый: Непоколебимый инсургент

Май четвертого года войны.

— Библиотеку при текстильной фабрике закрыли! — провозглашаю с возмущением. — Ввиду низкого спроса! Ух-х-х, темные люди! Палачи просвещения! Убийцы культуры! — закатывая глаза, сотрясаю ладонями воздух. — Там столько эксклюзивных книг! Редких, чтоб его! И даже запрещенных изданий! Многие ни в электронке, нигде больше не найти!

— Жалко, — вяло отзывается раскрасневшаяся после бега Истомина и со стоном выуживает из кармана толстовки яблоко. — У меня колет в боку.

Мы на спортплощадке за основным зданием гимназии. Чилим после физры, которая у нашего класса по средам восьмым, блин, уроком.

— Дай мне что-то, — нервно выпрашиваю у подруги.

Та, не моргая, выкатывает ассортимент:

— Батончик, булку или сухарики?

— Запас как на осаду! — поражаюсь я.

— Не люблю быть голодной, — мямлит Настька с полным ртом, едва разборчиво.

— Я тоже, — выдыхаю устало. — Слушать абсолютно беспочвенные подколы Нечаева про мою фигуру заколебало до ужаса! Я не собираюсь доводить себя до анорексии! — разражаюсь небольшой тирадой, стоит только вспомнить о вражеской морде. Снова протяжно перевожу дыхание и, радуясь тому, что мы одни, заправски командую: — Давай батончик.

— Да он специально все… Сама знаешь, — бормочет Ися, не прекращая жевать. Попутно нащупывает в кармане лакомство и протягивает его мне. — Не задвигал бы все эти гадости, а, к примеру, лебезил, как остальные мальчики, ты бы его и не заметила.

«И да, и нет…» — думаю я, в кипящем раздражении разворачивая шуршащую этикетку.

«Все-таки… Чисто визуально… Допустим… На гребаных Нечаевых невозможно не обратить внимания…» — констатирую и вспыхиваю, будто сама себе пощечину влепила.

В горле образуется ком. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. И чуть ниже — за грудиной — тоже давит. Вгрызаюсь в батончик, лишь бы быстрее протолкнуть.

— М-мм… Кокосовый… Мой любимый… — гундошу с набитым ртом не краше Иси.

Вкусно, аж мурашки по коже бегут. От сладости же! Ну да, конечно, исключительно из-за нее!

— Я обожала их отдел художественной литературы, — возвращается к начатой мной теме Настя. Я же не сразу врубаясь, заторможенно моргаю. Несколько секунд во взорванном глюкозой мозгу царит чистое непонимание. — Граф Жоффрей де Пейрак был моей первой любовью.

— Ты как будто уже с ним прощаешься, — негодую, раздувая щеки. — А говорила, что «век ему верна» будешь.

— Ну нет… Не прощаюсь…

Я запихиваю в рот остатки батончика и, обхватив лицо подруги руками, тарахчу в нетерпении:

— Настя! На-а-астя! Давай проберемся вечером в эту библиотеку и укроем от утилизации хотя бы самое ценное!

Истомина давится яблоком.

— В смысле?

— В коромысле! Заберем любимые книги, Ися. Не тупи.

— Филатова! Ты сошла с ума? Это же воровство!

— О, горе мне! — вытягиваю драматично. Отстраняюсь и, приложив ко лбу тыльную сторону ладони, прикрываю глаза. Через мгновение одно веко все же приподнимаю. Покосившись на подругу, врубаюсь в торг: — Ну какое воровство, милая? Это спасение! Если мы будем бездействовать, ни в чем не повинные книги пустят на макулатуру! Их превратят в туалетную бумагу, ты это понимаешь? — крутанувшись, снова в воздухе руками трясу. — Я — не вор, ясно? Я — Робин Гуд! Или даже мать Тереза! Жанна д’Арк, в конце концов! Иду против системы!

— Мать Тереза???

Настька ржет, аж кусочками яблока плюется. Я отмахиваюсь и, упирая руки в сползающие по бедрам спортивные штаны, самую величественную позу принимаю.

— Именно так! А еще я — Цезарь.Veni,vidi,vici[25]. И сама Клеопатра! Всесторонне одаренная! Пойду и спасу эти книги! Ты со мной?

Хохот Иси стихает. Она резко становится серьезной. Щеки алеют, но это уже не последствия пробежки. Смущаясь, неловко отмахивается от несуществующих насекомых.

— Аг-г-г… Агния… — выговаривает с трудом. — Конкретно сегодня… я… эм… не смогу…

Я прищуриваюсь, скрещиваю руки на груди и, качнув бедрами, толкаю:

— И чем же ты будешь занята?

Плохое предчувствие скребет меня изнутри, словно какая-то, черт возьми, крыса. Но я отвергаю все, пытаясь верить в хорошее.

— Ну… Понимаешь… — Настя цепляется зубами за яблоко, хотя там остался огрызок. — Набиев…

— Набиев? — машинально повторяю я. — При чем здесь этот придурок? — сокрушаясь, взмахиваю руками. — Почему его фамилия звучит в нашем разговоре? Ты же оговорилась, да? — наваливаю, не давая ей ни слова вставить.

Потом столь же резко замолкаю.

Если честно, рассчитываю, что Истомина последует моему примеру. Было бы здорово все это замять.

Но нет же. Настя силится что-то сказать.

— Он… Он… В общем, Агусь, ты не переживай, но… Марат позвал меня вечером в кино…

Интуиция, конечно, редко меня подводит. Однако эта новость… Это даже не подвох. Это настоящий удар.

— Говоришь так, словно всерьез это предложение рассматриваешь! — срываюсь, не веря в происходящее, будто подобное могло бы быть исключительно кошмарным сном.

— Ну да… Рассматриваю. Он не такой, как Нечаев. Другой.

Настя оправдывается. А я задыхаюсь.

— Какой еще другой? Это одна банда! Тебя мама за него на опеку отцу перекинет!

— Да ну, Ага, не утрируй, — частит подруга испуганно. И тут же добавляет: — Ей знать необязательно.

— Ах, вот как… Секретик, значит… — изо всех гребаных сил пытаюсь не заорать. Безуспешно. — Это просто уму непостижимо! Ты соображаешь, куда идешь? Я буду за тебя переживать! Я с ума сойду! Слышишь? У меня «112» застрянет на быстром наборе!

— Агусь… — шепчет Настя крайне взволнованно. И признается, нанося мне еще один удар: — Марат мне очень нравится… Это не ранит тебя? Ну, если я с ним?..

Призраки всех великих личностей разом покидают меня. Хорошо, что Истомина смотрит на свои кеды и не видит моего лица.

— Нет. Не ранит, — выдаю ровно. Но чувствую себя преданной. — Это твой выбор. Делай, как считаешь нужным.

Подруга вздыхает и, разулыбавшись, вскидывает глаза.

— Давай в библиотеку пойдем завтра? — предлагает, горя воодушевлением, которое явно не с книгами связано. — А сегодня… Если что-то пойдет не так, я тебя наберу.

— Ладно. Как знаешь.

Разворачиваюсь и пилю к зданию гимназии.

— Ну, Агусь… — зовет Ися в попытках догнать. — Ты же не обиделась?

Еще раз десять этот вопрос задает. И я десять раз из гордости заверяю: «Нет». Но внутри за каждым таким разом болит нестерпимо.

Как она могла меня на него променять? В голове не укладывается.

Вечером, облачившись во все черное и кинув за плечи рюкзак, в который намерена трамбовать нужные книги, выхожу из дома и марширую к воротам той самой библиотеки.

Во дворике темно.

Фонари, что раньше заливали аллеи мягким золотым сиянием, вычерчивали тени от кованых скамеек, озаряли массивные вековые каштаны и подсвечивали гордо вздымавшееся здание в неоготическом стиле с его высокими арочными окнами и каменными выступами — ныне погашены.

Все окутано мраком. Кажется, будто это прекрасное место накрыли невидимым саваном, чтобы без особых усилий вырезать его из общей архитектуры города. Сердце сжимается от досады, горечи и ярого протеста. А вместе с этим… Есть желание отказаться от затеи. По позвоночнику ползет холодок. Мне банально страшно. Но я поджимаю губы и продолжаю шагать.

Из упрямства. Из злости. Из извечного стремления доказать — себе и всем вокруг — что я в силах справиться. С любой тьмой. С любым врагом. Абсолютно со всем. Самостоятельно.

Мне никто не нужен. Никто.

— Ну что ж… — усмехаюсь хрипло. — На костер так на костер.

Поднявшись на крыльцо, быстро сдуваюсь — ржавый замок, каким бы хлипким он ни выглядел, на мои, ставшие за годы войны почти профессиональными, манипуляции не поддается.

— Черт! — шиплю сквозь зубы.

Отшатываюсь. Делаю несколько шагов назад. С шумным выдохом прохожусь пальцами по волосам. Скольжу по зданию взглядом.

Ищу варианты!

Потому как…

— Я не сдамся! — заявляю так яростно, словно сопротивление оказывает живое существо. — Аполлон одолел Пифона! Геракл — Ладона! Зевс — Тифона! И я, Агния Филатова, тоже справлюсь! — заряжаю, вспоминая чудищ и всяких там драконов.

Спустившись на пару ступеней, прихватываю отколовшийся кусок плитки, на бегу размахиваюсь и со всей дури засаживаю им в окно. Стекло звенит и осыпается осколками.

Браво мне!

Закидываю в здание рюкзак и начинаю входить сама.

— И он еще говорит, будто я толстая… — пыхчу, протискиваясь сквозь прутья железной решетки. — Если головой свое-е-ей умнейше-е-ей не застряну-у-у… Зад вполне… Ну же!.. Ну!.. — выдаю в муках, прикладывая столько усилий, сколько кому-то понадобилось, чтобы в принципе появиться на свет. — Ну-у-у… Мамо-оч-чки… Я!.. Вполне про-о-о-о-о-о-о-охожу!!! — кричу на радостях, когда, наконец, влетаю внутрь.

И пофиг, что падаю на пол.

Вскакиваю, отряхиваю одежду, подбираю рюкзак, включаю фонарик и с некоторыми перебоями в сердце начинаю подъем по винтовой лестнице.

— Мне не страшно… Мне не страшно… — шепчу, как мантру.

Но тело внимает слабо, и мышцы неизбежно приходят в тонус. А с ним рождается и мелкая, чертовски противная дрожь.

— Здесь никого нет. Темнота — это просто отсутствие света. Тишина — не угроза, а часть покоя, — развлекаю себя разговорами, чтобы не было так жутко, ведь идти доводится на самый верх здания. Луч фонарика, скользя по стенам, рисует искаженные тени. Резко отвожу в от них взгляд. И долблю: — Призраков не существует. Иначе бы бабушка пришла отчитать меня за каждый мой «подвиг». За Нечаева — уж точно! За поцелуй с ним! Фу-фу-фу… И не шаги это преследователя — эхо моих собственных! А что до скрипа из каждой щели? Так это потому что зданию сотни лет!

Подъем ощущается как вечность. Голос разума то и дело дает команды: «Вернись! Уйди! Беги!». Но я мужаюсь и продолжаю движение наверх, нарекая лестницу моим личным Эверестом.

И вот — ступени заканчиваются.

Я на вершине.

Сердце бахает так, словно я этот путь пробежала. Но когда я осваиваюсь среди хорошо знакомых стеллажей, ритм все же постепенно выравнивается.

Воздух здесь совсем иной — густой и тяжелый. Пахнет сыростью, старой бумагой, залежами пыли и чем-то таким, что вскружит голову каждому истинному книголюбу.

— «Грезы мадам Вудро», «Пленительный гость», «Небо над океаном», «Философия любви», «Пороки поместья Рейнольдс», «Тайна одной ночи»… — озвучиваю названия, прочесывая по корешкам кончиками пальцев. — «Улыбка за венецианской маской»!

Планировала собрать нужные книги в рюкзак и уйти, но вспышка эмоций так разбередила душу, что я, не удержавшись, открываю одно из произведений и оседаю с ним на пол.

Фонарик в руках подрагивает, когда в запале и с выражением читаю вслух:

—Он коснулся ее ладони, и этот невинный контакт разорвал пространство молниями. Вся их дерзость дрожала в дыхании, когда он, склонившись ближе, заговорил так тихо, что слова стали не звуками, а жаром: «Если ты уйдешь раньше рассвета, я прокляну ночь. Я прокляну себя — за то, что не удержал тебя…».

Закрываю глаза. Осмыслить прочитанное не успеваю. А вот распробовать — да. За грудиной распускается нечто прекрасное — огненный цветок, что обжигает и пьянит.

Задрожав, прикусываю губу и распахиваю глаза, чтобы лихорадочно перевернуть страницу.

И вдруг…

Хлопает дверь.

— Это ветер, — вытягиваю с неким убеждением.

Но фонарик все же выключаю, и пространство тотчас заполняет беспроглядная мгла.

Тишина.

Секунда, две…

А после…

Бодрый шаг. Вальяжное насвистывание. Скрежещущее чирканье зажигалки.

—Если ты уйдешь раньше рассвета, я прокляну ночь… Я прокляну себя…

Я бы охотно поверила, что этот посаженный до хрипоты голос просачивается в нашу реальность из книги. Но, увы… Безошибочно узнаю Нечаева!

Эпизод двадцатый: Тысячеликий герой

У-у-у… Гребаный Горыныч! Проклятый дирижабль!

Конкретно это его появление — словно вражеского истребителя вторжение. Не вижу. Только слышу. А уже всеми фибрами ощущаю присутствие. Усиленная мраком энергетика, словно чертов вирус, каждую имеющуюся в моем организме клетку обрекает на ад.

Воздушная тревога. Красный уровень опасности.

Я не боюсь.

Но…

БУМ! БУМ! БУМ! БУМ! БУМ!

Сердце весь имеющийся ресурсный потенциал мобилизует. Стягивает в боевую точку — под ребра, как под границу. И обрушивается на эту преграду артиллерийскими залпами.

— Че за тексты? Филатова, ты серьезно? — вопрошает гад. — Да ну на хрен!

Зачем он продолжает говорить? Из-за его голоса в моем теле образуются тромбы. Пульс скачет. Но кровь не проходит. Сердце под собственным натиском захлебывается.

— Пифона одолел Аполлон. Ладона — Геракл. Тифона — Зевс, — расставляет акценты в сказанном ранее.

Ах ты… Р-р-р-р-р-р-р… С самого начала за мной следил!

— Улавливаешь суть, Филатова? Все они были мужчинами. Тебе не справиться.

Снова дискриминация? Долбаный шовинист!

Избыток гнева заставляет меня гореть синим пламенем.

Yе-е-е-а-ch, черт побери… Let’s go!

Подскакиваю на ноги, цепляюсь за полку и забираюсь на верх стеллажа. Потолки в помещении экстремально высокие — с огромным запасом в полный рост стоять позволяют. Осторожничаю только из-за царящей кругом темноты.

Замираю. Напряженно вглядываюсь.

Фах! Нечаев в очередной раз чиркает зажигалкой. Вижу его мощную фигуру, и меня взрывает.

Врубаю фонарик и бросаюсь вперед. Перепрыгивая с полки на полки, стремительно, словно разрывающая тьму комета, несусь к цели. Егорыныч лишь башкой дернуть успевает, а я уже лечу ему на спину. Врезаюсь, и капкан захлопывается — обвиваю ведь руками и ногами.

— Знай, кто тут альфа! — выкрикиваю и вгрызаюсь в шею ублюдка зубами.

Тьму сыплет искрами. Кусать врага — все равно что ухватиться зубами за оголенный провод. Электричеством так шпарит, что телом сотрясаюсь.

— Чтоб тебя! — гаркает Горыныч.

Цепанув лапой меня за бедро, с силой тянет на сторону, пока не стаскивает с себя. Я бы, конечно, могла держаться челюстями до последнего, но во рту и без того слишком много жгучего вкуса Нечаева.

— Филатова, — рыкает гад. Выдавая свое обычное стремление держать все на контроле, сжимает мою шею пятерней и припечатывает к стене. Невольно позволяю ему эти манипуляции. Расслабляюсь, чтобы справиться с той яростной энергией, от которой вибрирует каждое нервное волокно. Под кожей такие молнии носятся, что она не мурашками покрывается, а какими-то дивными буграми. Встающие дыбом волоски в то же мгновение превращаются в какой-то, черт возьми, сосновый бор. — Еще раз меня грызанешь, я тебе башку откушу, — предупреждает с угрозой, второй рукой растирая рану.

Палю фонариком ему в рожу, а потому вижу, как он зол — мгла черных глаз полыхает, брови в сплошную линию сбиты, кривые губы так сжаты, что и даже контура не видно, желваки ходят, подбородок дергается.

Воздух так и трещит.

Ловлю очередную волну агрессивной дрожи. А потом, разомлев в образующемся после нее тягучем расслабляющем сиропе, усмехаюсь.

— Я тебя не только грызть буду, Нечаев. Я с тебя, членистоногий, хитиновый покров сниму, — отбиваю дерзко. — Какого черта ты носишься за мной? Педаль газа запала?

— А ты за мной какого? — парирует встречным вопросом.

Игнорирую, выдерживая единую линию нападения.

— Таков уж закон мирозданья: каждый Нечаев в вечном плену Филатовых сиянья, — выписываю с экстремальным фатовством.

— Еще слово про мою семью, и я тебе глотку прям здесь перегрызу, — давит Горыныч разъяренно.

Я же смеюсь. Не могу иначе. Что бы он ни говорил, именно в его обществе мое величие взлетает до небес.

— Я нравлюсь тебе, Егор? Так ведь? — пробрасываю коварно. С наслаждением. Даже смотреть на него в это мгновение приятно. Снова смеюсь. В груди клокочет! Отлепившись от стены, подаюсь ближе. Чтобы видеть вымахавшего акселерата, игриво загоняю глазки под веки. Он растерян, но следит настороженно. Так настороженно, словно я кобра, которая в любой момент шваркнется, чтобы укусить. Я же хихикаю и прикладываю ладонь к его щеке. Внутри очередные петарды взрываются только от того, что он вздрагивает. — Моя красота ломает твой характер. Лишает тебя воли, — шепчу так тихо, словно колдовство развожу. — Когда ты смотришь на меня, ты так зависаешь, — сообщаю, цокая языком. — Вот беда! — восклицаю. И он выходит из ступора. Как зверь в попытке скинуть удавку, дергает башкой. Едва успеваю закончить: — Твои мозг откатывает до времен палеолита!

— За-а-аткнись, — цедит так свирепо, что меня прошивает током. — Че ты мелешь вообще? Больная?

— Не злись так, пупсик, — сладко мурлычу я. — А то совсем влюбленным выглядишь.

Он реально как дикарь на меня смотрит. В гневе еще и скрипит зубами, и так бурно таскает через ноздри воздух, что меня опаляет жаром.

— Ненормальная, — чеканит глухо, не снимая с меня того самого до неадекватности настойчивого взгляда. — Мы вас ненавидим, ясно? А я тебя — вообще до трясучки. За твой сраный характер.

— Че ты разнылся? Характер ему не такой! На жалость давишь?Она его за муки полюбила, а он ее — за состраданье к ним, — цитируя Шекспира, уже на автомате возвышенный тон выдаю. А после куда более резко рублю: — Не моя роль. Соррян.

— Да заткнись же ты! Бесишь! — рявкает, задыхаясь.

— Ола-ла… Ну признайся, Нечай, без меня твой огонь просто потухнет!

— Мне гореть не по приколу. Я за холодный ум.

— Если ты откопал его, сообщаю: я люблю, когда за мной ухаживают и говорят комплименты.

— Думаешь, я не знаю? Ты такая падкая на лесть, что только жополизов и признаешь. Они охрененно удобные, верно? А я — нет. Поэтому ты взрываешься. Ты меня тоже — до трясучки. Меня, и никого больше, — гасит, не повышая голоса, но так, чтоб его, жестко, что во мне что-то ломается. Возможно, та самая граница. — И да, блин, если ты каким-то чудом и попадешь в мою стаю, альфой тебе не быть. Никогда. Даже рядом не встанешь. Собственностью моей будешь.

— Пошел ты! — вскипаю я. — Динозавр замшелый! Достал со своими патриархальными замашками! В стаю к нему… Пф-ф! Да что мне там делать? Облезлый ящер! Ты звезде не ровня!

— А эта звезда сейчас с нами в одном помещении?

За последнюю издевку даю ему в ухо и отвешиваю:

— Битте(нем. — пожалуйста), мусье(франц. — старая форма «месье»)!

— Ты, блин, мурчалка, — рокочет огнедышащий, заламывая мне руки и припирая обратно к стенке. Бетон морозит спину, а его дыхание горячит лицо. Кривые губы у самой щеки трутся. — Ультануть[26] хотела? Не получилось, сразу кинулась в истерику? Поехавшая. Сейчас тут будет полиция, — последнее вкидывает, как он умеет, между делом.

У меня в такие моменты мозги клинит.

Толкаюсь изо всех сил, чтобы отодвинуть Нечаева на расстояние и посмотреть ему в глаза.

Врет? Не врет?

— Откуда знаешь? — выдыхаю, фиксируя свет фонаря, как прицел.

На наглой морде, естественно.

Егорыныч морщится и угрюмо качает головой. Чтоб его, он будто горюет, что я безнадежная.

У-у-ух, ненавижу!

— Кража со взломом — это статья, — информирует гнусно-уверенным, пробирающим до костей тоном.

Прям следак, блин…

Да кто его, черт возьми, учил сохранять такое хладнокровие? Как смеет он смотреть так, словно отброс — это я, а не он?!

Скрещиваю руки на груди. Удивительно-инфантильную позу принимаю. Но луч фонаря на Нечаеве удерживаю.

— Я в курсе, — кокетливым шелестом и улыбкой перекрываю волнение.

— И?

Пауза.

Я веду плечами, борясь с дрожью.

Он стискивает челюсти, раздувает ноздри и, направив голову вправо, щелкает шеей. Впивается взглядом. Взывая к моему рассудку, двигает бровями. Под глазом, где шрам, дергается какой-то нерв.

«Один, два, три, четыре, пять…» — начинаю счет до ста.

Пусть посинеет в ожидании.

— Решила, значит, выпускной класс в колонии мотать? Не вопрос. Валяй. Я не встряну.

Разворачивается и уходит.

Именно в этот момент с нижних этажей здания доносится шум: какое-то лязганье, разговоры, скрип раций, шаги.

Мамочки!!!

Моя психика включает режим паники.

Лишь поэтому, сбивая ноги, бегу сначала за рюкзаком, а после… за Нечаевым.

Чтоб его!

Стоя у распахнутого окна, он закрепляет на батарее карабин репшнура.

— Времени в обрез, — констатирует очевидное.

И швыряет мой рюкзак в окно.

Я собираюсь возмутиться и устроить ему адскую взбучку.

Да только не успеваю.

Нечаев сгребает меня, приподнимает и рывком прижимает к себе.

— Обхвати, — командует глухо. — Руками. Ногами, — резко уточняет и резко подбрасывает. Я на автомате выполняю. А он еще и требует: — Крепче.

Меня начинает колотить.

Но выбора нет. Слушаюсь.

— Не вздумай отпускать, поняла? — бьет жаром мне в висок, пока проверяет что-то там.

— Что ты собираешься делать? — шепчу, не тая страха.

Егор не отвечает.

Просто перемахивает через подоконник и срывается вниз.

Мы!!! Господи, Боже мой!!! Мы срываемся вниз!!!

Если в первые секунды со мной происходит что-то очень похожее на обморок — в глазах чернеет, дыхание рвется, тело слабнет… То в последующие, когда по лицу хлещет жалящим кожу ветром, я в полном, черт побери, сознании, ощущаю, как мое сердце ухает вниз. И нет, не в пятки. Оно, блин, уже финиширует лепешкой где-то там, на асфальте.

И я…

Господи…

Я визжу так, что раздирает горло и сводит судорогами мышцы.

А Егорынычу — хоть бы что! Каменный!

До меня, увы, не сразу доходит, что он не только удерживает нас двоих в этом кошмарном падении. Он еще и периодически отталкивается от здания ногами и по факту спускает нас на силе своих рук. Четко, уверенно и спокойно, будто для него подобный альпинизм — не безумие, а обычное дело.

Господи…

Земля приближается так стремительно, что кажется, мы все-таки шмякнемся и размажемся. Но Нечаев каким-то образом гасит скорость и в последний момент просто ставит ноги на асфальт.

Удар, конечно, ощущается. Он пружинит по моему телу, а до этого, вероятно, и по его. Нас сносит немного вбок. Я пошатываюсь и соскальзываю. Но Егор перехватывает и сжимает в железных объятьях, не давая свалиться.

Чувствую, как у него дрожат руки. И невольно прокручиваю: «Третий этаж…».

Третий, чтоб его, этаж! Мы могли убиться!

— Скорее, — хрипит Нечаев, подгоняя.

И я понимаю, что стою на своих двоих… Больше осознать ничего не успеваю. Даже времени перевести дух нет. Егор сжимает мою ладонь и рывком увлекает прочь.

Бежим, задыхаемся и… смеемся.

— Е-ху! — это я уже сидя за спиной Нечаева на мотоцикле выдаю.

Ветер путает волосы, охлаждает кожу, но не успокаивает нашпигованное адреналином сердце. Напротив, разгоняет еще сильнее.

Захлебываясь в каком-то сумасшедшем истерическом счастье, горланю все подряд. А еще хохочу, срываюсь на короткие реплики, пританцовываю и даже ухитряюсь петь.

— Откуда ты знал, что полиция едет? — спрашиваю у Нечаева спустя пару десятков километров, стоя у ближайшего к своему подъезда, когда приходит время прощаться.

Он ухмыляется.

Медлит, рассматривая: от макушки до кончиков ног и обратно.

А потом без каких-либо зазрений совести обрушивает:

— Потому что я сам ее вызвал.

«Ды-ды-ды-ды-ды-ды…» — фигачит мне по нервам.

То ли осы. То ли то самое электричество.

Но я решаю, что на сегодня эмоциональных проявлений достаточно. Скрещиваю руки на груди и с прищуром наблюдаю за тем, как Горыныч, не прекращая скалиться, заводит байк.

— Создал проблему. Порешал, — раскидываю с ледяным спокойствием. — Герой.

— Еще погуляем? — давит гад между смешками.

Подмигивает, проводя сквозь мое тело весь застрявший ток разом.

И, оглушающе прогазовав, уезжает.

Эпизод двадцать первый: Контроверсионный эскапизм

Июнь четвертого года войны.

Они замутили. Настя и Марат. Объявили себя парой.

Это полный тры-ы-ы-ы-ындец.

Агния Филатова:Подогнал свою шестерку, чтобы глубже в мою жизнь залезть? Надеешься, что Настя выдаст что-нибудь личное? Забудь! Не светит! А вот если твой змееуст ранит ее, я вас всех с лица земли сотру!!!

Егор Нечаев:Ты, на хрен, не центр Вселенной. Мир не вокруг тебя вертится.

Агния Филатова:Да что ты? Давно так решил?

После этого сообщения мой мобильный разрывает звонками. Все идут от Нечаева. Совсем оборзел?! Думает, я с ним виснуть на линии буду? Еще чего! Не собираюсь!

Скрестив руки на груди, сердито хожу по комнате. Обдумываю стратегию, пока переведенный в беззвучный режим телефон вибрирует бешенством Егорыныча. Хотя «обдумываю» — это лихо сказано. Сама так киплю, что не успеваю переводить дыхание.

Он снова пишет.

Егор Нечаев:Ты че, блин? Нормальная вообще? Дергаешь меня и сливаешься? Делать нефиг?

Агния Филатова:Мне делать нефиг? Мне? Ты башкой не бился? Мне просто ни разу не по приколу, что один из вас просочился в мою жизнь! Еще меньше мне нравится, как именно он это сделал!

Егор Нечаев:Хватит орать.

Егор Нечаев:Я к тебе или ты ко мне? Тема не для переписки.

Агния Филатова:Еще я к тебе не бегала!

И он, как мужлан, которого я в нем ненавижу, решает.

Егор Нечаев:Ща раскидаю дела. Через пятнашку у тебя.

Мой желудок, поддавшись неоправданной, но тем не менее невообразимо сильной тревоге, принимает решение эвакуироваться. Естественно, без всякой организации. Экстренно и стремительно. Путем катапультирования.

Не знаю, что и куда я глотаю. Движение гортани происходит рефлекторно. И все! Во рту сушь. В голову бросает кровь. А всю меня колотит.

Я не хочу его видеть!

Зачем?

Уж точно не у себя в спальне.

Агния Филатова:Не приходи! Родители не спят.

Враг не отвечает. Тупо исчезает с радаров. На ту самую четверть часа. Я же за это время чуть крышей не еду. Раз пять из комнаты высовываюсь: то в ванную, то на кухню мимо застывшего перед телевизором отца прохожу.

Проверяю окно. Выглядываю. Снова проверяю.

— Зачем закрыла? — прилетает сзади, заставляя вздрогнуть.

Господи… Папа…

Что за привычка подкрадываться? Следопыт, блин!

Пока оборачиваюсь, в висках так бьет, что нервы замыкает.

Папа же, почесывая подбородок, с таким подозрением косится мне за спину, словно я через окно ответы к экзаменационным тестам вышвырнула.

«Черте что!» — возмущаюсь про себя.

С него ведь станется!

Однако мысли отца, как оказывается, позабористее моих предположений будут.

— Курила?

Я захлебываюсь воздухом. И тотчас взрываюсь.

— Совсем из ума выжили?! — выпаливаю, даже не стараясь сдерживать эмоций. Еще и пальцем у виска кручу. Папа багровеет, а собирающаяся слово молвить мама, помешкав, прижимает к губам пальцы. — Что смотрите? Еще идеи будут? Узурпаторы!

Это жесткая пилюля. После нее родители частично обнуляют полученные в психотерапии скиллы.

— А что ты там делала? Что прячешь? От тебя, бывает, пахнет… И мы… Мы переживаем, Агусь… — выдает мама, не очень удачно виляя между природным стремлением командовать и необходимостью быть мягкой.

Эти торги только сильнее драконят.

Ненавижу притворство. Ненавижу, когда люди — пусть и искренне — пытаются быть теми, кем не являются.

— Не настолько от меня «бывает, пахнет», чтобы обвинять в курении! Нет, правда, вы чокнулись? Что врачи говорят?

— Попридержи-ка коней, юная леди! — со строгим тоном врубает мама характер.

Но мне уже плевать.

— Все прекрасно знают, что я табачный дым на дух не переношу! И презираю тех, кто этим дерьмом травится! — выплескиваю, рассекая руками воздух. — Для меня оскорбителен сам факт обвинений, что вы мне предъявляете!

— Дерьмом? Что за лексикон, Ага? Куда ты катишься?

— Ага, выбирай, пожалуйста, выражения!

— Ага, Ага! Ага, Ага!.. Да сколько можно?! Я вам что — пудель для дрессировки?! — предъявляю в пылу. — С дороги! — кричу и рвусь напролом.

— Мы не договорили! — все, что успевает кинуть мне вслед мама.

— И не договорим! Буду в своей комнате! И ко мне не заходить! Ни-ко-му!

Пока в ту самую комнату иду, пятками по паркету так стучу, что у соседей снизу, должно быть, сыплется штукатурка.

— Что случилось? — выдыхает показавшаяся в коридоре Юния.

Ее голос… Он один такой. Добрый, теплый, сердечный. Без всякого притворства. В моменте столько неприкрытой эмпатии выдает, что мой эмоциональный шторм, дрогнув, резко в другую сторону валит. Прямиком на меня.

За грудиной спазм. Диафрагма подскакивает. С формирующимся в горле комом нарастает удушье и подступают к глазам слезы.

— У наших драгоценных родителей спроси! Достали!

— Уф-ф…

Прежде чем захлопнуть дверь, слышу папину неуклюжую шуточку:

— Ее будто итальянцы родили. Ты ни с кем там?..

Ар-р-р-р-р-р-р-р!

Запускаю руки в волосы. Дергаю так, что кожа на голове горит. Миг стою. Задыхаюсь. После начинаю метаться по комнате: то что-то столкну со стола, то подушку в стену запущу.

Слезы сдержать получается. А вот тормознуть икоту — ни фига.

Настя, Нечаев, мама с папой… Да чтоб вас всех!!!

Проживаю адский психологический кризис. Меня, блин, просто на куски рвет. Все внутри горит и беснуется.

Господи…

Резко застываю, когда вибрирует лежащий на тумбочке мобильник.

Правильнее всего было бы включить протокол игнорирования. И я включаю! Но… Уже спустя три секунды его нарушаю.

Егор Нечаев:Ок. Я на футбольной площадке рядом с твоим домом.

Агния Филатова:Мне-то что???

Егор Нечаев:Давай не выеживайся. Это серьезный разговор. Подтягивайся.

Мне бы задуматься, почему я в состоянии рубануть с плеча на диалог с родителями и совершенно не в кондиции сделать то же с вызовом от Нечаева. Но, фишка в том, что я не думаю.

От желудка с прошлого раза что-то осталось. Сейчас скручивает так, что в районе этого жалкого остатка происходит возгорание. А от него уже кидает жаром во все стороны.

Из домашнего костюма не переодеваюсь. Даже в зеркало не смотрюсь. Просто срываюсь с места и лечу.

Мимо доказывающей что-то родителям Юнии.

— Нападение — метод ее защиты. А вот почему она чувствует необходимость защищаться — вопрос к вам.

Мимо самих родителей.

— Агния! — окликает меня мама.

Папа очередным ошарашенным взглядом провожает.

Я притормаживаю, чтобы вскочить в кроссовки. К шортам — не лучшая пара. Важно лишь то, что удобные. С Нечаевым неизвестно, когда придется убегать.

— Да что происходит? Куда ты идешь?

— Предаваться пагубным привычкам! — информирую, прежде чем выскочить на лестничную клетку.

Ступени гремят, когда по ним сбегаю.

Но и внутри меня грохочет.

Ярость. Тревога. Нелепое волнение.

Сердце не ту волну ловит, едва проклятого Егорыныча вижу. Совершает какие-то мертвые петли. И начинает деление. На клоны, которые стайками разбиваются по всему организму.

Фонари! Чертовы фонари!

Все вокруг имеет определенную степень вины. Только не я. Не я.

— Сейчас ты получишь! — горланю по пути к гребаному Нечаеву, наставив на него два пальца, словно это гребаный пистолет.

Несчастный принимает угрозу с некоторой долей растерянности. Явно не рассчитывал, что я настолько зла. Взгляд, которым он, как обычно, от макушки до пят осматривает, стопорится в районе моих коленей, ползет обратно, и, упираясь мне в лицо, оценивает масштаб надвигающегося бедствия.

— В себя приди! — отражает с несвойственной нашему возрасту сдержанностью и той мужской суровостью, которая ему, по ходу дела, досталась от рождения.

Но зад от боковины чертового байка отлепляет.

Предусмотрительно.

Только со мной не поможет.

Беру разгон, словно в объятия подлому чешуйчатому броситься намереваюсь. И у него, вопреки нечеловеческой стойкости, расширяются глаза.

А я? Уже по воздуху бегу.

Какой-то безумный хомяк за грудиной крутит колесо. Колесо, блин, фортуны.

Что Нечаеву прилетит? Что славному выпадет?

Прыжок. Как паук в него впиваюсь. Дергаю за патлы.

Дракон, паук, хомяк… От создателей «В мире животных»!

Колесо, кстати, которое все еще, вроде как по инерции, маслает чеканутый грызун, превращается в вырабатывающую электричество турбину. И пространство, которое нам с Нечаевым приходится делить, трещит, будто поймавший удар от молнии трансформатор. Энергия выходит разрядами. И возвращается под кожу искрами, которые входят и застревают, словно занозы.

— Да чтоб тебя! Уймись! — рычит Егорыныч с хрипом.

Перехватывая мои руки, пытается скинуть с себя. Но я же паук сейчас. Паук во время урагана. Цепляюсь, словно без него меня унесет к чертям на кулички.

Врезаемся в байк, в металлическую сетку, которая служит ограждением футбольного поля… И в конце концов, Нечаев, подло воткнув мне в ребра пальцы, раздирает нас. Визжу, но не от боли. Просто он, с форсом прокрутив в воздухе, опрокидывает головой вниз. «В мире животных» продолжается — висну на руке гориллы, как летучая мышь. Он трясет, будто и с руки меня сбросить намеревается. А я все ору.

Ору неистово!

О волосах, которыми мету траву, даже не думаю. Кровь, что прилила к мозгу, провоцирует другие страхи.

Хоть бы головой в землю не вбил!

— Воткну и оставлю, — угрожает подонок, читая мои мысли. — Может, тогда из тебя что-нибудь вырастет.

— Пусти, идиот! Пусти! А-а-а-а-а!!! Да что за район, блин-а? А? Где все? Убивать будут, никто не подойдет!

— Я же говорил, что людей среди вас нет, — цедит, тряся еще сильнее.

— Да сам ты… Тупой динозавр! Твоих костей так не хватает музею!

— Схлопнись уже! Иначе до утра у меня висеть будешь!

— Я тебе ногу отгрызу!

— Ага, если достанешь.

— Вообще-то я гибкая… — шиплю.

И, активизировав остатки злости, изворачиваюсь, чтобы кинуться на бедро Нечаева. Но он отшагивает и руку со мной уводит дальше. Тогда я, задействовав пресс и все свои силы, иду в размахе в обратную сторону — поднимаюсь, пока сажусь на его лапу. Уже собираюсь снова на него броситься, как он едва не роняет меня на землю.

В следующие секунды с громкими вздохами ловим друг друга всеми возможными способами.

Ловим и замираем в самой неловкой позе.

Чтоб его…

Мы будто обнимаемся. И это отчего-то страшнее, чем падение и все угрозы мира.

Эпизод двадцать второй: Свободные радикалы

Я понимаю людей.

Могу сказать, как бы в подобной ситуации повели себя Юня или Ися. По багажу знаний из научной и художественной литературы, могу предположить даже, что бы они чувствовали. Могу необходимые реакции сыграть.

Но себя… Себя я в тот миг, когда мы с Нечаевым устанавливаем чересчур тесный и вовсе не воинственный контакт, не понимаю.

Одна его рука на моей спине, вторая — в волосах. Большой палец медленно, будто в неосознанности, скользит по щеке. Лицо, дыхание, твердое тело — все крайне близко.

Черт… Черт же…

Я либо после потери памяти, либо на грани обморока.

Сама себе новая. Чужая. Необъяснимая. Нелогичная.

Мысли странные. Подмечаю не то.

В черных горнах Нечаевских глаз варится железо. Проходящий сквозь них взгляд несет не только жар, но и ошеломительную полноту содержания — какую-то личную историю, оголенные чувства, характер. Железобетонность последнего не глушит проявление до одури будоражащего волнения. Скулы, уши, губы Егора пылают красным. Те самые губы еще и рвано таскают воздух.

Он все-таки долбанул меня головой о землю?

Что за алхимический угар? О чем я думаю? Что происходит?

Никакое внезапное, чтоб его, сатори[27] мне это понять не поможет!

У меня ведь даже сердце по-новому бьется. Бахает в каком-то затяжном, отбойном и глубоком, словно бы сакральном ритме.

— Держишься? — выдыхает Нечаев непривычно тихо.

— Да, — толкаю задушенным шепотом, который будто бы призван беречь дикую интимность момента.

И…

Пауза.

Ничего не меняется. Контакт не прерывается.

Пока Егор не выдает следующий вопрос:

— Ты че так смотришь?

Слышу его, и внутри вырастают колючки. Вырастают, электризуются и лезут через кожу наружу, чтобы ранить других.

— Хо-о-оспа-дя… Егорыныч! Что непонятного? Рожу твою уголовную разглядываю! Запоминаю для сводок! — поясняю едко. С той же издевкой даю уточнения: — Лицезреть физиономию, расположенную на высоте двух метров от земли, когда у тебя самой метр шестьдесят три, знаешь ли, доводится нечасто. Как правило, я тебя не вижу, тролль.

Скулы Нечаева каменеют. Но он со скрипом двигает ими, чтобы угрюмо отмахнуться:

— Нет у меня двух метров.

— Сколько есть?

— Метр девяносто, — признается явно неохотно.

— Ошизеть… — шепчу я. — Вот это да!.. Но ты ведь еще растешь. До двадцати еще выше махнешь. Та-а-акой верзила будешь!

Он хмурится. Смотрит исподлобья, явно не понимая, восторгаюсь ли я или, как обычно, стебусь.

— И че? Плохо, что ли? У нас все высокие. Генетическая фишка.

Очень неосмотрительно со стороны Нечаева то и дело напоминать о своей гребаной семейке. Во мне просыпается прикорнувший было бес. Дернувшись, свеженьких тумаков победителю халявной генетики навешиваю.

— А че ты мне здесь чекаешь? Че приехал вообще? Кто тебя звал? Руки убрал! — кричу, чтобы даже касаться больше не смел. Каждую новую попытку все злее пресекаю: — Я сказала, руки убрал!!!

Пресекаю с заминками, то и дело цепенея в каком-то инстинктивном ужасе, который со страхом-то и не связан. Свирепый взгляд Нечаева путает какие-то провода в моем бренном теле. Вот непонятные рефлексы и срабатывают.

— Убрал, — рычит, продолжая бурить мне душу. — Не ори.

— Как не орать?! Настя с Набиевым! — из-за этого едва не плачу. — Вели, чтобы он отстал от нее! — начинаю почти умоляющим тоном. А заканчиваю приказом: — Вели, понял?!

— Ты че гонишь? — чеканит по слогам. С трудом, вероятно, не срывается на ответный крик. Надвигаясь, тычет мне в лоб пальцем. — Рехнулась, на хрен.

— Можешь это сделать или нет? — безобразно истерю я.

— Приди в себя, сказал, — цедит Егор, в очередной раз обдавая парализующей аурой сдерживаемой ярости.

Эта чертова энергия на химическом уровне рвет связи в моем организме — атом за атомом, молекула за молекулой. Пока не рождаются свободные радикалы, подвергающие стрессу все системы.

И все же…

Словно осатаневший фаталист, добиваюсь ответа:

— Да или нет?

Нечаев не отвечает. Раздувая ноздри, молча сверлит взглядом, в котором заряд терпения падает так стремительно, что в какой-то момент, на критических позициях, мне видится мигающий значок батареи и слышится сирена.

Психанув, толкаю его в грудь и разворачиваюсь, чтобы уйти. Только и шага сделать не успеваю, как он хватает за ворот футболки и с треском тащит обратно. Ближе к себе, когда я по сути еще в пути нахожусь, перехватывает, пуская ладони по талии. Фиксируя на месте, крепко сжимает. Нависает и грозно толкается в мой лоб своим — чуть влажным и адски горячим.

— Приди. В. Себя, — вбивает сурово, с рубящими расстановками.

Взгляд, тон, сам голос и эта его поражающая взрослость — все вместе так давит, что у меня от напряжения вспухают вены.

Хочется напомнить, что он младше. Посмеяться. Задеть. Но язык, игнорируя команды, липнет к небу. Судорожно тяну воздух, а заодно и заблудившиеся в нем чрезвычайно устойчивые соединения — бензина, парфюма, сигарет и какой-то телесности. Лихорадочно цепляюсь за плечи Нечаева, соскальзываю ладонями ему на грудь, принимаю мощные удары сердца и вся сжимаюсь.

Сжимаюсь, словно пружина.

Чтоб его!!!

Егорыныч, между тем, резко поддавшись еще ближе, едва не сбивает меня с ног.

— Хочешь, скажу, почему тебя так бомбит? Проблема не в Набиеве. Проблема в том, что у Насти есть отношения, а у тебя — долбаной Королевы — нет. Ты ревнуешь и банально завидуешь.

Сказать, что я в шоке — ни черта не сказать!

Он ведь без всякой анестезии нащупывает, обнажает и беспощадно вырывает воспалившуюся внутри меня червоточинку. Единственным обезболивающим служит тот же жесткий и до странного успокаивающий голос.

Не даю себе за него ухватиться. Нельзя.

Нечаев — первый враг.

— Что за вздор? — смаргивая слезы, яростно толкаю его в грудь. Толкаю до тех пор, пока не отступает. — Думаешь, я хочу хоть с кем-нибудь встречаться? Чушь! Я берегу себя для Святослава Усманова!

В глазах Нечаева, там, где секунду назад мигала остатками терпения батарея, происходит взрыв.

Он не громкий. Не феерический. В рамках взгляда, сознания, духа… Не слишком явный.

Просто чертовски пугающий.

За грудиной все скручивает — так туго и так горячо, что воздух из легких рьяно устремляется наружу. Задушенно выдохнув, со свистом тяну кислород обратно и… начинаю икать. Температурный режим сбивается. Меня потряхивает, хотя нутро в этот же миг, параллельно всему происходящему, калит адреналином.

Нечаев делает шаг. Я на автомате пячусь. Но он ловит за запястье и снова дергает на себя. Я, как пластмассовая, стопорюсь, всеми силами не позволяя стереть дистанцию.

— В каком веке ты живешь? — шипит огнедышащий.

Я невпопад выпаливаю:

— В нашем!

— Забила себе мозги Святом, потому что это безопасно. Твоя любовь к нему — то, о чем можно мечтать для прикрытия. Для гребаного успокоения. Сраная бутафория, чтобы убедить себя, что одиночество — твой выбор. На самом деле нет кандидата, который бы тебя вывез. Ты же, как пантера, Филатова: лихая, норовистая и хищная. У тебя и друзей-то толком нет. Лишь гонор и скрытые комплексы.

— Прекрасно! — рявкаю я. — Все лучше общества шайки долбаных придурков, как у тебя!

— Ты, блин, корону вместо мозгов отрастила! Сидишь теперь в своей башне, воображая, будто выше всех!

— Я и есть выше всех! — продолжаю огрызаться, но голос виляет. — И знаешь почему? Потому что я не трачу себя на всякое говно! Я избирательна! Понятно? Я всегда там, где мне искренне хочется быть!

— Ты, блин, трусишь, — повторяет чертов ублюдок, непрерывно отслеживая мои реакции. — Понимаешь, что стоит людям узнать тебя, все тупо свалят. Бросят тебя. А ты этого не переживешь. Безопаснее спрятаться за фантазиями про Усманова, которого у тебя никогда не будет, чем рискнуть и прожить реальность.

— Да кто ты такой, чтобы мне это предъявлять?! Будет, не будет! Ты знать не можешь!

— На самом деле я до хрена кто в твоей жизни, — вбрасывает Нечаев внушительно. — Если исключить Настю, которая тебе теперь тоже неудобна, я в ней исторически задержался. Сейчас думаю, может, зря… Может, хватит? Может, пора завязывать? Может, эта война не стоит жизни?

Все эти «может»…

Боже…

Они пробирают крепче всяких оскорблений.

— Ну так вперед! Завязывай! — ржу и скрежещу зубами. Попеременно. — Че ты зыришь, в штаны пузыришь?! Думал, я против? Думал, уговаривать стану?Ах, пожалуйста, Егорушка, не бросай меня… Ах… Ах… Ах…Аха-ха-ха… — жалобный скулеж быстро переходит в смех. Откидывая голову, хохочу, как сумасшедшая. Когда вновь фокусирую взгляд на объекте своих неоправданных волнений, вижу, что он от злости аж белеет. — Завязывай, Егорчик, — добиваю с улыбкой. Его передергивает, а меня от шального удовлетворения бросает в жар. — И возвращайся к своей селедке под шубой, — напутствую, смахивая с могучих плеч несуществующие ворсинки.

Прослеживая эти действия, Нечаев хмурится. В очевидном замешательстве не сразу обрабатывает сказанное. Едва встречаемся взглядами, щурится.

— Почему под шубой? — хрипит глухо.

— Потому что она у нее есть.

— Понятно, — вздыхает, осуждающе качая головой. — Снова завистью хлещешь.

— При чем тут зависть, болван? — мигом обижаюсь я. Вспомнив, с чего все началось, сердито отталкиваю. — Все нормальные девочки хотят красиво одеваться! Это абсолютно естественно! — выдав это, ухожу, наконец.

И нет, не к дому.

После всего того, что разбередил во мне Нечаев, нравоучений от родителей точно не выдержу. Вырубив надрывающийся мобильный, забегаю в троллейбус. Мест много. Занимаю ближайшее к водителю и, скрестив на груди руки, закрываю глаза.

В голове шумит. И пульс лупит так, словно мозгом поставлена задача меня уничтожить.

Наверное, не зря.

«Я… Я плохой человек?..» — задаю себе самый страшный вопрос.

Сердце колотится. Тело волна за волной шкалят горячие приливы.

Я ведь, и правда, завидую. Насте и той самой селедке. Да, эта зависть лишена логики. Ведь мне не нравятся их избранники! От слова совсем! Просто одной все же тоскливо. Так же сильно, как красиво одеваться, девочки хотят, чтобы их любили. А если кто-то еще своей нелюбовью вгоняет в минусы — тем более.

Р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р!

Вспомнив Нечаева, едва не плачу.

Он, блин, сказал, что мне с Усмановым не светит, а я тут переживаю, что обо мне думает сам черт!

Неужели я в его глазах настолько жалкая?..

Ненавижу!

И плевать на его мнение! Трижды плевать!

Но сердце так рвется…

— Конечная, — объявляет водитель.

И я, дернувшись, словно угорелая, подрываюсь с сиденья. Бегу. Куда? Сама не знаю. Надо бы перейти дорогу и ехать домой.

Однако…

Вижу чуть в стороне от остановки Нечаева, и план меняется. Радуюсь при виде врага, аж сердце в горло вжимается. Но вида не подаю. Демонстративно отвернувшись, схожу с тротуара и иду к набережной. Минуя усыпанные орущей молодежью лавочки, ловлю в свой адрес свист, пару скабрезных шуточек и мерзкое предложение. Ни на кого не реагирую, потому как зациклена на другом.

«Идет?» — все, что бьется в башке, когда оборачиваюсь.

Сердце тут же срывается. Тянет все жилы. Мышцы попутно ломит. Горло, грудь, живот — пережимает одномоментно. Просто потому что вижу Нечаева.

Кусая губы, ускоряюсь.

«Зачем?.. Волнуется? Что скажет? Снова обидит?»

Кому-то другому уже бы снесла башку! Однозначно!

«Кто-то другой никогда бы не рискнул сказать то, что выдал Нечаев. И сказал он это вовсе не для того, чтобы обидеть. Подумай», — парирует ментальная чувиха вместо того, чтобы вместе со всем организмом бороться с одолевшей меня дрожью.

— Заткнись, — шепчу сердито.

Пробегая мимо точек с едой, чувствую, как стонет желудок.

«Я такая голодная», — отмечаю машинально.

Денег с собой, естественно, нет. Ничего нет.

Оттого так и зябко. Оттого учащается дыхание.

Растирая плечи руками, направляюсь к морю. Прям на каменный бортик сажусь и свешиваю вниз ноги.

— Ну где же он?.. — бормочу себе под нос.

Болтаясь, от скуки без конца оборачиваюсь, пробегаюсь взглядом по снующим по набережной людям, но Нечаева не нахожу.

Он, блин, будто сквозь землю провалился.

«Провалился все же…»

«Или ушел», — умничает чувиха.

Сердце обрывается и… тотчас подскакивает.

«Идет!» — ору мысленно, стоит взгляду выхватить из толпы самого здоровенного, самого нахального, самого красив…

— Эм-м… Кх-кх… — сдавленно кашляю, заливаясь жаром.

И отворачиваюсь. Конечно, отворачиваюсь! Чуть с бортика в море не сваливаюсь, так стараюсь показать свой гнев.

А этот гад…

Присев рядом, протягивает мне пахучую шаурму.

— Держи. Займи руки и рот.

Эпизод двадцать третий: Ванильная мозгодерня

— Больно борзый? — ощетиниваюсь, намереваясь выжать из израненной гадостным Егорынычем психики потенциал для нового сражения. Только вот не выходит. Заряда нет. Вдобавок желудок воет так, словно еды в нем не было неделю. — Еще я с твоих грязных лап не ела! — тарабаню, только чтобы заглушить звук. — Зачем приехал за мной? Накозлил, накосорезил, теперь что?

Ерунда, что эмоционально истощена. Я же воин. Задействую автоматизмы.

Только вот Нечаев, один черт, прислушивается не ко мне, а к моей проклятой физиологии.

— Твои голодные глазищи сигналят, что ты в эти лапы готова вцепиться зубами.

Выдав эту дичь, без всяких церемоний пихает шаурму мне в руку.

— А-а-а, — вскрикиваю несколько наигранно. Тяну время на подумать. — Горячо, горячо… Дуй!

Нечаев тут же наклоняется и, вытянув губы, в самом деле дует. Осознаю, что именно мой вопль и эффект неожиданности заставляют реагировать быстро и практически бездумно. Но ни это осознание, ни мой собственный разум не препятствуют выбросу шальной радости в моем организме и разливу следующего за ней волнения.

Теплый воздух Егорыныч выдыхает или все же прохладный — определить не могу. Когда его густое дыхание овевает подушечки пальцев, которые, будем честны, не успели даже покраснеть, мне приятно по факту. Нутро подтягивается и замирает. А сердце летит под откос. Особенно когда смотрю на губы Нечаева, на его короткие, но жгуче-черные ресницы и… ловлю взгляд из-под них.

Вмиг ослабев, чуть не роняю шаурму. Желудок, ясное дело, тут же на мою безалаберность реагирует — выбрасывает какую-то кислоту и начинает сам себя жрать. С внешней стороны ему помогают бабочки-зомби. Учитывая разросшуюся численность последних, это все похлеще библейского апокалипсиса с саранчой.

Дичь полнейшая, но взгляд Егорыныча меня смущает.

Вспыхивают не только щеки, но все, что ниже лица. Вскоре к жару добавляется какая-то острая, будто бы аллергическая сыпь.

Сердце ноет и валит, ноет и валит, обещая подобной атаки не выдержать.

А Нечаев все смотрит, смотрит…

Подлый тритон!

— Таким способом убить меня решил? — давлю тихо, не замечая, что шепот двоится, пока не улавливаю едва различимое дурацкое эхо.

Что-о-о?.. Что я сказала???

Биохимия в моем организме явно работает против мозга!

К счастью, Нечаев, в вырвавшийся из взбудораженного нутра вопрос, не врубается. А потому не отвечает. Отведя свой горелый драконий взгляд, молча садится рядом со мной и начинает жевать.

О, Боги… Как мне справиться с искушением шаурмой, когда он так вкусно ест?

Желудок, трижды плюнув на мою гордость, урчит, как трактор.

Сглатываю и крайне осторожно перевожу дыхание.

Зараза, как же пахнет! Хоть плачь!

— Я могла бы выбросить твой откат в море, просто море жалко, — выеживаюсь на остатках дерзости.

Нечаев же как смотрел на горизонт, так и смотрит. Не поворачивается. По-разгильдяйски оттянув и приподняв ближайший ко мне уголок губ, сверкая зубами и продолжая жевать, грубо бубнит:

— Ешь, давай.

Именно эта уличная простота меня, как ни странно, и расслабляет.

Эх, была не была…

Нацелившись на свою шаурму, жадно впиваюсь.

— Ум-мм-м… — урчу от удовольствия. Веки падают, прикрывая глаза. Ресницы трепещут. А я все вгрызаюсь, не прекращая мычать: — М-м-м… Как же вкусно!..

Соус ляпает на подбородок — частично подбираю языком, частично пальцем. Прежде чем слизнуть с подушечки, машинально подношу к носу.

Принюхиваюсь и выдаю:

— Такой чесночный… Жуть!

Нечаев хмыкает и смеется. Не так, как раньше. Без издевки и злости. С какой-то трескучей хрипотой. Искренне. Неподдельно.

Меня снова кидает в жар. И на этот раз критический. Клянусь, настолько дурно не было даже во время кори с температурой в сорок градусов. Вот говорят, что эта зараза проявляется и снаружи, и изнутри, а такого внутреннего зуда я точно не припомню.

Просто мой многострадальный мозг в данный момент не только ломаными эмоциями поврежден, но и жиром, солью и глюкозой. Инсулин истерично хлопает дверью, а нейромедиаторы радостно выдергивают шнуры из отсека с логикой и жмут на красную кнопку под грифом «дофамин». Ненависть растворяется, принципы тонут, а та часть нервишек, которая именует себя оппозицией, в блаженном восторге рукоплещут победе нынче созданного триумвирата — варварскому союзу Егорыныча, шаурмы и гормонов.

Поэтому и только поэтому я распахиваю глаза и бросаю взгляд на Нечаева. Бросаю и замираю, не в силах сделать банальнейший вдох. Хорошо, еду прожевать успела. Остается справиться с колючками на щеках и с растягивающей их улыбкой.

Но…

Чтоб его!

Егорыныч, как назло, продолжает смеяться.

— Что? — шиплю, вроде как, с возмущением.

Однако быстро понимаю: двухлетки и то злее звучат.

Несколько долгих секунд мы с Нечаевым смотрим друг на друга, словно впервые видя — лица стынут, а взгляды творят какую-то магию.

— Ты и правда милая, когда настоящая, — хрипит он, качая головой, будто в попытке скинуть окутавший нас морок.

Не сразу соображаю, что именно говорит. На блеске его глаз фокусируюсь.

Он такой… такой… такой притягательный…

— Ах ты… мозгодер… — ругаюсь, выплескивая потрясение. И тут же отворачиваюсь. Вгрызаясь в шаурму, сварливо ворчу: — У нас перемирие, что ли?

— Может, — протягивает Егорыныч без какой-либо определенности.

Глубокое и всеобъемлющее смятение не дает мне покоя. В тех же попытках понять, что с нами происходит, снова смотрю на Нечаева. Одно пересечение взглядами, и нас тут же потряхивает.

Ладно, он…

Со мной что?

Оглядываясь по сторонам, всматриваюсь в лица прохожих, словно кто-то из них способен растолковать.

Ни черта!

— В честь чего? — отбиваю, глядя на Егорыныча.

— Мне откуда знать?

Все, что я понимаю: в его глухом голосе тоже агрессии не нарыть.

— Это временно, — заверяю в некой тревоге. — На один вечер.

— По рукам.

Он просто так это отвешивает, не предпринимая никаких действий. А мне вдруг так хочется к нему прикоснуться, что я сама протягиваю кисть.

Нечаев тупо смотрит на нее. Я бессознательно психую.

А потом…

Он выбрасывает свою шершавую лапу, и моя ладонь, утонув в ней, подвергается жесточайшей шоковой терапии. И суть не в том, что Егор слишком сильно сжимает. Суть в том, как он воздействует — поджаривая и пропуская неизведанные импульсы.

Поспешно выдернув руку, неосознанно ею встряхиваю.

Нечаев, наблюдая за мной, прищуривается.

— Тоже поесть не успел? — спрашиваю, и сама себе не верю.

Все это похоже на бредовый сон.

— Угу.

По ответу Егора более чем очевидно, что он чувствует то же.

Жует, чтобы хоть как-то перебивать неловкость.

— Мои думают, что я курю. Из-за тебя.

— В твоей жизни все проблемы из-за меня, — иронизирует гад.

— Это да, — подтверждаю без колебаний. — Но и в твоей — из-за меня.

Когда смотрю на его профиль, не слышу, но вижу, как он вздыхает.

— Не поспоришь.

— Почему ты отказываешь мне, когда я прошу поговорить с Набиевым?

Вроде как вполне удачно перенастраиваю приказ в просьбу, но Нечаев, один черт, вскидывается. Резко повернув голову, бросает тот взгляд, от которого в моем теле каждую клетку передергивает.

— Потому что ты, Филатова, шибко хитрая. Хочешь и с елки съехать, и жопу не обколоть, — высекает со своей долбаной прямолинейностью, вынуждая меня снова пылать. — Уймись, сказал. Я твои проблемы решать не буду. Говоря о себе, уверяю: я в принципе не тот, чьими руками можно вершить «правосудие». Через меня жар загребать не получится.

С такой непоколебимой твердостью в очередной раз ставит на место, что я не смею рыпаться.

— Замяли, — огрызаюсь для порядка, лишь бы сохранить достоинство.

— Не замяли, — отражает Егор, настойчиво блокируя какие-либо действия с моей стороны. Взглядом в том числе. Таращусь на него, не в силах отвернуться. — Мне эта связь, что бы ты там себе ни фантазировала, никаких преференций не дает. Я не падальщик, чтобы заставлять Набиева пробивать информацию через свою, блин, девчонку. И вообще, раз на то пошло, замечу: мы не вправе лезть в эти отношения. Если рискнешь, будь готова к потере близкого человека, потому как Истомина, судя по всему, вмешательства не потерпит.

Не знаю, какой резон Нечаеву предостерегать меня от необдуманных поступков, но пытаюсь нивелировать.

— Думаешь, я сама не понимаю? — отрезаю с фырканьем, словно он не разложил для меня все по полкам.

— Может, и понимаешь, — долбит Егорыныч, не особо реагируя на мой тон. — Но когда горишь эмоциями, мозг у тебя, бывает, отключается.

— Да что ты? В моей идеальной жизни нет ни одного импульсивного поступка, — вру в запале. Внутренне корежусь от этой лжи, но, тем не менее, усиливаю: — Так и знай.

Нечаев в очередной раз качает головой.

— Неисправимая, — заключает с чертовым сожалением.

— За собой следи!

Он на этот выпад не реагирует. Поднимаясь, протягивает руку.

— Доела? Давай сюда мусор, — требует коротко, без лишних слов. Когда я молча пихаю кулек с остатками шаурмы, следующий приказ выдает: — Сиди здесь.

И уходит.

Я вздыхаю и, покусывая губы, нервно выкручиваю кисти, заставляя хрящи хрустеть. На расстоянии слежу за Егором. А он все это время — за мной. То и дело глазами встречаемся, пока он не возвращается с пакованом свежеиспеченных булок.

— Я такое не ем, — лгу дальше, кидая взглядом между рогаликом с повидлом и бубликом с маком.

— Корми рыб тогда, — находит решение Нечаев.

И я с чистой совестью забираю у него бублик, чтобы, отрывая кусочки, бросать живущей у берега мелюзге и под шумок есть самой.

— Я видела ролик, как люди точно так же кормят черепах, — озвучиваю, наблюдая за тем, как в темных водах Черного моря блестят плавнички и исчезают крохи. — Они такие огромные!

— Ага, — отзывается Егорыныч, преспокойно наминая свою булку.

— Ты видел? — догадываюсь я. — Вживую видел этих черепах?

— Ага.

— А где именно? — от волнения аж подскакиваю, а ему — хоть бы хны! — Много куда летал?

— Вообще-то нет, — выдыхает, застывая. — Пока отец был в тюрьме, мы никуда не ездили. А сейчас — при первой возможности двигаем в Берлин, к Яну.

Меня будто морозом пробирает. А когда Нечаев поворачивается и ошпаривает взглядом, перетряхивает капитально.

— Все. Не рассказывай мне, — выдавливаю, якобы не понимая того, что он и не собирался продолжать. — Что-то мы совсем… Забылись…

Егор молчит.

Я же ломаю бублик и все разом выбрасываю в море. Растираю ладонями плечи.

— Замерзла? — сипит неожиданно.

Стоит услышать это, горло перехватывает спазмом.

— Да, замерзла, — утверждаю то ли с вызовом, то ли с намеком. Когда смотрю в глаза Нечаеву, за грудиной начинает полыхать. Какой уж тут холод?.. И все же я продолжаю врать. — Но ты ведь не обязан меня греть, — припоминаю давний случай. Отправив руки за спину, упираюсь ими в траву. — Да и куртки у тебя сегодня нет.

Он, глядя на меня, просто-напросто моргает, а мне кажется, словно что-то обрушивается сверху. Из-за этого внутри все сжимается, и, поддавшись какой-то дивной щекотке, устраивает бешеные пляски. Несколько раз кряду непроизвольно ежусь и ерзаю.

— Иди сюда, — выдыхает Егор, и в интонации я слышу кое-что новое: тихая, будто вымученная капитуляция и до одури влекущее тепло.

Содрогнувшись, резко подрываюсь на ноги.

— Мне пора домой. Отвези!

И убегаю наперед, чтобы хорошенько проветрить мозги.

Эпизод двадцать четвертый: Байт, тильт, фаталити

Август четвертого года войны.

Никогда не признаю этого вслух, но слова мозгодера приносят благие плоды. Проработав свои загоны, я не только не вмешиваюсь в отношения Насти с Набиевым, но и проявляю в этом вопросе дружеское участие.

Все лето они не отлипают друг от друга. И не то чтобы происходит хоть что-нибудь выдающееся, однако Исе по кайфу пересказывать детали каждой их встречи. Как он смотрел, что говорил и делал — подобной скрупулезной хроники не найти ни в одной книжке. Ее бы современником во времена фараонов, мы бы точно знали, каким хитроумным способом возвели все эти пирамиды.

— Он вот так мою голову наклонил… Вот так! Пристально посмотрел… А у меня мурашки, знаешь… Даже сейчас, когда тебе рассказываю! В общем, он приковал меня своим взглядом и говорит: «Настя, я тебя люблю…». А-а-а-а-а-а-а-а… Ты слышишь, Ага? Мамочки! Меня вот так вот всю! Сказать ничего не могу! А он наклоняется и целует… Целует, да… Не как обычно, губами… Ну… По-настоящему! Я чуть Богу душу не отдала! Агуся! Боже! Агуся! Слышишь меня? Клянусь!

Я, конечно, слушаю, но чаще всего молча, ибо в такие минуты ее голос становится невероятно раздражающим.

— Марат познакомил меня со своими родителями. Они такие классные! Ага, слышишь? Я не вру. Его мама называет меня принцессой, а папа заметил, что отношения со мной благотворно влияют на их сына. Сам Марат обещал мне, что больше никогда не будет участвовать в пакостях Нечаева. Он так ему и скажет, как только тот вернется из БХЛ[28]. Вот увидишь, скажет! Марат мне никогда не врал. Тем более у самого Нечая что-то там наклевывается… Только ты никому, ок? Марат говорит, Нечай с кем-то переписывается, и эта девчонка вроде как серьезно его интересует… Ну, знаешь, парни такое понимают… Вполне возможно, она увлечет его настолько, что он, наконец, выбросит тебя из головы и напрочь забудет про войну. Ты рада?

Я проживаю обжигающий шок, раздирающее разочарование, жгучую тоску и острую боль, но никак не радость. Прикладываю усилия, чтобы вернуться в состояние праздного уныния, а по факту даже с сорвавшимся дыханием не могу совладать.

— Что-то мне нехорошо, — выдавливаю с гримасой вселенских страданий, которые, увы и ах, не связаны с животом, хоть я и прикладываю к нему вспотевшие с какого-то перепугу ладошки. — Наверное, не стоило столько слив есть.

— Бедняжка, — искренне вздыхает моя добросердечная подруга. — Чем я могу тебе помочь?

— Ой, вряд ли можешь, Исик… Думаю, мне лучше остаться одной… — кривлюсь, жирно намекая на предстоящие туалетные дела. — Если ты не обидишься…

— Конечно, нет! — заверяет Настя, поспешно соскакивая с кровати, на которой мы вдвоем сидели. — Попроси у Валерии Ивановны какое-то лекарство… Уголь, может… — ищет методы облегчения моего состояния по ходу того, как собирает вещи. Я едва выдерживаю, чтобы не торопить. И натянуто улыбаюсь, когда подруга прощается у двери. — В общем, выздоравливай.

Как только Истомина выходит, я падаю на кровать и, словно озверевшая, ору в подушку. Ору до тех пор, пока драное нутро не ощущается пустым. Еще четверть минуты колочу кулаками матрас. И, наконец, обессилев, перекатываюсь на спину. Мусоля взглядом потолок, застываю.

«…у самого Нечая что-то там наклевывается…»

«…с кем-то переписывается…»

«…эта девчонка вроде как серьезно его интересует…»

«…парни такое понимают…»

«…она увлечет его…»

«…выбросит тебя из головы…»

«…напрочь забудет про войну…»

Повторы этих обрывков разрывают меня изнутри. А не повторять их я не могу! Меня штормит, будто десятки недугов разом атаковали! В висках стучит. По ребрам режет пилой. Под ними же выжигает огнем. Горло сжимает. Дышу часто и дробно, поверхностно. Кисти дрожат. Еще и это чертово замыкание… Жар, озноб, жар — резко, посекундно сменяется. Голову кружит!

Что за дичь?

Хочется подорваться и бежать, но я вдавлена в матрас, словно во вмятину на асфальте после того, как по мне проехались катком. Только башка и летает. Отдельно от тела.

— Мамочки… — шепчу, когда жгучие слезы переполняют глаза и, проливаясь, скользят по вискам в волосы.

Что за черт???

Сердито стираю влагу. Раз, и будто бы не было. Ничего не было!

Только вот сверху ложится какой-то морок. Темный и очень тяжелый.

Прикусываю губу, пока во рту не появляется привкус металла. Закрываю глаза. Считаю до десяти. До двадцати. До пятидесяти, сотни… Счет постоянно путается, как я ни упорствую. Перебивают те самые обрывки.

«…эта девчонка вроде как серьезно его интересует…»

Кровь в венах окисляется и превращается в подобие уксуса. А на уксусе, чтобы вы понимали, неспособно пахать сердце. Мозг — тем более.

Стремительно приняв сидячее положение, игнорируя перевороты в голове, сыпучую тряску и черные точки в глазах, вскрываю переписку с Нечаевым.

Агния Филатова:Ходят слухи, у тебя что-то там наклевывается.

В том, что я пишу ему, нет ничего предосудительного. Мы довольно часто переписываемся. Это часть войны! И, тем не менее, лицо по цвету сливается с красным лаком на ногтях, когда прижимаю к пылающим щекам ладони и на автомате смотрюсь в зеркало.

Боже… Боже. Боже…

Вы в курсе, что такое синдром беспокойных ног[29]? Я — да: у бабушки был. Так вот этот синдром сейчас охватывает все мое тело! И плевать, что подобное невозможно! Перемещаюсь по кровати — из стороны в сторону. И никак себе места не нахожу.

Сердце, взяв лишнюю тягу уксуса, надрывается и захлебывается. А когда мобильный, наконец, пиликает, едва не лопается.

Егор Нечаев:О чем ты?

Агния Филатова:О,МРАЗЬ!!! Как ты достал меня!!!

Егор Нечаев:Закатила глаза? Полегчало?

Я, и правда, их закатывала. А еще передернулась вся, словно от мерзости.

Чертов урод! Читает меня на расстоянии!

Егор Нечаев:Теперь нормально. Чем достал? Два месяца не пересекались. Что за движ? Пиши по существу, без стихов и ребусов.

Агния Филатова:Доколе? Доколе ты будешь терзать мою душу?

Егор Нечаев:Доселе.

Егор Нечаев:Я ща либо наберу тебя, либо блокну. Ближе к делу, сурчалка.

Ах ты ж, гребаный птеродактиль!

Агния Филатова:ЧТО???

Егор Нечаев:Да блин… Это опечатка, мурчалка.

Егор Нечаев:Что тебя шторит[30]?

Отшвырнув мобильник, пробую включить излюбленную программу выживания — круги по периметру. Прям Раскольников в своей каморке! Правда, я пока никого не убила… Черт возьми! Да я ведь даже с этим простым ритуалом не справляюсь!

Снова хватаюсь за телефон.

Агния Филатова:Ты с кем-то чатишься? Есть планы? Наш мораторий по отношениям в силе?

Егор Нечаев:В силе. Береги пульс.

Я немного успокаиваюсь. Немного.

Выдохнув, прохожусь по комнате. Поправляю снимок у зеркала.

И снова строчу…

Агния Филатова:Где ты сейчас? Кинь фотку.

Егор Нечаев:а-ха-ха, жесткий у тебя тильт[31], Филатова…

Я на его насмешки не реагирую. Рассматриваю присланную следом фотографию. На ней Егор, вытянув руку, ловит уставленный едой стол, братьев, родителей и себя, собственно.

Егор Нечаев:Мы у Яна. Бодя клянчит очередного питомца.

Тот самый Бодя, судя по стоп-кадру, отчаянно жестикулирует, приводя аргументы. Еще один сказочный манипулятор! Но я ловлю себя на том, что улыбаюсь.

Тьфу ты!

Егор Нечаев:Все? Успокоилась?

Как ни странно, но меня реально не кроет. Волны все сходят, оставляя мелкую дрожь. Кровь очищается, перестает бурлить. Пузырится только, когда на рожу Егорыныча смотрю.

Он снова вырос, что ли?..

Агния Филатова:Я и не нервничала! Просто люблю определенность. Договор дороже жизни, Нечаев.

Егор Нечаев:Кошка горелая=)

Егор Нечаев:Свою фотку пришлешь?

Агния Филатова:Облезешь!

Изнутри так распирает, что даже дрожь усиливается.

Егор Нечаев:Давай, не жмись.

Еще пару секунд ломаюсь и отправляю. В качестве стратегического военного хода, конечно.

Покусывая подушечки пальцев, жду, пока враг разглядывает.

Егор Нечаев:Фаталити[32].

И я счастливо улыбаюсь.

«Ох… На следующей неделе гад приедет, и начнутся веселенькие дни… Скорей бы…» — прокручиваю неосознанно, плюхаясь на кровать и довольно потягиваясь, как та самая кошка.

Эпизод двадцать пятый: Артефакты мести

Сентябрь четвертого года войны.

К встрече с Нечаевым я готовлюсь с педантичностью инженера, запускающего проект, от которого зависит судьба всего мира. Предвосхищая различного рода вмешательства, закрываюсь в комнате на ключ и вставляю в уши JBL-капельки с дико орущей панк-музыкой.

Адреналин — мое второе имя. Пусть шкалит.

Подрагивая от предвкушения, увлажняю лицо кремом, втираю праймер, фиксирую гелем брови, грунтую кожу век белой подложкой и берусь за поэтапное нанесение трендовых красок. Зажигаю лимонно-зелеными тенями уголок глаза и, плавно сбивая насыщенность, растушевываю примерно на треть. Оттуда пускаю лиловый цвет и завершаю линию, поднимая ее диагональю к виску, фиолетовым. Уплотняю, подчищаю, подчеркиваю и смягчаю — делаю все, чтобы переходы оставались незаметными, а хвост стал острым, как часть геометрической фигуры. И принимаюсь за низ — угол тем же лаймом закрываю, а вот остаток вытягиваю бирюзой. Когда по цветам все играет как надо, кладу длинные черные стрелки. Для большей выразительности той же подводкой прокрашиваю слизистую. Добавляю в уголки блеск. И хватаюсь за тушь. Десятки слоев наношу, чтобы добиться настоящего «вау-эффекта».

— Бомбически нереальная! — заявляю своему отражению, хоть и слышать себя из-за музыки не могу.

Полупрозрачной помадой, за счет особой консистенции и содержащихся в ней мельчайших искринок, придаю губам запредельный объем и восхитительную сочность.

Взмахи кистью под скулами, по периметру лба, под нижней челюстью, вдоль спинки носа — контуринг готов.

С волосами еще дольше вожусь. Расчесываю по всей длине, отделяю у висков полоски и закрепляю зажимами. Оставшуюся массу сбрызгиваю термозащитным мистом и гофрирую прядь за прядью специальной плойкой. Возвращаясь к вискам, заплетаю тугие корнроу и скрепляю кончики прозрачными резиночками. Распушиваю гофре, задуваю у корней лаком, по-быстрому моделирую ото лба до макушки французскую косу и, отступив от зеркала, оцениваю результат.

— Хо-ро-ша, — тяну манерно. И, похлопывая в ладоши, тихонько смеюсь. — Ну-ка… — толкаю и бросаюсь к недавно подаренному платью. Скинув халат, нетерпеливо запрыгиваю в расшитое пайетками черное мини. — Словно чешуя… — замечаю, приглаживая пружинящую юбку.

Еще немножко покрутившись, вдеваю серебряные серьги-лучи, цепляю крупные браслеты и ставлю на корнроу декоративные колечки.

Притопываю, вытягиваюсь и снова вращаюсь.

— Королева! — констатирую довольно. Обуваюсь. Смотрю на свои ноги. Е-е-еще раз на свои ноги смотрю. — Охи-ахи, мы богаты! Чувствую себя такой взрослой! — озвучиваю как на духу, обмахиваясь сумочкой.

Платье, хромовые босоножки на шпильке, клатч, украшения и даже брендовая косметика — подарки Мадины. На днях эта шикарная женщина узнала, что беременна, и мой шкаф резко пополнился безумно крутыми вещами, половина из которых оказалась с бирками.

Разве это не чудо?

Господь, если ты есть… Дай здоровья этой богине, ее мужу и их будущему ребенку! Аминь.

Помолившись, выпархиваю из добровольного заточения.

Скрежет ключа, шаг за порог, и я упираюсь в папу.

Ну, блин… Начинается…

Рот на его раскрасневшемся лице приходит в движение раньше, чем я вытаскиваю наушник.

— Что опять? — фыркаю раздраженно.

— Куда так намазюкалась? Что за вид вообще? Прическа, платье, обувь, штукатурка… Все это. Никуда. Не годится! — высекает, свирепо «дирижируя» собственный концерт указательным пальцем.

— Алексей… — шепчет мама, пытаясь придержать папу за колышущийся раструб рукава халата.

Физически она его, может, и ловит. Даже одергивает, строго сверкая глаза — это профессиональное. Но на речевые функции адаптированного к подобного рода «приструниванию», увы, не влияет.

— Что? — гаркает отец, явно будучи не в себе. — Ты ее видишь? Куда столько блесток? Акварель на лице и «гвозди» эти десятисантиметровые — куда?

— Я иду на дискотеку. Все так будут одеты, — заявляю с вызовом.

Взглядом даю понять, что добровольно они меня обратно в комнату не загонят. И когда папа ожидаемо сдается, закатив глаза, направляюсь к выходу. Шпильки звонко стучат по паркету, сопровождая весь путь неким маршем. Оборачиваться не нужно, чтобы знать, как это кошмарит отца.

Но я все же оборачиваюсь.

Смеряя предков-педагогов унылым взглядом, закидываю в рот три подушечки «Орбит».

— Себя видели? Как старперы. Развивайтесь, — бормочу, разжевывая жвачку. — Пока!

Крутанувшись, отпираю замки и выхожу из квартиры.

Миную два пролета, прежде чем папа приходит в себя и выбегает следом.

— В одиннадцать чтобы была у входа в ДК! — орет, перевешиваясь через перила. Не переставая спускаться, запрокидываю голову, чтобы молча, но красноречиво выразить, что думаю о его комендантском часе и личном конвое. — Ты слышишь меня? — ерепенится, как невменяемый. — Если я приеду, а тебя нет, зайду внутрь! Буду искать! — угрожая, трясет пальцем.

— Поняла! — выплевываю и, ускоряясь, вылетаю из подъезда.

На крыльце притормаживаю. Там же все эти бабки — Комитет Нравов. Как не пройти по оккупированной ими территории, словно по подиуму.

— Вечер, — отвешиваю без всякого «доброго».

«Утро», «День», «Вечер» — таким образом регулярно районных обсуждалок бешу. Пусть попробуют сказать, что я не здороваюсь.

— Боже, Боже… — осуждающе вздыхает та, которая, без всякой иронии, Богуславовна. Перехватив мой взгляд, она, конечно же, улыбается и исправляется: — Красавица какая! — выписывает фальшиво.

— Иисус Христос, — бормочет Виленовна.

Ратиборовна цокает языком и, так же искусственно мурлыча, допрашивает:

— Куда такая разодетая собралась?

— За Кудыкину гору, — выписываю с милейшей улыбкой.

— О-о-о… — выдает Комитет Нравов пораженным хором. — Ишь какая! Язык до Киева доведет! Несчастные родители! — это все уже вразнобой, но мне плевать. Не различаю. — Вырастили беду на свою голову! И не одну!

Я демонстративно затыкаю уши «каплями», надуваю пузырь в пол-лица и, лишь дождавшись, когда он с влажным хлопком лопнет, неторопливо иду к активно машущей с другого конца двора Насте.

«Все люди, как люди, а я — суперзвезда!»[33] —как нельзя кстати выстреливает, добавляя жару моей и без того огненной уверенности.

Набиеву было велено не высовываться. Так что следящая за всем из окна мама и подбежавший к ней взлохмаченный папа — машу им на прощание — растерянно и, очевидно, с долей зависти таращатся на черный тонированный джип, который якобы Настькиному отцу принадлежит.

— Привет, — здороваюсь с подругой, убирая наушники в клатч. Оцениваю ее образ и резюмирую: — Классно выглядишь!

— Спасибо! Ты была права насчет красного, — отмечает смущенно, указывая на свое платье.

— Я всегда права.

— Угу… Ой, прости… Я же тоже должна сказать… — лепечет, суетливо рассматривая меня. — Ты очень красивая, Аги!

— Правда? — переспрашиваю, вверяя ей свои тайные сомнения. — Не перебор?

— О, нет! Что ты! Ты совершенна!

— Благодарю, — шепчу счастливо.

Настя подмигивает и распахивает для меня заднюю дверь машины.

Ни на какую дискотеку мы, ясное дело, не едем. Набиев катит к дому, там он и другие птеродактили устраивают вечеринку. Компания, конечно, «крышесносная», но Ися просит — значит, я с ней. Заодно проверю, сколько лайков соберет пост с подобного рода тусовок. Родители про блог не знают. Главное — вовремя быть у входа в ДК.

«Встреча с Егорынычем — последнее, что меня беспокоит…» — думаю и содрогаюсь.

Блин, это чисто мандраж.

Что гад выкинет?

И да, обман родаков, чужая тачка, мутный движ — естественно, мне тревожно. Хотя в страхе есть определенный кайф. Разливающийся по телу адреналин прикольно щекочет нервы.

Дорога пролетает, сливаясь в одно неразборчивое пятно. Единственное, что остается в фокусе — накрут по поводу Нечаева. Так что до самого дома Марата у меня сохраняется стабильно высокий пульс.

«Ты пахнешь, как любовь…»[34]— гремит, сотрясая воздух, едва Набиев открывает дверь квартиры.

Учитывая, что музыка в его тачке напоминала аудиозапись чьей-то панической атаки, подобное приветствие вызывает нехилое удивление.

А еще…

Уже хорошо взведенная нервная система получает максимальную дозу стимуляции. Удар тока приходится прямо в сердце. И меня накрывает горячими волнами. Дыхание рвется. Живот скручивает. По всему телу вспыхивают очаги жгучей пульсации.

Музыка обрывается, и девичий голос кричит:

— Эй! Верни сейчас же!

— Ни за что! — обрубает Яббаров.

После до нас доносятся визг, топот, еще какая-то возня и… мужской смех.

И меня штурмует армия дикарей-мурашек. Прямиком из Юрского периода. Вы же в курсе, что в те времена все было исполинских размеров? Дам-с… Я пытаюсь их перебить своим экстремально-высоким пульсом, но эти чертовы существа рьяно продолжают множиться.

Провожу рукой по волосам, ловлю дыхание, закусывая губу, и, пропуская Настю с Маратом, начинаю копаться в клатче. Искать там особо нечего, поэтому достаю мобильник. Скольжу по экрану, будто мне срочно нужно что-то проверить.

Папа:Помни: 23:00 у ДК.

На самом деле остужает.

Беру себя в руки.

Аллилуйя.

Расправив плечи, задираю голову и уверенно вплываю в комнату.

Раз. Два. Три.

Не успеваю ни оценить обстановку, ни отметить знакомые лица, как взгляд упирается в уже впаянные в меня глаза Нечаева, и внутри меня что-то взлетает. А это уже не просто марш доисторических мурашек, которые, к слову, невзирая на пыхнувший по моей коже пожар, с тем же бесстрашием устраивают реванш. Это массированная воздушная атака — каждый мало-мальски значимый орган в моем организме обзавелся крыльями и взмыл, вынуждая тело расходиться в объемах, а после еще и адски гореть.

Егор залипает. Моргает, то ли запуская перезагрузку, то ли вызывая эвакуацию для своего внутреннего зверинца. В любом случае все летит в тартарары. К черту. Взгляд скользит по мне, как разгоряченное масло по ледяной статуе — жадно, безудержно, с шипением и дымом.

Губы, ключицы, платье, ноги — едва заметные паузы делает.

Раскачанные плечи идут назад. Кадык двигается. Челюсти каменеют. Скулы заостряются. В глазах неоном среди темноты горит то самое «нравится», которое важнее всех лайков в сети.

И вдруг…

— Йоу, — кидает небрежно.

И обнимает подошедшую к нему расфуфыренную девицу.

Я…

Я будто в каком-то вакуумном пространстве оказываюсь. В чертовой кабине лифта, которая, сорвавшись, летит вниз. И у меня не то что остановить ее возможности нет. Отсутствует кислород. Более того, во всем этом хаосе тряски мои виски, шею, грудь, талию, живот опоясывает раскаленными кольцами с острыми, словно кинжалы, шипами.

Просто…

Просто…

Просто расфуфыренная целует Нечаева.

Помня, что наше поведение обусловлено автоматизмами, пытаюсь понять, что за реакции меня постигают. Рефлексы, инстинкты, паттерны — ничего не подходит. И я, стиснув руки в кулаки, решаю назвать их артефактами мести.

Отвоеванная кем-то композиция обрушивается с такой хрипящей силой, размазывая тишину, что моментально оглушает. А я даже не вздрагиваю. Слушаю, словно будильник, находясь где-то вне своего сознания.

Ты и я, ты и я, ты и я, ты и я, ты и я, ты и я, ты и я, ты и я…

Под наркозом, который не включает обезбола.

Эпизод двадцать шестой: Иконоборческий мятеж

Давно перерос эпоху плойки до рассвета. Состояние бодрое. Сознание ясное. Никакие рашеры, кемперы и аваперы[36] мерещиться не должны. Фигли тогда жизнь шуршит, как долбаный шутер?

А.Г.Н.И.Я.

Она, чтоб ее, и тот самый стрелок, за один взгляд высаживающий весь магазин. И база, которую моя психика, за каким-то чертом, берется держать в дефе[36].

Я, блин, реально на измене. Дышу угрозой.

Как иначе?

Шары, под которыми так не хватает фонарей, липнут к Филатовой, словно она центр тяжести.

Гребаные твари.

Пушат и пушат. Как петухи с отрубленными головами, вокруг Немезиды мечутся. А она еще куражится по полной — дерзко, без какого-либо стеснения кайфуя от музыки и от себя самой, танцует.

ФПС[37] просел до слайд-шоу, едва она вошла в комнату. И сейчас, спустя полчаса, никак не выравнивается. Картинку рвет и зернит. Звук, что за годы войны, привычно и допустимо запаздывает.

Я не скучал по ней. Просто думал часто.

«Кхе-кхе…» — мысленно, потому что внутри кто-то давится.

Думал о родинке у Филатовой на шее… Вдруг исчезнет? Об изгибе ее губ… Вдруг смягчится и поплывет? О впадинке над ключицами… Вдруг сгладится? О ее длиннющих волосах… Вдруг отрежет? О ее крупных кошачьих глазах… Вдруг смотрит на какого-то долбоящера? О ее руках… Вдруг кого-то коснутся?

Блин, да много о чем думал!

Все два месяца. Шестьдесят три дня. Стер мозги до волдырей.

Не хватало.

Кхе-кхе…

Не хватало ее.

Здесь и сейчас доступность — видеть, слышать, контролировать — накладывается на взращенную годами потребность и обострившиеся за месяцы дефициты.

Вот поэтому и шторит так, что сердце душится.

Только поэтому.

Плотность воздуха растет. Сгущается до состояния пара. Он становится тяжелым и вязким. Кислород в этой смеси, ясное дело, присутствует, но его не хватает: то ли формула искажена, то ли в принципе по объемам мизер. Раздувая ноздри, каждый новый вдох через нехилое сопротивление беру. Фазы дыхания сокращаются. Идут на скорость, лишь бы насытиться до того, как Немезида в очередной раз примет мой пережаренный взгляд, и дрожащее пространство рубанет электричеством.

Ощущаю ее аромат. Он везде. На Лерке, которая после пары ничего не значащих поцелуев приклеилась к моему боку — тоже. Помимо этого пахнет гарью. Реально кажется, будто что-то дымит.

Что?

У меня каждый волос по стойке смирно. По всему периметру. Еще и шевелится эта пашня, как трава на ветру. На порывах урагана «Агния». Потому как клятая гадина, продолжая гипнотически двигаться, держит контакт.

Дернув головой вбок, раздраженно тяну рукой вырез футболки, которая из-за лихорадки ощущается лишней. Под грудными, по прессу и между лопатками липнет, потому что там пот. Хорошо, ткань черная — без лишнего палева. Только пальцы настырной Митрохиной собирают бисер на висках, затылке и, чтоб его, за ушами, которые пылают почти так же люто, как зона межреберья.

Ч.Е.Р.Т.О.В.А.А.Г.Н.И.Я.

Миссия, которая изначально задумывалась как #туда_и_обратно, превратилась в #дорогу_в_один_конец. Зашел и не вышел. Четыре года петляю.

Чтоб его… К черту эту икону!

Музыка басит. Немезида флексит[38]. А Лерка зудит на ухо, пытаясь перебить помехи:

— Не спросишь, как первый день в универе прошел?

Мы на связи все лето. Сначала морозился, по-свински пресекая любые попытки затащить себя в переписку. А потом подумал, подумал… И включился. Мотивация, естественно, тоже была ублюдочной. Решил, что это общение поможет отвлечься от навязчивой тяги скроллить Филатову и строчить ей очередную мутотень. Что по итогу? Настолько оскотинился, что, вися на линии с Леркой, параллельно шарился по сеткам Немезиды. Да и в чат, если начистоту, чаще всего сливал то, что предназначалось стерве, которая забила все мозги.

Подонок. В курсе.

В голове бомбит от злости на себя, и все равно падаю ниже.

Прям при девчонке, которой сам дал ложные сигналы, залипаю на другой. Залипаю настолько, что не отрываю взгляд, даже когда Митрохина задает вопросы. Пинг увеличен. Связь лагает. Смыслы приходят с задержкой.

— Как твой первый день в универе? — словно робот, выдаю то, что должен, не пытаясь затихарить, куда утекает внимание.

В голове совсем другие вопросы роятся.

Филатова ревновала, когда предъявляла насчет переписки? Или мне показалось? Что это было? Ее явно колбасило! Если ревновала, почему так спокойна сейчас? Где реакция? Она уже должна была снести мне голову! Завалить прям при толпе, не считаясь со свидетелями. Их всех бестия бы тоже грохнула.

Что за игнор, алё???

Я зря, что ли, скатился под плинтус? Зря разрываюсь между страхом за Митрохину и нежеланием прогибаться под Филатову? Зря, чтоб его, запутался?

Впервые ведь ловлю такой узел.

Мысли уходят в нокаут и не поднимаются. О чистоте стремлений и вовсе выводы сделать трудно.

Хотел, чтобы Немезида бросилась, выдав какие-то… какие-то… какие-то, на хрен, чувства! Не то чтобы они мне очень нужны. Вовсе нет. Но было бы неплохо получить чуть больше власти над Филатовой. Я бы не тянул до последнего. Вовремя ее обезвредил бы, не позволив причинить Лерке вред. Все ведь, в самом деле, несерьезно. Скорее назло.

Черт возьми, настолько несерьезно, что пропускаю ее трепню транзитом.

— Слушай, в универе классно. Буфет, конечно, отстой. Вместо кофе какая-то бурда, а кондитерка вся резиновая. Но сам корпус стильный. Спотов для селфи тьма! Еще и свет удачный. Преподы молодые. Сами шутят, и наши приколы понимают. Разрешают поржать. А вот староста — ходячий кринж. Первый день, а он уже чат создал и тучу сообщений с пометкой «ВАЖНО!» набросал. Я еще не открывала… О, да, куратор тоже стремная. Вайба ноль. В общем, никакая. Наверное, худший вариант со всего ВУЗа… Но че уж?..

Филатова застывает — отмечаю этот факт, не соображая, что прежде чем это случилось, оборвалась музыка. Уже когда прыгает свет — от разноцветных бликов в полумраке до приглушенного синего — на инстинкте подбираюсь. Кубики пресса, словно пластины робота-трансформера, поочередно смещаются вглубь. Мышцы тотчас наливаются болью. Но это пофиг. Терпимо. За вдохами слежу. С последним, приняв взгляд Немезиды, грудь ломает раскатами, будто за ребрами гром гремит.

Сердце на полную катушку спамит.

Нет, блин. На пару катушек.

Китаец, собирая внимание, пафосно стучит вилкой по стакану.

— Дамы и господа! — гундосит с фальшивым английским акцентом. — Кушать подано. Садитесь жрать, пожалуйста.

На хате аншлаг. Теряю мелкую мурчалку из виду, как только народ, посмеиваясь и переговариваясь, начинает перемещаться к столу. Оторвав задницу от подоконника, без промедления бросаюсь искать.

Долбаное ОКР на почве Филатовой.

Врезаюсь в плывущее скопище и давлю, по-хамски распихивая, пока не нахожу. В грудак через глотку вбивается ржавый полуметровый кол. Благо говорить нужды нет. Увидев меня, Немезида с форсом уходит за толпой.

Один черт, за столом друг напротив друга оказываемся.

Тут-то все и раскручивается.

Пока другие, включая Митрохину, набивают животы, Немезида, выждав вступления ради пару минут, берется за «культурную» партию. Посыл оной ужасен и неподражаем, ведь стерва-виртуоз задействует исключительно черные клавиши.

Смотрит на Лерку в упор, пока та, споткнувшись раз-другой, не реагирует.

— Что-то не так? — толкает потерянно.

Филатова улыбается. Но улыбка эта будто из хоррора на старте мочилова.

— Платье у тебя броское.

— Спасибо…

— Это из каталога вторсырья? — интересуется гадина, не снимая улыбки.

— Уймись, — жестко отсекаю я, перехватывая ее чумной взгляд.

Чертова А.Г.Н.И.Я. на меня силы не тратит. Всадив промеж глаз пару мощных импульсов, молча возвращается к Лерке.

Та как раз растерянно шепчет:

— Что, прости?

— Избирательней надо быть, милочка. При отсутствии вкуса, даже если на бирке Габбана, легко оскандалиться.

— Заткнись. Иначе я тебя заткну, — чеканю, теряя какое-либо хладнокровие.

Она с красноречивым вызовом и той же, черт возьми, улыбкой, принимает мой свирепый взгляд.

— Да кто ты такая? — выпаливает Митрохина, ввязываясь в разыгранную партию. Психуя из-за откровенного игнора со стороны Филатовой, еще и по столу ладонью трескает. — Куда смотришь? Это мой парень!

Чтоб его…

Проглатываю, дабы не делать ситуацию хуже. Один черт, Немезида бросается в атаку, как акула, учуявшая кровь. Впрочем, без суеты. С той же ленцой. Словно такими, как Митрохина, она между основными приемами пищи прочищает зубы.

— Утю-тю, ля… — дразнит Лерку, посмеиваясь. И даже сейчас, когда она максимально мерзкая, этот проклятый смех звучит как часть искусства. Наделил же Бог! — Твоему выбору есть зоологического объяснение. Это животное будит в тебе низменные инстинкты.

— Агния, — давлю угрожающе.

Но она, ясен пень, продолжает.

— Погоди, дорогой. Сначала барашкам сено.

— Это я барашка? Ты меня овцой назвала? — горланит Лерка, подскакивая. Я тоже встаю. На автомате. Чтобы в случае чего придержать. Филатова же даже позы не меняет. — Сейчас мой парень тебе впаяет! И за животное! И за овцу!

— Этот твой парень, помани я его пальцем, бросит тебя здесь и сейчас, — выписывает дьяволица, полыхая глазищами. В моей башке что-то раскалывается, и по площади расходится убийственный звон. Сердце же, нанизываясь на тот самый фантомный кол, пульсируя, выдает не удары, а какие-то натужные сухие щелчки. — Хоть хирургическими нитками его к себе пришивай, парой вам не стать. Ищи другие варианты. Но для начала почитай книжки. С тобой скучно разговаривать. И да, жрать как не в себя тоже прекращай — Габбана трещит, когда напрягаешь диафрагму.

Серия сердечных рывков заканчивается четким страйком, и меня, чтоб его, выбивает.

— Довольно! — рявкаю разъяренно. Только после этого Филатова подрывается. Очевидно, чтобы уйти. Не даю ей сделать это самостоятельно. — Сюда! Быстро! — крою с хрипом воздух.

Обогнув стол, грубо хватаю за локоть и тащу из комнаты на выход.

Эпизод двадцать седьмой: Внутренний переворот

— Агния… Егор… — тарахтит на панике Настя. Врубаясь, что мы не среагируем, переключается на Набиева: — Марат, сделай что-нибудь.

— Нечай, может, не стоит?.. — кидает тот для порядка.

Знает же, что я советам не внимаю. Все знают, а потому заливают проседающую тишину гоготом.

— Спокойно, — отгружаю ревом, не оборачиваясь и даже не сбавляя хода. — Никому не вмешиваться. Оставаться на своих гребаных местах.

Та самая потасовка, на которую я рассчитывал, и которая теперь на фиг не нужна — бесит! — стартует в коридоре. Только минуем дверь, Королева Токсичности бросается в агрессивное исполнение.

— Трогать меня перестал! — заряжает со свирепым рычанием. — Пустил! Сейчас же!.. Я. Те. С-сказала-а!.. Сию, блин, секунду! — набирая обороты, дергается и размахивает кулаками.

Бомбит запредельно, но я молча тащу ее дальше. Ровно до тех пор, пока она, слегка рванув вперед, не пересекает траекторию пути.

Врезаемся.

Вроде не машины, а удар ощутимый. Основная разница заключается в том, что при столкновении происходят наружные реакции, а наши все внутри. Никакого скрежета, сколов и деформации. Просто за грудиной расползаются молнии, и вбитые с разрядами в мышцы иголки вызывают микроспазмы — где-то сводит до боли, где-то дробит пульсацией. Шумно выдав через ноздри весь воздух, застываю, как истукан. Руки ведь, один черт, по локти немеют.

Филатова же расходится вовсю. Заграбастав мою футболку в кулаки, пытается разодрать ту в хлам. Невдомек, что я за годы войны стал крайне избирательным в одежде, ориентируясь на практичность и общую выносливость.

И все же… Ка-а-ак бесит!!!

Приходится схватить гадину и закинуть на плечо. Мирно она там, конечно, не сидит. Вытянувшись, качается, словно доска-качалка, отправляя под потолок то буйную голову, то бесконечные ноги. Держать неудобно. Балансирую, чтобы не уронить. Методом проб и ошибок в еще недоделанную после ремонта ванную Набиева со своим проклятым грузом попадаю.

Природное умение просчитывать риски говорит мне, что это самое безопасное место. Нет балконов, окон, лестниц, посуды, тяжелого и холодного оружия. Для разбора полетов идеально.

И тем не менее, ногами-антеннами Немезиды мы сносим одинокую лампочку. Дернувшись от удара пяткой, накаленная «груша» влетает в потолочную плиту и лопается.

Бах!

Вспышка, и темнота, в которой нас засыпает стеклянным дождем.

— Больно, мразь! Синяков наставишь! — орет Филатова, когда жестче сдавливаю пальцами заднюю часть ног, чуть выше коленей.

Мне та-а-ак хочется ее швырнуть. Куда, блин, подальше.

Но я сдерживаюсь. Исключительно осторожно на пол ставлю. Пока ищу, как врубить подсветку у зеркала, Королева пытается свинтить. Ловлю ее на этапе возни с замком, который я, ясное дело, защелкнул, как только вошел.

— Сюда, — гаркаю, возвращая.

Под подошвами ее и моей обуви непрерывно хрустит. И это, черт возьми, тоже драконит беспрецедентно.

Приставив Филатову к стене у зеркала, сбоку блокирую рукой, спереди — корпусом. Второй рукой продолжаю поиски той самой кнопки. Агния все это время без перерывов пихается. Стойко держусь, несмотря на все тычки, но позвоночник, когда моментами пружиню, ходит взад-вперед, словно на каких-то чертовых испытаниях.

— Что тебе надо, тупая горилла?! — горланит Филатова, едва я включаю подсветку и устремляюсь к ней — зрительно и физически.

Сказать ничего не успеваю, как она, тотально одурев, пускает в ход когти и раздирает мне в кровь рожу. Это не просто больно. Это кидает в топку моей ярости столько жара, что с головой в огонь ухожу.

Но что ты сделаешь? Как эту энергию реализуешь?

Она же девчонка! Она А.Г.Н.И.Я.

Грубо выругавшись, ловлю ее долбаные руки. Зубами при этом так скриплю, что возникают опасения: вставная челюсть мне понадобится задолго до старости.

— Ты как себя ведешь? Что вообще себе позволяешь? — из нутра выходят исключительно дикие звериные ноты. Не повышая голоса, столько злости выдаю, что воздух вибрирует. — Успокоилась быстро! Я сказал, успокоилась! — давлю, понимая, что реально готов ее уничтожить.

Странный приступ повторяется — сердце не способно работать, только всухую щелкает. Не заводится ни в какую, словно забились какие-то камеры. Не сказать ведь, что тяги нет. Есть. Она копится. И когда сердце, наконец, отскакивает, рубит за все пропуски. С десятикратной, чтоб его, силой.

— А как я себя веду, м? Что не так, Нечаев? За кого ущемился? За себя? Или за свою кралю? — шипит Немезида.

— За человека, по которому ты проехалась! Которого наверняка ранила! Который вообще ни при чем! — изъясняюсь, тяжело дыша. — Лера не заслуживает, чтобы ее так обижали.

— Ах, не заслуживает? Да что ты? Серьезно? А я, по-твоему, заслуживаю??? — вопит, раздавая глазами искры. — Меня обижать можно? И рожи из-за меня бить тоже можно!

— Это разные вещи, — рычу я, теряя опору. — Мои принципы и мои стандарты…

— О-хо-хо-хо, — ржет с остервенелой издевкой. — У тебя, мой дорогой, никаких стандартов нет! Никаких, кроме двойных! Запомни!

И то, что она перебивает, и этот ее смех, и ее оценка, и ее отношение, и осознание собственной неправоты, и некий, чтоб его, стыд… Я словно на пороховой бочке сижу. И в данную секунду эта бочка взрывается.

— Слушай меня, когда я говорю! — рявкаю, всаживая кулак в плитку рядом с ее головой.

Сам от себя прозреваю.

А Филатова, вздрогнув и побледнев, перехватывает у меня высшую ноту бешенства.

— Да ты на приколе, что ли? Мужлан недоделанный! — орет, стремительно краснея пуще прежнего. — Я предков не терплю! Думаешь, тебе подчиняться буду?! С какого перепуга?!

— Будешь! — давлю в разы спокойнее, но уперто.

В лепешку расшибусь, но добьюсь.

— Да ты… Ты… — теряет дар речи. Но быстро находится, сунув мне под нос дулю. — Выкуси, понял?!

Я снова вскипаю. Так, что под черепушкой свистит, а из ушей и ноздрей валит дым.

— Ты сейчас отхватишь ремня! — гаркаю, не помня себя от гнева, который, походу, уже добрую половину мозгов сожрал.

Филатова, зло сощурившись, поджимает губы, чтобы выносить план, суть которого я не сразу пойму.

— А-а-а-а-а-а… Больно! — орет непривычно жалобно. Естественно, меня от такого перетряхивает. Отпускаю ее руки. Тут же. Думаю, как спасать. На тонких запястьях реально следы. — Перегрелся, Горынушка? — ерничает Немезида, резко возвращаясь в свое обыкновенное агрессивное состояние. Пока я, как дурак, моргаю, тянется к душу, срывает лейку, шлепает по смесителю и направляет мне в морду струю ледяной воды. — Остынь!

Я отшатываюсь. Закашливаюсь. На ровном месте поскальзываюсь. Но, блин, тут же бросаюсь обратно. Перехватываю шланг и, будучи абсолютно не в себе, лью в ответ. Филатова взвизгивает, словно кошка. Подпрыгивает и с новыми воплями бросается в бой.

— Отдай!.. Мое!

— С-сюда!

— Гы-ад!

— Ду-р-р-рная!

— Ду-р-р-рной!

Нет бы взять и закрыть кран! Она за чертов шланг воюет!

— Я теб-я… утоплю!

— Сначала я, Немезида. Тебя.

Кац-кац-кац-кац-кац-кац-кац-кац-кац-кац-кац…

Срываем в пылу борьбы с душа шторку. Пока я держу лейку, долбанутая Немезида, подскочив, кидает клеенку мне на голову. Залипнув, не сразу с ней справляюсь. А когда справляюсь… Отбрасываю шланг, хватаю чертову стерву, прижимаю к стене и замираю.

Глаза в глаза. И между ними непонятная жвачка. А может, резина. Или смола.

Мы насквозь промокшие. Вода стекает по коже, висит на ресницах, капает с одежды в разлившееся по полу озеро. А именно вода, как известно, отлично проводит ток. Сейчас она им буквально заряжена. У меня язык и тот щиплет, будто батарейку лизнул.

— Иди давай подтирай сопли своей размазне… А то совсем расклеится… — отрывисто шепчет Филатова, пока я убираю упавшую ей на лицо прядь волос и стираю ту серо-буро-малиновую мазню, что осталась на щеках после косметики. — Иди!

— Чего ты добиваешься? — хриплю я, приближаясь настолько, будто собираюсь своей рожей сделать слепок ее лица.

Бух-бух-бух!

Сердце тоже заряжено. Работает на толпу.

Реализовать дичь со слепком мне не позволяет резкий, словно удары грома, стук в дверь.

— В коридоре вода! Что у вас там происходит??? — горланит Набиев, дергая ручку.

— Лямбда… — роняю я и, рванув, закрываю кран. — Порядок! Мы сейчас уберем!

— Черт, Нечай, это новостройка! У людей свежий ремонт!

— Да знаю я! Спокойно!

Прочесав пятерней по волосам, срываю со змеевика большое банное полотенце и бросаю его на пол.

— Я убирать ничего не собираюсь, — заявляет Филатова, прежде чем подойти к раковине, надуть в ладошку мыло и взяться за лицо.

Я тупо жду, пока она отмоется и вытрется.

Потом чеканю:

— Не уберешь, никуда отсюда не выйдешь.

Лицо Немезиды вытягивается.

— Мне домой надо! Сейчас же! Папа ждет у ДК. Думает, я на дискотеке, — тарабанит, уверенно закидывая весомыми, на ее взгляд, аргументами. — Если опоздаю, месяц из дома не выйду!

— Вот и отлично, потому как я уже от тебя устал.

Эпизод двадцать восьмой: Подпиливание зубов

Октябрь четвертого года войны.

Ну вот и все. Мне восемнадцать. Подайте паспорт.

Шучу. Паспорт у меня давно есть. Но именно сейчас смотреть в него в разы приятней.

Я совершеннолетняя. Могу делать что хочу. Все дороги открыты.

Пирсинг, тату, автошкола, клубы, концерты, фестивали, моделинг, путешествия, личный мерч, донаты на посты… Да просто что угодно! Все могу! Никаких ограничений!

Почему же тогда так грустно?

На мне шикарный наряд — белое дизайнерское мини, сотканное из сотен маленьких фатиновых розочек. Вся в цвету. На пике своей красоты. Выпрошенный у предков в качестве подарка банкетный зал шумит и сияет, оттеняя заслуженный мной статус королевы и всеобщей любимицы. Льется приятная музыка. Ломятся от еды столы. Поздравления, комплименты и просто теплые слова сыплются одно за другим.

Все именно так, как я мечтала.

Но грудь сдавливает тоска.

Может, дело в смысле песни? «Devotion» группы Hurts поднимает какие-то неприятные чувства.

Я принимаю букеты, пакеты, коробки, конверты, сертификаты… Улыбаюсь. Потряхивая идеально уложенными волосами, смеюсь. И… Без конца проверяю греющийся в ладони телефон.

Пусто. Нечаев не пишет.

Да плевать!

Уф-ф… Боже…

Нет. Не плевать. Он ведь в курсе, что у меня день рождения! Мы вчера до полуночи мусолили эту тему. С моей подачи. Но все же… Неужели так трудно черкануть пару строк?!

Агния Филатова: Привет, Барбос.

Оскорбляя, убиваю сразу двух зайцев: обесцениваю сделанный в его сторону шаг и притупляю жалящий по этому поводу стыд.

Егор Нечаев: Ага, я занят.

«Ага…»

Опешив от неожиданного обращения, не сразу отмечаю безразличную гладкость его реакции и тот факт, что он футболит меня, прикрываясь какой-то занятостью.

Агния Филатова: Чем же?

Ничего не могу с собой поделать. Меня обижает его недоступность. Я, может, час настраивалась. Снизошла до его персоны. Да он при виде моего имени на дисплее должен все бросать! Моментально!

И потом…

Вдруг он зависает с какой-то девчонкой??? А я ни сном ни духом!

В своих домыслах я вижу крайне яркие картинки. Их просмотр не только в жар меня погружает, но и повышает общий уровень токсичности.

Господи… Спаси и сохрани… Спаси и сохрани раба твоего Егора Нечаева!

Я не могу ему не нравиться! Не могу освободить свой пьедестал! Не могу не занимать его мысли! Не могу! Не могу! Даже на чуть-чуть его отпустить не могу!!!

Агния Филатова: Объяснись.

После этого требования стоит точка, а не восклицательный знак, который так рвется. Но эта точка жирная, давящая и безапелляционная. Она расплывается, когда у меня от напряжения увлажняются глаза.

Егор Нечаев: С какого перепуга я тебе что-то должен?

Это ответ еще сильнее злит. Все тело так пылает, что кажется, вот-вот начнут плавиться цепочка и серьги.

Агния Филатова: Ну, раз не должен, то больше не приходи!

Агния Филатова: И вообще, не приближайся!

Агния Филатова: Даже не смотри!

Не знаю, какой именно реакции я жду, но точно не дурацкого смайла с вертушками вместо глаз. От ярости аж подкидывает. На эмоциях пишу полотно, в котором подчеркиваю, какой он подлец! Говорю, куда ему пойти и на кого в своей новой несчастливой жизни тратить свой ресурс! А еще в красках расписываю, как зашибезно все будет без него у меня!

И…

Осознав, сколько чувств вылила… Особенно местами… В ужасе стираю.

А затем блокирую чертового придурка. Пусть в тысячный раз. Пусть! Этот точно будет последним!

Закрываю балкон, через который он в последние месяцы почти каждый день приходил, и в психах падаю на кровать.

— Гад… — стону, задыхаясь и очень стараясь не плакать. — Испортил мне настроение… Прям перед днем рождения… — кусаю дрожащие губы. Тогда трясется все лицо. Мышцы прям дергает. — Сволочь!.. Как же я тебя ненавижу!

Колочу подушку, аж перья летят. А потом… В нее же плачу, вспоминая то, что и без перемотки перманентно бередит душу.

«…я уже от тебя устал…»

Устал он! Как бы не так!

О-о-о, фарисей!!!

Да, он заставил с ним убирать. Но перед этим дал теплый костюм, чтобы переодеться. И позже, когда я порезалась осколками лампочки, не оставил это без внимания. Лично мне палец забинтовал, хоть и видно было, что бурлит внутри, как вулкан.

Я тоже злилась. Потому что болело, как никогда.

Нет, не палец…

Душа.

Распадалась ведь на кусочки.

— Ты с ней не будешь… — прошипела, поймав испепеляющий взгляд Нечаева. — Никогда, понял? — Он молчал. Я, повышая голос, выходила из себя: — Понял?

— Уймись, — все, что подлец прохрипел.

«Уймись», «Успокойся», «Приди в себя»… Эти его приказы так раздражали! Я уже дергалась, стоило услышать подобное где-либо или прочитать в книге.

Он не мог от меня устать! Просто не мог!

Пусть, сдавая меня отцу с опозданием в час и в непонятной одежде, не щадил, но потом ведь, когда меня посадили под домашний арест, стал навещать.

— Балкон открыт. Не приглашенье ль это? Вхожу.

Вспоминаю выданную Нечаевым в первый такой визит дебильную несуразность с закосом под Шекспира. Меня тогда осыпало мурашками, будто песком. И каждая крупиночка дерущего кожу минерала вживилась под покров.

— Входить ли — вот вопрос. Ответ мой: нет. Не всяк сквозняк — приглашенье. Не нарывайся. Скройся, — пробормотала я, прослеживая нахальное вторжение взглядом, который от взаимодействия с Нечаевским вмиг начал трещать электричеством.

— Не нарываться? Поздно, — задвинул он с ухмылкой. А у меня, вопреки здравому смыслу, затрепетало сердце. Перед диалогом в подобном стиле просто невозможно было оставаться равнодушной. — Балкон открыт. Луна свидетель. А ей я верю больше, чем тебе.

Я проглотила свой язык, клянусь. Лишь поэтому молча позволила наглецу упасть на свободную половину кровати.

— Чем занимаешься? — спросил Нечаев так просто, словно мы с ним давние друзья, заглядывая при этом в учебник, который я силилась не уронить.

— Сам не видишь, что ли? — фыркнула я, приподнимая книжку и встряхивая ею. — Или читать не умеешь?

— Какая же ты злюка, мурчалка.

— Еще бы я доброй с тобой была! — гаркнула, неслабо шлепнув по его кривым губам. — По твоей вине на два месяца дома закрыта!

Нечаев дернулся, приподнялся и перехватил мое запястье своими гребаными пальцами.

— По моей вине? — выдавил, намереваясь приструнить сердитым взглядом. — Не ты ли наврала родакам, куда идешь? И не ты, конечно, торчала там до последнего!

— Из-за тебя торчала! Ты заставил меня убирать!

— Да, заставил. За собой! И да, помог тебе. Хотя не обязан! И да, даже если бы сразу отпустил, ты уже опаздывала!

— Еще как обязан! И не трись своей башкой о мои подушки!

Пока выдергивала из-под него одну за другой, он тупо ржал. А после просто пихнул себе под голову моего розового мишку.

— Зачем ты приперся?

— Чтобы у тебя в одиночестве совсем крыша не потекла.

С тех пор и зачастил.

Я читала ему Мураками, Несбе, Кафку, Брэдбери… И даже своего любимого Шекспира. Он помогал мне решать инженерную физику, на факультатив по которой я ходила второй год, а он — ни разу.

— Что за символ ты использовала? В этой формуле его нет. Ни в одном учебнике нет.

Я покраснела.

— Пф-ф… — фыркнула, сохраняя браваду. — Я его придумала.

У моего ненаглядного врага полезли глаза на лоб.

— В смысле «придумала»?

— «В смысле», «в смысле»!.. В прямом! Ввела и решила. Иначе оно не решается.

Нечаев загоготал, и мне пришлось стукнуть его ручкой по лбу.

— Тихо, дурак. Предков разбудишь.

Он прижал к губам кулак, но ржать не перестал.

— Филатова, физика — не фанфик. Законы не выдумывают. Нельзя пороть все, что вздумается.

— Я могу все, ясно? — обиделась я. — Придумывать что хочу — в том числе!

— Я тоже могу. Только вот незадача: за некоторые фантазии могут шизофрению вкатить.

В свете настольной лампы в темные глазах Егорыныча сыпало метеоритным дождем, но мне больше не хотелось его изучать.

— Может, я будущий Эйнштейн?!

— Тогда дай обоснования. Проведи эксперимент. Покажи, откуда эта закорючка взялась, и выведем закон Филатовой.

Я скривилась.

— За-ну-да!

— Перечеркивай.

Естественно, я уперлась. И он сделал это сам.

— Ты идиот! Что наделал?! Мне придется вырвать страницу и переписать половину классной работы!

— Давай. Ночь длинная.

— Кретин! Надо ж было встретиться с тобой!

— Надо, — буркнул Нечаев, не отрывая глаз от той самой задачки. — Что требуется?

— Вычислить коэффициент размножения, — проворчала я.

— То есть? — давил похлеще мамы, когда она еще со мной делала домашку.

— Среднее число нейтронов следующего поколения на один текущий.

— Среда какая?

— С утечками.

— Это значит?..

— …считаем по факторам.

— Формулой. Без своих домыслов.

— k=nfpexPNL, — протараторила я.

— Словами?

— «Сколько рождается на поглощение» умножаем на «сколько поглощается в топливе»… Бли-и-ин! Я поняла проблему!

— Считай, — скомандовал, бросая мне карандаш.

Я начала и снова сбилась, потому что забыла про режим. Тогда Егор перехватил и с четкими пояснениями закончил.

На следующий день мы снова спорили. Мы постоянно спорили. Всегда находили для этого причины. Даже когда он делал за меня чертежи, я нудила над головой, что все не так. А потом несла работы в школу и получала за них особую похвалу.

— Как же я его ненавижу! — шепчу раз за разом, пытаясь закрепить эти чувства.

НЕ-НА-ВИ-ЖУ.

За все пакости, подлости, гадости! За его взгляды! За успехи! За девчонок! За все те качества, которые даны ему от рождения, а мне, вероятно, не обрести никогда! За все, в чем он лучше меня!

НЕ-НА-ВИ-ЖУ.

И не могу без него.

Утерев слезы, хватаюсь за телефон и вынимаю ирода из блока.

Он сразу принимается строчить, будто только этого и ждал. А у меня сердце, словно рыбка, которую выбросило на берег — хватает воздух и задыхается.

Егор Нечаев: Как твою днюху праздновать будем, Филатова?

Егор Нечаев: Я тут почитал интересное…

Вспыхиваю от довольства. Если не сказать, что от счастья.

Ужас.

Агния Филатова: Надо же. Ты все-таки читаешь.

Егор Нечаев: На Бали на совершеннолетие проходят ритуал подпиливания зубов. Это избавляет от таких негативных качеств, как гнев и жадность.

Скотина.

Агния Филатова: А в Южной Америке съедают кусочек плоти врага, чтобы получить силу!

Егор Нечаев: Это для меня оставим.

Агния Филатова: Где ты?

Егор Нечаев: На делах.

Егор Нечаев: Соскучилась?

Агния Филатова: Еще чего!

Егор Нечаев: У меня ща связь ляжет.

И пропал.

А я вспомнила, как назло, самое постыдное.

Уф-ф…

Однажды…

На подготовке к контрольной по истории мы крупно повздорили. Не помню, с чего все началось. Одно точно: читали про Османскую империю. Я распсиховалась, потому что не могла свое доказать. И решила Егорыныча прогнать.

— Уходи!

Думала, он, как обычно, наперекор пойдет. Но он вдруг встал и пошел к балкону. Я не успела подумать! Клянусь! Подскочила и побежала, поймав его за руку. Сказать ничего не могла. Только умоляюще смотрела в глаза. Нечаев рассмеялся и остался, чтобы выбесить меня конкретнее.

Демагог драный!

И вот мой день рождения в самом разгаре. Сутки неуклонно близятся к своему завершению. А этот верзила жалкого «С ДР!» не вкинул!

Делаю вид, что мне весело, когда на душе погано. Смеюсь, танцую, задуваю свечи и раздаю гостям торт. Когда приходит время встать у фотозоны, прошу диджея включить что-то нежное. Но вместо ожидаемого блюза по залу, как ветер по прерии, ползет сухой ковбойский свист — дуэльная тема Морриконе[39].

Вы в курсе, что такое аудиовизуальный контрапункт? Попробую объяснить наглядно.

Я в розочках, шестерка парней в переливчатых чешуйчатых масках, и атмосфера Дикого Запада — изображения и звук противопоставляются друг другу, как нечто несовместимое.

Замираю, наблюдая за тем, как расступается очередь, и ко мне по образовавшемуся длинному проходу одуряюще смело шагает тот самый двухметровый верзила — его величество Дракон. «Чешуей» закрыто все его лицо, кроме глаз. Но я ведь знаю эти глаза. И фигуру. И походку. И все чертовы повадки.

Сердце сходит с ума. Пытаясь вынести из моего организма сгустки дичайших переживаний, с треском штурмует мои ребра. Понимая безнадежность этих действий, нет, не успокаивается. Устремляется к горлу. Там тарабанит еще агрессивнее. Пока отзвуки не идут в голову. А та уж прикладывает все усилия, чтобы толчки разошлись по всему телу.

Егорыныч останавливается и широким жестом накидывает мне на плечи шубу — графитовую, тяжелую, холодную и роскошную.

Боже мой…

Я тону.

То ли в ней. То ли в нем. Его взгляде.

Ни слова не произносим. Есть только зрительный контакт, в котором часть той физики, что мы изучаем. Электричество можно передавать по воздуху, я согласна с Теслой. Доказано.

Нечаев встает рядом. Руки по швам — серьезная воинственная стойка. Я придерживаю шубку и улыбаюсь. И фотограф запечатлевает этот кадр.

— Это что еще такое? — возмущенно выдыхает раскрасневшийся как рак папа. — Что за подарки? Кто такой?

Но в зале снова меняется музыка. И в этот раз она настолько громкая, что говорить возможности нет.

Егорыныч подмигивает: папе и мне. И удаляется.

Эпизод двадцать девятый: Последствия и послевкусие

Вот уж двадцать восемь веков, считая от ранней классики Гесиода «Труды и дни» (VIIвек до н. э.), люди с повышенной тревожностью стенают про падение нравов. А мой отец что? Правильно. Он в этом движении ярый представитель.

Как заводится из-за одной шубы!

Горит, будто факел, и грозится улететь в стратосферу.

— Остановить музыку! Все веселье прекратить! Догнать этих ассасинов! Поймать! — орет как резаный, быстро организуя гробовую тишину.

Кажется, даже шары сдуваются, а цветы, несмотря на то, что они искусственные, вянут.

— Кто этим, по-твоему, должен заниматься? Баба Люба? Или баба Валя? Или у тебя на подхвате группа спецназа? — тяну равнодушно, не переставая позировать в новой шубе.

Распахивая полы, кладу ладони на бедра. Щелк. Выдвигаю вперед плечо. Щелк. Прижимаю к нему подбородок. Щелк. Загадочно улыбаюсь. Щелк. Опускаю взгляд. Щелк. Раскидывая руки, кружусь. Щелк. Щелк. Щелк. Замираю. Щелк. В сторону смотрю. Щелк. Приспускаю шубу с плеча. Щелк. Снова фокусируюсь на объективе. Щелк. Отправляю в камеру воздушный поцелуй. Щелк.

Фотограф из-за гневного припадка отца растерян не меньше гостей и остального персонала, но работу свою выполняет. Хотя, возможно, дело в надежде, что занятость спасет его от закручивающегося в зале трэша.

Не спасает.

— Ты, — рявкает папа, вцепляясь бедолаге в плечи. — Беги за ними!

— Пр-р-ро-остите… — выдавливает тот, заикаясь. Отец, естественно, пытается вытащить его из шока тряской. Изо всех сил старается, не замечая, что своими действиями еще сильнее туда загоняет. — Я… Я н-не м-могу-у!

— Алексей, — впрягается мама. — Оставь парня.

Оставляет. Так оставляет, что почти отшвыривает.

— Черт бы вас всех побрал! — горланит, вступая в рукопашную с воздухом. Матроны нашего славного «интеллигентного» рода только глазами лупают. Мужчины свои глаза прячут. А молодежь украдкой пересмеивается. — Вон! Все во-о-о-он! Праздник закончен!

Вот где кринж. Но папа, конечно, скажет, что это мы его позорим. Ему-то, в свете статуса и заслуг, что к нему привели, все простительно. Родня схавает, не подавится. Такой, мол, характер.

Хорошо, что Юни нет. Она эту семейку давно раскусила.

— Ну-ка сняла, — гаркает папа, направляясь ко мне. Фотограф, идиот, ей-Богу, поймав нас в локации для съемки, с перепугу возвращается к работе. Щелк. Щелк. — Сняла шубу, я сказал!

Естественно, я встаю в позу.

Зажимая меховые полы, категорично чеканю:

— Ничего я снимать не буду!

Тогда рассвирепевший отец пробует самостоятельно меня из шубы вытряхнуть. Он, черт возьми, реально это делает! Врезаясь пальцами под ворот, с такой силой дергает, что меня таскает. Оказывая сопротивление, чуть не падаю. Шпильки же еще… Скребут по плитке, скользят и подкашиваются. Потерянность, страх, непонимание, злость, обида — разбирает изнутри поэтапно. Когда этот сумасшедший коктейль взбалтывают бесчисленное количество раз, доходит до извержения.

— Ты что, вообще уже?! — выплескиваю яростно. Защищая свои границы, толкаю отца. — Оставь меня в покое! Ненормальный!

Тут и мама подключается. Вцепляется ему в руку, оттягивает.

— Алексей, Алексей… Прекрати. Так нельзя.

Папа отшатывается и застывает. Тяжело дыша, медленно приходит в себя.

— Простите, что вмешиваюсь… — встревает в еще неустоявшуюся паузу администратор. — Гости разошлись. Мы как действуем? Убираем со столов?

— Да, пожалуйста, — роняет мама рассеянно. Впрочем, заточка на конфликте природную прагматичность в ней явно не блокирует. — И будьте добры, оформите упаковку нетронутой еды. Мы заберем, чтобы ничего не пропало. Спасибо.

Глаза администратора чуть расширяются, но в целом он сохраняет невозмутимость.

— Да, конечно. Как скажете, — отвешивает исключительно любезно, пока я горю в огне смертного стыда и бушующей злости. — Только вот за одноразовые контейнеры полается доплата.

Маму это, гляньте-ка, возмущает!

— Сколько?

Господи!

Такое ощущение, что они с отцом за «спасибо» работают!

Благо озвученная администратором стоимость не кажется маме чем-то непостижимым.

— Хорошо, — соглашается резковато. И наказывает: — Только не разгуливайтесь. Упаковывайте плотно. Горячее к горячему. Салаты к салатам. Нарезку тоже можно вместе… Все подпишите. И смотрите, чтобы ничего не подтекало — у нас машина новая.

Администратор едва не лишается своей маски невозмутимости. Она сползает, как в ролике с просевшим фреймрейтом. Замирает и дергается.

Господи…

Ну и позорняк!

— Я вас понял. Будет сделано, — выталкивает, приходя в себя, но все еще заторможенно. — Еще что-то? Фотозону сворачиваем? Или… — бормочет, оглядываясь на того самого олуха-фотографа. — Вы еще фотографируетесь?

Предки только с подачи администратора и врубаются, что съемка продолжается. Оборачиваются и, как два цербера, впиваются в фигуру, которая вмиг становится восковой.

— Вы не в себе?! — рявкает папа. — Велено было всем уходить! Что ты щелкаешь? Я тя щас так пощелкаю!..

— Спокойно, Алексей, прошу, — строит его мама, «заботливо» поправляя галстук. Поджимает, блин, так, что отец багровеет. — Видишь же, парень какой-то малохольный, — заключает, когда найденный ими через знакомых «бюджетный» фотограф уносит ноги. — Вот приглашай после этого неизвестных специалистов… — осуждающе качает головой. — Доброта наказуема.

— Да хватит уже! — не выдерживаю я. — Что вы из себя строите?! Смотреть тошно! Был бы здесь дедушка… — от негодования даже собрать слова в предложение не могу. Только пальцем перед их лицами трясу. — Экономили на всем, на чем только могли! — обвиняю, наконец. — Хотите за «бесплатно» все самое лучшее да побольше! Еще к шубе моей пристали!

— Насчет шубы… — стартует мама, цокая языком.

— Насчет шубы… — вторит почти вровень с ней администратор. — Я могу забрать ее в камеру хранения. Под документ, разумеется. Ну, чтобы она никого не нервировала…

— Нет. Это мой подарок, — выдыхаю с гиперболизированной гордыней, на самом деле опасливо кутаясь в меха.

— А никто не нервничает! — гаркает папа, затыкая всех и сразу. — Давайте, — небрежно гонит рукой. — Займитесь своей работой. Не мешайте.

Администратор покорно склоняет голову и удаляется.

Папа же тотчас возвращается к семейной инквизиции. И плевать ему на снующий по залу персонал.

— Что это за «подарки», а?! Ты хоть понимаешь, сколько эта шуба стоит? Где чек? Сертификат? Откуда она? Может, украдена? На ней еще и сибирская язва может быть!

Что, блин???

Как столько дерьма только зреет в его светлой профессорской голове?!

— Нет, ты точно рехнулся! — припечатываю одурело громко. Тыча в отца пальцем, вдалбливаю: — Это просто подарок! И ничего в нем плохого нет!

— Просто подарок? — передергивает мама, заставляя меня метать взглядом уже между ними двумя. Из-за того, что приходится защищаться от них двоих, чувствую себя уязвимой. А еще… До беса беспомощной! — Нет, это ты рехнулась, юная леди, если думаешь, что норковые шубы дарят просто так!

Папа и сам отлично разгоняется, а уж когда что-то озвучивает мама — в два счета. Дергано расстегивает пиджак, ослабляет удавку галстука, деловито упирает руки в бока и устраивает допрос с пристрастием:

— Кто это был? Я те-е-бя спрашиваю! Фамилия, имя, отчество?! Сколько лет?! Из какой семьи?! Где учится?! Или, может, работает??? Раз такие подарки дарит!

У меня сердце заходится. Что-то его пытается тормозить, всаживая иглы одну за другой. Уколы горячие и крайне болезненные. Становится трудно дышать. А соображать — и подавно.

— Я не знаю!

— Не знаешь? — изумляется папа. После небольшой заминки продолжает нападки: — Сколько времени вы знакомы? Звони ему! Возвращай! Хочет поздравить, пусть представится, как положено. И заодно объяснит, за что моя дочь получает такие подарки. Я должен понимать, нет ли за этим жестом «условий» и «обязательств». У нас в семье столь дорогие вещи без согласования не принимаются. Звони!

— На что это ты намекаешь? — восклицаю с дрожью. Она и в голосе, и в теле. От ярости просто звеню! Мне неприятны и их слова, и взгляды… Вообще все! — На что?!

— Агния, дочка… — бормочет мама, стремительно меняя тактику. В фразах, учитывая, что она ломает себя, возникают несвойственные ей заминки. — Мы тебе не враги, пойми.

Может, я бы и прислушалась. Очень ведь хочется поймать что-то хорошее. Почувствовать, что меня любят.

Но…

Папа все портит.

— Мы отвечаем за твою безопасность и за твою репутацию, — впаривает нахраписто. — Нормальные люди за масками не прячутся. Если намерения честные, перед семьей показаться не боятся.

Меня это взрывает так, что я даже осторожность теряю.

— Он не боится, ясно?! Ничего не боится! Вас — тем более! — бомблю сердито. — А шубу подарил, потому что, в отличие от не-ко-то-рых, слушает, что я говорю! И готов делать меня счастливой!

Последняя фраза ложь в абсолюте. Но мне ведь нужно как-то защищаться.

— Что значит «слушает»? Ты сама эту шубу попросила? — шипит мама, опаляя презрительным взглядом.

«Я не Юния!» — кричу себе, сотрясаясь.

Их разочарование для меня ничего не значит! Я такая, какая есть! Ничьим ожиданиям соответствовать не обязана!

Пожимая плечами, заставляю себя улыбнуться.

— Ну да, я не ангел. Но и мир, в котором нам приходится жить, не рай. Он даже не добрый, мам!

Она шагает ко мне. Приближается очень осторожно. Выставив ладони, словно я вооруженный террорист.

— Агния, дочка…

Папа в этот же момент, как по команде, тоже надвигается.

Я втягиваю воздух и спешно отступаю, врезаясь спиной в цветочную колонну треклятой фотозоны. Полиэстеровые бутоны шуршат и царапают оголившиеся из-под съезжающей шубы плечи. Ноздри забивает запах пыльной синтетики. В горле и ниже возникает першение.

Растущая за грудиной буря не позволяет долго находиться в отступлении. Дернувшись, так уверенно бросаюсь к родителям, что они замирают, проигрывая контроль на выбранной мной точке.

— Я не обязана быть удобной! — озвучиваю, яростно отстаивая свою позицию. — Не обязана быть примерной, лишь бы вам было кем хвастаться! Пытаться нравиться всем — провальная идея. Нравиться нужным людям — вот, что важно. А против ненужных я выточу меч и пойду в бой! И да, мама, красота — мой капитал. Приданое, если хотите. Уж что дали! Я имею право ею пользоваться! И я буду!

— Мы тебя так не воспитывали, — давит мама.

Я просто смеюсь.

— Значит, сама, — выдаю, разводя руками. — Сорри. Хотя какое, на фиг, «сорри»?.. Я не раскаиваюсь. Аутодафе не будет[40]!

Закончив, устремляюсь на выход. Придерживая на плечах шубку, удаляться с испорченного родаками праздника, честно признаться, не так уж и плохо. Пусть чувства растрепаны, грудь распирает драматическое, но все-таки величие.

— Агния! Агния!

— Дочка, вернись!

Реагируя на крики не унимающихся предков, срываюсь на бег. Коридор, холл, крыльцо, ступеньки… Чувствую себя Золушкой! Только бы в самом деле туфельку не потерять… Господи, двадцать восьмое октября, а я по улицам в туфлях рассекаю! Только шуба и спасает. Ноги ведь тоже под тончайшим капроном.

Холодный и влажный воздух режет горло. Режет до спазмов, которые спускаются ниже и ниже, образуя за моей грудиной воспаленную область. Там, будто на электрическую катушку, мотает нервы. Со всего организма стягивает. Узлами накручивает. Мне бежать и бежать, чтобы эту энергию расходовать. Иначе убьет. А так… Я вспыхиваю. С искрами размазываюсь по воздуху. Растворяюсь, словно Флэш[41]. Никого не замечаю. Ничего не слышу. И меня саму, кажется, не видно. Я просто мчащее по атмосфере пламя. Яркая полоса.

И вдруг в механизме что-то, затарахтев, выходит из строя. Встаю, как вкопанная, не в силах больше двигаться, хотя энергия рвет тело. Ощущение, что вот-вот разлечусь, как салют.

Слезы подступают просто из ниоткуда.

Внутри слишком много всего!

Кусая губы, отчаянно пытаюсь справиться с продавливаемой рептильным мозгом паничкой.

Папа, мама, Юния, дед, Ися, Мадина… Дрожащими пальцами перебираю абонентов.

И набираю тому, которому поклялась никогда в жизни не звонить.

Много чести!

Да, много. Вся, что есть.

Нечаев настолько удивлен, что вместо привычных «Йоу», «Хайса», «На связи», выуживает банальное:

— Алло?..

Мое сердце раздувается до патологических форм и поглощает катушку с током. К доисторическим мурашкам и бабочкам-зомби присоединяются электрические пчелы. Взмах их крылышек — уже больно. А уж когда они жалят… Кажется, аутодафе все же преследует меня.

Нечаев сглатывает, шумно вздыхает и повторяет:

— Алло.

В моем рептильном мозгу целый караван слов, но из-за общего напряжения он так гудит, что собрать что-то путное сложно. Только пыль поднимается. Забивает глаза до слез. В носу щиплет. Ладони зудят и потеют.

— Это новый прикол?..

— Ты можешь за мной приехать? — выпаливаю задушенно.

Нечаев молчит, осмысливая ситуацию.

Но спустя некоторое время с небольшими паузами трамбует:

— Да. Не вопрос. Говори, куда.

Я вскидываю голову и, проморгавшись, вглядываюсь в окружающие меня здания.

— Угол Садовой и Каменного переулка.

— Понял. Скоро буду.

И отключается.

У меня есть возможность уйти. Пусть бы реально вышел прикол. Но я стою, прикрываясь тем, что неспособна двигаться.

Идеальное оправдание, правда?

Только вот когда Нечаев подъезжает и выходит из машины… Когда наши взгляды встречаются… Когда в той части моей головы, где обычно обитают упорядоченные мысли, вдруг открывает кузница… Когда по телу расходится рябь… Когда электрокатушка взрывается с мощностью реактора атомной станции… Я, дернув с места, влетаю ему в грудь.

Он обнимает меня, вероятнее всего, на автомате. Просто обхватывает руками, позволяя прижаться. И злость, что еще мгновение назад, раздутая, как парус, пыталась держаться на шторме, начинает спадать. Шторм — неактуальная проблема. Ерунда! Эмоции проносятся по моему нутру словно цунами.

Дыхание рвется. Раскладывается на ступени: то выше, то ниже. Проваливается и взлетает.

Но мне так тепло, так хорошо, так спокойно… Пусть хоть снесет. Вместе же.

Я держусь. Очень крепко держусь.

Пока не становится мало…

На месте опутанного нервами, словно проводами, сердца, а точнее, всего того, что от него осталось, врубается барабанная установка. Лупит и лупит, выбивая ресурс, который, освобождаясь, жарит по венам чем-то таким неуёмным и жадным.

Откидываю голову назад, впиваюсь Нечаеву в глаза и со всей требовательностью вопрошаю:

— Ты меня любишь?

Эпизод тридцатый: Чудовищная гиперфиксация

— Ты меня любишь?

Все, что мне нужно знать. Здесь и сейчас. Потребность в любви скребется не в мозгах. В груди. Разогнанная до состояния аффекта, эта нужда буквально раздирает мне нутро.

Кто-то ведь должен меня любить! Кто, если не Нечаев?!

Впадаю в чудовищную гиперфиксацию на нем.

А он…

Взирает на меня так, словно я на его глазах обратилась в Медузу Горгону. Зрачки — черные круги. Только в них не меньше искажений, чем в пресловутом «Черном квадрате» Малевича, под верхним слоем которого эксперты нашли два других изображения. Темнота лишь сверху. А под ней — эмоции, которые он предпочитает не показывать.

Я понимаю, ничего не предвещало… И мы не те. Не там. Не в тех отношениях.

Но…

Какая разница???

Основательно отутюжившие мне спину тяжелейшие лапы Нечаева медленно сползают на локти. Придерживая их, он переводит дыхание. Уводит его глубже. Делает каким-то подпольным. Практически незаметным. На щеке дергается одна-единственная мышца, словно укол невидимого ножа намечает несуществующую ямочку. По сжатым губам идет компрессия. А по горлу — короткий сухой глоток.

— Тебе в связи с совершеннолетием в газировку спирта шмальнули? — выдыхает крайне серьезно. Размеренно моргая, не менее сосредоточенно смотрит мне в глаза. Я же лихорадочно хлопаю ресницами. Притормаживаю, только когда верхний и нижний ряды, цепляясь друг за друга, склеиваются из-за подтаявшей от влаги туши. — Ты о чем вообще? О какой любви говоришь?

Разрываясь между глухой озадаченностью, паническим удушьем и природным упрямством, не позволяющим отступать, спускаю на тягостное бездействие несколько долгих секунд. Пока в конечном счете, раздраженно содрогнувшись, не выбираю самую искреннюю тактику поведения.

— О той любви, что измеряется… в килотоннах, мегатоннах… в тротиловом эквиваленте[42]! — заряжаю со срывами, но с мощным нарастанием голоса.

С выдвинутым мной заявлением, сокрытый за черным тоном внутренний мир Дракона переживает взрыв. И это не просто отражение моей выдачи. Это личная атака. Ударная волна, тепловой всплеск и крошечные искровые разряды — все есть.

Я физик-фанатик на олимпиадном уровне, но такой реакции в силу возраста и прочих ограничений своими глазами еще не наблюдала. В ней нет ни научности, ни предсказуемости, ни управляемости. Сплошная аномалия!

На смеси восторга и ужаса в томительном предвкушении тех самых слов меня буквально парализует.

Хочется четкого «да»! Чтобы взять его, как таблетку под язык, и мозг выключил кузницу. Чтобы сердце перестало биться в красную зону, душа — гореть, тело — дрожать… Чтобы сразу легче!

Но Нечаев… Он… Гад… Двинув челюстями, пересобирается, как робот.

— Ты не в себе, — с хрипом отгружает рядовое суждение. Однако кострища, что продолжают в его глазах полыхать, хоть и стягиваются, но жара не теряют. Напротив, приобретают тот самый горячий синий цвет. — Приди в себя. Мы с тобой гребаные враги.

Дыхание Егорыныча слегка сбивается. Становится малость громче, чуть чаще и значительно жарче. Голос уплотняется, под конец фразы ощутимо царапает.

— Ты же купил мне шубу! И сережки! Все с умыслом! Зная, о чем я мечтаю! — предъявляю с ненормальной, почти детской упертостью, глядя Нечаеву в глаза и отбивая пальцем по его груди морзянку. — Похоже, ты все же трусишь, — шиплю, срываясь на смешок, который получается влажным и рваным.

— Похоже, ты из принципа входишь в конфликт со здравым смыслом, — парирует хладнокровно. — Хватит стучать. Код неверный.

Перехватив запястья, разводит мои руки в стороны и с какой-то чертовой небрежностью бросает.

— Ты все купил!!! — беснуюсь я. — Мне!!!

Вокруг бродят люди. Я не особо замечаю. И Нечаеву приходится, придерживая за плечи, передвинуть в безопасное место.

— И че? — выдыхая на отрыве, гасит взглядом и при этом с вызовом дергает подбородком. — Удовлетворяя твои хотелки, я элементарно понтовался, — давит на уверенном.

О-о-о, мой ассасин!

Я не из тех, кого на одном лишь убеждении можно сбить с намеченного пути!

— Где твой мотоцикл? Почему ты приехал на машине? Зачем ты вообще садишься за руль автомобиля? Отец знает? Ради чего так рискуешь?

Нечаев подачу принимает. С каменным лицом держит. Но отражать не спешит. Сначала вливает в меня взглядом добрую порцию своей ненависти.

— Хах, — роняет сухо. И даже смешок отпускает. Но все это звучит как щелчок взведенного курка. — Знает, Филатова. Не волнуйся. У меня в семье человеческие отношения.

Первая пуля принята. Только я не сдаюсь.

Выдав собственную череду — сердцем по ребрам, повышаю ставки:

— Наберем? Пусть подтвердит! А то я как-никак волнуюсь!

Поймав тени на мрачнеющем лице, победоносно улыбаюсь.

— Остынь, — толкает сквозь зубы, зло задирая верхнюю губу.

— Дай свой телефон, — требую в запале.

Сама же за ним во внутренний карман Нечаева лезу.

— Ты че, а? Вкрай уже?.. — отбивает, когда выуживаю аппарат.

Дышит ровно, но как-то нарочито, словно размеренность вдохов и выдохов ему доводится считать.

— Разблокируй!

— Отдала!

Эти команды по потенциалу разные, но выпущены одновременно. Сталкиваясь в воздухе, создают новые искры.

Понимая, что добровольно я ничего не верну, Егор тянется за телефоном сам. Без рывков. С немой угрозой. Рассчитывая, что я, как и все, капитулирую тупо из-за силового преимущества. Но я отшагиваю и разворачиваюсь, заставляя долбаного верзилу попотеть. И вдруг… Он хватает сзади. Прижимая к себе, одной рукой в районе ключицы давит, второй — поперек тела. Задевает губами щеку.

Боже…

Просыпаются доисторические мурашки. Лезут из-под кожи, как грибы после дождя.

Нечаев уже практически выдергивает мобильный из моей ладони, но я в последний момент выкручиваюсь и резко поворачиваюсь к нему лицом.

На расстоянии жалких сантиметров замираем.

Врубаю я счет, курсируя взглядом от глаз Нечаева к его кривущим губам. Считаю, считаю, но… он не целует.

По-о-че-му-у???

Хочу. Хочу, чтобы он. Хочу, чтобы сам.

Та самая гиперфиксация уходит в стадию цементирования.

Но Егорыныч не двигается. Ни на миллиметр.

Гад! Непробиваемый гуманоид!

Как же я его ненавижу!!!

В тот миг, когда я собираюсь ему об этом сообщить, звонит телефон. Естественно, я, не мешкая, принимаю вызов.

А та-а-ам…

— Где твоя голова, сын? — произносит стальным голосом старый Нечаев. — Продать мотоцикл ради шубы… — режет, оставляя фразу без концовки. Хотя, может, она и есть… Мы с Егором активно сражаемся за телефон, а потому кое-что упускаем. — Бог с ним. Глупость, незрелая бравада — это все поправимо. Но садиться за руль автомобиля без прав… — снова часть речи теряется, потому что, носясь по кругу, я роняю телефон на плитку. Быстро подхватываю и, подкидывая, как горячий пирожок, убегаю от Егора. — Ты подвергаешь риску свою жизнь и жизни других людей. Это недопустимо. Я снял разрешение на запуск. Завестись снова не получится. Карта тоже заблокирована. Если нет денег на трамвай, пойдешь домой пешком.

На этом речь старого Нечаева заканчивается — его неоперившийся птенец вырывает у меня мобильный и гасит связь.

— Ни черта себе понты, скажу я тебе! — первое, что я кричу раскрасневшемуся Дракону, заливаясь хохотом. За грудиной бьет импульсами, аж слезинки из глаз показываются. — Ты точно-преточно в меня влюблен! Теперь не отвертишься! — горланю на кураже.

Передергиваю плечиками, хватаюсь за воротник той самой шубы, задираю лицо вверх и в азарте на победной и крайне экспрессивной ноте со всей своей музыкальностью выдаю хит Меладзе про неравный бой между сердцем и судьбой, в котором будет прав победитель, а проигравший только жить[43].

Закончить Нечаев мне не дает. Дернув на себя, припечатывает:

— Да я эту шубу дарил, лишь бы создать тебе проблемы с предками.

Я цепенею. В неверии смотрю в ожесточившееся лицо Егорыныча.

— Нет… — выдыхаю почти беззвучно.

— Они ведь разбушевались, правда? — уточняет с едкой усмешкой. — Я хотел испортить тебе восемнадцатилетие.

— Не говори мне этого! — почти умоляю.

На фоне произошедшей внутри меня за этот вечер катастрофы невыносимо сложно принять нечто настолько болезненное.

— Но это факт, — настаивает Нечаев.

Таким безжалостным не видела его ни разу.

— Нет! Неправда!

Он держит паузу.

Долгую. Ледяную. Презрительную. Брезгливую.

Дескать я…

Я дура?..

Это просто война.

— Да провались ты, Нечаев!!! — ору в гневе, который сжигает дотла. — Я это запомню, понял?! Пожалеешь обо всем, что мне сделал! О каждом сказанном слове! И даже мысли! Пожалеешь! Клянусь!

Эпизод тридцать первый: Эскалация конфликта

Ноябрь четвертого года войны.

Подарок Нечаева мне дорого обходится. И дело не в продленном «комендантском режиме» с ограничением перемещений: дом — школа — допы — дом. Дело в обострении чувств, которые вспахивают мне душу, и в буйстве эмоций, которые эту пашню регулярно сотрясают, переворачивают и раскидывают по периметру.

«Да я эту шубу дарил, лишь бы создать тебе проблемы с предками!»

Я не чувствую себя дурой из-за того, что предъявляла Нечаеву за любовь и прочее. Ибо нефиг. Я это Я. Но неприятные воспоминания спустя недели все еще чрезвычайно свежи. А потому вызывают алогический отклик в амигдало-гиппокампальном узле. Все по науке. Ничего лишнего.

Дома я не маюсь. Этот глагол вообще ни о чем.

Я беснуюсь.

Избыток энергии конвертирую в рост. Каждую минуту делаю себя лучше. Любой адекватный, способный критически мыслить человек спросит: «Куда еще?». Так уж складывается, что взаперти у меня появляется еще больше амбиций. Они и науськивают стать лучшей из лучших. Той, которую узнает и навеки запомнит планета Земля.

Учеба, внеурочка, доппроекты, чтение, спорт, уход, образ — все на высшем уровне по самым предвзятым требованиям.

Клятый черт Егор Нечаев тут, конечно же, ни при чем! Мне плевать, что он практически исчез из моей жизни! Мне абсолютно плевать! Еще будет волочиться! Пуще прежнего!

— Да не специально он, Агусь… Не верю. Нечаев вовсе не подлый, — мямлит Ися, пока мы идем после школы в ДЮСШ.

Я моментально завожусь.

Суть не в словах. И даже не в смысле. Просто фамилию дебильного Егорыныча слышу, и меня подрывает. Как иначе? Меня же любой намек на личность паскудного птеродактиля кошмарит! А уж упомянутая всуе вонючая фамилия… Да Господи! Взлетаю до небес!

— Что? Не подлый??? Вот как ты заговорила! Не прошло и полгода твоих отношений с Маратом!

Не кричу. Все-таки люди кругом. Но интонациями орудую знатно.

А еще дышу слишком бурно, неосторожно захватывая морозный воздух и с посвистываниями его выбрасывая. Горло дерет, и в груди копится жгучая тяжесть.

Я непрерывно в режиме обороны. Кажется, предают и нападают даже самые близкие. Жизнь во второй раз ушла под откос. Первый раз нечто подобное чувствовала, когда Ян Нечаев бросил Юнию.

Черт.

Гребаный ад.

— Агусь, ну правда… — шепчет Ися, прихватывая меня за руку. Я вырываюсь. Не потому, что злюсь на нее. Просто не хочу выдать дрожь, которая разбила тело. — Егор…

Резко стукнув шпильками по подмерзшему асфальту, поворачиваюсь, чтобы, грозя ей пальцем, отбить свежее требование:

— Не смей произносить это имя при мне!

— Ладно… — соглашается Настя.

А мне легче не становится. Ничуть. Только хуже.

Чтоб его!

Иду сквозь толпу напролом. Вообще без разницы, кто навстречу тулит. Истомина же — сколько ее ни учила! — постоянно виляет, пропуская кого-то. Из-за этого отстает. Периодически припускает бегом, чтобы со мной поравняться.

В очередной раз догоняя, цепляет меня под руку и деликатно уточняет:

— Он… «Он» можно?..

Я закатываю глаза и сжимаю зубы.

— Разве что Оно! — выдаю, сотрясая тем же пальцем, которым минуту назад грозила ей, воздух. — Или Урод! Понторез! Гуманитарка! Велоцираптор! Ящер!.. — резко прерываюсь, едва осознаю, что разошлась. — Я с его кличек собственную считалку сложить могу, — оправдываюсь на раскачке, высокомерно и деловито.

Чтоб его!

Умом понимаю, что трачу на Нечаева непозволительно много ресурса. Но ничего не могу с собой поделать! Я ведь ненавижу его! Эти чувства сильнее всего на свете!

— Я не хотела тебе говорить… — вбрасывает Ися и замолкает.

Вот что за человек?!

Я же теперь не могу не узнать, что она там не хотела говорить.

— Интриганка, — отвешиваю нарочито равнодушно. И тут же сбиваясь, подгоняю: — Ну!

— Ты не подумай… Ничего такого… — оправдывается, накручивая мне нервы.

— Да говори уже, Насть! Ну!

— О том, что Алексей Николаевич разозлился из-за шубы и всех прогнал, Неч… эм-м… Он от меня узнал… — шелестит робко, явно опасаясь моей реакции.

Реакция задерживается, потому как от токсичного «Неч…» мои извилины склеиваются в сплошную равнину.

— Сплетничаешь о моей семье с Гуманитаркой??? — выпаливаю с отсрочкой. И тут же выношу приговор: — Я тебя сейчас с моста сброшу!

Подобное Истомина, естественно, не принимает всерьез.

— Агния… — умасливает тоном, когда меня уже настолько кроет, что аж шум в ушах стоит. — Почему Гуманитарка?

— Смычок, серьги, шуба… — перечисляю бездумно. — Получается, как гуманитарная помощь, — давлю сквозь зубы. Потом спохватываюсь: — Ты давай, не отвлекайся! Что за сплетни, подруга???

— Да не специально я! — убеждает не менее пылко, чем я злюсь. — Просто так получилось… Марат должен был меня забрать с праздника. Ну и когда я позвонила, удивился, что так рано все закончилось. Я и выдала… Без всякого, Агусь! Клянусь! А Неч… Он, видимо, рядом был. Они же тогда всей шестеркой пришли-ушли.

— Это ничего не меняет! — толкаю я резко, пытаясь тормозить связанные с этим самым праздником воспоминания.

Но Настя, как бы странно это ни было, не сдается.

— Меняет, конечно, — утверждает рассудительно. — Егор не хотел, чтобы тебя ругали. Он не такой. Ты неправильно поняла. Ну или ему по какой-то причине пришлось тебе соврать.

Чувствую, как краснею.

И дело не в морозе, который прихватывает щеки. Мне наоборот жарко. Хочется даже расстегнуть куртку. Так что, когда ветер срывает с головы капюшон, не поправляю.

«Гайморит схватишь, до весны не выйдешь!» — вспоминая мамины страшилки, лишь раздраженно морщусь.

В этом деле ее только бабушка с коронным «нерв простудишь, перекосит лицо» могла перебить.

— Ага, — выдыхает Ися вместе с облаком пара. — Что ты ему говорила?

Черт.

О том, что вымогала у Нечаева признание в любви, я, естественно, не распространяюсь. Не то чтобы стыдно… Вовсе нет! Просто это лишнее. Несущественная информация.

Черт.

Неужели Настя права? Он наврал мне?

Куда в таком случае пропал? Почему?

Война закончена?

— Егора тоже наказали.

Второй раз называет Нечаева по имени. Триггерит адски. Но я так зацикливаюсь на смыслах, что не успеваю реагировать на факты.

— Наказали??? Не смеши! — гаркаю я, поправляя шарф. То прячу за ним губы, то, напротив, дергая рукой, освобождаю. У Истоминой все в порядке со слухом. Но бубнить в шарф — признак малодушия. А это ведь не обо мне. Вот и мечусь. — Птеродактиль летает, как летал. Уже новый байк купили.

— Это мотоцикл Яна, Агусь. Самого старшего брата.

Меня передергивает. Резко осознаю, что чересчур переохладилась. Трясет теперь от холода. И спешно натянутый на голову капюшон ситуацию не выправляет.

— Откуда знаешь? — шепчу неохотно и хрипло.

Исик приостанавливается, чтобы помочь мне с одеждой. Кутает, словно ребенка. Поправляет.

И одновременно докладывает:

— Роман Константинович на последние выходки Егора отреагировал жестко. Сказал, нового мотоцикла тому не видать, пока сам не заработает. В карманных расходах тоже ограничил. Еще и загнал на предприятие в качестве чернорабочего. Теперь Егор по три часа в день там батрачит. Между школой и тренировками на эту каторгу ходит. Так вот.

Мне будто обухом по голове бьет.

— Не может быть…

Обуреваемая противоречивыми эмоциями, не могу определиться, что же по этому поводу чувствую.

От злорадства до чистой злости.

Как этот Роман Константинович смеет? С моим Егорынычем так нельзя!

От тихой надежды до стыда.

Он забил на войну, лишь потому что наказан?

От облегчения до тревоги.

Он просто занят?

От жалости до уважения.

Как он справляется? В самом деле работает?

Да чтоб его!

Что за помутнение?! Я же знаю, что он живет припеваючи!

— О чем ты, Насть? Откуда эти сказки? Этот тип тебя завербовал, что ли? Какая работа? Это я! Я! Я тружусь! А этот урод, как декорация напрокат, по страницам убогих дур кочует! Сегодня у одной в сторис, завтра — у другой, послезавтра — у третьей!

— Ну, может, вечерами он и выходит… Но насчет работы я не вру. Сама видела. Мы с Маратом заезжали как-то, и Нечаев вышел к пропускному пункту в робе разнорабочего.

— А я все равно не верю!

— Да, блин, Ага… Не верь, раз тебе так удобно, — отгружает, безразлично пожимая плечами.

— Тебе, значит, уже все равно, да? Чхать на мои чувства? За Нечаева и то больше волнуешься! — бомблю, сбивая с головы чертов капюшон и резко ослабляя шарф.

— Тише, Ага… Марат с Егором здесь…

Меня ошпаривает. И все тело, все его системы мигом ловят критическую перегрузку.

Я не видела Нечаева больше двух недель. И сейчас не хочу его видеть. Потому не оборачиваюсь.

— Все понятно, — отбиваю сухо. — Все понятно, Насть. Ты же в их стае. Еще долго со мной водилась. Больше не задерживаю.

Сердце режет ножами, но я виду не подаю. Разворачиваюсь и, невзирая на окрики подруги, ухожу.

Эпизод тридцать второй: По дурью голову!

Прикрепив к публикации фото со свежим идеально проработанным образом, выстукиваю пальцами по экрану, набивая подпись.

«Пока все девчонки мечтают о принцах, принцы мечтают обо мне».

Отправляю и, покусывая губы, нервно наблюдаю за тем, как растут просмотры поста. У защитного стекла приват-фильтр. Перемещающаяся по треугольнику плита-стол-холодильник мама видеть, чем конкретно я занимаюсь, не может.

Но командовать это ей, конечно же, не мешает.

— Отложи телефон, — велит, приземляя передо мной тарелку с горячим супом.

Я не реагирую. Просто не могу. Жду. Нет, не так. Уже буквально молюсь Богу, чтобы тот направил своего раба на путь истинный, то бишь открыть мой блог и что-либо там написать. Даже если колкость — пусть. Я ведь не зря провоцировала! Сама предоставила отличное поле для нравоучений. Только бы он свернул игнор! Сколько можно? Я уже не выдерживаю! Но так, наверное, нельзя. Дедушка говорит, Господь злому и навязчивому не внимает. Просить надо о мире в сердце и разуме, а не о чужой воле. Что ж… Я, уже очевидно, ужасный человек. Даже с Настей из-за своего проклятого самолюбия разругалась. Не могу я. НЕ.МО.ГУ!!! И так плохо, больно, страшно… Все на свете! Весь диапазон чувств использую! А она еще докладывает Нечаеву! Пусть без злого умысла, я все равно воспринимаю это как предательство. К тому же… Я не всегда способна держать фасон. Она ненароком может заметить проскользнувшую эмоцию, передать… О Боги, мне так тяжело! Но иначе никак.

— Агния, — растягивает мама негодующе. Стол накрыт. Пока я грызу ногти, она, папа и Юния уже машут ложками. — Стынет, — заявляет, поймав мой расфокусированный взгляд. — Отложи телефон. Сейчас же. Иначе конфискую до вечера.

Я не спорю, хоть язык так и чешется. Куда еще? На меня и без того миллион ограничений наложено! Скоро дышать запретят!

С демонстративным раздражением переворачиваю мобильник экраном вниз и откладываю на край стола. Беру в руки ложку и опускаю ее в суп — куриный с клецками. Мама тут же подсовывает кусок хлеба, который я стараюсь не употреблять, еще и щедро намазанный домашней консервированной закуской.

— Что это?

— «Огонек».

— С чесноком? Я не ем чеснок.

— Он совсем не чувствуется. А для иммунитета нужно, — утверждает мама. — Возьми. И сало сверху положи.

— Какое сало, мам? Сколько говорить, я слежу за питанием! Суп и так с клецками, а ты меня еще насыщенными жирами травить вздумала!

— Не драматизируй. Тонкий ломтик тебе никак не повредит.

— Но и пользы не принесет, — стою на своем, решительно отказываясь и от хлеба, и от сала.

— Мы можем нормально поужинать? — психует папа.

— Ужинайте! Делайте что хотите! — отбиваю я. — Я только суп съем.

Так и поступаю, оставив в тарелке все до единой клецки.

— Ты же не наелась! — ругается мама, собирая грязную посуду.

— Очень даже наелась, — уверяю, подхватывая с вазы яблоко и забирая телефон. — Ко мне не заходить. Я буду готовиться к контрольной по химии.

Распорядившись, более чем уверенная, что никто возражать не посмеет, скрываюсь в комнате, которая все чаще напоминает шпионскую штаб-квартиру.

Заперев дверь, сразу же проверяю блог. Под последней публикацией больше сотни комментариев набралось, но Нечаев… Проклятущий гад!!! Не появлялся!

Ничего нового!

В отчаянии падаю на кровать.

Какая химия? Какая, к черту, химия?! Ничего я не хочу!!!

Страдать и злиться — мой удел. Лучше буду становиться завтра. Сегодняшний день — одно сплошное недоразумение.

«Нет, страдать — не мое!» — решаю спустя пару минут валяния.

Это все хорошо для кино. А жизнь требует действий.

Схватив телефон, иду на крайние меры.

Агния Филатова:Привет! Как у тебя дела?

В моих мечтах наше общение возобновлялось самым захватывающих образом. Я представляла, как подскочит сердце, когда увижу сообщение от Святика. На деле же все разворачивается куда более прозаично. Первой пишу я, и мое сердце даже не ускоряется.

Что ж…

Чем не поступишься ради победы?

Сердце ускоряется, когда на вершине чатов появляется знаковое «Святослав Усмановпишет…» Но не потому, что мне прям не терпится посмотреть на его реакцию. Как ни странно, нет. Я другое проверяю. После ссоры с Егорынычем сгоряча поменяла все пароли. Неужели он заново не сломал? Не читает? Неинтересно? Реально перегорел? Не искать встречи, даже избегать оной — это одно. Ну не может же он полностью меня игнорировать!

Господи…

Что, если может?

Святослав Усманов:Привет. Нормально. Как ты?

Я вижу это сообщение, не открывая чат. Со срывающимся сердцем мозолю ровно до тех пор, пока к галочке в конце строки не присоединяется вторая.

Читает!!! Боже мой, он читает!!!

Откинув голову на подушку, прижимаю телефон к груди и от всей души смеюсь. Аж слезы из уголков глаз показываются.

Вот же рептилоид!!!

Что из себя строит? Типа забыл меня? Выкинул из головы? Как бы не так!!!

Еще повоюем!

Когда более-менее успокаиваюсь и смотрю в телефон, обнаруживаю там еще однопрочитанноесообщение.

Святослав Усманов:Агния, знаю, что 28 октября тебе исполнилось 18. Важная дата, ты ее долго ждала. Лет с пяти, правда? Как только поняла, что именно с этого возраста позволено принимать собственные решения и самостоятельно нести за них ответственность. Поздравляю! Пишу сейчас. Тогда сомневался, будет ли уместно. Удачи на новом участке пути. Ты умница.

Читая сообщение Свята, утопаю в тепле, которого последние недели не хватало катастрофически. Кажется, будто меня наконец-то кто-то обнял. Не упрекнул. Не отругал. Не пристыдил. Не стал поучать. Просто «обнял»! Пусть и виртуально. Умение поддержать, поднять настроение, расслабить, погрузить в безопасную среду, дать почувствовать себя особенной — это качества, которыми Святослав Усманов обладал с детства. Именно за них я его и полюбила.

Агния Филатова:Ты понятия не имеешь, как своевременны твои слова. На самом деле, Свят, я тут загибаюсь. Мне дышать не дают. Все пытаются обтесать под среднестатистическое полено! Но я не сдаюсь! И никогда не сдамся!

Поверить не могу, что общаюсь со Святом! Вот так просто! Он прочитал и снова пишет мне!

Святослав Усманов:Среднестатистической им тебя однозначно не сделать:)

Святослав Усманов:LOL

Святослав Усманов:Меня прям улыбнуло:)

Святослав Усманов:Я в шоке:)

Я тоже улыбаюсь. Во всю. Еще и щеки горят.

Агния Филатова:Надеюсь, в приятном? Я по тебе скучала:)

Отправляю и замираю.

Он медлит с ответом? Или я тороплюсь?

Святослав Усманов:Я по тебе тоже:) Жаль, не довелось видеть, как ты вырастаешь.

Последняя фраза словно от старшего брата. С оттенком покровительства. Внутренне протестую против этого. Но недолго. Отбрасываю недовольство, вспоминая, что Свят всегда таким был. Даже с Юнией, которую любил вовсе не по-братски. Просто такой характер.

Агния Филатова:Прекрасно:) Я в пятницу буду в Киеве. Давай встретимся?

Понятия не имею, как и почему мне в голову приходит эта идея. Осознаю только «когда». В моменте! Придумываю и пишу. И снова о реакции Егорыныча думаю.

Неужели промолчит?

Должен ведь вмешаться! Как иначе? Не верю, что ему все равно. Не верю!

Но…

Проходит день, второй… Нечаев не пишет, хоть и активен в сети. Я, блин, вижу его комментарии под чужими постами! Наблюдаю его в сторис! В последних он не только дурацкие шутки загоняет и делает трюки на мотоцикле, но и обжимается с какими-то фифами. Все, как всегда. Нет, все хуже и хуже.

У меня нет выбора.

Я покупаю билет и еду в Киев.

Эпизод тридцать третий: Се ля ви: дорожная версия

Я редко о чем-либо жалею. Все сомнения, угрызения и прочий шум укладываю одной простой мыслью: «В тот миг я не могла иначе». Это, пожалуй, единственно здравый подход. Сожаления, если ими увлекаться, расшатывают психику. А мне она еще нужна.

И все-таки…

О поездке в Киев я жалею с первых минут пути.

Одна. Черте где. В автобусе далеко не люкс. Еще и люди вокруг стремные. Родители в бешенстве с момента, как им доложили, что в гимназии я не появлялась. И вряд ли эти страсти поутихнут по факту моего возвращения.

Звонят — я скидываю.

Геолокация еще дома отключена, чтобы в случае чего, никто даже предположить не мог, куда я направилась. Полностью телефон не отключаю. Все жду, что Нечаев одумается.

Папа:Это что еще такое??? Ты почему сбрасываешь??? Агния, ты меня доведешь!!!

Мама:Где ты? Почему не на уроках? У тебя все хорошо? Возьми, пожалуйста, трубку.

Анастасия Истомина:Ага, ты где? Меня Алексей Николаевич допрашивал. Даже мобильник шерстил. Не верит, что я не знаю, где ты. С тобой все в порядке? Прекрати обижаться. Мне плохо. Я за тебя переживаю. Мы все переживаем.

Все! Как же!

Нечаев не появляется! А он-то как раз в курсе, куда я и зачем еду.

Придурок.

Закинув ноги на специальную перекладину, поворачиваюсь к окну, обнимаю себя и прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Глядя на присыпанные снегом поля, вспоминаю последнюю встречу. Не только слова Егорыныча, но и взгляд, в котором читалось все — от колкой насмешки до стылой неприязни.

Как же я его ненавижу!

НЕ-НА-ВИ-ЖУ!!!

Ведь в том, что я ввязалась в эту авантюру, тоже он виноват! Я же была уверена, что он остановит. А он… Га-а-ад. Теперь даже если благополучно вернусь домой, предки прикончат.

Ситуация тупиковая. И очень-очень нервная.

Нет, я, конечно, старательно глушу тревогу, но она один черт бухтит и ширится. Узлы напряжения в груди — словно гроздья прокисшего винограда, к которому ко всему кто-то щедро добавил дрожжей.

Сидеть неподвижно все сложнее. Хоть просись в проход, чтобы побродить. Но на меня и без того все пялятся. Яркая внешность, дорогущая шуба — оставаться незаметной нереально. Если вдруг будет опрос свидетелей, многие меня вспомнят. Я это осознаю. Но надеюсь, что в связи с совершеннолетием, искать раньше, чем через сорок восемь часов, не возьмутся. Хотя с Юнией это правило не сработало… У мамы же связи в полиции через этого ее одноклассника.

Черт.

Я рискую по полной. Если вернусь домой, точно до скончания веков запрут.

И тем не менее…

Во время одной из остановок покупаю чай в фирменном стакане придорожного кафе, нахожу милое местечко у обледеневшей ивы, делаю несколько красивых снимков и публикую в блоге.

«Предвкушение, как пар от пуэра. Топит лед».

Окси:Обалдеть! Куда едешь?

Pion+5:Ого! Что-то интересненькое намечается!

Илюхина прелесть:Это где? Ты куда пропала? Не шути так.

Вадим Трофимов:А я понял. Пиши, погуляем.

Игнат М:Так, может, фан-встречу?

Мила:Предвкушение топит лед… Украду фразу)

Неизвестный:А родители в курсе?

Серый:Не играй с огнем, Агния.

Карина:Шикарная шуба!

Besborodov:Ты как всегда… Ходишь по краю. Тут все на кипише.

Вован:Черт, какая ты все-таки красивая. Давай заобщаемся?

Kenzo:Хочу, чтобы ты была моей девушкой.

Комментарии, как и лайки, сыплются непрестанно. В личке появляются длинные голосовые от Истоминой, Юнии, Мадины… Толькоэтотмолчит. Тишина. Ноль.

В очередной раз разозлившись, ставлю телефон в режим полета, выкидываю чай и возвращаюсь в автобус. Держать при себе плохое настроение я не умею, а потому, когда какой-то парень здоровается и предлагает познакомиться, с недовольным лицом отсылаю его вон.

Злюсь весь остаток пути.

— Вы своим пирожком полсалона завоняли. Неужели нельзя было съесть на улице? — ругаюсь со смердящей под боком бабкой.

И с впереди сидящей женщиной:

— Ах, духи мои вам мешают! Аллергия у вас! А кинутая мне на колени спинка неудобства не вызывает?

Еще с каким-то мужиком:

— За своим ребенком смотрите! Можно попросить, к примеру, не пинать меня в почки. Замечания он мне делает!

Все лучше, чем грязнуть в отчаянии и реветь от обиды.

— Ай, несчастная. Пустое, что лялечка. Недолюбленная, — лезет со своими выводами та же бабка. — Пригладь характер, пока не поздно. А то так одна и останешься. А красота — не корова: молока не даст.

— Эксперт-экстрасенс? Не вызывали, — отпираю я. — У меня такая голова, что сразу на масло и икру к нему даст!

— Ой ли… Послушай бабку, — бубнит какой-то седой хорек. — Ни один мужик гарпию терпеть не будет.

— Я-то как раз никого не ищу! А у вас, я смотрю, прям очередь собралась! — высекаю с презрением.

— Ась?

— Да отстаньте вы от девушки, — вступается какая-то женщина. — Мужчины любят непредсказуемых, даже иррациональных. Около хороших девочек как раз и не задерживаются. Скучно становится.

— Ты мне, мужику, рассказывать будешь?

— Народ, народ, ша. У каждого своя правда. Этот спор не имеет смысла.

Как бы то ни было, препирательства продолжаются до самого автовокзала. Водитель, сделав замечания, чтобы все заткнулись, незаметно сам в скандал втягивается. Я, конечно, встав в проход, громче всех выступаю.

Толкая очередной спич, даже ролик для блога записываю:

— Сколько из вас свою лучшую жизнь живут? Вы все прикидываетесь, чтобы соответствовать каким-то нормам, чертовым правилам, чьим-то ожиданиям! Вы так боитесь быть отвергнутыми семьей, коллективом, обществом, любой потенциальной аудиторией, что плюете на свои чувства и с легкостью вытираете о них ноги. И другим позволяете то же! Вы отдаете годы, чтобы соответствовать чужим установкам. Только бы не потерять. А вы задумайтесь о ценности того, чем так сильно дорожите. Стоит ли оно того, чтобы изо дня в день играть чужую роль? Что вы получаете извне, будучи в конфликте со своим я? Минуту похвалы? Вы что, сами себя похвалить не можете?! За то, что выбрали наконец-то себя, конечно! Не за покладистость! И суть не в хамстве. Суть в том, чтобы быть собой. Иметь смелость говорить, когда тебя что-то не устраивает. Вырвите эту дурацкую зависимость от чужого мнения с корнями. Разочаруйте всех, ради кого вы задушили собственное «я», и живите уже свободно!

— Нашлась ораторша… — бубнит кто-то, не поднимая головы.

— Нашлась, — подтверждаю я. — Вам всем повезло.

Далее по салону ползут неразборчивые шепотки.

Их прерывает бабуля с середины левого ряда:

— Да права она. Молодец. Все верно сказала. Я свою жизнь так и профукала…

— Эм… Девушка, вы психолог?

— В стоимость билета входила консультация?

Я улыбаюсь и предлагаю подписаться на мой блог.

Мальчишка, который всю дорогу пинал ногами в кресло, протягивает мне конфеты, а его отец извиняется. Хорек с задумчивым видом и в полном молчании пялится в окно. Бабка-соседка салютует термосом и, утирая слезы, рассказывает, что ее до замужества лупила мать, после — муж, а она обоим лишнего слова поведать не могла… Делюсь с ней конфетами. Женщина с «аллергией» спрашивает название духов — дарю ей свой флакон.

— Девчонка и правда с головой.

— Умница.

— Далеко пойдет.

— Да! Она мне нравится!

— Крутой блог! Я всем своим друзьям покажу.

— И я! Пусть подписываются.

Киев встречает нас мокрым снегом и загорающимися то тут то там фонарями. Начинает темнеть. А я, соответственно, волноваться. Наличие храбрости не делает меня отбитой на всю голову. Оказавшись под ночь в незнакомом городе, я, естественно, испытываю опасения.

Чем уеду домой? Успею ли?

Выйдя из автобуса, отключаю режим полета и ловлю пачку сообщений. Просматриваю поверхностно. Все, что волнует — не поднялся ли чат с Нечаевым.

Чтоб его!

Это полный треш, но я так расстраиваюсь, что готова орать.

Почему??? Почему я ему безразлична???

Кто меня так наказывает?

Святослав Усманов:Я на вокзале. У выхода в город. Дай знать, когда будешь.

Я даже встрече с любовью всей своей жизни порадоваться не могу. Меня Свят ждет! Свят! А я как-то вскользь это отмечаю и дальше киплю.

«Все из-за Егорыныча!» — рычу мысленно, кусая от злости язык, пока шагаю через толпу к выходу.

Как же я его ненавижу!!!

Ка-а-ак…

Внутренняя бомбежка прекращается, едва я сталкиваюсь с выросшим передо мной Нечаевым. Он как скала. Лицо не сразу вижу. Лихорадочно моргая, таращусь на узор темно-серого шерстяного свитера у него на груди. Но знаю ведь, что это он. Чувствую. Безошибочно.

Вскидываю взгляд ради зреющей за ребрами радости. Убеждаюсь старательно: подбородок, губы, нос, глаза, брови, растрепанная челка… Все беру в фокус. И ту самую радость, которая стремительно уходит в сумасшедшую истерию, взрывает, словно баллон с газом.

— Ты что вытворяешь? — хлестко прорезает пространство раскаленный до предела голос Нечаева.

Эпизод тридцать четвертый: Эффект Немезиды

Все забываю, что Немезида не просто прокачанный игрок в этой чертовой экосистеме, а чей-то боевой проект. Навыков и оружия — целый арсенал. И палить в меня — уже привычка.

Только начинает казаться, что нарастил броню против выстрелов с ее стороны. Против вида, взглядов, фраз — всех залпов по нервам. И вдруг она в неясном порыве влетает в меня физически.

Прижимается и обнимает. С неуемным рвением бьется в грудь.

Есть опыт, какая-то своя история, история общая… Но такого еще не чувствовал.

Все по-другому.

Даже тот ток, которым прошивает на момент фиксации — изгибов, тепла, запахов — иной. Рваный. Шальной. Почти губительный. Такое не стирается. Врезается в плоть, психику, память, как первый ожог.

Горячо. Сбивчиво. Больно. Навсегда.

Телесная твердь, вопреки всем законам природы, гнется, гудит и плавится.

Ощущать Немезиду, вдыхать и слушать, сверяя ритмы… Чтоб ее!.. Этого достаточно, чтобы проиграть по всем фронтам.

Но она на добивку, глядя в упор, раздает в лоб:

— Ты меня любишь?

Внутри меня начинается сейсмическая тряска. Она и обнажает слои, о существовании которых я до этой секунды понятия не имел. И абсолютно точно у меня на данную минуту нет представления ни об их структуре, ни о плотности, ни о механическом составе, ни о пористости, ни о связности. Насколько они восприимчивы? Прочны или уязвимы? Автономны или зависимы? Я не знаю ничего. Это вызывает тревогу. А она в свою очередь усиливает колебания.

Меня буквально раскачивает. Что-то готово выплеснуться. Взлететь, чтоб его, на воздух.

Я не из тех, кто добровольно полез бы в мясорубку под слащавым и, безусловно, фальшивым названием «любовь». Да и… С кем? Передо мной Филатова!

Никакой любви нет. И быть не может.

Дичь, блин.

Просто Немезида со своей запредельной избалованностью прям конкретно торкнулась. Не, я сам, конечно, виноват. Шуба, понты — и крышечку у Королевы сорвало. Выкатила предъяву по сердцу.

— Тебе в связи с совершеннолетием в газировку спирта шмальнули? Ты о чем вообще? О какой любви говоришь?

Я в глухую.

Она мочит:

— О той любви, что измеряется… в килотоннах, мегатоннах… в тротиловом эквиваленте!

Чушь полнейшая.

Но именно эта формулировка взрывает мне мозг. Теми самыми мегатоннами. Без прелюдий. Так что никакие предохранители не срабатывают. И огонь идет по нервным трассам ниже. Пробирает до самого нутра. Да что там нутро! Пламенем заволакивает душу.

Провести какую-то дифференциацию по части чувств нереально. Замер не берется. Внутри слишком громко. Чистая энтропия.

Еще и Филатова феноменальную истерику разворачивает. Выбивает признание с таким, чтоб его, отчаянием, словно без моей единицы в числе своих верноподданных тупо погибнет.

Это что? Агония тщеславия? Или его расцвет?

Так важно, чтобы все ее любили? Очешуительные у Королевы прихоти.

Ясен черт, я, так или иначе, всю эту дурь блочу.

На хрен надо. Не дебил. В цирк с бензопилой не играю.

Ей вру, что дарил чертову шубу со злым умыслом. А себе — что рубить махом четыре года ежедневного контакта — плевое дело.

Угу.

Надо просто щелкнуть тумблером. Надо, и точка.

Чтоб его…

Подсел ведь на эту адреналиновую иглу. На эту гребаную Филатову.

Ломает без нее. Корежит. Выворачивает.

Терплю. На характере. Я же Нечаев. Сталь в связках. В голове холод. Тело в огне — не повод сдаваться. Включаюсь в других. Рядом постоянно толпа — лишь бы топке хватало дров.

Говорят, для адаптации требуется двадцать один день. Черт знает, что со мной не так, я облегчения не чувствую. Напротив. Три недели тащил на чаяниях. По их прошествии — и надежды нет. Безысходность гнобит.

Сам по себе я не агрессор. Это факт. Но на конфликте с Филатовой повернут. И от этой зависимости трындец как хреново.

То, что не пишу ей и не свечусь особо — прям подвиг.

Стоит увидеть — мельком, издали — в животе раскрывается какой-то, блин, кратер. И рвется лава. Заливает все чрево.

На фотки и те реакции стойкие. Каждый раз кажется, что легкие, натянув пыли, забиваются, как мешок чертового пылесоса. Еще и шкурит нещадно — такая дрожь охватывает.

Я пытаюсь, но отрицать не выходит: Филатова чрезвычайно красивая. Она топ. Одна на миллиард. Ее разглядывать — сражаться с бесконечностью. И целиком. И в микродеталях, накручивая зум до упора.

Знаю, что в ущерб себе. Нужен полный детокс. Но день за днем срываюсь. Пялюсь часами. Потом, блин, лежу, придавленный бетонной плитой. Сна ни в одном глазу. Нервная система перегружена настолько, что сложно сохранять неподвижность.

Очевидно, чтобы не убиться, мне надо тупо закодироваться.

Но я пока не готов признать. Пока тащу.

В чат со Святом влезаю случайно. Между делом. Крутим с Илюхой стартер, когда мигает дубль, через который мониторю жизнь Филатовой. Руки в масле, но я хватаю телефон, едва вижу чертову фамилию Усманова. Грубо шмыгая носом, на срыве дыхания в спешке скольжу черными пальцами по экрану.

— Подай головку на тринадцать, — просит брат.

Но я не реагирую.

Прочитав адресованную Королеве пургу, ловлю мощнейший удар в грудак. Воздух вылетает, а обратно втянуть уже не получается. Любая попытка вдохнуть вызывает боль. Режет, будто сотнями лезвий.

Тело уходит в панику.

Звон в ушах. В глазах темнота. Молотит дробью пульс. Одуряющим ритмом захлебывается сердце. Разбивает тремором мышцы.

Еще одно сообщение, и наступает странное онемение. Уже не боль. Тупо глухое давление, пульсирующее в груди, словно энергия, которая ищет и не находит применения. На вдохах, которые удается совершить, простреливает аж до лопаток. Те тарахтят, как гребаные закрылки.

— Але, Егор? Ты завис, что ли? Головка на тринадцать!

В семь на меня — не без содействия того же Илюхи — рухнул шкаф. От прилета в грудачину случился пневмоторакс. Думал, что забыл те ощущения. Оказывается, нет. Вот они. Все.

Руки натурально трясет. Измазанный черными пятнами экран дрожит. Заметив это, зло стискиваю резервняк.

— Егор, — в который раз окликает брат. — Че ты там залип? Не до девок. Реал.

Слышу все это будто сквозь толщу воды. Сердце ведь продолжает гонять кровь, а она создает шум. Но я ухмыляюсь и, якобы налегке, подаю головку.

— Щетки держи. Я ротор сниму.

Со скрипом сглотнув, кладу телефон экраном вниз — на стол между запчастей, инструментов и грязных тряпок. Молча выполняю указания. Но эмоционального участия в процессе уже нет. Ноль на массу.

Весь там. В гребаном чате Филатовой с Усмановым.

— Коллектор в нагаре, щетки съедены, бендикс весь в масле — вот и клинит. Надо еще свечи глянуть. Чую, там тоже чернь.

Я киваю.

И возвращаюсь к телефону.

— Да ты на приколе, что ли?.. — бухтит Илюха.

— Минуту.

— Дуй уже к своим телкам. Не беси.

В любой другой день даже не дернулся бы. Остался бы. Однако сейчас… Читаю, как Филатова назначает Усману встречу, и срываюсь в дорогу.

Под снегом к ее дому лечу.

Четкого понимания, что собираюсь делать, нет. Накручивая рукоять газа, ревом двигателя рой бешеных мыслей перекрываю.

Не психопат. Но в тот миг кроет настолько, что чувствую себя именно им.

Одержимый какими-то, блин, бесами, адским пламенем горю.

Дыхание рваное. Густое, как дым. Стекло шлема запотевает. Смахиваю вверх. Лицо начинает сечь крупинками снегами, который на пылающей коже превращается в воду.

Один черт. Не остужает.

Прострелы холода и следующая за ними дрожь не мешают телу гореть.

Ложусь на бак, когда осознаю, что тремор добрался до плеч. И без того кривую линию ломит. Кидает жаром по хребту. Катит накалом до самой поясницы. Там копится напряжением, от которого отнимает ноги.

Ухожу влево. Блеснув фарами по зеркалам раздолбанной маршрутки, стремительно вырываюсь вперед. Вслед разносится визг клаксонов. По боку. Еще сильнее разгоняюсь. Лечу, как комета.

Кафе с нервно-мигающей вывеской, тусклая аптека с проволочной змеей, двухэтажный супермаркет, футбольная площадка, двор… Сбрасывая скорость, ловлю бедрами баланс. Метр, еще два… Вырезаю дальним нужный подъезд. Мотор рокочет на холостых, когда дверь открывается, и на крыльце появляется Филатова, а вот мое сердце — нет. Стынет.

Девчонка замирает. В неоспоримом ужасе таращится на меня.

Снегопад становится громче. Воет ветер.

— Вы когда-нибудь угомонитесь? — частит Юния разъяренно. — Твари! Катитесь к дьяволу!!!

Касательно нашей с Агнией войны она, хоть и является ключевой причиной раздора, не осведомлена. Ненавидит меня по факту. Как Филатова — Нечаева.

Я тоже должен.

Ненавидеть.

Всех их.

Всех.

Именно это ставит мозги на место. Нагло усмехнувшись, закрываю визор и уезжаю.

Пусть мелкая стерва встречается с кем угодно. Пусть едет в чертов Киев. Пусть кидает гребаному Усману сердечки, заваливает его своим дебильным пафосом, как идиотка, навязывается.

Пусть.

Мне фиолетово. Я не сторож.

Говорю себе, что с этой клятой войной все. Но в день Х, накрутив измочаленные за крайние сутки кишки на кулак, стартую в Киев.

Без плана. С четким намерением: забрать.

Эпизод тридцать пятый: Апроприативный перехват

Как это называется, а?

Еще не закрыл проблемы, которыми обзавелся три недели назад, лезу в новый замес. Хоккей, школа, чертова работа и туча ограничений — все идет боком.

Я не могу допустить, чтобы она с ним встретилась.

Я. НЕ. МОГУ.

То, что Филатова покупала билет онлайн — на руку. Знаю все: компанию-перевозчика, номер рейса, время выезда, количество и точки привалов, час прибытия, платформу.

Я выдвигаюсь позже.

До последнего ведь был уверен, что волевая натура выдержит. А она срывается, едва мозг врубает тревогу. Седлая байк, который отец уже раз десять требовал законсервировать до весны, отправляюсь на перехват.

Нагоняю и обхожу тот самый автобус в районе Умани.

От мысли, что совсем скоро увижу клятую Немезиду и увезу домой, кровь в и без того неспокойном теле превращается в кипяток с хрусталиками стекла. Кидает дерущим жаром в наиболее уязвимые участки: горло, солнечное сплетение, живот.

Черт.

Я очень хочу ее увидеть.

Забрать.

Забрать — вопрос жизни и смерти.

Но в районе Белой Церкви, когда до пункта назначения остается еще примерно девяносто километров, план оказывается под угрозой срыва. А начинается все с того, что на очередном обгоне байк резко теряет мощность. Выжимаю сцепление, чтобы переключиться, мотор в тот же момент глохнет. Жму на стартер — и ни хрена. Щелчок, и тишина. Движок не крутится. Тупо мертвяк. Выматерившись от досады, возвращаюсь в поток правой полосы и плавно ухожу на обочину. Поймав берцами землю, предпринимаю новую попытку завести. Слышится клацанье, и на том все.

— Чтоб тебя.

Пробую катнуть вперед, колесо стопорит.

Клин подтверждается.

— Лямбда.

Сдергиваю шлем, вешаю на руль и слезаю с мотоцикла. Ставлю на боковую. И пускаюсь наворачивать круги.

Чтоб его!

Выхода нет. Вынужден звонить отцу.

Тот, конечно, без промедления — буквально на втором гудке — берет трубку.

— Да, Егор. Что там?

Я морщусь. Поджимаю губы. Убито качаю головой.

И самым нейтральным тоном сообщаю:

— У меня заклинил мотор.

Папа хмыкает.

— Ты цел? — спрашивает первым делом.

— Господи… Что опять?.. — вклинивается мама.

— Да. Со мной порядок.

— Отлично, — заключает отец. И повторяет чуть тише для мамы: — С ним все хорошо. Не суетись. Сядь. Ну и где ты? — последнее снова мне. — Скидывай точку. Вызову эвакуатор и приеду за тобой.

Тут я еще сильнее морщусь.

— Я не в Одессе.

— Очень интересно, — голос папы становится ощутимо жестче. — А где?

— В районе Белой Церкви.

— Господи!.. Почему каждый мой последующий ребенок — свинюка похлеще предыдущего? Что я делаю не так? — расходится мама, пока отец выдерживает глухую паузу. — Какого лешего ты за четыреста километров от дома, сына?

— Так вышло, — роняю, стараясь звучать твердо.

— Ты хоть понимаешь, сколько раз я от вас, четверых, это слышала?

— Мам… Важный вопрос решаю. Не мог не поехать. Сам бы себя не уважал.

— Тестостерон зашкаливает у вас, а лысею я, — выбрасывает она на тех же эмоциях, но в разы мягче. — Герои, вояки, спасатели — каждый раз одно и то же!

Отец прочищает горло и уверенно перекрывает:

— Стоишь безопасно? Аварийку включил?

— Да.

— Скинь локацию. Сейчас решим. Сегодня день поставок: после обеда из Киева выехало с десяток фур. Свяжусь с ребятами, узнаю, у кого есть место — подберут тебя.

Я не спорю. Сдержанно благодарю. Но когда появляется та самая фура, отправляю с ней мотоцикл, а сам на попутках продолжаю путь в столицу.

Переговорить с Усманом не получается. Влетаю на вокзал за считанные минуты до прибытия автобуса. Сразу иду к платформе — на перехват.

Встаю так, чтобы не промахнуться. Практически в дверях.

Агния Филатова не обладает ни выдающимся ростом, ни хоть сколь-нибудь впечатляющими габаритами. Относительно мелкая даже в свои восемнадцать лет. Но не вычленить ее из толпы невозможно. Красота, грация и неоспоримое превосходство — вот что выделяет Немезиду, делая весь окружающий мир серым.

Чтоб ее…

У меня отменное здоровье. И вообще я железо. Но стоит увидеть Агнию, организм начинает глючить. Пульс даже не пытаюсь анализировать. На рванувшем вверх давлении он явно стремится к посмертному рекорду. А вот сердце так или иначе приходится отслеживать. Его просто нереально игнорировать. Чем ближе Филатова, тем агрессивнее его рывки. На расстоянии в семь-шесть метров стартует одуряющее распирание. В четыре-три — горячие уколы. Тот же пневмоторакс тоже догоняет, но, к счастью, на опыте быстро его одолеваю.

Переставляя ноги шире, стискиваю кулаки. Стискиваю и разжимаю. И снова стискиваю. Действия повторяются бессчетное количество раз.

Народу тьма. Но Немезида движется строго на меня. Нет, дело не в том, что я для нее тот же магнит. Просто удачно стою. Упирается, как во внезапно возникшее препятствие, потому как привыкла, что все заранее расступаются. Я тоже привык. Только с ней — стенка на стенку. И ползущий от груди до глаз взгляд ощущается как электричество. От принятого напряжения бросает в жар. Аж кожа сыреет. Ладони особенно.

При первом контакте сводит челюсть. Там тоже простреливает микротоком. Ударным теплом отдает в уши. Ниже — те же вибрации сходят.

Поймав фокус, Филатова прикидывается, будто рада меня видеть.

Не ведусь.

Но за грудиной шпарит. Работа всех систем фигачит по красным зонам.

— Ты что вытворяешь?

Горло стянуто. Голос иначе как тяжелым не назовешь. Сам не знаю, что за металлы в нем звенят. Но навешивает, как ни выдерживаю, люто.

Агния дергается и отступает.

ЗА.РА.ЗА.

Если вздумает бежать, я, блин, не знаю, что с ней сделаю.

Хватаю кисть. Дергаю на себя и одновременно шагаю. Столкновение неизбежно. Но именно этого я и добиваюсь. Выбить из чертовой Агнии дух. А может, беса. Хоть как-то. Хоть что-то. Самого колотит. Скрывать все труднее. Чтобы не выдать тремор рук, так жестко ее ладонь сжимаю, что округлившиеся было губы искажаются от боли.

Все сильнее злюсь. На нее. И на себя.

Лямбда.

За грудиной закручивается долбаный смерч.

— Я тебя спрашиваю: совсем без головы? — давлю, не повышая голоса. Массируя большим пальцем костяшки узкой кисти, только сгущаю тон. — Знаешь, сколько девушек так пропадают? Ты чем, на хрен, думаешь?!

Филатова вспыхивает как спичка.

— Тебе-то что??? Смотри, какой! Три недели скрывался, будто и нет меня! А тут вдруг пятьсот километров преодолел, лишь бы отругать? Нет, я, конечно, понимаю, что буйной собаке семь верст не крюк! Но ты, блин… Че ты лепишь?! Господи, сорок лет тебе, что ли?! Как пенсионер, честное слово! Опять этот гребаный тон! Будто с родительского собрания вернулся! Только ты мне не отец, понял?! Вали, давай! Я перед тобой объясняться не обязана!

Мгновенно впадаю в состояние редчайшей ярости. Чтобы не взорваться и не натворить беды, нуждаюсь в экстренном охлаждении всех систем. Именно поэтому позволяю Филатовой выдернуть руку и рвануть во внутреннее помещение вокзала.

Вдох. Выдох.

В попытке заземлиться использую банальную технику «5-4-3-2-1». Нахожу пять объектов, которые могу увидеть: мигающее табло, кофейный автомат, изучающую меня «мисс Марпл», зевающего полицейского, пацана в желтой парке. Четыре вещи, которые могу потрогать: ремень на запястье, холодный металл серьги в брови, липкую от пролитого кофе плитку под берцем, найденную в кармане спичку. Три звука, которые могу услышать: механический голос диспетчера, скрип тормозных колодок, обрывок разговора. Два запаха, которые могу почувствовать: шлейф Немезиды, кофе. Один вкус, который могу ощутить: та самая спичка.

Нет. Я не остываю. Напротив. В такую злобу прихожу, будто в меня сама суть бешенства вселяется.

Сунутая в рот спичка одномоментно делится зубами на волокна.

Чтоб ее!!!

Сплевывая, как гопота, бросаюсь вслед за Филатовой.

Нахожу ее посреди вестибюля, облепленную шайкой цыганской детворой.

— Тетенька, дай на пирожок, — лепит чумазый паренек лет двенадцати.

— Ка-ка-а-ая я тебе тетенька? — выдыхает раненая до глубины души Немезида.

— Красивая тетенька, — отвечает девчушка поменьше, с заискивающей улыбкой и личным восторгом поглаживая рукав мурчалкиной шубы.

Вклиниваюсь, мягко отсекая мелочь от оцепеневшей в звенящем негодовании Королевы.

— Расходимся. Быстро, — разгоняю, протягивая «старшему» пару крупных купюр.

— Благодарствую, дядь, — толкает тот на блатном, расшаркиваясь в не особо убедительных поклонах. — Ща уйдем. Не вопрос, — заверяет, припрятывая за пазуху деньги. — Только эт… — подмигивает. — Может, погадать надобно? Моя сестра все видит.

Та самая сестра, кивнув, тут же хватает Агнию за руку. «Заглядывает», прежде чем я торможу балаган.

— Никаких гаданий. Нала больше нет, — отрезаю, освобождая ладонь Немезиды. Сжимаю своей пятерней. — Отошли. Живо.

Шантрапа еще раз благодарит и, наконец, уносит ноги.

Отвожу Филатову в сторону. Она, конечно же, тут же достает свое «хамло».

— Ты зачем меня защищаешь? Снова рисуешься, понторез? Меня твои поступки не впечатлят! Я через таких, как ты, как через козла на физкультуре, на раз-два перемахиваю! Свободен!

— Уймись, — рычу ей я.

— О, да! Давай начинай! «Успокойся», «Выдыхай!» «Остынь!», «Слушай меня, когда я говорю!»… И мое любимое: «Приди в себя!». Я ничего не забыла???

— Ля, дурная, — качаю головой.

— Дурная, и что теперь? Что ты мне сделаешь, любитель ладана? Не в твоей компетенции меня исправлять! Пустил! Пустил, сказала! — вырывается, когда блокирую ее у стены. — У меня встреча!

Напоминание про Усманова заставляет мою ярость мутировать и разрастаться до исполинских размеров. Словно огромная склизкая улитка, она скручивается, пытаясь уместиться за моими ребрами. И, один черт, разрывает нутро.

— Никаких «встреч», — чеканю с гарью. — Мы возвращаемся назад.

— Да что ты? Это не я там побежала, волосы назад? — бомбит стерва. — Нет! Не я! Потому что ты мне не указ!

Во мне что-то лопается. Возможно, только одна из мембран. Но этого достаточно, чтобы берега вынесло далеко за границы допустимого.

— Так, значит? Не указ? — даю злости волю. — Попрешься к нему? Вперед! Только на этом, Филатова, мы поставим точку! Навсегда!

— Ты зачем мне это говоришь? Ясно же, что теперь я так и сделаю! Дебил!

— Да пошла ты на хрен! — накрываю, вбивая в стену у ее головы ладонь.

— Сам пошел!

На нас уже обращают внимание. Но мне плевать. С меня, блин, окончательно шкура сползает.

— Закрой. Свой. Рот, — даю последнюю команду.

Филатова его, конечно же, напротив, открывает. Только сказать ничего не успевает. Не сразу понимаю, что ее отвлекает. Вижу, как опускает веки… Невольно залипаю.

— Тетенька, это тебе, чтобы ты не наделала глупостей, — выдает та самая «гадалка», впихивая раскрасневшейся Немезиде записку.

Я отвожу взгляд вбок и, пользуясь паузой, планомерно перевожу дыхание. Только буря, в которую превратился процесс вентиляции легких, не стихает. Да и сердце лупит так, что ребра гремят.

— Платон? — растерянно читает Филатова.

Я машинально смотрю в раскрученный ею мятый клочок тетрадного листа.

Что за бред?

— Так будут звать мальчика, которого ты родишь, — заявляет малолетняя цыганка, важно кивая растрепанной башкой. — От него, — припечатывает, ткнув пальцем в меня, будто иглой. — В районе двадцати лет…

Еще что-то чешет. Я не воспринимаю. Дрогнув в чудовищном ознобе, к чертям отключаюсь. Толку, что на ногах. В мире этом не присутствую. Будто пораженный неясным недугом, внезапно превращаюсь в овощ. Кусаю внутреннюю сторону щеки. Вгрызаюсь прям, чтобы не сойти с ума от дичайшего шока.

— С дуба рухнула? — сердито шипит Филатова. — Иди-ка ты отсюда, пока не схлопотала!

Цыганка отбегает, хихикая над удавшейся шалостью.

— У вас одна судьба, — бросает в довесок.

— Иди, сказала! Иди!!!

И снова раздается звонкий смех, скребущий по перепонкам, как нож по стеклу.

— Всего хорошего, дура! — выписывает напоследок.

— Идиотка… — частит Филатова.

Только я как остолоп стою. Вокруг нас странная аура. Плотная, как дым после салюта. Соображать что-то все сложнее. Я тупо вязну. И кажется, задыхаюсь.

— О-о-о, Боже… — тянет Агния, ошарашенно оглядываясь. Потом и вовсе выкрикивает: — Егор! Она украла мою сумку!

Эпизод тридцать шестой: Непредвиденный гешефт

Ярость, разочарование, обида, ненависть, боль и дикое непринятие — все растрепанные чувства отходят на второй план, когда я оказываюсь в по-настоящему бедственном положении.

Без денег. Без паспорта. Без телефона.

Даже мысли о Святославе Усманове — как-никак, любви всей моей жизни — меркнут.

Кэмпбелл назвал бы это погружением в чрево кита[44]. В метафорическом смысле, конечно. Выражение сигнализирует о попадании в чрезвычайно сложную и опасную ситуацию, из которой трудно выбраться.

Ведь догнать цыган Нечаеву, который в очередной раз приходит мне на помощь, не удается. Вся эта толпа мистическим образом исчезает. Опрос находящихся в здании автовокзала людей результатов не дает. Никто их не видел. Нонсенс.

Я очень стараюсь не подаваться панике. Но это реально сложно.

— Что я буду делать?.. — выдыхаю, едва поспевая за мрачно рыскающим по клятому автовокзалу Егорынычем. Он уже проверил все мусорные баки в надежде, что шантрапа, забрав деньги и телефон, избавилась от бесполезных для себя вещей. В частности, от нужного мне паспорта. — Боже мой… Как я доберусь в Одессу??? Предки даже не в курсе, где я… Никто не в курсе! Нет ни копейки! Я не могу купить билет! Не могу оплатить номер в гостинице! А ведь впереди ночь! Хотя какой номер?.. О чем я?! Предки меня просто прикончат, если я не приду ночевать!

Нечаев обращается в администрацию. Настойчиво требует показать записи с камер видеонаблюдения. Но чертовы клерки говорят, что для простых смертных подобные услуги не предоставляются, и отправляют нас в полицию — писать заявление и возвращаться с подобными запросами только при поддержке сотрудников правоохранительных органов.

— Очевидно, что у вас тут какой-то сговор, — выпаливаю, на нервах треская ладонью по стойке. — Думаете, все схвачено? Как же! Мы сейчас пойдем в полицию и вернемся уже не за записями, а по ваши души!

— Девушка, вы в своем уме?.. — блеет администратор. — Прекратите хулиганить, иначе я буду вынуждена вызвать охрану.

— А вот это вот о-о-очень интересно. Ну-ка, вызывайте!

Уж что-что, а отстаивать свои права я мастак. Возмущения так и прут! Жаль только, Егорыныч, прихватив поперек тела, волочит меня к выходу.

Я, естественно, сопротивляюсь. Сопротивляюсь, как кошка, которую тащат к ветеринару. Даже за дверную раму цепляюсь. Но Нечаеву — хоть бы что! Выпроваживает, как та самая охрана — особо буйных.

На улице мне по мозгам еще и мороз бьет. Я же красивая — без шапки! Да прям вся налегке: велюровое платье с рукавом в три четверти, капронки и демисезонные ботфорты на шпильке. По уму только шуба. Но и она с киевскими морозами, походу, на «вы».

— Да пусти ты! Я имею право требовать бесплатный билет! — выдаю в запале, когда Егор, поставив на накатанный в лед снег, преграждая путь, не позволяет ворваться обратно.

— Ага, матом тебя прошу: успокойся!

Подошвы тонкие, как бумага. Холод так стремительно просачивается, словно и нет никакой преграды. Будто босая стою! Пальцы мгновенно немеют.

— Просто дай мне вернуться! Я этим беспредельщикам устрою!

Нечаев хватает меня за плечи и, сжимая их, фиксирует от каких-либо рывков.

— Послушай же меня, — вдалбливает тем самым тоном, над которым я так часто иронизирую и при этом проседаю. — Ты без паспорта. Заберут в отделение, будешь сидеть до выяснения. Это вполне реальные перспективы, — страшит, заставляя содрогнуться. Делает паузу и будто бы равнодушно добавляет: — И да, сегодня на Одессу рейсов уже не будет. Не сезон. Ближайший утром.

Меня вновь пронизывает холодом. По спине прям скребет, будто когти вонзаются. Резкие и острые прострелы поражают не только верхние слои, но и глубинные ткани.

— Черт… — выдыхаю потерянно.

И начинаю озираться.

— Что ты делаешь?

— Ищу Свята! — тарабаню, отчетливо подрагивая. — Что непонятно?.. Мне нужны деньги… Нужно где-то ночевать… — вглядываюсь в толпу. Высматриваю. — Он обещал меня встретить. Обещал, — твержу вслух, но по большей части для себя. — Свят всегда держит свое слово. У него всегда все под контролем.

Нечаев позволяет мне отойти, почти потеряться… Толпа ведь моментально засасывает. Кто-то толкает меня плечом, кто-то выдыхает в лицо дым, кто-то над ухом кашляет, кто-то орет… От тотального неприятия чужеродной среды сдают нервы.

Что, если мне придется здесь ночевать?

Свята нигде не видно.

Отчаянно вглядываюсь в каждое мужское лицо, но знакомых черт нигде не нахожу. Сердце бьется в выемке между ключиц. Воздух, несмотря на мороз, ощущается неестественно горячим — прожигает от гортани до легких. Последние, не справляясь с нагрузкой, буквально горят.

— Свят! — зову, продираясь сквозь толпу. — Свят!

— Агния… — летит мне в спину отрывисто. И Нечаев, сжав мой локоть, разворачивает к себе. — Он, походу, свалил. Пока мы шарились по вокзалу, час с лишним канул.

— Это все из-за тебя! — горланю я. — Из-за тебя он ушел! Из-за тебя я в полной, блин, жопе!

Егорыныч с такой силой стискивает челюсти, что на щеках дергаются какие-то мышцы и появляются заломы, а губы белеют. Во взгляде концентрируется яростное напряжение, которое давит, словно надвигающаяся морская стена.

— Классика жанра, — отгружает с иронией, которая слишком явно отдает горечью. — Ну из-за кого еще, если не из-за меня.

И уходит.

Я цепенею, словно мне в позвоночник влетел левый стержень. Прошив до самой земли, он, очевидно, меня пригвождает. Растерянно моргаю, пока не осознаю, что Нечаев не ради демонстрации своего ко мне отношения ушел. А с какой-то определенной целью. И я… Я просто должна поспевать. Чертыхнувшись, срываюсь с места, не позволяя самолюбию кинуть уже наметившиеся корни новой обиды.

— Куда мы идем? — шепчу, едва удается поравняться.

Ноль реакции.

Каменный профиль Нечаева не иначе как памятник непрошибаемой сдержанности выглядит. Отрублены все эмоции.

Бесит! Аж все тело зудит!

Уже полностью стемнело. И та жуткая дубарина, что висит над городом, похоже, не предел. Температура продолжает падать. Дыхание переходит в пар.

— Знаешь, я себя не настолько легко на льду чувствую. Особенно на шпильках, — информирую с плохо скрываемым раздражением. — Ты не мог бы шагать медленнее?

И снова молчок.

В действиях тоже без изменений. Как шел своими метровыми, так и идет.

Разозлившись, припускаю бегом, чтобы встать перед ним.

Во взгляде, который в меня упирается, есть нечто звериное. Так смотрят, когда до прыжка, чтобы разорвать кого-то на куски, остаются считанные секунды. Но я не думаю, что хочу сдвинуться. Я опускаю взгляд на его губы, ловлю выдыхаемый им пар и думаю, какой температуры сейчас его язык? Ледяной, как все части меня, промерзшей буквально до костей? Или все-таки теплый, несмотря на погоду?

Лицо щиплет. Это последствия и холода, и злости.

Нечаев такой высокий и крупный.

Господи… К чему это я?…

Может, хочу убедиться, что он позаботится обо мне? Почему он не озвучивает планы? Не обещает, что все будет в порядке?

Не то чтобы я на что-то в отношении него притязаю… Просто неопределенность плохо сказывается на механизме принятия решений. Если бы он что-то сказал, я бы сумела переориентироваться! А так… На почве спонтанных эмоциональных позывов попадаю в состояние обнуления и пересекаю красную линию, которую ни при каких обстоятельствах пересекать нельзя.

Да, эта линия — здравый смысл.

— Ты же следишь за мной? Для этого есть отдельный телефон? Дай мне его. Я через учетку этих гадов найду.

— Приди в себя, — режет Нечаев хрипом.

На этой фразе я вздрагиваю и сильнее расхожусь. Но будучи, как мне тогда кажется, чуть умнее, смягчая тон, очень даже вежливо прошу:

— Пожалуйста, Егор, дай мне телефон. Я поменяю пароли, сделаю запрос на гео и верну.

И Нечаев, поддавшись, лезет во внутренний карман куртки.

С улыбкой принимаю его накаленный взгляд. И только мобильник оказывается в моих руках, швыряю его за перила, у которых стоим, прямиком в реку.

— Ты рехнулась? — взрывается монолит.

— Не смей следить за мной! Никогда!

— Ты, блин… — бомбит сбивчиво. Взгляд еще более суматошно скачет: то на меня, то на водную гладь, то в сторону, то в небо. — ДУ-РА!!! — рявкает, сотрясая ладонью воздух. — Браво, — чуть тише, будто срываясь. — Теперь мы полностью без связи. И без денег.

Меня пробирает.

И его гнев, и слитые смыслы… Доводят до паники.

— В смысле?.. — почти стону.

— В том самом, — отсекает Егор, еще раз рубанув пятерней у виска. Да, этим жестом он ставит мне диагноз. — Это был мой основной телефон. Телефон, к которому привязаны все карты. Твой я пару дней назад сам разбил.

— Нет, нет, нет, нет… Это невозможно… — шепчу, обхватывая ладонями голову. Уже через мгновение раскидываю руки, шагаю к Нечаеву и набрасываюсь: — Зачем же ты дал мне его?! Ты дубина! Я просила свой! Свой!

— И тут я виноват?! — выбивает он в ответ. И кроет ором: — Затем!

— Физических карт у тебя нет? Налички? — вопрошаю почти с отчаянием. — Хоть чего-то?..

Когда лезу в него взглядом, с той же целью — умолять, Егорыныч сердито отмахивается:

— Нет.

Шагнув к барьеру, вцепляется ладонями в перила.

— И что?.. Что?.. Что мы будем делать?.. — позорно истерю я. По щекам, к моему полному ужасу, начинаются литься слезы. Я не могу их остановить. Захлебываюсь. И не придумываю ничего лучше, как объяснить: — Знал бы ты, ка-а-ак я з-замерзла-а-а…

Нечаев оборачивается и видит меня ревущей.

Я готовлюсь к упрекам, что вырядилась не по погоде. Или просто насмешкам.

Но…

Вместо этого ловлю растерянный, но теплый, почти ласковый взгляд. В нем, конечно, есть и сомнения. Но доброты и чего-то типа заботы в разы больше.

Я не узнаю своего врага.

Из-за этого впадаю в такой ступор, что даже плакать не могу. Только тихо всхлипываю, пока он, чуть хмурясь, снимает куртку. А затем и…

— Возьми, — протягивает мне теплейший шерстяной свитер, оставаясь в байковой рубашке. — Надень поверх платья.

В тот момент не смею спорить.

Дождавшись, когда Нечаев натянет куртку обратно, даю ему подержать тяжелую шубу и ныряю в пропахший ароматом необузданной и будоражащей силы пуловер.

Боже…

Какое блаженство!

Весь тот отрезок времени, который занимает у нас переодевание, трясемся от холода и смущенно отводим друг от друга взгляды.

— Лучше? — спрашивает Егор, едва застегиваю шубу.

Нет, я не могу смотреть ему в глаза. Категорически. Просто плавлюсь.

Так быстро согрелась?

— Угу, — толкаю и отворачиваюсь.

Но он определенным образом шагает — как конь в шахматной партии — и вновь оказывается передо мной. Казалось бы… Мат он мне не объявит, и с доски не выкинет, но одного его присутствия хватает, чтобы ощутимо прижать. Чисто энергетикой.

— Вытри быстрее, пока не стянуло кожу, — говорит, вручая мне носовой платок. — Не бойся, он чистый. Мама приучила с собой носить. На всякий, — выдает с паузами, но по-нечаевски твердо.

Я растерянно моргаю и, чувствуя, как та самая влага стынет, вздрагиваю.

— У меня в сумке тоже были и сухие, и влажные салфетки, — бормочу, спешно промокая лицо и пряча платок в карман.

А Егор… Он берет меня за руку.

Его ладонь большая, грубая, горячая и такая надежная. Смыкаясь вокруг моей, она дарит ощущение уверенности и безопасности. А еще… О, Боже… При контакте с ним в мое запястье бьет жгучими вибрациями, словно бы я подключена к сети. От этих зарядов во всем моем теле начинается странная лихорадка.

— Пойдем, — роняет Нечаев, подтягивая меня к пешеходному переходу.

— Куда?.. — шепчу я рвано. Дезориентирована полностью. Внешне и внутренне. — Что мы будем делать без денег?

— Не переживай, мурчалка. Заработаем.

Эпизод тридцать седьмой: Нищета как форма сближения

Кэмпбелл, разумеется, не объяснял, как вылезать из чрева кита. Сказал лишь, что оттуда выходят просветленными. Подсказок не будет. Ни одна внешняя инстанция их не даст. В этом вся суть.

Слушай себя. Решай. Действуй.

Для этого нужны ум, толика храбрости и кое-какие силы.

У меня все необходимые ресурсы в наличии. Но в тот вечер — очевидно, от холода — вывести все это в активную фазу не получается.

Так что я просто сдаюсь на милость Нечаева.

Доверяю ему с ужасающей легкостью. Будто и не было четырех лет войны.

Господи…

Я даже не осознаю, в какой момент перестала сопротивляться.

Нет, отойдя от истерики, я, естественно, принимаю вид умеренно-высокомерной сдержанности. Но ядом брызжу порционно, без стандартных спецэффектов.

— Ты прикалываешься? — реагирую на выданный Нечаевым план. — Петь в переходе? Ни за что!

— А что ты предлагаешь, Ага? Времени в обрез. Где еще можно за несколько часов двойку косарей поднять? Хотя бы замахнуться? М? Нет, я бы разгрузил пару вагонов. Не вопрос. Только на это уйдет вся ночь. И хрен меня там ждут, и хрен столько заплатят, — аргументирует свою позицию Егор.

Вытягивая паузу, с настойчивым внушением смотрит мне в глаза.

Это так не похоже на нашу привычную ругань… Стоя у одной из самых оживленных станций метро, мы, скорее, дискуссируем. Черт. Это очень странно ощущается.

— Поезд в десять вечера, Ага. Вот на него надо кровь из носа успеть. Родные, верняк, сходят с ума. И твои, и мои. Утром попадем домой — уже не жестяк. Прикинь, если встрянем тут на день-два, неделю?

Рисуя такие перспективы в своей голове, содрогаюсь от жути.

— Меня, конечно же, убьют, — бубню, дуя губы.

И на автомате включая режим защиты, обхватываю руками плечи.

— Да и меня славно рихтанут, — признается Нечаев с простецкой прямотой.

Я все еще опасаюсь упреков. Понимаю, что большая часть вины как раз на мне. Но слышать это от него не хочу. Не вынесу.

— Мы могли бы одолжить у прохожего телефон, чтобы позвонить кому-то из родни и попросить деньги, — выдвигаю крайне несмело. Мысль разваливается раньше, чем я ее озвучиваю. Злюсь, а поэтому выпаливаю: — Петь в переходе — это позорняк!

— Позорняк — это наворотить столько, сколько мы сегодня, и клянчить у родни деньги, чтобы вернуться домой. Должны справиться сами.

Выхватываю из его ответа только «мы».

Он берет ответственность.

О-ЧУ-МЕТЬ.

«Ладно… Мне надо подумать…» — тяну мысленно.

Но думать некогда!

Нечаев вновь берет меня за руку и тащит вниз по ступеням в переход.

Что он творит со мной? Почему этот простой контакт такой волнующий?

Нервные волокна издают вибрирующий и гудящий треск. Вытягиваются. Делятся. Строят новые связи. А из них — новые обширные структуры. Это невозможно, знаю. Но именно так все и происходит.

В лидерстве Нечаев невообразимо хорош. Без всякого напряга, крайне впечатляюще свой авторитет держит. Я без конца на него пялюсь, едва помня о том, что под ноги тоже надобно смотреть. Стрижка, нос, челюсть и даже кривые губы — все видится сейчас привлекательным. Как так? Наверное, мне от мороза защемило спинной мозг. Из-за этого какие-то сигналы не доходят к головному. Критическое мышление в ауте. Застревая там, за пределами, подвожу итоги: у Нечаева удачные, чисто мужские черты. Когда мужское раздавали, он явно первым стоял! И ведь не только по внешним данным нагреб… Сама суть его — редкий сплав. Породистый, крепкий и надежный.

— У нас даже инструмента нет, — выкатываю последнее разумное возражение, так и не отыскав реальные альтернативы предложенному заработку.

Если честно, то мне и не хочется быть генератором. Хочется оставить Егору ведущую роль.

Зачтется ли мне выход из чрева кита, если все сделает он?

Ох, Боже мой…

Что это за желания? Чтобы я по собственной воле уступила кому-то первенство? Да ни в жизнь!

И тем не менее…

— Ну и что? Выкрутимся, — отбивает Нечаев на уверенном.

С его же подачи подходим к одному из киосков подземки, чтобы просить картонку. Точнее, ящик. Но суть все та же.

Какой кошмар!

Что за дичь? Неужели я вот так вот безропотно буду выполнять все, что он скажет?

— Спасибо, без меня, — роняю с показным снисхождением, когда Егорыныч предлагает поработать над надписью.

Он поворачивает голову, слегка склоняет ее вниз… И, стартуя от глаз, не просто взгляд по моему телу пускает, а ток. По факту. У меня снова начинает барахлить терморегуляция. То холодно, то жарко — без перекуров для пахарей-мурашек.

Чтоб его!

Рядом с Нечаевым весь принадлежащий моему организму живой мир бросается в работу с рвением ударных трудяг.

Еще и мысли в голове сталкиваются, как бамперные тачки на автодроме.

— Я не могу. Это слишком унизительно, — оправдываюсь с подпирающим горло комом.

Нечаев ухмыляется и качает головой.

— Постоишь хоть? Рядом? Или удерешь на другую сторону станции?

Я краснею.

Удрать — предпочтительнее всего. Если бы не одно маленькое «но»: я боюсь потеряться.

Боже, какая дикость!

Я, Агния Филатова, боюсь потерять Егора Нечаева! Во, докатилась! Ахтунг!

Сглатываю и прочищаю горло, чтобы гордо выдюжить:

— Постою.

За этот день столько масок сменили… И прямо сейчас лицо моего врага принимает шальной вид. Уму непостижимо, он как будто бы радуется предстоящему зашквару.

— Я не пойму, откуда в тебе столько счастья? — ворчу, испытывая новый страх. Страх улыбнуться. Чтобы избавиться от тонуса, растягиваю губы, но исключительно с издевкой. — Тебя вообще-то еще опека может забрать. В курсе? С несовершеннолетними всегда так.

Шпилька относительно возраста должным образом не оценивается. Нечаев лишь шире усмехается.

— Филатова, ты прям злодей из мультика. Такая грозная, — брякает на каком-то неуместном расслабоне. — Раз уж мы обмениваемся сопливыми страшилками, в тон пошло бы сказать, что тебя украдут цыгане… — задвигает, играя своими дурацкими пружинистыми бровями. — Но на фоне случившегося чересчур жестоко. А я все-таки не подонок. Поэтому скажу, что я с тетей. В смысле, опеке. Им скажу.

У меня от негодования аж рот открывается. Шумно тяну воздух. Внутри что-то бренчит. Грудная клетка расширяется. Замирает. И сдувается.

«Мы с моей девушкой потеряли все, кроме друг друга. Помогите вернуться домой!» — пишет Нечаев на картонке одолженным в том же киоске маркером, высунув от усердия язык.

Прежде чем начать, бросает мне:

— Не обращай внимания. Это маркетинг.

— Окей, — шепчу, равнодушно пожимая плечами.

В реале же…

Треск нервных структур усиливается. Ощущение, будто на подстанции резко вырос вольтаж. От перегрева меня в прямом смысле шатает. Хорошо, что есть все эти слои: мышцы, кожа, одежда. И все равно кажется, что свечусь и звеню на скачках сети, как лампочка.

Нечаев отворачивается и начинает свой концерт.

Я уже говорила, как печально у Егорыныча с пением? Его ненавидит весь хор! А преподаватель по вокалу — особенно. Но тут, скажу я вам, голос Нечаева на удивление неплохо звучит. Для человека без музыкального образования, вероятно, даже интересно. Все дело в репертуаре. Но в любом случае… Пусть тембр Нечаева тяжелый, шероховатый и лишенный необходимой гибкости, он без музыки — а капелла! — держит ритм.

Мировые хиты, юморные байки, диалог-импровизация с прохожими, отполированная история нашего, как он выражается, «попандоса» — исполняет легко. И мне за него ни разу не стыдно.

Я заблуждалась.

Человека, который держится с таким природным достоинством, невозможно унизить.

Кроме того, раскрывая свой потенциал, Егорыныч выкатывает мощнейшую харизму. Люди, несмотря на вечернюю усталость, охотно останавливаются, чтобы захватить всю версию выступления. Так что вскоре около нас собирается толпа. Сраженные Нечаевским обаянием бабули даже танцуют с ним вальс.

— Держись за него, девонька. За таким не пропадаешь, — говорит мне одна из женщин, подмигивая.

— Да и она хороша! — добавляет вторая. — Ладная, красивая, глазки умненькие, и характер, сразу видно, есть… Ему под стать!

Мы с Егором переглядываемся и вспыхиваем. Забавно, что у меня жар по щекам гонит, у него — по ушам. Аж засмеяться охота. В груди так и клокочет. С трудом подавляю.

С деньгами у бабушек, увы, негусто. И тем не менее, каждая что-то вкидывает. К ним присоединяются женщины помоложе и даже сбившиеся в кучу подростки. А один мужчина, услышав нашу историю, целую пятисотку бросает.

— Ты заставил меня вспомнить самое дорогое, парень… Молодость, — говорит он с явной тоской по прошлому. — Цените каждый день, каждую минуту… Вместе. Не дайте этому гребаному миру вас разделить.

Мы вызываем ложные представления. Маркетинг же. Слова этого мужчины неприменимы к нам. И все же из-за них тело бьет дрожь. На спине особенно ощутимо. По хребту проступает гребень. Да и по обе стороны от него — с опоздание, но лезут костяные щитки. У животных подобные штуки — броня. А мне зачем? Кто усиливает мою уязвимость?

— Спасибо за совет, друг, — благодарит Егор. — Приняли.

Я смотрю, чуть расширив глаза и реально пытаясь принять. К чему это? Мне все так же непонятно, но влезать не осмеливаюсь.

Проходит еще час. Интерес публики падает. Людей, в принципе, становится меньше. Рабочий класс заканчивается. А те, которые еще мелькают, либо критически спешат, либо эмоционально на дополнительные развлечения не заряжены.

В коробке собирается приличная сумма, но явно не та, на которую Нечаев изначально рассчитывал.

— Тут чуть больше, чем на один билет, — изрекает он после пересчета. Смотрит на встроенные в бетон часы. Пихает деньги в карман, картонки — в мусорку. Цепляет меня за руку и дает отмашку: — Погнали.

— Как?.. — теряюсь я. — У нас ведь не хватает.

Но Егор без заминок ведет к эскалатору.

— Договоримся с проводницей, чтобы вдвоем на одну полку пустила. Один черт, ночь. Все спать будут. Никому не помешаем, — отгружает плотными сжатыми блоками.

Благо успели на ступень встать. Благо Нечаев упорно держит за руку. Благо впереди люди. Иначе я бы свалилась.

— То есть?.. — выдыхаю, крепче впиваясь в его ладонь. — Мы будем спать на одной полке?..

Эпизод тридцать восьмой: Возобновление дела

Господи… Я не верю…

Но…

У нас получается. Мы в поезде. На пути домой.

Конец переживаниям.

И плевать, что со Святом встретиться не вышло. Главной цели я достигла.

Рассчитавшись с пропустившей нас по одному билету проводницей, Нечаев ведет меня в купе. Коридор узкий, а сам Егор широкий — в одну линию не помещаемся. Держусь чуть позади, за его спиной. Но руку не отпускаю. Точнее, он мою. Держит так крепко, словно я ребенок, которого страшно потерять в толпе.

Толпы-то и нет. По крайней мере, в проходе.

До отправления десять минут, пассажиры уже распределились по купе. Три из них занимает компания громких, перекрикивающихся через весь вагон парней — по развитым фигурам и одинаковым курткам предполагаю, что это спортивная команда. Стоит мне появиться в поле их зрения, шум стихает, и наступает тишина. В этих немых паузах я ловлю загорающиеся внезапным интересом взгляды. Ничего нового, но пострадавшее ранее самолюбие реанимирует на ура. Особенно, когда Егорыныч еще крепче мою ладонь сжимает и направляет в сторону ребят жесткие встречные взгляды. Вижу лишь профиль, но и этого захвата достаточно, чтобы ощутить исходящую от него агрессию.

«Ревнует! Как пить дать ревнует!» — отмечаю с какой-то дикой, совершенно необоснованной радостью.

Открыв рот, намереваюсь вкинуть что-то типа: «Держи себя в руках, Отелло! За драку нас снимут с поезда!»… Но вовремя опомнившись, его закрываю.

Во-первых, врубленный Егорынычем боевой режим все еще ощущается чересчур подавляющим.

Во-вторых, делаю некоторые выводы после его реакции на обвинения в любви… Если я хочу приручить самого Нечаева, придется действовать не так очевидно.

Надолго ли меня хватит? Сомневаюсь.

Но надо постараться. Я не хочу, чтобы он снова пропал.

Прости, что???

К счастью, у меня нет времени на то, чтобы анализировать свои мысли, какими бы странными они ни были. Мы ныряем в купе, и ориентиры сбиваются.

Егорыныч здоровается с находящейся там женщиной, по-мужски жмет руку ее маленькому сыну, быстро осматривается и велит мне занимать правую нижнюю полку.

Сам направляется обратно к двери.

Я не успеваю ничего понять. Все еще чувствую себя дезориентированной. В какой-то мере даже потерянной.

И вот казалось бы…

До дури независимая автономная единица. Но сегодня — так уж сошлись звезды — я то и дело перекладываю ответственность на Егора и ищу в нем опору. Наверное, можно сказать, что это происходит инстинктивно. Влияет и сложность ситуации, и сам Нечаев. Его ведущее мужское начало.

Я боюсь остаться без него.

Вдруг бросит?

— Куда ты? — нагоняю вопросом, очень стараясь не то что паники не выдавать… Даже холодного превосходства не растерять. — М?

Он смотрит, и за моей грудиной что-то та-а-ак сильно сжимается… А потом вдруг срывается вниз и рассыпается искрами. Желудок принимает образ огромного чугунного казана, который наполнили маслом и вывесили над костром.

— Немного денег осталось. Куплю что-то поесть.

— А… — роняю с плохо скрываемым облегчением. — Ок.

Едва Егор уходит, снимаю шубу и неловко стелю постель. Руки и так деревянные, еще и присутствие посторонних людей вызывает дискомфорт. Кое-как справляюсь, но будь здесь мама, точно бы заставила переделывать.

Боже мой… Мама…

Что они думают? Наверняка с ума сходят! Приеду — набросятся со своими нравоучениями! Хоть совсем не возвращайся. А куда еще, если не домой?..

Пока вожусь, перманентно нервничаю.

Тревожат и мутные перспективы наказания, и отсутствие Нечаева, и общая неизвестность.

В купе вваливается еще одна женщина. Но я особо не реагирую. Выскользнув в коридор, напряженно вглядываюсь в противоположный конец вагона. Кажется, даже не моргаю, пока из тамбура не показывается Егор.

И вот опять…

Можно ведь успокоиться. Он здесь. Не бросил. Успел.

А у меня сердце еще яростнее разгоняется. Проблема не только в скорости, которая растет по мере приближения Нечаева. Проблема в парадоксальном усилении каждой фазы. Вот мышца сокращается, с мощью выталкивая кровь из камер, и вдруг начинает сжиматься, словно ее изнутри вакуумом тянет. Потом так же внезапно, когда мозг уже включает страх, расслабляется и, теряя какие-было границы, расширяется. Мгновение сердце ощущается абсолютно пустым. Задыхающимся, хрипящим и корчащимся, словно завоздушенный насос. И, наконец, насыщенная гормонами лава, будто извиняясь за свое опоздание и сразу же возмещая убытки, стремительно заливает судорожно дергающиеся полости. Так происходит из раза в раз. Цикл за циклом. В груди столь жарко становится, что хочется постучать ладонью. Затушить.

Кажется, коридор за те самые десять минут удлинился. Нечаев та-а-ак долго ко мне идет.

Пытка.

Да, пытка. Но заставить себя разорвать зрительный контакт я не могу.

— Ты чего здесь? — выдает Егорыныч небрежно и… почти бездыханно.

Я не отвечаю.

Когда он останавливается рядом, воздух электризуется, и меня, вроде и ожидаемо, но так разительно шарашит током. Кожа напрочь забывает, что должна быть гладкой. Колючая рябь — вот структура, которую она принимает. Не на секунду, две… Воздействие задерживается и стабилизируется. Хорошо, что помимо моего платья есть свитер Нечаева. Реакции не разглядеть.

Так ничего и не сказав, скрещиваю руки на груди, приподнимаю подбородок и гордо захожу в купе.

Егорыныч шагаем следом.

Поезд трогается, резко дернув за собой вагоны. Наш, естественно, в том числе. Приходится ухватиться за верхние полки, чтобы не упасть.

— Садись уже, — толкает Нечаев в макушку, вмиг усилив гудящее напряжение. Часть коротких волосков встает гребнем, клянусь. — Садись.

— Шатает, — бормочу, чтобы переложить вину за эти колебания на движения поезда.

— Угу. Падай.

Благополучно приземлившись на сиденье, сразу же опускаю голову. Сосредотачиваю внимание на ботфортах, которые пришла пора снять.

— Больше одна в коридор не ходи.

Сердце сбивается. Вместо того, чтобы расшириться, повторно сокращается. Со скрипом. Внатяг. Один плюс — пущенная на волю вольную разгоряченная кровь устремляется под подернутую ознобом кожу.

Пупырышки тотчас тают.

В некоторых графических редакторах есть такая опция: «Сделать прозрачным». Мой организм явно обнаруживает ее у себя. Выжимает ползунок до упора, напрочь убирая плотность верхней оболочки. Именно так я себя ощущаю. Красной настолько, словно кожа стала прозрачной, как стекло.

— Почему это? — шепчу, прихватывая бегунок и стягивая его вниз по молнии.

— Потому.

Я выдыхаю. Но ничего не говорю.

Пихнув сапог под сиденье, берусь за второй.

— Если тебе нужно будет… эм… куда-нибудь, — продолжает Егор. — Скажи, я тебя проведу.

В это «куда-нибудь» он меня уже водил. На вокзале. И я, конечно, не против, чтобы и здесь сопровождал. Не то чтобы боюсь. Просто некомфортно. Поэтому молчу.

— Черт возьми, Ага… На тебе даже носков нет, — пристыжает Нечаев, когда я избавляюсь от второго сапога. — Голые ноги.

— В смысле? — огрызаюсь, глядя на свои ноги. Нейлон, конечно, хоть он и темный, неспособен скрыть, что кожа покрылась от холода алыми пятнами. Но когда я признавала свою глупость? Хм. — Ничего не голые. В капронках.

— Куда только смотрят твои родители?.. — включает «деда». И тут же командует: — Ложись, давай. Грейся.

Фиг тебе.

Просто присаживаюсь, подмостив за спину подушку.

— Обязательно меня позорить? — шиплю, когда Нечаев встряхивает одеяло и наклоняется, чтобы укрыть.

Наклоняется и замирает.

Господи…

Я пытаюсь не залипать ни на его глазах, ни на ресницах, ни на бровях… Пытаюсь.

Нечаев выдыхает, как бык. Я чувствую этот горячий пар той самой и без того прозрачной кожей.

— Ты о чем? — сипит едва слышно.

Красноречиво кошусь на мамашу, которая, пихая своему отпрыску запеченную курицу, только делает вид, что не смотрит на нас.

Нечаев качает головой, грубо встряхивает одеяло, накрывает меня им и достает из-за пазухи замотанный в несколько пакетов огромный пирожок.

Протягивая тот мне, выдает очередное указание:

— Поешь.

Я беру, потому что голодная. Завтрак от мамы — единственный прием пищи за весь это кошмарный день.

Мама…

Разматывая целлофан, загоняю раздражающее чувство вины подальше.

— А ты? — спрашиваю, когда понимаю, что Егор не собирается есть. Сняв куртку, он вешает ее на крючок поверх моей шубы и возвращается к спальному месту с пустыми руками. — Где твой пирожок?

— Я свой по дороге съел, — врет, опускаясь на край полки, рядом с моими ногами. — Очень голоден был, — добавляет, откидываясь спиной на стену и прикрывая глаза.

Может, я и не Шерлок Холмс, но никакими пирожками от него точно не пахнет. Только дымом.

Впиваясь зубами в жирную хрустящую корочку, думаю, как реагировать на то, что Нечаев — мой злейший враг — купил на последние деньги не себе еды, а мне. Пытаюсь даже поглумиться над его манерами. Откуда столько благородства? Кто его так выстругал? Меня вот, как предки ни издевались, сломить не удалось.

Блин, мама…

Зачем он так поступил?..

Внутри все намешано.

Иррациональное чувство вины подкрепляется липким стыдом. И дело не в побеге из дома. Дело в том, что Егорыныч из-за меня останется голодным. Не хочу, чтобы так было. Мне его жалко. Блин, мне за него даже обидно. Потому что я та гадина, которая жаждет посмеяться над отправленной было в мир мертвых любовью.

Ну, то есть обвинением в любви.

Нечаев приехал за мной в Киев, наорал, помешал встрече со Святом, выдержал меня в минуты отчаяния, дал часть своего гардероба, успокоил, за руку везде водил, заработал бабки, купил мне еды, укрыл одеялом — дело возобновляется и отправляется на дорасследование.

Жуя пирожок, представляю, как бабочки-зомби в тесном взаимодействии с электрическими пчелами откачивают «обвинение в любви», которое я сначала вижу в образе милого плюшевого монстрика, а после небольших трансформаций в виде купидона-Дракона в красивом кружевном жабо.

Ах, не могу я… Даже рифма не бьется. Что-то массивное, тяжелое и жгучее распирает мне грудь, не позволяя развлекаться. Помимо нераспознанного сгустка лезут восхищение, уважение, благодарность, нежность… Все эти чувства такие сильные, что просто больно.

Колеса поезда гулко отбивают тарабанящий, но все же монотонный ритм. А вот мое сердце с каждым ударом звучит иначе. Мощнее. Гуще. Резче. Да так оглушительно громко, что в какой-то момент становится страшно за то, что другие услышат.

— Эй, — зову, не понимая в моменте, как должна обратиться. Егорыныч приоткрывает один глаз, и месиво за моими ребрами сжимается, чтобы начать пульсировать. — Я наелась. Может, будешь? — предлагаю ненавязчиво. — Если не брезгливый, конечно.

— Еще чего, — отбивает он хрипло. Смотрит на покусанный мной пирожок с алчным аппетитом. И все равно, прежде чем дернуться вперед, уточняет: — Точно наелась? Денег нет, никаких перекусов больше не будет.

Это уточнение вкупе с предупреждением гонит дофаминовую волну, которая провоцирует выплеск счастья — шипящего и обжигающего, словно расплав железа.

Улыбаюсь, просто потому что не могу иначе. Эмоцию нереально скрыть. Она душит, прет из меня. Даю ей полную волю, чувствуя, как на этой выдаче увлажняются глаза.

— Да, Егор, наелась.

Эпизод тридцать девятый: Черные дыры

— Мам, ну еще чуть-чуть! Не выключай! — ноет мальчишка, всячески огораживая планшет для защиты от матери и, в конце концов, ловко перемещаясь с ним на другой конец ложа. — Халк почти победил!

— Костик… — вздыхает женщина мягко. Не будь здесь нас, возможно, она бы вела себя по-другому. При чужих голос, как правило, не повышают. — Ты и так дольше обычного засиделся. Нельзя столько, Костик. Тем более перед сном.

Стресс и холод, выходя из меня, около получаса в непрерывной дрожи держали. Казалось, скованное льдами и напряжением тело послойно оттаивает. Сейчас все спокойно. Мне тепло и вполне уютно. Но стоит вспомнить о сне, накрывает свежая волна озноба.

Как мы с Нечаевым будет спать?

Я до последнего надеялась, что полка над нами останется свободной, и он сможет лечь там. Но на одной из станций приперся мужик с билетом на то самое место.

Блин, чувак уже храпит!

Женщина на второй верхней полке пока ворочается, но явно настроена уснуть.

Черт, перевалило за полночь.

Сейчас еще мамаша с мелким отойдут в царство Морфея, и все. Пиши пропало. Останемся мы с Нечаевым вдвоем.

— Смотри, смотри, — пищит Костик, не приближаясь, но демонстрируя матери изображение на экране. — Я же говорил! Халк побеждает!

— Господи, сын…

— На самом деле, — глухо затягивает Егорыныч, обращая на себя внимание всех живых и неживых. Говоря про неживых, я со своим своеобразным черным юмором имею в виду бабочек-зомби. Они ведь моментально реагируют. Активируют порхание еще до того, как я впиваюсь в Нечаева взглядом. — Я думаю, Халк устал. Выдохся, понимаешь? — впаривает он мелкому. — Если ты не поставишь сейчас на паузу, то Танос его уделает.

Как же ему идет эта совершенно дурацкая клетчатая рубашка! Такой хорошенький богатырь под мамкиным присмотром. Князь Тьмы в повседневном прикиде! Пряник в клеточку! Как только у этих проклятых Нечаевых такие сыновья получаются?! Все как на подбор — титаны. Еще и обходительные при желании. Очаровательные. Надежные. Сильные.

«Ну ты это… Эй… Завязывай…» — подает голос растерявшееся было эго. — «Слышишь? Нахваливать Нечаева завязывай!».

«Ничего я не нахваливаю! Я издеваюсь!» — огрызаюсь, и сама себе не верю.

— Танос не может победить. Халк герой, — отзывается Костик, но без особой уверенности.

Все-таки мой пряничек звучит убедительно.

Мой?

Блин.

— Все верно. Герой. Но даже герои нуждаются в отдыхе, — говорит он. — Ты же хочешь, чтобы он победил? Ставь на паузу, пусть энергия накопится.

И что вы думаете? Мелкий внимает! Гасит экран и велит матери прятать гаджет. Сам же заваливается на бок, провозглашая, что теперь ему надо быстрее уснуть, чтобы быстрее проснуться.

— Как вы так?.. — обращается к Нечаеву мамаша, едва дыша от благоговения.

— А, ерунда, — отмахивается герой, который не носит плащ. Только клетчатую рубашку. Господи, да далась она мне?! — Нас в семье четверо пацанов. Вот откуда навык.

— Ах, вот оно что! Четверо сыновей! Как здорово! И… Похожи между собой?

«Ложитесь спать, тетя! Вы же хотели спать!» — думаю агрессивно.

Вообще-то мне хочется сказать это вслух. Фиг знает, что останавливает.

— В целом, да. Похожи. За исключением мелких деталей, — делится Нечаев, не замечая моего злого взгляда. — У меня, к примеру, глаза и цвет волос темные — от матери. У остальных светлые — от отца. Чертами же, люди говорят, как под копирку. По характерам тоже много пересечений. Плюс общие ценности. В общем, просчитать реально.

— Обалдеть! Уверена, ваша мама счастливейшая женщина!

— Ага, — улыбается Егор, отводя взгляд в сторону. И вот, пока он смотрит на дверь купе, на его лице проскальзывает какая-то тень. — Она называет себя святой. И это правда. Потому что мы… скотобаза, — заканчивая, невесело хмыкает.

Мамаша Костика теорию со скотобазой, конечно же, отвергает. Возможно, из вежливости. Но, скорее всего, из-за того впечатления, которое производит на нее Нечаев.

— Я невольно наблюдала за вами… — признается, поглядывая то на меня, то на Егора. — Ты очень добр и внимателен к своей девушке. По-мужски заботливый. На вас приятно смотреть.

«Еще одна!» — вспыхиваю я мысленно. — «Это ты просто не видела, как он меня… как… как… как он портит мне жизнь!»

Раздраженно шмыгнув носом, встречаю взгляд Нечаева, и внутри начинают образовываться черные дыры. Сначала вместо солнечного сплетения, потом вместо легких, и, наконец, вместо сердца. Вы вообще в курсе, что такое черные дыры? Это погибшие звезды, которые сжались под собственной тяжестью. Их гравитационная сила настолько велика, что из нее не может вырваться даже свет. Это безграничная бездна, которая засасывает все.

Черт возьми…

Тянущие ощущения настолько мучительны, что даже неподвижность сохранять тяжело. Дернувшись, содрогаюсь и соскальзываю в сторону.

— Спокойной ночи, — желает мамаша, прежде чем вырубить свет и прилечь рядом со своим все еще беспокойно ерзающим сынком.

— Спокойной ночи, — отбивает Нечаев.

Я же просто молча выключаю нашу лампу.

В купе залегает не только темнота, но и тишина.

Какого лешего он медлит? До припадка меня довести решил?

— Ты собираешься ложиться? — выталкиваю грубовато.

И отрывисто.

Каждое слово погоняется дыханием.

— Будет. Тесно.

Именно так это выходит из Егора. Два слова, как отдельные предложения. Мне становится легче, когда понимаю, что с речевой функцией врага тоже что-то неладное творится.

— Поместимся, — фырчу, продолжая играть наперегонки с дыханием.

Стук колес по рельсам, как вы понимаете, скрывает многое, и, тем не менее, мой обострившийся слух улавливает даже то, как Нечаев сглатывает.

— Не думаю.

Стоит мне это принять, поезд выходит на освещенный участок пути. Оранжевые лучи заглядывают в окно, и я, позабыв про дыхание, врезаюсь взглядом в профиль Егора. Отмечаю и образовавшиеся на щеках впадины, и спазмы отдельных мышц, и неестественное напряжение челюсти, и выразительное движения кадыка.

Не знаю, откуда эти мысли… Но мне кажется… Повернись он ко мне и дай посмотреть в глаза, я уйду через окно. Надеюсь, там не глухой лес встретит, а какой-никакой населенный пункт. Фонари же.

Восстанавливаю дыхание, когда возобновляется темнота.

Прижимаю ладони к пылающим щекам. Кусаю губы.

Прочищаю горло и небрежно возвращаю кое-какие смыслы:

— Падай, Нечаев. Сам сказал: даже героям нужен отдых.

Отодвигаюсь на край полки и замираю в ожидании. Снова не дышу. Невозможно же.

Зачем я назвала его героем? Тоже мне!

Ума палата!

Мысленная порка резко прекращается ввиду смещения психологических акцентов, когда Егорыныч, вбиваясь клином под стену, непреднамеренно пихает меня с полки. Исключительно здравый смысл вынуждает нас ухватиться друг за друга. Ничто иное! Моя рука сминает в кулак ту самую клетчатую рубашку, а его — ложится мне на талию. Если точнее, кажется, его тяжелая пятерня туда проваливается, как в каньон.

— Ты такая тонкая, — комментирует свои впечатления Нечаев, явно пребывая в том же полубессознательном шоковом состоянии, что и я. Сдвигая лапу вверх, он, кажется, намеревается совершить паломничество на возвышение моего бедра, но, к счастью, вовремя приходит в себя и возвращается во впадину талии. — Тощая.

Очень приятно!

То толстая, то тощая!

— Зато ты шкаф, — шиплю приглушенно. Отпускаю рубашку, стукаю кулаком и снова хватаюсь за ткань. — Чем вас мать только кормит?.. Наверное, комбикормом.

— Хах. Я ей передам, — выдыхает, обдавая мое лицо горячим паром.

Немыслимо, но меня буквально обваривает. С кожей — первым приемником внешних стимулов — чего только не происходит! И жжение, и мороз, и разряды по капиллярам… Дальше, естественно, благодаря работе нейронов, все по цепочке: молниями в спинной мозг, из спинного — в головной. Гипоталамус активируется, и в кровь летит смесь гормонов. Сердце тут же прибавляет ход.

Куда так гнать?

И все это из-за близости какого-то Нечаева! Какая нелепость! Эмпирически необъяснимо! Не поддается никакой логике!

— Не надо ничего передавать, — негодую тем же шепотом.

Он издает еще один хрипловатый смешок, шумно выдыхает и чуть крепче сжимает мой бок.

Я цепенею, чтобы справиться с враз подскочившим волнением. Но не успеваю, потому как Нечаев подтягивает чуть ближе, вынуждая уткнуться в теплое место под своим подбородком лицом.

Вы когда-нибудь лазили по канату? Если содрать эпидермис, то печет так сильно, будто сами нервы оголились. В моменте болезненнее куда более глубоких ран.

Так вот, сейчас нечто подобное ощущается по всей поверхности моей кожи. Она саднит, словно стерли защиту.

— Спокойной ночи, — тарабанит Нечаев.

— Спокойной ночи, — впопыхах отзываюсь я.

Застывая, пытаемся уснуть.

Но лично ко мне Морфей не приходит. Приходят астрологические бредни. Я представляю себя космосом. Со всеми его звездами, планетами, кометами, туманностями, поясами мусора… И худшие «аспекты» во мне, конечно же, тоже совершаются: Меркурий ретроградит, Сатурн душит оппозицией, Марс лезет в квадрат к Луне, а Хирон капризничает. Вот и не спится. В сознании: то вспышки, то провалы в те самые гравитационные ямы.

Присутствие Нечаева невозможно игнорировать. Как бы тихо он ни лежал, ощущаю его близость каждой клеточкой своего тела.

Не думаю, что он спит.

Не только ведь мое сердце бахает вовсю. Ловлю рукой свидетельства бешенных ударов за грудиной Егорыныча.

Странно, что оно у него так колотится. Странно, что он меня в принципе, пусть и вынужденно, обнимает.

Хотя нет. Ничего не странно.

«Обвинения» же… Ну-ка, Дракон-купидон, отмечай.

— М-м-м… Тебе правда отказались покупать новый мотоцикл? — выдыхаю, чтобы завязать разговор.

Нечаев каменеет и… Не шевелясь, одними мускулами какое-то движение создает. Грудь, плечи — однозначно ползут вверх. А потом снова расслабляются.

— Да, правда.

— И что теперь? Ты сможешь на постоянной основе на байке Яна ездить?

— Нет нужды. Ян сказал, сам подарит на ДР.

— А-а… А что бы ты хотел получить от меня?

Он снова замирает. Но на этот раз ненадолго.

— Ничего.

Я должна бы разозлиться, но сил нет. Поэтому просто сникаю.

— Понятно.

— Ага, я… — начинает было, будто бы выдавливая из себя.

— Можешь предположить, как в этот раз накажут? — перебиваю я, не желая слушать чушь.

— Вряд ли.

— И я… Страшно…

— Да ладно. Не может быть.

В его голосе слышится явное поддразнивание. Но точно сказать не могу. Из-за волнения барабанные перепонки работают, словно динамики с сабвуфером для пульса. А может, и для всего мозга. В ушах очень шумно.

Однако и молчать я не хочу.

Грудь снова и снова стягивает. Чудится даже, что западает вовнутрь. Даже удары сердца с рихтовкой не помогают.

— Расскажи мне еще что-нибудь. Не могу уснуть.

— Что?

— Да хоть сказку! У тебя же есть младший брат? Что еще ты ему впариваешь? Хочу отрубиться, как Костик!

Нечаев снова смеется. Тихо и коротко. Но этого хватает, чтобы принеслись мои мурашки.

— Слушай тогда, Филатова. Есть притча… — Вагон качается, колеса гремят, но гипнотическим эффектом обладает именно голос Егорыныча. — Идет воин, видит озеро. А у воды трехголовый дракон сидит. Воин, не думая, выхватил меч и давай рубиться. Сутки лупятся, вторые… Двум головам хана, когда оба валятся без сил. И тут дракон такой: «Воин, а ты че хотел-то?». Воин отвечает: «Воды попить». Пауза. И дракон говорит: «Ну так и пил бы…».

Нечаев замолкает.

А я, только было расслабившись, подскакиваю.

— Это ты на нас намекаешь? — тарахчу, вглядываясь в полумрак.

За окнами появляются фонари, лицо Егора освещается, и я вижу, что уголки его губ приподняты.

Сердито запыхтев, устремляюсь, чтобы врезать.

Жаль, он слишком быстро перехватывает мои руки.

— Это притча, — стоя на своем, обратно в положение лежа укладывает. — Ша.

— И в чем мораль? — фыркаю я.

— В том, что иногда нужно просто сказать, что тебе нужно, а не устраивать войну.

В диалоге случается новый провал, потому как, заехав в очередную полосу света, мы ведем войну глазами. Не моргая и, кажется, даже не дыша, высаживаем друг в друга все, что только можно.

Когда начинается темнота, продолжаем говорить.

— Ты первый начал! Ты… — не кричу, конечно. Но эмоций много. Прям бомблю. — Ты затеял эту войну! Ты ее хотел!

— Да не хотел я, — отпирается хмуро. — Я хотел раскидать заваренную вами кашу. А ты треснула меня по башке.

— Мало треснула!

— Ну вот видишь… — роняет, оставляя за собой тонну непонятных предъяв.

— Вижу, Нечаев, — цежу я, снова принимая сидячее положение. Он тоже садится. Глядя на пляску света и теней по его лицу, бью в самое, как мне кажется, больное место: — Вижу, что никакой ты не герой. Просто мальчишка, который так и не научился брать ответственность.

Да, все так. Четыре года даром не прошли.

Дракон ущемляется до глубины своей черной души.

— Это я не научился?

— А кто, по-твоему? Я?

— Знаешь что?.. — звучит с угрозой.

Я скрещиваю руки на груди. Но с такой демонстрацией, чтобы это выглядело не иначе как издевка.

— Что?

— Зря я за тобой поехал!

Этот выпад ранит не хуже реального удара. Очень больно. Я даже задыхаюсь.

Хорошо, что Нечаев стартует с места и покидает купе.

Я падаю на ложе, вся сжимаюсь и, закусывая край одеяла, выталкиваю из себя все, что могу. Практически беззвучно, но при этом всю аж трясет.

«Ну вот… Ты снова все испортила!» — долбит мне по мозгам.

И нет, не эго. Конечно, не оно. Ему плевать на Нечаева.

Долбит Дракон-купидон. А подпевают ему бабочки и пчелы.

Чертовы предатели!

Естественно, что на этих эмоциях я еще долго не сплю. С разломом-то в груди! Несколько раз, в минуты отчаяния, порываюсь встать и отправиться на поиски Егора. Но гордость, к счастью, не позволяет.

В сон проваливаюсь незаметно. Как и когда это происходит, не смогла бы сказать даже примерно. В какой-то момент просыпаюсь от странного движения за спиной… Кажется, будто что-то тяжело падает. Не сразу соображаю, что это Нечаев пропихивается. А когда соображаю, отодвигаюсь подальше и снова засыпаю.

Утром нас будит мужик с верхней полки.

— Э, молодежь? Почти приехали. Ща начнут собирать белье, так что… Вставайте, короче.

Я подхватываюсь. Не глядя на Егорыныча, который — краем глаза все же вижу — потягивается, принимаюсь судорожно приводить себя в порядок. Волосы приходится расчесывать пальцами. Можно бы было попросить гребень у мамаши, но для такого я слишком брезгливая. Так что, как получается — так получается. С фаером скидываю свитер Нечаева, швыряю ему. Поправляю платье и надеваю сапоги, шубу.

Молча вылетаю из купе.

Этот дурачок угрюмо идет следом.

На вокзале — точно так же. На два шага сзади держится.

Сказал бы хоть что!

Нет же! Тоже гордец!

Ну и катись ты, Нечаев! Подумаешь!

Нет же! Чешет, провожая до самого дома!

А я возьми, крутанись да поцелуй! В щечку — че попало, с провокацией. И сразу деру.

А он возьми, поймай за руку и… верни.

Припекает горячими губами на морозе так, что все мои планеты не то что аспектами мочат… Напрочь слетают с орбит! А черные дыры засасывают их и все остальное… С ноющей тягой.

О… Боже…

Две секунды. Быстро. Смазано. Так непонятно.

Две секунды, и брейк.

А смотрим друг на друга, задыхаясь так жестко, словно бежали марафон.

Было? Или на нервяке почудилось? Не разберешь!

В глазах до сих пор черные точки, и моментами совсем пропадает видимость. Просто дыры в сознании, памяти.

Только вот губы Нечаева красные…

Ничего не говорю. Просто нет слов. В растрепанных чувствах тупо убегаю. На лестничной площадке выдаю какие-то звуки. Нет, это не смех! Что-то другое вырывается! И я случайно пролетаю свой этаж.

Черте что!

В нервах облизывая губы… А они словно чужие. Не тот вкус.

Выругавшись, поспешно возвращаюсь.

Открывая ключом дверь, слышу топот шагов. Только переступаю порог, предки уже в прихожей.

Взбудораженные до антенн у мамы на голове и воспаленных глаз у папы. Усталые и помятые. А еще потрясенные, словно перед носом не я, а кто-то левый.

Немая сцена.

Они изучают меня. Я — их.

Едва у мамы открывается рот, шагаю. Стремительно. Наперекор. Чтобы забиться под руки, которые она даже не думала раскрывать, и обнять.

— Ты меня любишь? — тарахчу я рвано.

Голос дрожит от потребности. До паники падает.

Мама просто теряется. Но, хвала Богу, ненадолго. После вздоха меняет градус.

— Конечно.

Сжимаю ее крепче. И она меня… тоже. Растирая ладонями спину, дает жизненно необходимое тепло.

Тогда я, вскидывая голову, смотрю на папу.

— А ты? Любишь?

Он тоже не колеблется.

— Конечно.

Пусть не прямо. Повторяет за мамой. Но мне хватает.

Мне спокойно. Мне хорошо.

Особенно, когда оба родителя обнимают.

Наверное, Кэмпбелл — не истина в последней инстанции. Иногда из чрева кита вылезают не просветленными, а просто живыми.

И этого более чем достаточно.

Эпизод сороковой: Инициация Дракона

Декабрь четвертого года войны.

В восемнадцать ни хрена не меняется. Во всяком случае, одномоментно. Идет повторение того же сценария, который проигрывался год, три, пять, десять лет назад — в полночь второго числа мой аккаунт превращается в свалку дежурного мусора.

Лайкая на автопилоте копипасту открыток, всерьез стопорюсь на закинутых от тех, кто ближе, вайбовых фотках и угарных, порой прям трэшовых видосах.

Ник ЯБ”Бароff:Ну че, старый? С днюхой! Теперь можешь делать все, что и так делал, но легально

Что творит? Зачем?

Увидел эти губы — пышные, яркие, раскрытые, как спелый плод — виновники преступления, и накрыл, будто сдачей. Физически ощутил, как ее и меня жахнуло. Жахнуло так, что затрясло. Клетка на клетку, нерв на нерв — все поползло. Осунулось и наложилось, давая новое, трындец какое устойчивое соединение. Чертову взрывную волну.

«…в килотоннах, мегатоннах… в тротиловом эквиваленте…»

Грудь так расперло, что сам не понял, как в реале не разнесло.

А по сути ведь даже вглубь не двинул.

Не двинул, не потому что внезапно обзавелся умом. А потому что, захапав мякоть губ Филатовой, почувствовал, как она, дернувшись, обмякла. Показалось, что отстегнулась. Отстранился, а она глаза открыла и таращится в полной, сука, прострации, словно и правда эти секунды в отключке провела. Потому и не отбивалась.

А мне как забыть?

Господи…Да прибудет со мной сила духа Твоего…

Сила духа выше силы разрушений.

Делаю еще одну тягу и вроде как относительно выдыхаю. На второй подступают другого рода воспоминания. То, что в моменте ударило не менее жестко, чем чертов недопоцелуй с Филатовой. Мать вашу, аж воздух вышибло. Задело за живое. И, безусловно, засело. Как не изворачиваюсь, выскрести не получается.

«Вижу, что никакой ты не герой. Просто мальчишка, который так и не научился брать ответственность!»

Кто она, к херам, такая, чтобы мне это предъявлять?

Мне. Нечаеву.

Филатова. Редкостная дрянь.

Что она вообще знает про ответственность? Что она знает обо мне?

Верни я свое поведение на социально приемлемые рельсы и выведи свою ресурсность на полную мощь, как бы она запела?

Но я, конечно, не стану.

Из гордости на расширение себя за счет других качеств не пойду.

Кипение головного мозга прерывает тарабанящий стук за спиной.

Вот вроде бы восемнадцать, а обосраться с сигаретой в зубах приходится ровно так же, как и день назад. Говорю же, ни хрена не меняется.

Оглядываясь, обнаруживаю за стеклом лыбу мелкого брата.

— Твою мать… — цежу беззлобно, пока тот открывает дверь и просовывает в щель ногу, половину туловища и, наконец, голову.

— А ты че здесь раздетый стоишь? Я не понял, тебе что, не холодно?

Сочетание потрясения, наглости и некой паники — типичный коктейль эмоций от Боди, но не хохотнуть нельзя.

— Сам куда прешь в пижаме? Вернись.

— Я в жилетке и шерстяных носках.

— Вернись, сказал.

Ноль на массу.

— Я пришел тебя поздравить, — стоит на своем, тупо не слушая, что ему говорят. Все, как обычно. — Фух, только закончил плакат! Думал, уже не успею! Мистер Ужас скинул шкуру. В террариуме грязь и вонища, а он до кучи мускусом на стрессе шибанул. Мама приказала убираться и мыть. Еще его в воде замачивал, — закатывая глаза, качает головой. — Столько времени потерял!

— Хорошо, что не в уксусе. Че за плакат? — выдавливаю, хотя часть мозга так и тащит к Филатовой.

Глаза Боди загораются.

Наблюдая за тем, с каким энтузиазмом он разворачивает еще сырой от краски А3, с горечью думаю, что совсем не ценил вот этот славный возраст, когда девчонки еще не разрывают мозг.

— Круто, правда?

— Ага. Круто, — отвечаю раньше, чем успеваю оценить выведенного густыми мазками кисти мотоциклиста. Знаю, что брательнику плохо даются лица. Тут проблемы нет, потому что скрывает шлем. Ну а положение тела, байка, а также все детали ТЗ в модели 2D выполнены идеально. — Реально круто. Молодец. Спасибо. Повешу на стену.

— Море видел? А брызги? А закат? А линия горизонта? Ля, как четко получилось! И куртка точь-в-точь как у тебя! Я раз десять сверял! — делится, захлебываясь эмоциями, которые, очевидно, чтобы не испортить сюрприз, слишком долго держал. — Руль как повернут, видишь?.. — топит дальше на явном разгоне и вдруг резко прерывается. — Че эт? — спрашивает, указывая пальцем на задний двор.

Оборачиваюсь и тут же выцепляю луч света из темноты.

— Как будто кто-то фонариком светит, — бубню я.

А Бодя орет:

— Это сигнал!

Эпизод сорок первый: Смертельное поздравление

— Один час три минуты ночи. Жилой дом на улице Дачной, сто пять. За периметром только что замечена подозрительная активность. Третий и четвертый сыновья семейства, Егор и Богдан Нечаевы, обладающие непреоборимой склонностью к героизму и уже хорошо известные спасательными операциями с некоторыми побочками, направляются к выходу. Камера включена. Объект зафиксирован. Работаем, — заряжает Бодя голосом Каневского, прилипнув глазом к видоискателю той самой камеры.

Пока он гонял в комнату за аппаратурой, я оделся, спустился вниз и на момент начала «репортажа» реально направляюсь на выход. Но это не значит, что я собираюсь брать его с собой.

Оборачиваясь, четко отмеряю:

— Бодя, камеру вырубил, и в койку.

— Что? Какой «в койку»? А если это преступление века? Ни за что!

И прет дальше, упорно пытаясь натянуть одной рукой дубленку. Шапка криво-косо, но уже на башке сидит.

— Назад, сказал, — давлю я строже.

Мелкий стопорится.

После секундной паузы принимает бессмысленность спора и тут же меняет тактику.

— Ну ты че, брат?.. Не руби с плеча, Романыч. По-братски дай выйти. Я тихий буду, зуб даю, — канючит, не теряя борзоты. — Не, ну не будь зверем. Че ты меня здесь оставишь? Меня же от тревоги порвет. Ну не бросай, а? Я же свой. Вдруг помощь нужна будет? Или алиби? — накидывает варианты полезности. — А может, сви-де-тель… — растягивает заговорщически, дерзко подергивая бровями.

— Не ной. Не поможет.

— Я не ною, я договариваюсь.

— Я все сказал. Ты не идешь, Богдан, — категорично ставлю точку.

Хватаю куртку и с непробиваемым видом тащу ее на плечи.

— Вот так вот, друзья, нежданно-негаданно подъехал разладик, — гасит мелкий пакостник, возвращаясь к своему чертовому эфиру. На мой скошенный хмурый взгляд уже не реагирует. Молотит дальше: — Похоже, Егор Романович знает, куда идет. Возможно, на сделку с совестью. Это свидание? Похищение? Бегство? Переговоры? Тайный обмен? Разведка? Контакт с НЛО?

— Сейчас будет убийство, — рычу, застегивая куртку. — В пределах этого дома.

— Хм… Что именно замышляет, пока неизвестно. Но мы следствие не прекращаем. Обязательно выясним все детали, — долбит со своим фирменным занудством. А стоит мне, вскочив в ботинки, взяться за дверную ручку, значительно усиливая артикуляцию, на скорости бомбит: — Внимание! Объект движется к выходу! Внимание! Он выходит! Оставайтесь с нами, чтобы…

Закрытая, на хрен, дверь отрезает надоедливый гундеж мелкого. Но не слежку. Оглядываясь, с раздражением отмечаю, что крот продолжает съемку через окно.

Твою ж мать…

Ну да, я не Ян. Яна он бы записывать не посмел. Ян для всех — второй отец. Сказал — сделали. Никто не борзеет. Даже Богдан.

Гаденыш.

Трещать перестал. Всматривается не через видоискатель камеры, а просто через стекло. Выражение лица потерянное, глаза расширенные. Весь, блин, в напряге.

Как тут злиться?

Показываю кулак, лишь бы взбодрить.

Швырнув в снег сигарету, которую поджигал буквально на пару тяг, сую кулаки в карманы спортивных штанов и с показной небрежностью шагаю к калитке. Брови движутся в центр переносицы, образуя ощутимую складку, и вся рожа отнюдь не постепенно принимает угрожающий вид. По сути же изо всех сил пытаюсь унять зарождающуюся на затылке дрожь. Унять ее, к слову, не получается. Затрещав, та сходит вниз — между лопаток, по хребту, до самого крестца. Как долбаный ток.

Есть ведь предположения… Сука, надежды и чаяния.

Бред. Не может быть.

Стоп, на хрен. Не думай.

В попытке приглушить внутренние сигналы, цепляюсь за внешние. В конце участка наряженная Бодей махина — мамина гордость — огромная пышная елка. Смотрю на нее, отыскивая знакомые с детства игрушки: треснутый и склеенный Илюхой красный шар, желтый полумесяц, кривую сосульку, пряничный домик, снеговика в шарфе, дракона с клюшкой. Вслушиваюсь в тонкий звон декора, шелест веток и скрип своих шагов.

Давно неиспользуемая калитка, стоит толкнуть, будто стонами заходится. Бьет по ушам этим визгом дико. Ускоряясь, бросаю открытой, чтобы не возиться с ключом.

Оказавшись за тем самым периметром, долго шарю глазами по сектору, хотя сразу цепляю главную фигуру грядущей партии. Создавая искусственный ажиотаж, тяну последнюю паузу перед лобовым.

Потому как…

Только я беру Филатову в фокус, включается до чертиков опостылевшая биполярка. Разгон от бешеной радости, которая заливает по самое горло, до черной ярости — полторы секунды. Перепад такой, что тупо сотрясает. Накрывает этими долбаными качелями. Размазывает. Стержень, который должен держать прямо, уходит в штопор. Вокруг него нервы и мотает. Все остальное — в кашу.

Мать вашу, что она здесь делает?

Какого черта?

— С днем рождения! — провозглашает Немезида, отвечая на мои вопросы.

Я, блин, сплю? Может, нахожусь в бреду? У меня температура сорок?

Улыбаясь, Филатова выглядит как иллюзия. А уж сахарный голосок, которым запрягает, кажется и вовсе синтетическим. Все это невозможно в реале! Но она… Она, блин, шевелится. Шагает мне навстречу. Мой и без того перегретый мозг, пашущий в режиме полной боевой готовности, экстренно врубает ПВО. Все органы чувств настраиваются на нее.

На попытку понять…

Что же здесь, мать вашу, происходит?

— Тебе, — шепчет, вкладывая в руки что-то непонятное. — Это браслет. Взамен твоего испорченного. Захочешь, будешь носить. Мне просто нечем было заняться. Неделю дома просидела, — вроде как обесценивает вложенный труд, но выглядит при этом чересчур неспокойно. Краснеющей. Задыхающейся. Наэлектризованной. Дрожащей. — Почему ты не приходил? Даже не поинтересовался, жива ли? Может, меня убили, нет? — предъявляет шумно и сбивчиво, пока я, не иначе как в попытках осознать реальность, натираю гребаный подарок. Во все глаза на нее смотрю, а она вдруг начинает захлебываться: — Черт… Я… Я… — Ей явно не хватает дыхания больше, чем на один звук. Ровно до тех пор, пока она, психанув, не переключается обратно на браслет. — Он из паракорда. Семь метров. Cobra weave… Эм-м… Это такая техника плетения. Здесь еще латунная бусина, — постукивает по крупной металлической бляхе. — Шестиугольный щит с покрытием под драконью чешую. Вот.

Закончив, снова мне в глаза смотрит. Явно ждет какой-то реакции. Но я, блядь, в той же прострации плаваю. Не могу даже нахренобобиться.

— Сейчас, — выдыхает Филатова.

Отбегает в сторону, приседает к какому-то ящику, чиркает зажигалкой… Я все не туда. Вместо того, чтобы анализировать, отмечаю, что она сегодня в курточке и джинсах.

Обратно бежит, счастливо смеясь. Горит так, что взлетающие одна за другой ракеты салюта и рассыпающиеся в небе разноцветные искры теряются.

— Хочешь меня поцеловать? — выпаливает, едва успевая передо мной затормозить.

Че, блин?..

Я, сука, даже имя свое забываю. Обдает таким кипятком — с головы до ног, что моментально блокируются все системы организма. Аварийные в том числе. Я тупо начинаю весь трястись. Взрывы фигачат по всему полю. Но самый мощный удар, ясное дело, приходится на сердце.

Его, блядь, просто выносит.

Если бы я мог думать, осадил бы Филатову. Но я не могу. А она все ближе. Клятые фейерверки! Их отблеск в ее глазах — гипноз, выключающий волю. Все мои эмоции, все чувства, все ощущения сбиваются в долбаный сумбур. Швыряет от животного страха до дичайшего трепета, пока не нахожу губы Немезиды своими. Контакт, и линия жизни рвется. На чертов миг. Чтобы после дать таким залпом, словно внутри меня разорвало целую Вселенную.

«…в килотоннах, мегатоннах… в тротиловом эквиваленте…»

Я глохну. Я хрипну. Я слепну.

Такой разгон заряженного до самых высоких энергий, достигающих скорости, близкой к скорости света, ощущаю, словно моя Немезида — чертов ускоритель частиц.

Все? Секрет оружия Филатовых раскрыт?

Да плевать мне на них. Плевать на последствия, пусть хоть весь этот мир сгорит.

Веки закрыты, а зарево буквально выжигает глаза.

Жжет. Сука, как же адово жжет.

И вдруг образовавшуюся вокруг нас резонансную тишину пробивает тарахтящий крик:

— А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!!!

Дергаемся и отталкиваемся друг от друга, словно очередной взрывной волной откинуло.

— ПОЖАР! ПОЖАР! — горланит Бодя на бегу, не выпуская из рук камеру. — ОНА ПОДОЖГЛА НАШУ ЕЛКУ!

Елка… хм… и правда, горит…

С-с-сука! Она горит!

Но самое главное, остатки ракет из ящика продолжают летать. И летают они уже не в небо. А как попало.

— На землю! Всем! — выдаю ревом.

Но это не работает.

Филатова как стояла с открытым ртом, так и стоит. А мелкий продолжает бежать. Схватив первую, силой укладываю.

— Лежи! Не вздумай шевелиться! — приказываю, вдавливая в снег.

— Хорошо, — стонет она рвано.

И я бросаюсь к брату.

— Бодя, блядь… На землю, блядь! СЕЙЧАС!!!

Наконец, до него доходит. Падает вместе со своей камерой.

Без памяти что-то типа «Молодец» роняю и несусь в гараж, чтобы схватить огнетушитель. Когда появляюсь с ним во дворе, из дома высыпают остальные: папа, мама, Илюха.

— Господи… Что здесь происходит? — выдыхает, кутаясь в халат, мама.

Папа же, ожидаемо, включается технически.

— Держись чуть в стороне. Не вдыхай дым. Распыляй, начиная с основания, с боку в бок, — проговаривает так ровно, словно у нас, блин, не угрожающие ничьей жизни учения. — Илья, ты вернись в дом, выдерни пробки.

Салюты уже не летают. Я спокойно подхожу к елке и, следуя рекомендациям отца, задуваю пламя порошком. Оно шипит, но быстро сдает позиции. Несколько мощных рывков, и от маминой гордости остается грязно-рыжий остов с обугленными ветками и обломками игрушек.

— Как это случилось? — спрашивает папа, когда все стихает.

— Это все она! — орет Бодя, размахивая руками. — Филатова!

— Заткнись, — рычу ему я.

Но хер он реагирует. Его чисто разрывает на говно.

— Она выманила Егора из дома! Вон там они стояли, — тычет, гнида, в проем калитки. — У меня все записано, — акцентирует, постукивая пальцем по своей гребаной камере. — Вон там стояли. Она ему что-то нашептывала…«Ля-ля-ля»— типичный девчачий чес! На ухо!

— Бодя, — одергивает мама.

Но говномес не унимается.

— Подожди. Не перебивай, мам. Послушай, послушай, что я скажу… Она его облизывала! Твоего сыночка облизывала! Такая вот бесстыжая!

— Че ты, чучело, мелешь? — свирепею я. — Никто никого не облизывал.

— Ты помолчи сейчас, брат. Помолчи, — тянет гаденыш с чувством явного превосходства. Прежде чем рубануть на весь двор: — Потом они вдвоем целовались!

Еще и содрогается, показывая, как это было отвратительно.

— Хватит, Богдан, — прикрикивает на него мама. — Ты ведешь себя ужасно некрасиво. И по отношению к девушке, и по отношению к брату.

Однако и эта речь не производит никакого эффекта.

— Некрасиво? Она нам елку подожгла! Намеренно! Пироманка, чтоб ее!

— Ля, ты крыса, — отвешиваю я презрительно.

Грубо сплевываю и, ни на кого не глядя, покидаю двор, чтобы нагнать ту самую пироманку.

Эпизод сорок второй: Гори, гори ясно, чтобы не погасло!

Со времен палеолита ничего особо не изменилось. Когда мозг человека чует смертельную опасность, способов утилизировать запущенные стрессовые процессы по-прежнему всего два: броситься на мамонта или сделать ноги. Обычно я без колебаний выбираю первый. Сегодня — исключение. Будучи обладателем не только смелости, но и ума, в конфликт с целой сворой врагов не вступаю.

Бегу.

По идее, физическая активность должна забрать на себя все те ресурсы, которые были вынужденно произведены моим организмом.

Однако… Ни фига.

Тело не перестает гореть, даже когда я добегаю до конца улицы. Именно гореть. Потому что это не искры. И даже не жар. Настоящее пламя — под кожей, по венам, в мышцах и в костях. В каждой чертовой клетке.

«Хочешь меня поцеловать?»

Он это сделал. Сделал.

Нечаев целовал меня. Целовал.

На этот раз точно. Я не сошла с ума.

Все еще чувствую его дыхание на губах. И его вкус.

О Господи… Мир качает, словно после бомбежки. Уши заложены, в них только звон. Весь мозг контужен. На слизистых сушь, аж больно смотреть и дышать. В горле, груди и животе точно все выжжено.

Неудивительно, что ни один из нас не слышал, когда фейерверки пошли не туда. Эта елка и еще сотни других могли сгореть до основания. Мы бы не заметили, потому что в тот миг сами вовсю полыхали.

И сейчас…

Господи, это не проходит.

Кажется, не пройдет, даже если я до самого дома бежать буду.

«…в килотоннах, мегатоннах… в тротиловом эквиваленте…»

Он это сделал. Сделал.

Нечаев меня атаковал.

Боже…

Что теперь? Как теперь?

Я не могу думать. Не могу соображать.

Голова так кружится, что кажется, за ней, как за огромным воздушным шаром, тупо несет. Ватные ноги, которые сами по себе — одна сплошная слабость, поймав пятую передачу, чисто по инерции движутся. Я их не чувствую. Не контролирую.

И чем дальше я бегу, тем сильнее шатает.

Доведенный до критической массы организм включает самоподдерживающую цепную реакцию деления. Из-за нее по телу гоняет безумнейшая дрожь.

И вдруг кто-то нагоняет сзади и, схватив за плечи, не только тормозит мой разгон, но и разворачивает к себе. Я едва сдерживаю крик. Возможно, лишь потому сдерживаю, что встречаюсь взглядом с Егором. Этот неожиданный контакт ведет к еще более неожиданным последствиям — залпу новых салютов. В этот раз прямо мне под ребра.

Господи…

Находящееся в эпицентре взрывов сердце работает как чертов таран, явно намериваясь прорубить себе путь во спасение. Я же стою, бездействуя полностью. Захваченная врасплох, просто бесцельно таращусь на своего врага.

Он хмурый, мрачный. Блин. Весь резкий-дерзкий, будто высечен из гранита. Но глаза… Глаза горят, словно там по сей час распадаются атомы.

Как догнал меня? Бежал?

Дыхание в норме.

Только растрепанные чернильно-черные волосы выдают: бежал. Через ураган, как минимум. Может, даже через семь кругов ада.

Хоть бы!

Мне не по нраву, что он так стабилен, тогда как я задыхаюсь. Смотрю на его красные, почти вишневые губы и задыхаюсь.

Сейчас, когда я еще слишком хорошо помню, какие они — твердые, напористые и совсем не враждебные… Горячие, горько-терпкие, заряженные… С тем самым будоражащим Нечаевским характером… Сейчас мышцы моего пресса сжимаются, с жаром оттесняя и внутренние органы, и бунтующих бабочек, и сумасшедших пчел. В диком напряжении они дрожат, провоцируя болезненные приливы крови. В районе пупка на заломе даже вибрациями стреляет.

— Ты в порядке? — спрашивает, оглядывая с головы до ног.

Голос севший. Низкий и натянутый, будто надтреснутый. Производит мощное впечатление, заставляя мою кожу электризоваться. Плечи, спина и, конечно же, грудь — все осыпает. Лезут не мурашки, а какие-то, черт возьми, горы. В груди еще и вглубь бьет, формируя там, где не достать, острый зуд.

— Ага? Слышишь меня? — давит, подступая ближе и вроде как обеспокоенно перебирая пальцами на моих плечах. — В порядке?

Ну зачем же он так смотрит? Зачем вторгается в личное пространство?

Мой желудок словно резиновый мешок, который какие-то дурные силы оттягивают вниз с одной лишь целью — отпустить. Что следует далее, представляете? Эта чертова штуковина с такой силой лупит мне под ребра, что сердце, позабыв о назначении в штурмовики, едва не эвакуируется через рот.

— В порядке, — выдыхаю рвано, с показной борзостью. — Почему нет?

Несмотря на браваду, жду, что Егорыныч пойдет дальше рефлекторного чисто Нечаевского мужества.

Но ожидания мои напрасны. Убедившись, что я жива-здорова, враг мой слетает с катушек.

— Зачем ты это сделала? — рявкает, встряхивая так, что чуть не рассыпаюсь. — По-твоему это смешно? Весело тебе, блядь? Прикол века!

— О чем ты? — встаю в оборону, едва отступает шок.

— О херовом фейерверке!

— В смысле? Думаешь, я специально?.. — визжу, выпучивая в потрясении глаза.

— А что, нет?

— НЕТ!!!

— Да ладно тебе, Ага, — отбривает с долбаным смешком, не давая мне толком дышать. — Я же тебя не первый день знаю. Все ради цели. Все, блядь, ради цели! — рычит, дергая на себя так близко, словно желает, чтобы я расшибла об него лоб. — Лишь бы на голову выше прыгнуть, да, Филатова? Только на этот раз ты слишком далеко зашла. Ты, блядь, подвергла опасности мою семью. Подобного я не прощаю.

— Ты не слышишь меня, дебил? Я не специально! Как, по-твоему, я могла рассчитать? Просто ракеты кривые попались! Или лунки… Не знаю! Я не виновата! — доказываю с пеной у рта.

Но собака-Нечаев злее меня. Еще агрессивнее прет.

— Ты, блядь, возомнила себя физиком-ядерщиком! Странно, что реальную боеголовку не притащила!

— Да ты, блин… Что. Ты. Несешь?!

— А я думаю, че ты паришь??? Фенечки-хуенички! — так жестко слова отбивает, что кажется, будто каждым физически бьет. — На, кстати… — шипит, словно это воспоминание жалит. Лезет в карман. Копается там и одновременно находит мою руку, чтобы уже через миг шмякнуть на силой раскрытую ладонь подаренный ранее браслет. — Забирай, на хрен!

Внутри меня происходит магниевый всплеск — жгучий, яростный и до одури болезненный. Изнутри прям как лава прет. Слезы брызгают из глаз будто под давлением — я ничего не могу поделать!

Чтобы хоть как-то скрыть, захожусь неистовым ором, еще и слюнями брызжу:

— Да пошел ты, придурок конченый! Пошел!!! Ты!!!

В припадке тем самым браслетом его избить пытаюсь. Когда понимаю, что нужного эффекта достичь можно, только если распустить паракорд, швыряю отвергнутый подарок в снег и колочу гада кулаками.

Только ему плевать.

Отмахиваясь, продолжает крыть:

— Головой хоть когда-нибудь думаешь?!

— Мразь! — кричу, уже охрипнув. — Неблагодарная!!!

Я вся мокрая. Дерусь же не на жизнь. На смерть! Руками и ногами Нечаева луплю. У самой все болит. Он же как камень. Колоссальной энергии требует. Зато мозг доволен! Не на мамонта, так на дракона излишки адреналина, кортизола, глюкозы и всей прочей химии расходую.

Отталкиваюсь, когда понимаю, что физических сил не осталось.

— Чтобы я тебя возле своего дома, возле своей семьи больше не видел! Ты меня поняла? Поняла, блядь?! — горланит, напирая, когда я уже отступаю.

— Да щас!!! — ору, не переставая отшагивать. Тыча в него пальцем, обещаю: — Увидишь, конечно! Увидишь, ублюдок! Не раз! Я посажу тебя на корвалол!

— Филатова, блядь… — рыкает предупреждающе.

Я выкручиваю с двух рук факи.

— Еще раз с днем рождения, мой ненаблядный! — выкрикиваю.

И ухожу.

По дороге домой не успеваю слезы утирать. Плачу практически бесшумно, но совсем остановиться не могу. В груди такая боль бушует, что невозможно терпеть. На вдохах ломает, аж трещит. Всхлипываю. Захлебываюсь. Распухшие губы дрожат.

Виновата ли я? Хоть чуточку?

Да он болван, что ли? В самом деле?

НЕ.НА.ВИ.ЖУ.

Не себя, конечно. Клятого Нечаева!

Что с того, что как дура плела тот браслет? Что с того, что думала о нем? Что с того, что хотела порадовать? Что с того, что столько сил приложила, чтобы выбраться из дома?

Где папа только этот чертов фейерверк взял? Как всегда, на распродаже купил?

Дерьмо.

Предки Нечаева, конечно, охренели. А мелкий как вопил!

Да хорошо все! Поделом всем! Так и надо!

Что с того, что любовный план опять провалился?

Это не потому, что я не попадаю. Я попадаю!!! Просто долбаный птеродактиль выдергивает все стрелы.

Но ничего.

Когда-нибудь будет последняя, которую он не сможет выдернуть, дабы не истечь кровью.

Эпизод сорок третий: Хей-хей…

Есть ли в этом чертовом мире хоть какая-то справедливость? Где?

В упор не вижу!

Пока я просиживаю лучшие годы своей жизни под домашним арестом, гад Нечаев своими вовсю наслаждается.

На свой дурацкий день рождения и новенький мотоцикл от старшего брата из Германии получает, и помпезный праздник в загородном комплексе от предков, и путевку на тур по Южной Америке от остальных представителей элитной семейки.

Счастье от подаренного Юнией телефона стремительно меркнет, стоит только увидеть, какой хайп развели вокруг совершеннолетия Егорыныча. Два дня прошло, а все так и носятся! И, естественно, готовятся.

Господи! Ну что за идиоты?!

Ведут себя так, словно их не на пафосно-унылый выпендреж пригласили, а на открытие Олимпиады в Париже! Минимум! А то и на свадьбу в Букингемском дворце!

— Убогие! — ору я, глядя в чертов экран.

Среди этих убогих и пацаны, и девчонки. Всем этот придурок интересен. Все от него в восторге. Еще и на последнем матче сыграл убедительно. В какое сообщество ни ткнись, везде хайлайты[45] с его рожей.

Даже не знаю, что хуже… Совсем без связи? Или видеть все это?

Назначив мобильник источником негативных эмоций, блокирую зловредный гаджет и исключительно бережно откладываю на тумбочку. Я не из тех, кто, осознавая пагубность действий, продолжал бы гробить себя. Не из тех! Утирая злые слезы, стойко борюсь с желанием схватить телефон и снова начать скроллить.

Кто еще его отметил? Вдруг я не всех девок проверила?

Козлина Нечаев даже не успевает делать репосты. Расшаркиваясь, извиняется за это в сторис.

Ути-бозе, какая лапочка! Приносит он извинения! Всех благодарит! Тю-тю-тю. Тупица!

НЕ.НА.ВИ.ЖУ!!!

Возомнил же черте что из себя! Нет, ему это буквально внушили!

Луиза Левандовски:Ох, Егор Нечаев… Ты всегда был красавчиком. Но сейчас!! Ох-ох, маскулинная стать! С возрастом не просто вырос. Бесценную мужскую огранку получил! Я от тебя балдею! Прилечу из Ирландии, если пообещаешь пригласить на свидание, идет?

Как нечто подобное можно написать парню, спросите вы? Вот и я не знаю! И это только один из сотен комментариев, из-за которых у меня обостряется рвотный рефлекс.

Самое горькое, что в глубине души я понимаю, почему все так восхищаются Нечаевым. Горькое, разочаровывающее и вообще труднопереносимое! С другими девушками Егорыныч тот, каким был со мной буквально пару раз — сдержанный, вежливый и умеренно, будто на определенном инстинкте, обходительный. Без фальши и каких-либо переигрываний. Просто он такой. Маскулинный, чтоб его.

Все мое мужество уходит на то, чтобы суметь признать: быть единственной, кто заслуживает ненависти Егора Нечаева — неприятно, болезненно, тяжело и… волнующе.

Да, мне, черт возьми, по кайфу все его реакции.

Когда он бесится, когда изо всех сил подавляет агрессивные реакции своего звериного нутра, когда взрывается — все это поднимает во мне мощную эмоциональную волну, которая, стремясь накрыть гада, чаще всего разбивается о него, как об отвесную скалу, формируя тем самым в моем организме еще больше атомов феерической взвеси. Чисто адреналиновый шторм.

Я же нравлюсь ему. Пусть хоть треснет, доказывая обратное! Стопудово нравлюсь! И слепому ежу ясно! Глядя на меня, Нечаев не только ненавистью горит. Есть что-то сильнее. Что-то необъяснимое. И куда более опасное. То, что порождает панику в нем самом. Потому и рычит. Глушит злостью.

Это уже любовь? Полноценная?

Наверное, нет. Иначе он бы уже сорвался с цепи, на которую сам себя посадил.

Мне капец как нужно, чтобы Егорыныч, влюбившись, обо всем на свете забыл. Чтобы ни есть, ни пить без меня не мог. Даже дышать. Чтобы как щенок за мной ходил.

Иначе я не успокоюсь.

«Фенечки-хуенечки… На, кстати… Забирай, на хрен!»

«Чтобы я тебя возле своего дома, возле своей семьи больше не видел! Ты меня поняла? Поняла, блядь?!»

Черт.

Как же до сих пор больно воспроизводить эти свирепые слова!

Когда отпустит-то? Отпустит ли?

Я должна сделать что-нибудь ужасное. Должна.

Нет никакого диссонанса в том, чтобы добиваться любви и доводить до белого каления одного и того же человека. Я же его ненавижу! У всех моих целей общие корни, какими бы противоречивыми они ни казались.

«Чтобы я тебя возле своего дома, возле своей семьи больше не видел!»

Нет, это не просто больно. Это унизительно. До безумия оскорбительно, если уж совсем честно. То, что Егор так оберегает своих, а меня, как недостойную его близких тварь, отсекает — ранит до глубины души.

А ведь это меня… Черт возьми… Меня он должен защищать! Яростнее всех на свете. Ценой собственной жизни.

Миг, и меня сносит с кровати. Бросаюсь в очередную авантюру.

«Я же не пропущу гребаное торжество! Кого волнует, что меня не звали? Что строго-настрого велели не приближаться к семье?! В том же весь смысл! Выбесить ублюдка! Заставить его дергаться при одном виде меня! Испортить праздник!» — распаляюсь, переворачивая гардероб в поисках подходящего наряда.

— О, да! — ликую при виде того, который держала на рождественский карнавал.

Когда дело доходит до платья с длинной пышной юбкой, многие шарахаются от красного. Ох уж этот старый добрый риск выглядеть вульгарно! Скольких уже задавил! К счастью, я проявляться никогда не боялась. Нет потребности прятаться. Напротив, хочу заявить о себе. И этот самый красный — это заявка на успех.

— То, что надо! То, что запомнит каждый! — тараторю, прикладывая каскады многослойного фатина то к фигуре, то к лицу.

Вот так вот в считанные минуты меняется мое настроение, буквально улетая вверх по шкале под пик счастья.

— Сейчас… Сейчас все будет… — обещаю себе, ощущая еще и прилив сил.

Кинув платье на кровать, несусь в ванную, чтобы принять душ, высушить волосы и напитать кожу лосьоном. И да, сегодня я супергерой! Не проходит и двадцати минут, как уже обратно бегу.

Заглядываю в спальню к Юнии.

— Ты можешь одолжить мне красные туфли и дать денег на такси до «Коралловой бухты»? — выпаливаю без каких-либо предисловий.

Сестра отрывается от забитого шестизначными цифрами экселя, чтобы посмотреть на меня с вниманием, которого не всегда дождешься от мамы. Вглядывается без варварства, а потому, не встречая протеста, попадает прямиком в душу.

— Это важно?

Вопросы Юния Алексеевна тоже умеет задавать. Ничего лишнего. Сразу вглубь. И что самое главное — без какого-либо осуждения.

— Очень, — сиплю я, сглатывая.

А ведь и правда… Очень важно.

В волнении становится трудно дышать. Давление усиливается. Виски и лоб наливаются болью.

— До прихода мамы с папой вернешься?

— Вряд ли.

Юня вздыхает.

— Хоть на всю ночь не пропадаешь?

— Хоть… бы… — выдаю с провалами, совсем невпопад, потому что никакого понимания, чем моя затея закончится, нет. — Да, конечно! Не пропаду! — заверяю после паузы, лишь бы добиться своего. — О, мне бы еще пригодилась та маленькая белая шубка, которую ты надевала на роспись с Повериным! Знаешь, у меня пышное платье будет… То красное. Дашь?

— Замерзнешь ведь… Эта шуба только для вида. Не греет от слова совсем.

— Ну я же на такси, Юнь!

То ли я реально супергерой, то ли просто нехилым даром убеждения обладаю, то ли сестра видит что-то свое… Не только предоставляет деньги, туфли и шубку, но и помогает собраться, сварганив на моей гениальной головушке офигенную прическу.

— Расскажешь, к кому так спешишь? — интересуется, когда я принимаюсь за макияж.

У меня аж стрелка съезжает. Приходится подтирать.

— Эм-м… Ты хочешь, чтобы я назвала его имя? — уточняю, мозгуя над тем, как дальше выкручиваться. — Знаешь, у чувака не все тузы в колоде… Я немного его стесняюсь. Поэтому не хотела бы озвучивать фамилию. Пока.

— Не все тузы в колоде? — недоумевает Юня. — Это как?

— Ну дурак, понимаешь? — отвешиваю с некой дозой театральности, попутно выводя одну из своих самых идеальных стрелок. — Не то, чтобы прям полоумный, конечно… — бормочу безмятежно. Прежде чем прокрасить тушью ресницы, рефлекторно приоткрываю рот. Поэтому дальше фразы выходят по мере движения кисточки. — Так… Пары винтиков не хватает… Зато тараканов… О-го-го!

Сестра хохочет.

— Тараканы не так плохи, Аги. Это как червячки в органических яблоках. Должны быть у всех настоящих.

— О-о, ну, у моего настоящего они исполинские!

— Тебе нравится это слово?

— Какое? «Настоящий»?

— Исполинский. Ты часто его употребляешь.

Я вспыхиваю. И спешно приглушаю жар кушоном.

— Что? Не может быть, Юнь, — тарахчу, вбивая средство в кожу щек. — У меня богатый словарный запас.

— Да, богатый. Но есть склонность зацикливаться.

Блин, тут она права. Есть.

Но когда я прям начистоту признавала?

— Возможно, — шепчу уклончиво.

— Ты не отпрашивалась у родителей на сегодняшний вечер, потому что знала, что они не выпустят, или потому что только сейчас решила?

— Только сейчас решила. Это сюрприз.

— Для него?

— Умфу, — выдаю, пытаясь одновременно с этим красить губы. — Надеюсь, ты не скажешь, как мама: «От женщины допустим только намек на взаимность. Инициативу должен проявлять мужчина. Именно он…».

— «…должен быть всегда на шаг впереди!», — заканчивает, копируя мамин педантский тон. Я успеваю напрячься, прежде чем Юния фыркает и заявляет: — Это все та-а-акой бред! Нет никаких правил! Универсальных, так точно. В тебе столько огня, Агусь! Ты никогда не будешь позади мужчины. Или, не приведи Боже, ниже него. Не вижу таких перспектив. Честно говоря, у меня трудности с воображением, когда я думаю, кто бы сумел с тобой совладать.

— Может, Свят? — прикидываю, чтобы увязнуть в сковывающей тело неловкости.

Услышав имя своего бывшего парня, сестра замирает. Дело не в удивлении. Конечно, нет. Она в курсе, что я в него влюблена. Мы обсуждали. При чем не раз. Я честно сказала, что хочу связать с ним свою судьбу.

Хочу ли? Влюблена ли?

Вопросы возникают внезапно. И они меня потрясают.

Пока Юния думает, позорно прячусь от ответов, к которым явно пока не готова.

— Свят уж точно не справится, — бормочет приглушенно. — Ты бы за месяц исчерпала весь его ресурс.

Я опускаю взгляд вниз.

Закрываю помаду, бросаю ее в органайзер и, сворачивая все, отстраненно рассуждаю:

— Знаешь, раньше я бы обиделась, что ты не видишь нас с Усмановым вместе. Подумала бы, что все-таки что-то к нему испытываешь, и поэтому не желаешь нам счастья. Но сейчас… — горько усмехаюсь. — Пожалуй, соглашусь.

Не уточняю, что чуть не встретилась с ним в Киеве. Что он не дождался меня на вокзале. И что не озадачился даже, куда я пропала. Написал спустя десять дней, когда появилась онлайн.

— Воплощение королевского шика, — оценивает сестра результат общих усилий, когда я с ее помощью запрыгиваю в платье.

Веду ладонями по корсету и смеюсь. Смеюсь, потому что чувствую себя не просто красивой и дерзкой, ко всему еще и сильной. Заряженной под завязку.

— Спасибо, Юня! Ты — лучшая сестра! — благодарю, обнимая.

— Беги уже, — подгоняет та ласково. — Только осторожно, Аги, я тебя умоляю! И будь на связи!

— Конечно, — отмахиваюсь легкомысленно.

И, прихватив клатч с телефоном, выпархиваю из дома.

Эпизод сорок четвертый: Песни, пляски и гребаные встряски

Я не фанат масштабного движа. Но мама любит собирать толпу. Мои восемнадцать — ясен хрен, отличный повод. Даже с учетом всех факапов, что я за последние месяцы выдал, планируемое торжество не отменяется.

Столы, гирлянды, сцена. Ведущий что-то запрягает. Диджей и музыканты на подхвате. Все как надо. Но не сказать, что прям по плану.

— Богдан! Свинюка ты такая! — взрывается мама, завидев только, как мелкий тащит из-под стола банку с огромными мохнатыми тварями. То есть пауками. — Ты что творишь?! В своем уме вообще?! Как додумался это сюда притащить?!

Бодя, не дрогнув даже, с олимпийским спокойствием водружает пузырь на белую скатерть между тарелками. Манерно поправляет сначала бабочку, затем манжеты, отвороты пиджака… Кладет рученьки на стол. Тяжко вздыхает. Скребет ногтем по тыльной стороне левой руки. А точнее, по взявшейся было коркой царапине. За что, естественно, сходу получает.

— Не дери, — ругается мама после легкого шлепка. — Сколько раз говорить?.. Оно же никогда не заживет.

Богдан кидает лапы в стороны и с самым борзым нахрапом тарахтит:

— В своем ли я уме вообще? Риторический вопрос. Я знал, что здесь будет скучно. Мне эти ваши сборища, если хотите знать, в печенках и почках. А у Аргуса с Арахной идет важный репродуктивный процесс. Надо следить, чтобы она его после спаривания не съела.

Илюха прыскает в кулак. Я, хоть настроение и говно, тоже ржу. А вот у мамы, что естественно, от негодования захватывает дух.

— Богдан…

В этом выдохе со свистом предупреждения не меньше, чем в звуке передернутого затвора.

— Мам, мам, — со смехом тормозит ее Илья, обнимая за плечи и тем самым удерживая рядом с собой. — Не кипятись ток.

— Как не кипятиться? — ворчит, обеспокоенно оглядываясь. — Полон зал гостей, а он с этой банкой!

Гости как гости, их внимание занимает ведущий. А вот официанты в белых перчаточках косятся, выкатывая глаза.

— Посмотри на это с другой стороны, мам, — предлагает Илюха, изо всех сил вытягивая на позитив. — Он умный, — отмечает, подмигивая и без того самодовольной морде по имени «Бодя».

Мама с улыбкой качает головой. Нет, она, конечно, пытается сдержаться, поджимая губы, но они так и так растягиваются, пока на щеках не появляются ямочки. А глаза уж по полной блестят. И явно не злостью. Мелкий, стопудово, тоже это читает.

— Я, безусловно, горда тем, что мой одиннадцатилетний сын знает такие слова, как «репродуктивный». Но не в моменте, — заявляет, пытаясь быть строгой. — И пусть будет уверен, что эта гордость от наказания его ну никак не спасет!

Богдан кривит рот вбок, чтобы безалаберно цокнуть языком. Мол, ему все нипочем.

— Совсем охамел? — выдыхаю я, легко присаживая костяшками в спинку стула, на котором он сидит. — Нормально с матерью себя веди.

Мелкий дергается и ощетинивается.

— Да вы хоть понимаете, какой это труд? — бомбит, обнимая банку. — Я год их расплодить пытаюсь! Год! Тут и свет, и температура, и влажность, и тишина — влияет все! А вы со своим дурацким днем рождения! Если Арахна сожрет Аргуса и останется без кладки, я вам… я… — заикается, не определяясь с действиями. — Идите, короче, хихикайте под все эти глупости! — отвешивает, тыча рукой в сторону распаляющего гостей ведущего.

Накал враз спадает, стоит в поле видимости зайти отцу.

Он оценивает ситуацию и, не задавая никаких вопросов, авторитарно отгружает:

— Быстро взял эту банку и вынес из зала.

Мелкий подрывается, хватает пузырь и с обиженной миной волочится в сторону подсобных помещений.

— Гляньте, идет как Моисей сквозь море, — хохмит брат. — Народ на две волны раскололся.

— Кто-то даже крестится, — подкидываю я, не теряя серьезности.

— А кто-то просто визжит…

— Ах вы… — задыхается мама в возмущении. — Ну-ка, прекратили! Сейчас же! — ругается, приходя в себя. — Поросята!

Прихлопнув Илью, затем меня по плечу, конечно же, смеется. Папа тоже приподнимает губы в улыбке. Ну и мы с братом ржем, че уж.

— Я дико извиняюсь, — встревает подошедший было Яббаров. — Нам крайне сильно и безотлагательно нужен наш Верховный, — заливает в своей обычной манере, прижимая к груди ладонь. — Есть идея.

Я хоть и ухмыляюсь, но умудряюсь еще и хмуриться.

Что он задумал?

Искать отражение своей внутренней задавленной тревоги, связанной с отсутствием понимания, что происходит в жизни Филатовой, при приеме всех сигналов — это трэш, согласен. Но именно так и происходит, когда я ловлю малейшую нестабильность внешнего мира.

Отлично, мать вашу. Она сделала меня полным психопатом.

Я не хочу здесь находиться. Я, как и вчера, и позавчера, хочу к ней.

Но нельзя. Нельзя.

«Я посажу тебя на корвалол!»

Видимо, уже пора обращаться за рецептом.

Рожу опаляет жаром, стоит только вспомнить, как возвращаясь от Немезиды, голыми руками пол-улицы от снега очистил, лишь бы найти выброшенный ею браслет.

Гребаный ад.

И вот на хрена он мне? Кто она такая, чтобы что-то собирать?!

«Бриллиант», билет, браслет… Что дальше, а?

Она издевается, все границы уже перешла, а я, как увалень, все отчаяннее пускаю по ней слюни.

А если…

Что, если правда от души делала? Что, если с салютом реально случайно вышло?

Да чтоб ее!

Она впала в истерику только потому, что провалилась. Из-за злобы своей бешеной. Из-за яростного неудовлетворения фашистских потребностей.

Сука же. Как есть сука.

Я должен ее забыть. Перестать даже думать.

Смотреть на ее фотки, пялиться в окна, караулить у школы… Все это неправильно. Все это лишь усиливает обосновавшуюся за грудиной боль.

— Веселитесь, — добродушно напутствует мама, выдергивая меня из свалки неразрешимых и явно долбанутых мыслей.

— Только без последствий, — наказывает папа.

Я отрешенно киваю.

А Яббаров, как водится, растягивает:

— Обижа-а-аете.

Позволяю этому клоуну закинуть лапу мне на плечи и увести в направлении самой громкой толпы.

— Раскольникова прям-таки жаждет тебя поздравить, — гасит мне в ухо многозначительным тоном. — Всю дорогу только о тебе и говорила. Какой ты классный, как ты ей нужен…

— Сука, Китаец, — давлю я сквозь зубы. — Тебя какой-то дебильный проект в свахи завербовал? Знаешь же, что я такое не перевариваю. Причем хронически.

— Знаю. Но сегодня туса. Сегодня можно. Расслабься, кэп. Будь на чиле. Ты в последнее время сам не свой.

Так и есть. Надо бы отпустить вожжи. Отключить голову и…

Нет, расслабиться мне не дают.

Только я подхожу к Раскольниковой, ведущий выкатывает сюрприз.

— Поздравление для нашего именинника от возлюбленной!

Цок-цок… Стук шпилек, а точнее, их чертов ритм, даже если бы не срезал шум по факту, поглотил бы для меня все. Узнаю ход. Узнаю, и затылок полосует. Оставляет пылающую борозду до самого низа спины. Нервные окончания, будто их реально тяпкой порубало, сходу начинают трещать и искрить.

— Хэп-пи без-дэй ту ю… Хэп-пи без-дэй ту ю… — разливается эксклюзив. Песня банальная. За последние дни до тошноты наслушался. Базар делает голос Филатовой. Вот за него можно отдать все деньги мира. Резонансная глубина, бархатная плотность, кристальный звон, пьянящая воздушность, урчащие вибрации и какая-то уникальная густая дымчатость — это гребаный шедевр. — Хэ-э-эп-пи без-дэ-эй, хэ-э-эп-пи без-дэ-эй, хэ-э-эп-пи бе-е-е-з-дэ-э-эй ма-а-ай ла-а-ав!

Я медленно оборачиваюсь, смотрю на нее, и у меня дергается глаз. Мать вашу, да какой там глаз. Половина чертового лица в движение приходит. А уж когда встречаемся взглядами, по телу ползут ожоги первой-второй степени.

Что за вид?..

Какое там поздравление? Показательная казнь!

Ни с облаком, ни с бутоном Немезиду, несмотря на объемы и структуру юбки не сравнить. Филатова в красном — это огнище. Мать вашу, чисто пожар. Я максимально далек от фешн-индустрии, но в ее случае оценить, насколько удачно этот цвет оттеняет кожу, волосы, глаза — да, блядь, все лицо! — способен. Бант губ под тем же красным кажется еще больше, еще изящнее, еще сочнее… Сука, запредельно красиво. Так и манит вскрыть. Подарок же, нет?

Чтоб ее!

Меня ледяная ванна не спасет. Варит жаром до кости. Вот что бывает, если медлить с медицинской помощью. Третья-четвертая степень, привет.

Друзья, родня, долбаный ведущий — все будто онемели. Лишь мое тяжелое дыхание четко бьет тишину зала.

— С днем рождения, мой любимый мальчик! — лепит озверевшая под завязку.

Никаких фейерверков не надо. За грудиной рвет петардами. Да так, что мозги после звона заволакивает дымом.

Отмираю, чтобы резко двинуть к гребаной сцене.

Эпизод сорок пятый: Каламбур контрастов

My love…

Конечно, я издевалась. С наслаждением. На полном ходу.

Вломиться к зверью в разгар веселья и выйти на сцену — все равно что добровольно стать мишенью для всей своры.

Но мне фиолетово.

Я в ударе. На кураже. В броне из лютой самоуверенности.

Офигенна. Всемогуща. Убийственно хороша.

Однако…

Стоит моему главному врагу начать поворачиваться, как меня парализует. Чертов миг превращается в вечность. Кажется, я вот-вот задохнусь, лишусь сознания или паду замертво от серьезного приступа.

Давай же… Ну…

Боже…

Нет-нет…

О-о-о Бо-о-оже!

Бах, бах, ба-а-ах… Сердце отбивает свое и уходит в тишину.

Егорыныч ведь завершает оборот, смотрит на меня, и по его непробиваемому, якобы каменному лицу пробегает судорога.

Да! Господи! Да!

Воспринимаю это как поражение цели, и тут же чувствую себя лучше. Сердце срывается в работу. Пускай нестабильно, с гиперусердием и смертельными переворотами, но мне нормально. Да Боже мой, мне отлично! Все, что болело внутри, восстанавливается до заводских настроек, чтобы в моменте взорваться безграничной радостью.

Глаза Нечаева лижут меня пламенем. Под одним из них задерживается нервный тик. И хоть челюсти гада сжимаются, превращая жесткое, но определенно красивое мужское лицо в железобетонный квадрат, ведущие мускулы продолжают подрагивать.

Господи, ну какое же удовольствие быть в восприятии своего врага воплощением совершенства, от которого захватывает дух.

— С днем рождения, мой любимый мальчик! — мурлычу с приторной нежностью.

Тон лишь немного срывается, выдавая из-за бомбящей нутро взбудораженности неуместно звонкие пики. Ну что ж… Как есть.

Я очень счастлива! Очень!

Егорыныч на взводе. Видно, что его прям ведет. И дело не только в переживаниях за родню. А-ха-ха, да сам факт, что я предстала перед сворой, как его возлюбленная, до скрипа режет ему по нервам.

О-о, Боже…

Он направляется ко мне.

Сглотнув, не теряя грации, отступаю в сторону, чтобы дать ему место для маневра, словно жду, что, взойдя на помост, он упадет передо мной на колени.

Вместо этого получаю:

— Какого хрена?..

Выдох жесткий и горячий. Действует как беспощадные оплеухи с двух рук. Злит неимоверно! Про счастье свое забываю. Одно утешение — все происходит тихо, никто больше не слышит.

Обороняюсь взглядом. Хотя какая это оборона? Если бы им реально можно было убить, от ублюдка бы осталась горстка пепла.

Господи…

Почему мне нравится вид этого типа в костюме?! Почему он кажется мне неимоверно привлекательным?! Почему так жадно хочется зрительно его поглощать?!

— Егор, — окликает старик Нечаев, заставляя сыночку так напрячься, что меня от демонстрации сдерживаемой им силы обкидывает мурашками. Столько в нем джоулей! Ошизеть просто! Прислушиваясь к голосу отца, огненный не сводит своего раскаленного взгляда с меня. И да, нервы вокруг его левого глаза снова шалят. Даже кольцо в брови дергается. — Представь девушку.

Губы Егорыныча распахиваются, и он судорожно втягивает воздух. Глаза при этом выражают ужас и маниакальную решимость прикончить меня и спрятать мой труп под дощечками сцены. Столько стыда и страха моя персона в нем вызывает, что будь шанс провернуть грязную работу незаметно, клянусь, он бы это сделал.

Во мне же подобная реакция откликается двумя конфликтующими чувствами: гневом и упоением. Да, меня бесит, что Егор меня стыдится. Но в то же время я до безумия рада вот этому его состоянию адского смятения.

Пусть трясется хотя бы внутренне!

— Представлять — лишнее, пап, — давит чешуйчатый сквозь зубы, не разрывая зрительного контакта со мной. — Весь город в курсе, кто она.

Звучит так натянуто, будто его кто-то за горло держит.

Отец и держит, да.

— И все же, — настаивает он. — Будь добр.

Я улыбаюсь. Воздух между нашими глазами трещит. Часть джоулей явно преобразуется в ватты. С моей стороны поток не слабее. Вот и шарахает так, что кажется, еще чуть-чуть, и раскидает по противоположным концам зала.

— Аг-гния Филатова, — отрыгивает Егорыныч с ненавистью.

Я вспыхиваю от довольства.

Понимая, что ничего плохого он мне при семье не скажет, с притворной робостью опускаю взгляд в пол, прихватываю подол и изящно приседаю.

Вернувшись в исходную позицию, премилым тоном вывожу итог:

— Та самая. К вашим услугам.

Вскидываю голову вверх и с искренним интересом оцениваю лица присутствующих. В частности преступной семейки.

О-о… Они меня потрясают.

Мама Нечаева улыбается не менее тепло, чем при нашей первой встрече на хоккейном матче. А старик… Он мало того что совсем не старик!.. В шикарной физической форме!.. Так еще и красавчик! Породистый, как культовая кинозвезда! А ведь и правда, все сыновья на него похожи. Не то чтобы мама не очень… Очень даже очень! Господи, что я несу??? Просто она — другой вид. Женский. Мягкий. А мужская ветка рода Нечаевых — генетический джекпот прокачанной Y-хромосомы. И этот джекпот — точнее, его основной раздатчик — тоже вполне адекватно на меня смотрит. Без какой-либо злобы. В напряге только стоящий рядом шкаф — очередной сыночка. Какой он там по счету? Кажется, второй. Илья.

— У тебя восхитительный голос, Агния, — говорит мать семейства.

Я теряюсь, потому как похвалы здесь уж точно не ждала. Ищу подвох.

Она же издевается? Как я?

Но нет… В ее лице не найти ни грамма ехидства.

— Спасибо, — отмеряю с некоторым высокомерием, все еще опасаясь изменений в общении. — Вы очень добры.

— А ты смелая, — заключает тот самый джекпот, салютуя бокалом. — Мне это нравится.

— А какая красавица! — добавляет с улыбкой мать. — Ничего удивительного, что наш сын потерял голову!

В кругу близких разливается тихий смех.

Это они из-за шубы? Что за фрукты эти Нечаевы?

Ощутив новый прилив жара к щекам, подаюсь в сторону Егора, чтобы, не глядя ему в глаза, едва различимым голосом шепнуть:

— Как зовут твоих родителей?

Ранее, однозначно, слышала. Но сейчас, в этом дрожащем волнении, точно не вспомню.

Егорынычу, хоть и сквозь зубы, а представить мне предков приходится.

— Роман Константинович, Милана Андреевна, — повторяю сразу за ним, обращаясь уже напрямую. — Вы чрезвычайно любезны. Спасибо за теплый прием. Будем честны, после всего, что было, я на него не рассчитывала. И сейчас… даже немного растеряна, изумлена… Но в самом хорошем смысле! Вы мне тоже симпатичны! Простите за фейерверк! За елку… простите!

Они просто… снова смеются…

— Это было запоминающееся знакомство, хоть и без знакомства как такового, — выдает Роман Константинович. — Фейерверком нас еще никто не атаковал. Сразу виден основательный настрой. С далеко идущими планами, — подмигивает. — В общем, засчитан. Фейерверк засчитан.

Господи…

Он еще и шутит? Реально шутит? Лицо как было серьезным, так практически не меняется. Чтобы уловить подобие улыбки в чуть приподнятых уголках губ, надо быть либо упоротым фантазером, либо большим оптимистом. Но глаза Романа Константиновича, сверкая, излучают самое настоящее, живое и щедрое тепло, которое мне когда-либо удавалось видеть. Я бы назвала его богатым. Тем богатством, что зависит от широты души.

Ну вот… приплыли…

Минус один враг. Точнее, минус два. Милана Андреевна же.

— Однозначно, засчитан. А елки еще будут. Другие подрастут.

Нет-нет, я не могу перестать их ненавидеть!

Или могу?..

— Должен сказать, потрясены даже мы — те, кому не довелось этот фейерверк увидеть! Судя по лицам очевидцев, есть чему позавидовать! — подхватывает ведущий. — Я так понимаю, перспективы действительно грандиозные! Уже можно напрашиваться тамадой на свадьбу? Или пару годков еще ждем?

Чувствую, снова краснею. К щекам будто горячие утюги приложило. Так шпарит! А я еще зачем-то смотрю на Егорыныча! Он часто моргает. Кажется, выданная ведущим ахинея рассыпалась в пыль, и эта пыль попала ему в глаза. Они воспаляются, слезятся и избегают контакта. Я тоже избегаю. Едва пересекаемся, с обоюдным рвением уводим взгляды в разные стороны.

— Со свадьбой, определенно, ждем, — заверяет Роман Константинович на тех же нотах солидного юмора. — У нас в семье это дело раз и навсегда. Требуется подготовка.

— Семь раз отмерить — один раз отрезать, — с улыбкой поддерживает мужа Милана Андреевна.

— Так точно. Решение должно быть взвешенным.

А я стою и прозреваю.

Что за попадалово? Как до этих разговоров вообще дошло? Почему я?

С трудом восстанавливаю дыхание, как Егорыныч вдруг хватает за локоть и ровным тоном объявляет:

— Мы минут на десять отойдем.

— Не дольше, — откликается Роман Константинович. Видимо, к нему чешуйчатый и обращался. — Ты знаешь правила.

— Да, папа. Знаю.

Последнее крайне интересно звучит, но влезающий в очередной раз ведущий не дает мне сфокусироваться.

— Поаплодируем возлюбленной именинника за шикарное выступление!

Начиная хлопать, подбивает на те же действия зал.

В шуме гребаных оваций мы за кулисами и скрываемся. А после включается музыка, позволяющая нам вполне свободно друг на друга орать.

— Ты охренела — сюда являться?! Я те сказал, блядь: держись от моей семьи подальше! — кроет огнедышащий с раскатами.

— А я те сказала: по-твоему не будет! Что хочу, то и делаю! Где хочу, там появляюсь! Всем твоим приказам назло наперекор пойду!

С такой силой меня на себя дергает, что у меня реальность на разрозненные значки рассыпается. Дурацкий калейдоскоп! Из-за него плывут мозги.

— Ты, мать твою, стихийное бедствие! — припечатывает, одурело пережимая мои запястья. Конечно, у меня будет кружиться голова! Кровоток ведь перекрывается. В пустой части вен вспыхивает огонь. Ползет жаром по плечам. Накрывает, словно горящим плащом. А уж в сердце — там, где гнездятся непонятные чувства — давно полыхает вовсю. Дурное, не понимает, что само по себе является источником ада, пытаясь сбежать, грозится разнести мне грудь. — Становишься предсказуемой!

Ну что за каламбур контрастов? В зале хором под ABBA горланят, а мы тут почти убиваем друг друга! От бесконечных толканий каркасная юбка моего платья ходит ходуном. Уже и от нее расшатывает. Одно прекрасно — она отлично отбивает притязания Нечаева. Слишком близко он ко мне подойти просто не способен.

— А по-моему, ты очень даже удивлен! Очень впечатлен!

— Я взбешен, Филатова! Че за шняга снова?!

— Какая именно?

— Про любовь! Что ты устроила?!

Помня последствия, я стараюсь уйти от скользкой темы любви. Но игнорировать озвученное Егорынычем все же не могу.

— Ты целовал меня! — предъявляю, явно багровея.

— Просто дал сдачи! Ты первая начала!

Он тоже пунцовеет. По крайней мере, в стратегических местах, которые для меня уже являются маркерами. Скулы и уши — сплошь алые.

— Ах так?! Мы теперь поцелуями деремся?!

Подаюсь вперед, тогда как Нечаев, напротив, толкает к стене.

— А.Г.А., — выжимает с угрозой, но все разваливается, едва он совершает ошибку, скидывая взгляд вниз.

К моим губам.

Меня перетряхивает. Это все ватты! А может, килотонны! Не могу ничего с собой поделать! По телу точится горячечный зуд. А рот, будто в предвкушении чего-то очень-очень вкусного, наполняется слюной.

— Давай подеремся… — вбрасываю, не отдавая отчета своим действиям.

— Ага… — выдыхает Егорыныч с огнем и соответствующим шумом. Еще не слышала, чтобы у кого-то на одном слоге столько раз преломился голос. Голос, который мне так сильно нравится, что от воздействия изнутри бьют бурные волны. — Тебе все шуточки, а в моей семье не принято водить к родне каждую встречную-поперечную. Только если вопрос с браком уже решен.

— Что за дичь? — выплескиваю раздраженно. — И ты еще меня прошлым веком обзывал? У вас, я смотрю, загоны похлеще!

— Какие есть, — бахает враг с нажимом.

Я смотрю на него и на мгновение немею. Пытаясь обработать полученную информацию, слишком пристально его разглядываю.

Эти суровые, не по годам взрослые глаза. Эти идеальные мужские черты. Эти внушительные плечи. Этот исполинский рост.

Чувствую себя такой маленькой. Кажется, само эго рядом с ним мельчает. Чисто на инстинкте сдает позиции. Притихает.

— Разве Ян не приводил Юнию домой? — выдыхаю едва слышно, все еще на подсознательном.

Нечаев без заминки отвечает:

— Приводил.

— Значит… Он собирался на ней жениться?

— Угу.

— Что же помешало? Почему он бросил ее? Как так?

Ответить Егор не успевает.

— Это она??? Она?! Ну я ей устрою! Навсегда проучу!

С этими криками на нас несется самый младший демон в иерархии Нечаевых — носитель того же расчудесного генофонда, из вредности называемый мной «Боди-уроди».

Эпизод сорок шестой: Цирк уродцев

Я не трусиха. Вовсе нет. К тому же мелкий уродец, хоть он и переросток, как все Нечаевы, мне не соперник. Но когда оголтелый демон несется в лоб со скоростью локомотива, сердце волей-неволей дребезжит. Черт возьми! Дребезжит, как содержимое бабушкиного серванта в момент землетрясения. Пол под ногами так же характерно качается. Из-за дурацких воспоминаний включаются неверные паттерны. Только так можно объяснить мое рвение вжаться в Егорыныча настолько, чтобы стать с ним одним целым.

Благо, что платье каким-никаким препятствием этим необдуманным действиям, но все-таки служит. Подол, хоть ты тресни, втиснуться не позволяет.

— Ага, — сипит мой заклятый враг.

Урезонивает или успокаивает? Что еще за команды? Фиг поймешь!

Делаю уверенные выводы, что защищает, когда ненаглядный, сняв мои дрожащие рученьки с лацканов своего зашибезного пиджака, пихает меня себе за спину. О, как же я тащусь от его защиты! В такие моменты эйфория так туманит мозги, что всякий страх пропадает.

— Богдан, стоп! — грозно рявкает брату.

Лично меня шарашит ознобом. Но мелочь… Этот охваченный бешенством перевертыш, влетев в широченную грудину стоящего за меня богатыря, агрессивно бьется напролом.

— Пусти, брат! Я с ней разберусь! — горланит, вступая в самую настоящую драку. Егор, понятное дело, тем же не отвечает. Лишь пытается тормознуть. Но Боди-уроди, чтоб его, как мельница. Лапы длиннющие, загребущие, тяжелющие и очень-очень быстрые. И это он еще с какой-то банкой наперевес скачет, перекидывая ту из руки в руку. То есть, не в полную силу лютует. — Защищаешь ее?! Ля, ты одурманен, брат! Пусти меня! Я ее прогоню! Прогоню так, чтобы она на всю жизнь запомнила: Нечаевы неприкасаемы! Нас не прессуют! Не палят! Моих братьев, моих маму и папу — трогать нельзя!

— Ты че, совсем, блядь?! — кроет Егор. — Уймись, пока я тебя не положил!

Поймав звереныша за воротник, наконец, тащит его в противоположный край помещения.

Но…

Только я расслабляюсь, как продолжающий активно пинаться мелкий ловко изворачивается и засаживает старшему в самое неудачное место — ниже пояса.

Егор сгибается и, зашипев, с такой болезненной гримасой тянет воздух сквозь зубы, что у меня внутри все сводит. Наверное, это страх. Ведь когда мой враг-защитник оседает, Боди-уроди беспрепятственно на меня летит.

Как на это реагировать?

Ну не драться же с недорослем. Да и платье… Я в нем очень ограничена.

Остается только бежать.

— На этот раз не уйдешь! — вопит гаденыш мне вслед.

Оторваться и правда сложно. Чертов корсет стискивает ребра, не позволяя сделать необходимый сейчас глубокий вдох. Подол ощущается таким тяжелым, словно к нему понавесили гирь. Плюс пониженная маневренность из-за объемов. Плюс шпильки.

Но я бегу. На грани своих возможностей бегу.

Сердце разрывается от натуги. Под ребрами колет. Горло дерет. Виски пульсируют.

Поворот. Еще поворот. И, наконец, спасительная табличка — «Кухня. Посторонним вход воспрещен».

Без колебаний толкаю маятниковые двери и врываюсь в затянутое паром, запахом жареного и прочей пищевой вонью помещение. Кафель то ли жирный, то ли просто мокрый — на втором шаге поскальзываюсь. Неуклюже взмахиваю руками и сбиваю противень с какими-то булочками. Грохот металла о плитку обрубает разговоры и царящую в злачном месте суету. Зато я остаюсь на ногах.

— Какого хрена?.. — орет бородач в колпаке повара. — Что здесь делают гости?

— Спасите! Помогите! — выдаю отрывисто и не очень громко, буквально задушенно.

В это же время на кухне появляется монстр Боди-уроди.

— Ах ты, чертова Пироманка! Держите ее! Она опасна! Она нас всех сожжет!

И персонал, блин, застывает.

Я отпихиваю какую-то тележку, чтобы перекрыть проход, и несусь дальше. Но далеко убежать не получается. Простора нет.

— Попалась, преступница! — кричит мелкий, когда я оказываюсь в тупике между газовых плит.

Я разворачиваюсь. Теряясь от напора, пячусь и задыхаюсь.

Уродец злорадно ржет.

— Что это? — интересуется, хватая одну из стоящих на столе чаш. — Мед? — быстро принюхивается. — Отлично!

И выплескивает содержимое.

Густая липкая жидкость обрушивается, мгновенно заливая мои волосы, глаза, нос, рот, шею. Воздух, который я пытаюсь вдохнуть, становится сладким, омерзительно приторным. И я начинаю кашлять. Чертов мед склеивает губы, ресницы… Попросту все! Забивает ноздри!

С трудом подавляю рвотные позывы.

Наблюдающий за мной гаденыш гогочет и продолжает атаку, высыпая мне на голову муку, панировочные сухари и еще какие-то сыпучие продукты.

Я дергаюсь, сжимаю руки в кулаки и ору. В первую очередь от унижения и обиды. Размазывая всю эту жижу по лицу, собираюсь даже заплакать. Но вовремя прихожу в себя. Обида — неправильная реакция на насилие. Поломанная. Так не должно быть. Здоровая реакция — гнев. Так что я шагаю к уродцу, вырываю банку, с которой он носится, как с писаной торбой, и со всей дури бью ею об пол.

А после еще и ему по башке даю.

Хорошенько так! От души! Вымазывая медом и прочим дерьмом Нечаевские пейсы и Нечаевскую, блин, физиономию!

— Да вы очумели, народ! — кричит кто-то из персонала. — Ну-ка вон отсюда!

Я бы и рада. Только вот мелкий, разинув ротяку, выдает в потолок такие децибелы, что невольно хочется сжаться. Это я и делаю, затыкая липкими ладонями уши и боязливо втягивая плечи.

У него, блин, кто-то умер? Произошла катастрофа? Что??? Что случилось?!

Пока я ломаю голову над этими вопросами, уродец затыкается и, резко приседая, начинает причитать:

— Преступница!!! Психопатка чертова! Ты разбила моих пауков!

И тут я понимаю, что выстрелила себе в ногу. Одно упоминание мохнатых чудовищ приводит в ужас.

— Что?.. Каких еще?..

— НА-ЗА-А-АД!!! — орет, оттесняя меня рукой. — Не наступи на них! Иначе… Тебе не жить, женщина! Тебе, блин, крышка!!!

О-о-о, осознавая, что где-то на полу находятся пауки, искренне верю его заявлениям. Пугаюсь не самих угроз, а именно тварей.

— Боже… Нет… Нет, нет, нет… — причитаю в панике.

Когда начинает казаться, что под платьем, прям по ногам что-то бежит, срываюсь на истеричный визг. Сама от себя, блин, шугаюсь. Аж кидает между этими плитами. Таращась на ползающего по осколкам, мху и торфу демона, отступаю до тех пор, пока не ударяюсь задницей во что-то металлическое. Я бы с радостью взобралась на эту штуковину. Пытаюсь! Но опять-таки… Господи, ну что за дурацкое платье?! Гори оно огнем!

Кхе-кхе…

Кто-то еще сомневается, что мысли материальны? Ась? Последствия моих желаний более чем осязаемые!

Не проходит и двух секунд, как бородатый орет:

— Ты горишь, девонька! Горишь!

Можно быть хоть тысячу раз умным, рациональным, организованным, но когда на тебе полыхает одежда, овладевающий тобой страх настолько уникален, глубок и, мать вашу, всеобъемлющ, что критическое мышление отключается напрочь.

Не ворвись на кухню Егорыныч, пока поварье металось в поисках достаточного количества воды, пригорел бы не только мой зад. Точнее, верхняя часть юбки, которую именно огнедышащий, не побоявшись ринуться ко мне с голыми руками, успешно гасит пиджаком. Водой из смесителя нас поливают позже. Двоих. Можно даже сказать, троих. Потому как мелкому гаденышу тоже достается.

— Вся ваша семейка — больные уроды! — рычу я сквозь слезы примерно десять минут спустя, отмывая под краном уборной волосы.

Мука и прочее смешалось в тесто и застряло в прядях кусочками, выбрать которые, кажется, невозможно.

Позволяя себе позорно рыдать, то и дело нахожу в зеркале Нечаева. Он стоит у противоположной стены. Периодически открывает рот, чтобы что-то сказать, но каждый раз воздерживается.

— Ты собираешься помогать?! — кричу в возмущении. — Ы-ы-ы-ы, — плачу, шмыгая носом. И дальше гундошу: — Я сама не справлюсь… Это просто нереально убрать… Никогда… А-ха, а-ха, а-ха-а-а-а-а… Придется стричься налысо…

Хотела бы сказать, что Егорыныч крайне рискует, решаясь ко мне подойти. Но нет. Едва он оказывается рядом, меня окатывает тем теплом, которое даже его резкие приказы не способны перебить.

— Стой. Не дергайся, — толкает грубовато, но волос ведь касается осторожно.

Замираю, позволяя ему в одиночку вытаскивать всю видимую грязь. В моменте размазывает каким-то ущербным стремлением — прижаться к врагу, заставить его обнять себя.

Почему же он такой тупой? Разве не видит, как я расстроена? Неужели не понятно, что я хочу, чтобы мне от него стало тесно, жарко, тяжело? Что мне мало его запаха, мало его взглядов, мало огня?

Сейчас трясет не от холода. И даже не от волнения.

От невозможности получить все, в чем нуждаюсь.

Нечаев продолжает избавлять меня от грязи, когда мой взгляд проникает в распахнутый ворот его рубашки, скользит по выступу ключицы, по ямке на ней и поднимается по смуглой шее, оценивая натянутые вены, Адамово яблоко… и замирает на губах.

Из кожи тут же лезут колючки. Те же мурашки. Но сейчас они не только крупные, а ко всему еще и кусачие. Провоцирующие своим изобилием и поведением видимую дрожь.

— Я ужасно выгляжу? — вытягиваю жалко, рассчитывая услышать расширенный отрицательный ответ, в котором обязательной частью будет заверение, что «такую красоту ничего не может испортить». — Скажи.

Нечаев даже не смотрит. Точнее, смотрит мимолетно.

Господи…

Ему либо настолько неприятно… Либо он просто запрещает себе сосредотачивать на мне взгляд…

Оба варианта меня не устраивают. И я сердито шлепаю его по руке, лишь бы привлечь полноценное внимание.

— Я спросила!

— Нормально, Ага. Ты выглядишь нормально, — цедит, как и прежде, ковыряясь в моих волосах.

— То есть?..

Уши Егора краснеют.

— Не хуже, чем обычно.

— Да уж, конечно! — выпаливаю в нервах. — Ты все врешь! Обычно я так не выгляжу!

— Я сказал: не хуже. Разные вещи с «так». Прекрати истерику, — одергивает жестко. — У нас мало времени. Отец два раза звонил.

— Зачем это, интересно?.. Надеюсь, он уже врезал мелкому ремнем!

— Поговорить хочет. Со всеми нами.

Тут-то меня тревога и прихватывает.

— Еще чего! Меня разговоры не интересуют! Что они дадут? Мне надо думать, как добираться в мокрых и горелых вещах домой!

— Мама уже ищет для тебя сухую одежду. Все решим. А от разговора, увы, не отвертишься. Если не хочешь, чтобы мои родители приехали к тебе домой.

Первая новость хорошая, вторая — кошмарная. Но хоть как-то отреагировать возможности нет. Потому что в тот же момент под моей юбкой обнаруживается жизнь.

— А-а-а-а-а-а-а-а-а! — визжу, подпрыгивая на месте.

— Блядь… — дергается стукнутый мной в подбородок Нечаев. — Что опять??? — прикрикивает, фиксируя мои плечи ладонями.

— Ползет! — горланю, расширяя глаза так сильно, что те чуть из орбит не вываливаются.

— Что «ползет»?

— По моей левой ноге что-то ползет!!! Посмотри! Сейчас же, Нечаев! Это, наверное, паук! Смотри, или я тебя ударю!!!

— Куда смотреть, блядь? Я не понимаю!

Не понимает и поэтому орет не меньше моего.

— Под юбку мне! Под юбку!

У него глаза связь с миром теряют. Проносится в них что-то не то. Внеземная программа.

Но мне по барабану.

Забываю обо всех странностях, как только Егорыныч удосуживается опуститься на корты и дернуть подол платья вверх.

— Есть? Да? Паук? Он там? — тарахчу, задыхаясь от страха и омерзения.

— Здесь ни черта не видно, — сообщает враг, выныривая из-под каркаса.

Красный при этом, словно его там избили крапивой. Взгляд — тот же, стеклянный. Внеземной.

— У тебя же есть зажигалка? Посвети!

— Давно горела?

— Свети!

Эпизод сорок седьмой: Свои собаки грызутся, чужая не приставай

«Ненавидеть семейку Нечаевых все труднее…» — думаю я, оценивая свой новый образ.

У Миланы Андреевны не только подозрительно доброе сердце, но и отличный вкус. Брючный костюм от Элизабетты Франки изумительно хорош.

«Ну так, Франки!» — скажете вы.

Однако я поспорю.

Знаете, сколько дам с толстыми кошельками одеваются в туфту? Да их большинство! Пока в дело не включаются стилисты.

Так что тут реально зачет.

Белый костюм из зимнего крепа выглядит дорого, нарядно и элегантно. Даже висящие влажными сбитыми прядями волосы градус эффектности не понижают. К тому же, он идеально сочетает с красными туфлями Ю, и это тоже заслуга МА. Учла же.

— Сидит безупречно, — милуясь, как обычно, сама с собой разговариваю. — С моей фигурой, конечно, и мешок не испортит… Но тут прям усиление. Какая все-таки Милана Андреевна умничка! — В дверь уборной стучат. И я, не переставая себя рассматривать, кричу: — Войдите!

Ах… Этот чертов хоккеист занимает весь проем.

— Долго планируешь вертеться? — бубнит Нечаев недовольно. — Нас ведь ждут.

Ах… Ну как не вертеться, когда он так смотрит?

Следит же за вращением моей фигурки, как гипнотизируемый за амулетом. Для него я что-то невиданное. Что-то неоднозначное. Магнетическое. Сверхпривлекательное. И очень и очень особенное.

От этого так, черт возьми, жарко!

Сунув руки в карманы брюк, Егорыныч с самым небрежным видом подпирает косяк, но глазами при этом с лютой жадностью продолжает за мной наблюдать.

— Сей-час и-ду, — напеваю я, пританцовывая.

Смеюсь, а он качает головой и… краснеет.

Последнее мне ошизеть как нравится!

Блин, ну конечно, нравится! Из-за меня смущается такой здоровяк!

Хотя, вполне вероятно, что этот жар не одним лишь смущением вызван.

— Идем, Ага, — настаивает хамовато, явно пытаясь прикрыть за грубостью волнение.

Раздраженно фыркнув, устремляюсь к двери. Плечом Нечаева в проеме задеваю не только потому, что иначе мимо не пройти, а и потому, что хочу его зацепить. Возможно, даже спровоцировать на контакт. Пусть бы схватил! Но он морозится. Сжимая челюсти, остается неподвижным, пока я не выхожу в коридор.

— Ты же понимаешь, что лишнего там болтать не стоит, — говорит Егор по пути в кабинет. — Не мне одному прилетит.

— Ах, ну надо же, — вздыхаю притворно. По кайфу с ним вот так вот шагать — нога в ногу. Чувствую себя очень крутой! Будто на общее дело идем! И смотримся вместе, я уверена, шикарно. Ловила ведь в зеркале. Для врагов чересчур гармонично. Друг другу под стать. Даже обидно! Но сейчас не до грусти. Есть прекрасное обстоятельство, позволяющее дергать дракона за усы. — Дай подумать, о чем же я могу поведать твоему отцу… — прикидываю, постукивая пальчиком по подбородку. — Может, о том, как ты привез меня в заброшку? О том, как со своими дружками гонялся за мной, как за дичью? О том, как ты насильно меня поцеловал? О том, как читал на весь парк записи из моего личного дневника? О том, как бросил меня в чан с глиной? О том, как ты лазил ко мне в окно?..

— Аги, — обрывает с давлением.

Я улыбаюсь.

— Что, родной? Корвалолу накапать?

— Не до шуточек, блядь.

— О, прости, ненаблядный! Мне так жаль! Ха-ха. Нет.

Затыкаюсь, когда он, сменив курс, резко входит в мое личное пространство. Знаете, за такое вторжение нужно наказывать! Есть протокол действий. Но действовать по нему я не могу. Если бы была страной, скорее бы сместила свои государственные границы, чем открыла бы огонь на поражение.

Я? Это я-то??? Немыслимо!

— Давай мирно, Филатова, — заряжает тем временем Егорыныч. Требовательно смотрит в глаза. Я же моргаю, словно мне в них сыпанули песка. — Поможем друг другу, ок?

— В каком смысле? — лепечу, не понимая, из-за чего заплетается язык.

Ладно, мысли. У тех пересменка и технический простой.

С речевой функцией что?

— В буквальном, Ага. Вместе утрясем вопрос с родителями. Их не хрен впутывать. Поверь, последствия тебе самой не понравятся.

— Это ты мне говоришь? — выпаливаю приглушенно. — Ты, который столько раз меня перед моими подставлял!

— Ты меня тоже подставляла. Сейчас дело не в этом. Сейчас все серьезно, — фигачит мощно.

Внутри меня просыпается вулкан. Дрожит перед извержением, аж гудит.

Жаль, выплеснуть не получается.

В коридоре появляется Милана Андреевна.

— О, вижу, все идеально подошло. Чудесно выглядишь, Агния, — заключает, осматривая с ног до головы.

С моей стороны проскальзывает некая неловкость. Все-таки четверть часа назад именно она застала своего сына у меня под юбкой.

Он, конечно, выдал:

— Это не то, что ты подумала.

И словно свечу, пламя зажигалки задул. Как будто снять палец с кнопки было сложнее.

Объяснил все, упоминая Бодиных пауков. Но мне, один черт, стало стыдно.

И, что естественно, стыдно до сих пор.

— Спасибо. Костюм очень красивый, — благодарю, пытаясь успеть до того, как МА распахнет дверь кабинета, и нам с Егором придется шагнуть за его порог.

Роман Константинович встречает нас нечитаемым взглядом. Не знаю, кто-то из сотрудников, или сам владелец уступил это помещение, но Мистер Генофонд явно чувствует себя в хозяйском кресле мегакомфортно.

— Все на месте? — толкает сухо, с риторикой. Но присутствующие, не сговариваясь, кивают. Я в их числе. — Сели, — обрушивает, не повышая голоса, и, тем не менее, буквально прижимая какой-то удивительной тяжестью этого приказа к полу.

Не припомню, чтобы собственный отец когда-либо так действовал. Чтобы я без возражений кидалась исполнять его команды… Да ни в жизнь! Тут же лечу к указанному креслу и опускаюсь в него еще до того, как Егор следует к своему.

— Что это было? — задвигает глава семейства с суровыми обвинительными и остро-порицающими интонациями.

Я вроде как ни черта ни при чем, а вздрагиваю. Пробирает ознобом снизу вверх. По лицу ощутимее всего. Волной аж до корней волос, которые, кажется, начинают шевелиться.

А Мистер Генофонд еще и взглядом шурует, неторопливо курсируя между нами всеми — мной, Егором, Богданом и Ильей. Последний вообще хрен пойми зачем здесь! Если он виноват, то я… Я подавно! Получается так.

Сглатывая, сливаю взгляд с лица Романа Константиновича на его галстук. Так безопаснее. Хотя, конечно, я предпочла бы в принципе слиться.

— Я думал, у меня взрослые, сознательные и адекватные дети, — чеканит он дальше. — Выходит, ошибался. Потому как то, что вы устроили, иначе как беспределом не назовешь. Что между вами происходит? Есть проблемы?

— Нет. Никаких проблем, — выдаем единогласно, будто ранее кто-то всех четверых натаскал с ответами.

Вцепляясь в подлокотники, вижу, как нечто подобное — пусть и менее нервно — делают остальные. Кадык мелкого дергается. Илья с Егором, не сводя с отца прямых и вроде как открытых взглядов, выдерживают без этого. Но я, блин, готова поклясться, что это требует опыта и определенных усилий.

Зря мы с Егорынычем спорили. Роман Константинович Нечаев — вот кто альфа. Вне всяких сомнений.

Спокойный. Уверенный. Основательный.

Молодняк рядом с ним, безусловно, получает дополнительные баллы. Смотрятся все, определенно, достойнее. Даже внушительнее. Аж дух захватывает! И все же уступают. Пока. Но в будущем, что-то мне подсказывает, каждый из воспитанных РКН сыновей вырастет в мужчину тяжелой категории. Того, который точно так же уверенно держит свою собственную стаю. Того, с кем все считаются. Свои и чужие.

— Агния, — произносит с нажимом, застывая на мне тяжелым внимательным взглядом. — Мои сыновья тебя обижают?

Если бы на мне находились датчики ЭКГ, все бы точно услышали, как ускоренные резкие удары сменяет пустой протяжный писк.

— Эм-м… Нет. Все в порядке, — поспешно лгу я.

Зачем? Я не знаю! Точнее, понимаю не сразу, что банально боюсь. Боюсь того, что РКН запретит Егору со мной контактировать, а тот, поставив интересы семьи выше своих собственных, выполнит требование.

— Богдан, — имя сына Мистер Генофонд куда строже произносит. — Как объяснишь свои действия? Мед, мука, пауки, огонь… Что это за патология?

— Огонь — не моих рук дело, — отбивает мелкий, багровея. — Я не больной. Она… — выплевывает с заметной агрессией. Но под влиянием отца быстро прикусывает язык. Бросив на меня полный ненависти взгляд, исправляется: — Эта женщина сама на него залезла.

— Агния, — подсказывает ему мать с очевидным давлением.

— Агния, — повторяет резковато. — Она сама на него залезла. Испугалась моих пауков. Но я их на нее, что бы вы там себе ни думали, не натравливал. Это же опасно! — вваливает чуть больше эмоций. И, не отдавая себе отчет, как это палевно звучит, с кривоватой улыбочкой уточняет: — Для пауков. — А после и вовсе переходит к обвинениям: — Это она… Агния разбила банку.

Не реагирую, пока в диалог не врезается жесткий голос Егора:

— Ты гнался за ней, вылил мед и прочее.

В то время как мое нутро сотрясает от радости, мелкий физически дергается. Крутанув головой, смотрит на брата, как на предателя.

— Потому что она угроза. Чуть не сожгла нам дом. И явилась сюда, чтобы завершить начатое. Может, эпизод с платьем — никакая не случайность. Пироманка, — цедит, свирепо трамбуя согласные.

— Вовсе нет! — горячо возражаю я. Скрестив взгляды с Боди-уроди, искренне жалею, что между нами находится Егор, и нет возможности ему врезать. У него, как раз, тоже башка мокрая. За патлы можно хорошенько оттаскать. — Все это как раз не более чем дурацкая случайность!

— Как же! Ты не раз грызлась с Егором!

— Рот свой закрой, — рычит тот самый Егор.

Я же куда более эмоционально расхожусь:

— Это вообще не твое дело! Свои собаки грызутся, чужая не приставай!

— Вот именно, что чужая тут только ты! — загоняет мелкий паскудник.

— Богдан! — восклицает МА.

— Хватит! — присаживает Роман Константинович. И мы все замолкаем. — Вместо того, чтобы продолжать себя закапывать, — говорит он младшенькому, — извинился бы перед девушкой.

— Это рекомендация? — прощупывает мелкий гад.

— Приказ.

— Ок, — выдает, не моргая. Снова поворачиваясь ко мне, издевательски отвешивает: — Тогда звиняйте.

— Нормально, Богдан, — дожимает РКН, явно теряя терпение.

— Извини!

Я не реагирую. Хотя язык так и чешется! И вовсе не из-за висящих на его кончике слов о прощении… Так что затягивается небольшая пауза, во время которой мы с мелким ненавидим друг друга исключительно взглядами.

И после которой Роман Константинович подводит итог.

— С Богданом так или иначе будет еще один, отдельный разговор. С глазу на глаз. — Тут-то уродец и напрягается. Напрягается, словно перед грядущей экзекуцией, как ни пытается это скрывать. Видимо, основная дрессировка молодняка так и происходит — наедине. Не успеваю додумать мысль, как вожак стаи сосредотачивает свой взгляд на мне. — Я лично приношу извинения за все, что здесь произошло. В том числе за прозвучавшие сейчас нападки. Я понимаю, вы все горячие. Но это не уровень моего дома. И не уровень моих сыновей. Будем рихтовать. — А я смотрю на него и понимаю, что у такого отца сама бы поучилась. Во всяком случае, очень хочется быть хоть немного похожей на него. Производить столь же мощное впечатление. — Сейчас все свободны. Идите догуливайте. Только без дури.

Эпизод сорок восьмой: Отчаянные провокации

Май пятого года войны.

«Все, чего я хочу — бы. Обнять бы. Поцеловать бы. Прижаться бы. Не отпускать бы. Почувствовать бы, что в мире реально есть нечто большее, чем короткие вспышки и жесткие откаты.

По-настоящему бы…

Но, увы. Увы!»

Этот текст я пишу, сидя на уроке по подготовке к сдаче гостестов. Знаю, что для большинства успешная сдача — первостепенная цель. Все, о чем они могут думать и, как следствие, беспокоиться. Мне же фиолетово. Не то чтобы не волнует будущее. Просто я знаю, что сдам на высший балл. С учебой проблем нет. Единственное, что в жизни не получается — влюбить в себя Нечаева.

Столько времени прошло, а эта чертова задачка остается нерешенной. Взять верх над самым сильным не удается. Что бы я ни делала. А сделала я немало. Я ведь привыкла добиваться своего. Но этот случай изначально слишком тяжел.

Уже, на хрен, опускаются руки.

За пять месяцев никаких подвижек. Он появляется, конечно. Всегда там, где я. Но чисто ради очередного акта мракобесия. Ради стычек, ссор и препирательств. Господи, меня все хлеще байтит эта война! Задевает любая его шуточка, каждое резкое или просто равнодушное слово, пацанская грубость, заточка на чем-либо помимо меня… Ненавижу его во сто крат сильнее, чем когда все это началось!

Н.Е.Н.А.В.И.Ж.У!!!

Пять месяцев!!! И что в активе?.. Пара поцелуев, пара адекватных диалогов, пара нормальных улыбок, пара случайных касаний без агрессии… Это ничтожно мало! Абсолютный ноль! Ни хрена!

Боже мой, я ведь не умею проигрывать. Не могу! Неудовлетворенные желания уязвляют самолюбие. А то в свою очередь раздувает все до масштабов гребаной катастрофы, почти реального конца света. Уже реализуемого. Я в эпицентре.

Выбираю один из снимков последней фотосессии для магазина ювелирных украшений. Это крупный план: портрет с захватом от макушки до ключиц. Волосы взъерошены и приподняты у корней пальцами. Лицо чистое, с акцентом на естественность и природную красоту. Взгляд прямой, с нарочитой поволокой. Объект рекламы — золотой кулон в виде сердечка — зажат между губами. На шее только змеевидная цепочка лежит. Влезаю в настройки, чтобы для пущего эффекта применить черно-белый фильтр.

И публикую пост.

За те же пять месяцев мой блог сильно вырос. Все благодаря новому статусу.

Статусу модели.

Да, я исполнила эту мечту. И что самое главное, совершенно случайно.

Желая подраконить Нечаева, укатившего на все зимние праздники в тот клятый тур по Южной Америке, сделала несколько TFP-съемок[46]. Рассчитывала просто в блоге эти фото юзать, а они вдруг попали на глаза одному из местных агентств. Тому самому, которое раньше уже предлагало маме сотрудничество со мной, но та все отказывалась: дескать, негоже молоденькой девушке быть моделью.

А когда быть-то? Когда цифры в паспорте махнут за черту второй свежести? Дореволюционные нравы!

В общем, бесплатные съемки по сути стали моим стартовым портфолио, потому как маменькиными предрассудками я, естественно, не страдала, и, будучи взрослым совершеннолетним человеком, с радостью ухватилась за открывшуюся возможность.

И вот я уже полным ходом участвую в фотосессиях и показах для локальных брендов. Еще и неплохо зарабатываю. По меркам мирового моделинга не Бог весть что, конечно, но для одесской школьницы — очень даже достойно. Спрос стабильный. А с июня мне предлагают контракт с Японией.

Все бы ничего. До мнения предков мне дела нет. Сама решаю, как жить. Но в пантеоне местных динозавров нравственности, как вы помните, числится и тот, на чье мнение я, увы, забить не могу.

Гребаный Егор Нечаев.

Прознав про мой успех, вместо того, чтобы восхититься и поздравить, замшелый гад, разумеется, полез трясти своими нафталиновыми ценностями.

— Модель, значит?..

С его уст звучит как диагноз психдиспансера. Голос ровный, но будто вязкий. Есть и странная, бьющаяся на нижних нотах шероховатость. А уж взгляд — откровенно сердитый, до жути презрительный. Не просто смотрит. Сканирует, предвзято выискивая то, что ранее упустил, тяжело нагружая своим отношением и безжалостно размазывая по стене, у которой стою. Еще и под ноги, как босота, сплевывает. А мы ведь даже не на улице. В помещении клуба. Мимо постоянно кто-то снует. С танцпола в лаунж-зону и обратно. Это мы не дошли. Застряли, когда Егорыныч дернул за руку.

— Быстро ты себя нашла.

Две фразы, а меня вовсю перекручивает. И начинает трясти. На всех уровнях: внутри и снаружи. Заведя руки за спину, нащупываю кирпичную кладку. Заземляюсь.

Шумно перевожу дыхание и сбивчиво выпаливаю:

— Что это значит, Нечаев? Что ты хочешь сказать?

Он отводит взгляд в сторону, двусмысленно усмехается. А возвращаясь, не напрягаясь даже, с таким презрением смотрит, что становится физически больно.

— Ну ты же должна понимать, куда влезла. Во всем этом борделинге любят тех, кто без принципов. Кто особо не ломается, — последнее с такими усилиями выталкивает, словно ему в глотке, блин, что-то мешает.

Я пытаюсь быть хладнокровной. Но после этих слов бросает в жар. Все ледники тают! И сердце, срываясь, летит в пучину. Его буквально утягивает. А потом обратно выталкивает. Ох, будь оно Титаником, утонуло бы трижды!

— Модельное агентство — не бордель! А ты просто глухая средневековая темень!

— Не бордель? — растягивает хрипом. И снова смеется. Только вот глаза отнюдь не весельем горят… Злостью, нервным перегревом и рвущейся из-под дрожащей пелены воспаления ревностью. — Даже если при входе в это херово здание будет висеть табличка «Массажный салон», все будут знать, чем там по запросам промышляют.

— А-а, так у тебя гипертоническая суета в разгаре, — отмечаю я и тоже смеюсь. Смеюсь от противоестественного чувства радости. — Так бы и сказал, что ревнуешь.

Рот Нечаева захлопывается. Давит же челюстями, словно тисками. В какой-то момент кажется, что череп такого давления попросту не выдержит. Но Дракон — гад крепкий. Отскрипев зубами, резко дернувшись, идет на меня. Шагает достаточно близко, чтобы я ощутила его бешенство физически — выдохи, движения грудной клетки, общую ауру. Этим вторжением приводит в исполнение закон сохранения энергии. Слишком много ее сейчас в нем. Преобразуя, сливает в меня. А я, чтоб его, безропотно принимаю.

— Смотри, — отвешивает жестко. — Я не ревную. Но если тебя кто-то тронет, вырву ебаному шакалу глотку.

Душу распаивает вспышкой. Она полыхает. Плавится, сочась дестабилизирующими эмоциями.

От ярости до восторга.

Поставить этого мальчика на колени невозможно, потому что он не мальчик. Он мужчина.

Черт с тем, что взгляд невменозный и жилки на висках пульсируют, вздуваясь кривой синевой. Как он держится! Какая роскошь, однако! Интересно даже, сколько тут в тестостеронах? Ну вы поняли.

Меня пронизывает будоражаще-сладкая дрожь.

Сердце, увязнув на глубине той неразберихи, что творится внутри меня, пропускает целую серию ударов, чтобы через мгновение сорваться в поистине истерический бой.

— Ясно, — все, что я говорю Нечаеву, давая понять, что согласна.

У него дергается кадык. В данный момент это почти переключатель. Перед тем как дать себе немножко воли. Он смотрит мне в глаза, на мои губы… Без давления. Но проникающе. И этого хватает, чтобы по телу кинуло искрами.

Однако…

Поцелуй, которого я та-а-ак жду, не случается.

Не в тот раз.

Нечаев стал приезжать за мной в студию. Не стеснялся заходить. Перезнакомился со всеми сотрудниками — от администратора до директора. С фотографами даже телефонами умудрился обменяться. Носил билеты на хоккейные матчи и на какие-то околокультурные мероприятия.

Меня такое поведение то окрыляло, то вгоняло в уныние.

Ведь в остальном наши отношения не менялись.

Это доставало! Просто задалбливало! Он продолжал говорить, что мы враги! Чертов Дракон! Упертый на все три головы!

— Ребята, ну вы издеваетесь? Отложите гаджеты! — гасит мама, выполняя свои любимейшие должностные обязанности. — Все смотрим в распечатку. Страница три.

Я продолжаю писать в блоге.

«В условном Вилларибо средний IQ— 100, а в Виллабаджо — 180. Потому что в Вилларибо проводили тестирование, а в Виллабаджо — спрашивали. Вот и весь секрет. Вся разница. Все лгут.

Скажи мне честно. Хватит врать. Попроси быть твоей!»

Постукивая карандашом по распечатке, кусаю губы в ожидании реакций. Расстроенно вздыхаю, когда тот самый так и не отмечается.

— Ты что поставила? — шепчет сидящая рядом Ися.

Грызет науку — а точнее, ее остатки — в поте лица. Аж это самое лицо бордовое.

Смотрю на нее, пытаясь сконцентрироваться. И это, в конце концов, удается. Только вот не совсем в том направлении.

— У вас уже было?.. С Набиевым?..

Наше общение с Истоминой восстановилось в районе Нового года. Но до прежнего уровня доверия так и не дошло. «Дружим» только в рамках школы. Поэтому я не в курсе личного. А тут вдруг интересно стало. Это все нервы! Они ни к черту! И злюсь я, когда Настя одним лишь взглядом дает очевидный ответ, только потому что система в растрепанном состоянии.

Усмехаюсь, прикрывая чувства, которые делают уязвимой.

— Агния, что у тебя? — окликает мама. — Какой ответ в седьмом?

Да, блин! Че пристала?! Я что, долбаный тест не сдам?!

В психах нахожу задание, агрессивно пробегаюсь взглядом и только собираюсь дать ответ, с улицы доносится рокот мотоцикла.

Моя голова дергается. Вижу Нечаева, и этого достаточно, чтобы по позвоночнику шибануло взрывным импульсом.

Вскакиваю и, не сказав никому ни слова, выбегаю из класса.

— Агния??? — кричит мне мама.

Да пофигу!

Эпизод сорок девятый: Беспощадная экстраполяция

Сколько раз за прошедшие пять лет я бежала к ждущему меня после уроков Нечаеву? Тысячи. Но так, как сегодня, не дождавшись звонка, напрочь лишенная какой-либо бдительности, буквально сломя голову, я несусь впервые.

Огибаю здание гимназии, когда начинает вибрировать мобильный.

Мама.

Даже смотреть не нужно, чтобы убедиться. Знаю, что она стоит у окна. Да что там она?.. Не одна же! К стеклам сейчас, как минимум взглядами, липнет половина крыла. На всех плевать.

Нечаев не снимает шлем. Не могу видеть его лица. Но когдаэта машинаповорачивает голову и смотрит на меня из непроглядной темноты своего визора, прошивает такими разрядами, что из самой впечатлительной части моего тела — то есть, сердца — валит дым.

Я задыхаюсь.

Понимая, что банально не смогу говорить, чтобы как-то справиться с аномалией внутренних процессов, приседаю. Со стороны кажется, что просто подтягиваю гетры, на самом же деле — кусаю щеку изнутри и делаю резкий глубокий вдох.

Выпрямляясь, уже совсем в другом темпе к Нечаеву движусь. Расчетливо медленно. Шаг от бедра, и те в плавную раскачку. Почти как на показе. Жаль, несу на себе не какое-то эксклюзивное платье, а надоевший школьный шмот.

На Егоре, к слову, черный спортивный костюм. В его школе еще не началась подготовка к гостестам. Дезертировал, как я понимаю, прямиком с физры.

«Лучший!» — резюмирую ненароком.

И, хвала Богу, мысленно.

Пусть глаз его не вижу, замечаю, как, глядя на меня, вдавливает кроссовки в асфальт и, сливая какое-никакое волнение, дергает бедрами по сиденью. Незначительно, но сдвигается назад. Прочищает горло. Думаю, что-то сказать собирается. Оказывается, проталкивает ком. Не здороваясь, подает шлем с кошачьими ушками, который появился без каких-либо объяснений сразу после того, как Ян передал из Германии этот мотоцикл. Так же молча заводит мотор.

Я натягиваю шлем. Сажусь сзади. Уже привычно нащупывая пальчиками колотящееся под литыми грудными мышцами Дракона сердце, прижимаюсь.

— Агния!

Это уже папа из какого-то окна горланит. Успеваю махнуть на прощание, прежде чем Нечаев срывает байк с места, и вся эта душная возня остается позади.

Глажу монстра. Прижимаюсь крепче. Ловлю идущие по его мускулам тугие вибрации. Покрываюсь мурашками. Счастливо вздыхаю. И, пристроив покрытую шлемом головушку на широченной спине, прикрываю в тихом блаженстве глаза.

Уверовав в то, что впереди нас с Нечаевым ждет решающий разговор, не без мандража, но пытаюсь копить силы. А пока коплю, вспоминаю недавний разговор с Мадиной. Именно он по итогу толкнул на провокацию.

Вдруг упустила что-то важное?..

Настойчиво жму на звонок, пока дверь квартиры не открывается, являя моему взбудораженному взору Андросову. Поймав в фокус ее живот, слегка прозреваю.

Он стал больше? Куда еще?

Если бы не знала, как появляются дети, подумала бы, что дающая новую жизнь должна ради этого лопнуть.

Может, ребенок не один? Разве может он занимать столько места? Бывает ли такое, что дети рождаются пятилетними?

— Что происходит? — бормочет Мадина, потирая глаза и поясницу одновременно. — Почему ты насилуешь мой дверной звонок?

Взмахнув рукой, шустро шагаю через порог, едва предоставляется такая возможность. Скидываю лоферы и припадаю спиной к стене, чтобы отдышаться.

Но, не имея возможности больше держать все в себе, с горечью выпаливаю:

— Я в отчаянии!

Взгляд Мади проясняется. А в следующую секунду даже заостряется. Она пристально всматривается в мое лицо.

Поймав что-то необычное, дикое и нетерпеливое, шепчет:

— Тихо-тихо…

И проводит меня на кухню.

— У тебя же есть опыт? — стартую, едва старшая подруга дает добро. — Мне срочно нужен совет! Иначе я просто сойду с ума!

Чувствую, как сразу же трясти начинает. Если крышей не поеду, то взорвусь! Однозначно!

— Опыт в чем?

— В отношениях с парнями!

Мадина морщится.

— Ма-хорошая, — протягивает в характерной манере, — я на сносях. У меня тренировочные схватки большую часть гребаных суток, геморрой с перепелиное яйцо и подтекающие воды. Я туго соображаю. Даже суп из пакета не всегда в состоянии запарить. Мой организм надо мной тупо стебется. А ты ждешь от меня советов касательно парней? Я их, если честно, сейчас всех не перевариваю. А твой Усманов и в лучшие годы симпатии не вызывал.

— Господи, Мадя… — психую я. Выхаживая по кухне, трясу руками. — Соберись, пожалуйста. Ты моя последняя надежда. Дело не в Усманове.

На лице подруги стынет замешательство.

— В ком же?..

Разблокировав телефон, выкидываю руку в воздух, чтобы продемонстрировать фото.

— Смотри. Вот он. По нему нужен совет.

Андросова присвистывает.

— Королевский выбор! Я б ему дала второй раз, если б первый попросил, — впаривает со всей откровенностью, напоминая, наконец, «старую» Мадину. Потом, правда, сразу ойкает и хватается за низ живота. — Черт. Ну теоретически. Уже не в этой жизни, — бормочет, используя странную технику дыхания. — Падажи! — шарахает, задыхаясь. — Это же… Нечаев?!

Выражение лица у нее при этом, как в меме с подписью «WTF».

— Один из них, — шепчу я.

— Боже, почему он?! Вот же ж жопа! — сокрушается по полной. И, естественно, думает о чувствах пострадавшей от Нечаевых сестры: — Юния в курсе, что ты в него влюблена?

Я вскипаю. По законам физики, конечно. Не биологии. Критическая масса достигнута — и все, меня несет, хоть я и не осознаю, что именно послужило детонатором.

— Нет! Юния не знает! И не должна узнать! То есть, я в него не влюблена! Вовсе нет! Но мне надо, чтобы Егор Нечаев влюбился в меня! Позарез надо! Чтобы он от любви ко мне по стенам стекал! Стекал и прилипал, потому что сладкий весь от любви этой, как сиропчик! Чтобы из него романтические признания лезли, а он заткнуться не мог! Чтобы его корчило, как героя турецкого сериала! Или просто как от протухшей шаурмы! Чтобы поклонялся мне, как Королеве! В общем, обуздать его хочу — такого зверя! Взять верх! Над ним! Не поддающимся никому на свете! — строчу на одном дыхании, словно из автомата. И только под конец на всю глубину драмы растягиваю: — Понимае-е-ешь???

— Ну ты, конечно, Агусь… — брякает Мадина со смесью интонаций, из которых я вычленяю лишь скепсис. — Собрала в себе лучшие качества: сногсшибательную красоту, гениальный ум, невероятную токсичность и чувство юмора на грани мордобоя.

Сглатываю, и продвинутый таким образом ком проваливается в желудок камнем.

— Хочешь сказать, меня трудно полюбить? — отстреливаюсь по привычке, оборонительно.

— Вовсе нет, — вздыхает Мадина. — Но зачем тебе его ломать?

Ишь, запереживала! За кого!

— Потому что он ломает меня! Беспощадно! А я не сдамся! Я не проиграю!

— В каком смысле ломает? — уточняет настороженно.

— Воюет со мной! Пять лет! — кричу и снова трясу руками.

Андросова резко выпрямляется. Кажется, подбираясь, даже живот втягивает. Смотрит так, словно я сказала что-то вроде: «Он тычет в меня ножом».

— Господи, Аги… Ты меня пугаешь! Что значит «воюет»? — допытывается, подаваясь вперед. — Он что, издевается? Запугивает? Унижает? Причиняет вред? Что???

Тут я теряюсь. Как объяснить? Это ведь нереально сложно!

— Вызывает килотонны негативных эмоций!

— Я не понимаю! Говори ты конкретнее!

— Преследует, критикует, высмеивает, дразнит, читает морали, контролирует, приказывает… Да много чего делает! Только не целует! Не обнимает! Придурковатый самец! Он меня бесит! Он и его гребаная выдержка! Я же знаю, что нравлюсь ему! Нравлюсь до безумия! Хочу, чтобы сорвался!

— Воу-воу, — выдает Мадя. — Да тут прям пожар! Мания! Что дальше? Апокалипсис? Придержи-ка ты лошадей, девочка.

Я бы устыдилась, но слишком зациклена.

— Ты мне поможешь?

— Для начала успокойся, — говорит, усаживая меня на стул и наливая воды. Пододвигая стакан, продолжает увещевание: — Ты на пределе. Хочешь дойти до психоза, так ничего и не добившись? Разрывать эти отношения, как я понимаю, ты не хочешь?

Я делаю большой жадный глоток.

И долблю:

— Только после победы!

Мадина качает головой.

— Откуда столько рвения? — удивляется открыто. Впрочем, сразу же закрывает вопрос: — Ладно. Забей. Расскажи мне, как ваши отношения выглядят сейчас.

Я делаю еще один глоток. Внутри, реально, будто пожар лютует. Никак не загасить. Но чуть успокоиться удается. Следующий час я в сжатых подробностях пересказываю последние полгода.

— Поняла, — протягивает Мадя, покусывая губы. — Так. Значит, слушай сюда, моя огненная. Да, ты ему нравишься. До потери человеческого облика. Тут однозначно. Но для таких, как Нечаев, это недопустимо. В него намертво впаяны определенные принципы. Он ими никогда не поступится. Ты хочешь взять верх? Он заточен на то же. Силой ты его не одолеешь. Он упрямый, как бетонный столб. Не целует и не обнимает не потому, что не хочет. Потому что для него важен контроль. Самоощущение. Пока он не почувствует, что ты отступаешь, что даешь пространство для его мужского эго, что рядом с тобой можно занять привычную для него главную позицию, он не сдвинется. Отступи, и он сам попрет. Чуть-чуть дистанции, ма-хорошая.

Это звучит чертовски логично.

Но…

— Ты предлагаешь мне прогнуться? Под него? Что за бред?! Я же не могу ради Нечаева превратиться в добрую милую дурочку!

— Холодную милую дурочку. А не можешь — забудь.

Я правда не могла. Но и забыть, как сказала Мадина, тоже. Поэтому и пошла вразнос, выдавая блог за блогом. Пусть пошевеливается. Последний шанс ему. А нет… Тогда уж в абсолютный холод уйду.

Эпизод пятидесятый: Критическое давление

— У каждого приличного человека должно быть музыкальное образование, — слова папы.

— Недавно наткнулась на исследование, в котором говорилось, что люди, занимающиеся музыкой, показывают более высокую устойчивость к стрессу. Ну и не стоит забывать, что слуховой дефицит — фактор риска для деменции, так что тренировка этого канала мозга — своего рода профилактика, — слова мамы.

Вспоминаю этот чес, как только оказываемся рядом с музыкальной школой, которую я месяц назад успешно окончила, а Нечаев — просто бросил. Да, эта часть жизни позади, но мы ездим в старый район ради кафе, где за последние полгода привыкли обедать.

Всегда немного неловко, что Каролина Натановна машет нам из окна, едва Егорыныч глушит мотор. Я, как обычно, делаю вид, что не вижу ее, а вот чешуйчатый, стянув шлем, отбивает честь. Игнорирую этот обмен, хоть и байтит, когда кто-либо уводит фокус внимания Нечаева. Пусть и ненадолго. Гудят все нервы, пока, соскочив с мотоцикла, не встаю перед ним, возвращая себе полный контроль над его вниманием.

Грациозно разглаживая форму, с хищной нежностью скольжу затяжным взглядом по врагу — пока еще непобедимому и неподвластному, но уже вот-вот падущему передо мной.

От предвкушения, азарта и нетерпения прямо-таки потряхивает. С трудом держусь, чтобы не ускорить события.

Егорыныч меня тоже с повышенным, буквально голодным интересом рассматривает. Хам редкостный! Не шифруется ведь, несмотря на те самые принципы, которые он, что очевидно, поклялся носить и пропагандировать вместе со своей заповедной фамилией.

Только я примиряюсь с заливающими тело лихорадочными волнами, этот поразительный скот, выкатив кривоватую ухмылку, ляпает:

— Что на тебе за башмаки? И правда бабкины хранишь и лелеешь?

К подобному я не готова. Не после публикаций.

«Все, чего я хочу — бы. Обнять бы. Поцеловать бы. Прижаться бы…»

Он же не собирается делать вид, что не читал? Что ничего не происходит? Что не ради того, чтобы объясниться, задолго до конца уроков приехал?

Грудь сдавливает. И тут же, почти синхронно с этим сдавливанием, за ребрами разворачивается уже знакомая, но никак не поддающаяся контролю, жутко меня измучившая огненная стихия, жадно лижущая языками пламени горло, легкие, ядро солнечного сплетения.

«Раз, два, три…» — считаю толчки учащающегося сердцебиения, пока восприятие не смазывается, и я не сбиваюсь.

— Это Мэри Джейн, дубина. Культовая классика, получившая свое название в честь девочки из комикса, — отпираю, выбирая наиболее привычный для нас тон общения.

Не то чтобы меня реально задевает, что Нечаев в упор не видит ни ненавязчивой красоты, ни сдержанной изысканности, ни вечной актуальности любимых мной туфелек. Широкий носок, низкий каблук, ремешок, пряжка — в них тяжело въехать, если ты полный нуб. Однако сам факт того, что Егорыныч после моих проникновенных текстов подшучивает, поджигает нервы.

На мой выпад он лишь шире улыбается.

— Ок. Мэри Джейн, так Мэри Джейн, — тянет лениво, с тем самым безумно-бесящим меня миксом равнодушия и снисхождения. — Идем, а то я голоден.

Как хорошо все-таки, что его мать — святая женщина — обладает роскошным вкусом, четким чувством стиля и поразительной щедростью. На рождественском карнавале у меня было шикарное платье, подаренное взамен сгоревшего красного. На День святого Валентина — от нее же, но переданные Егором, редкий нишевый парфюм и конфеты из французской кондитерской. На Восьмое марта — кашемировый плед, дизайнерский ежедневник, премиальные свечи и коллекционное издание стихов.

— Ты постоянно голоден. Проглот, — пыхчу, пока он ставит мотоцикл на подножку.

— Мама тоже так говорит, — сообщает с той же беззаботной усмешкой, будто зная, что я сейчас думаю о ней же. — Про нас четверых.

— Воспитание жирафов — нелегкий труд, — отвешиваю, когда он выпрямляется, и мне снова приходится задирать голову, чтобы видеть его лицо.

— Все мой рост покоя не дает?

— Ага. И габариты тоже.

Это вообще не то, о чем я хочу говорить. Но, блин… Я свой семимильный шаг уже сделала! Памятуя слова Мадины, не рискую делать второй.

«Пространство. Ему нужно пространство», — напоминаю себе, когда Нечаев, так и не удосужившись взять меня за руку, на том же чиле идет к входу в кафе. Спрятав лапы в карманы спортивных штанов, небрежно оборачивается. Вот тут не понимаю… Он не просто торопит. Пронизывает густым, тягуче-вязким и трескуче-напряженным взглядом, в котором, пусть на мгновение, но проступает тщательно маскируемый им бардак. Какие-то переживания и даже опасения внутри него все же кипят.

Кипят прямо сейчас.

Собрав пальцы в кулаки, так же решительно перехватываю сбивающееся дыхание и шагаю за ним. Жар, опалив лицо, достигает корней волос.

Господи!

Ну почему он такой сдержанный?! Будто тот самый корвалол, на который я грозилась его подсадить, теперь течет в его венах вместо крови! Это просто невыносимо!

У меня ведь к нему столько вопросов!

— Уже решил, куда поступать будешь? — озвучиваю лишь один из них.

Егор мотает головой.

— Выбираю.

— Между?..

— Разное рассматриваю… Канада, Финляндия, Швейцария…

Я бы присвистнула, если бы не поразивший мой мозг шок.

Так далеко? Зачем?

Нет, я, конечно, понимаю, что он оценивает перспективы, как хоккеист. Хоккеист, родители которого могут себе позволить и Канаду, и Швейцарию.

Но…

Как же я???

— А в Киев не хочешь? — спрашиваю. И сразу же уточняю: — Я там буду.

Во взгляде Егора появляется та самая мрачная тяжесть, которая выползает, как только упоминается Свят. Есть и горечь, потому как чисто по амбициям Киев ему явно мал.

И все же он говорит:

— Приму к сведению.

Нечаев, как и всегда, пропускает меня вперед, придерживая дверь. Это плюс.

И садится строго напротив меня за столом, хотя в выбранном нами зале вместо стульев приличные диванчики. Это жирнющий минус.

«…для него важен контроль…»

Просматривая выученное наизусть меню, в который раз прокручиваю сказанное Мадиной и по итогу убеждаю себя, что Нечаев на голодный желудок самый серьезный разговор в нашей жизни не начнет.

Набираюсь терпения.

Аппетита нет. Заказываю салат с тигровыми креветками и облепиховый чай чисто для порядка. Нечаев же, как обычно, набирает все и сразу: ризотто с морепродуктами, бараний шашлык, запеченные овощи и имбирный лимонад.

Пока ждем, едва не срываюсь. Потому что бесит. Бесит, что он все это время, напрочь игнорируя мое присутствие, копается в дурацком телефоне. По звукам слышу, что смотрит какие-то рилсы. Ну это наглость, разве нет?

— Эй, — окликаю.

И, поймав наконец-таки заслуженный взгляд, показываю язык. Точнее, пирсинг в нем.

Егор замирает. Мгновенно. Инстинктивно и будто бы превентивно. Чтобы не сгореть.

Но…

По застывшему лицу идет рябь, которая и выдает, как его шарахает током. А следом и в глазах происходит короткий энергетический выброс. Вспыхивают уши. И улавливается движение в области шеи. Сглатывает Нечаев несколько раз кряду. Вот это, я понимаю, повышенное слюноотделение! Настоящий потоп. И шашлыка не надо.

Мне от его реакций самой становится то ли голодно, то ли жарко.

— И зачем? — отгружает с претензией, недовольно.

Нет, то, что ему в целом похрен, читается. Но общий накал это ну никак не отменяет. Телефон Егор больше не юзает, экран давно погас.

— Захотелось, — тяну я с улыбочкой.

И снова язык выкатываю. Очень нравится, когда его шмаляет. Боже, я прям тащусь!

— Понятно, — отпускает с тем же демонстративным безразличием.

Только слух режет хрипота.

Смеюсь и снова показываю. До тех пор, пока доблестный Нечаев полностью не краснеет и не уходит в сторону уборных.

Весь кайф от произведенного эффекта испаряется, едва я остаюсь одна.

Да что он выделывается?! Сколько можно ходить вокруг да около? Какое такое пространство? От меня ему оно не должно быть нужно? А если и так… То пусть отвоюет! Такие, как он, коня на скаку останавливают! Стены пробивают, если припечет! Не спрашивая разрешения, берут свое! В чем прикол сторониться меня??? Может, конкретно я не подхожу? Из-за фамилии? Так пусть скажет прямо и катится!

Рвущееся к чертям собачьим терпение вызывает такую сильную ломку, что мои внутренности начинает выворачивать и крутить, словно в долбаной центрифуге.

Так что, когда Егорыныч возвращается, я просто выпаливаю:

— Ты читал мои последние посты?

Эпизод пятьдесят первый: Последний ультиматум

Ну вот и все.

Можно, нельзя… А стрела выпущена. И ее уже не вернуть в колчан.

Когда огненная достигает брони Нечаева, мир сотрясает так, что картинка провисает за темнотой. Через мгновение и один сбитый вздох Егор смотрит все так же прямо, не снижая напряжения. С укором, злостью, вызовом. Но зарницы во мгле его глаз не оставляют сомнений: стрела дошла до живого.

— Читал, — фиксирует без каких-либо увиливаний.

Просто по факту. С тем же нажимом. Заставляя меня, глядя ему в лицо, лихорадочно прокручивать тот самый текст и пытаться понять, как он воспринял то или иное слово.

Только вот ничего понять, как я ни стараюсь, не получается.

По остекленевшей радужке бьют шквалы, но как их интерпретировать?

Я в себе-то не все осознаю. Голову безбожно штормит.

Дыхание переходит в короткие рваные рывки. Застревает в груди. Сдавливает горло. В животе, прямо под ребрами, собирается сосущая пустота, а ниже — так сильно ломит, будто в мышцы воткнули иглы. Ладони становятся горячими и влажными, аж липкими. По всей площади кожи ползут острые и твердые, будто камешки, мурашки. Кровь в точках пульса так клокочет, что кажется, эти места воспаляются до размеров шишек. Сердце с провалами дрифтует и на полной мощности газует, будто задалось целью уничтожить не только меня, но и весь окружающий мир.

Я вся — одна большая зона поражения, которую, кажется, уже не спасти.

Но как не сражаться?

— И?.. — тяну с явным намеком на продолжение. Хватит отмалчиваться. Мне нужна ясность. — Что скажешь?

Уголок губ Нечаева, едва заметно дрогнув, приподнимается.

Чего, блин? Ему смешно?!

— А что я должен сказать?

Это оглушает. Буквально лупит по мозгам. В ушах звон стоит, словно рядом саданули оркестровыми тарелками.

Зачем он так?!

Я ведь вижу, как в его глазах вспыхивает нечто резкое, глубокое, тревожное и невозможно яркое. Как он моргает — гораздо медленнее нормы, словно это банальное действие требует особого контроля. Как у него на шее проступают вены и раздувается синюшная «змейка» на виске, у того самого ока, под которым щемит нерв — значит, его сердце тоже рвануло. Как он стискивает лежащий на столе кулак — костяшки не только белеют, но и превращаются в горбатые пики. Как он прикладывает усилия, чтобы выдержать дыхание, неподвижность, и все равно дергается, с шумом выпускает воздух и, в конце концов, сорвавшись, отворачивается.

Я все еще молчу. С открытым ртом. Оцепеневшая.

Нечаев же… Облизав губы, грызет нижнюю до покраснения. А выпустив, усмехается.

Смотрит на меня и усмехается!

— Глянь, что Бодя прислал… — толкает налегке, но хрипловато.

Скользнув пальцами по экрану, находит нужный файл и разворачивает мобильник ко мне.

На видео крупным планом взят лопнувший белесый кокон, из прорехи которого лезут крошечные пауки. Зум отъезжает, и становится видно: тварей настолько много, что они почти сплошным полотном залепили одну из стеклянных стен террариума.

— Пошла жара, — слышится за кадром довольный и вместе с тем ехидный голос злодея Богдана-интригана. — Уже штук пятьдесят вышло, не меньше. Скоро будет шквал. До двухсот голов. Хах. Армия.

Ага. Ощущение, что эту армию высыпают на меня. Мурашкам места мало! Все так чешется, что хочется драть себя до крови.

Но я все еще сижу. Жду.

Не официанта. Но появляется именно он. С нашим заказом.

Егор убирает телефон. Давая обслуге то самое пространство — какая ирония! — откидывается на спинку дивана и пристает ко мне с дурацким вопросом:

— Ты руки мыла?

Я прищуриваюсь. Смотрю в глаза, на губы Нечаева и чувствую, что в помещении становится страшно душно. Однако я спускаюсь ниже. Притормаживаю, когда взгляд доходит до придерживающих край стола, все еще заметно напряженных крупных ладоней.

Терпение заканчивается вместе с уходящим прочь официантом.

Последняя капля.

Либо эти руки начнут меня обнимать. Либо все, точка.

— Ты собираешься предложить мне отношения? — начинаю самую лютую, масштабную и, несомненно, разрушительную бойню во всей этой чертовой Нечаево-Филатовской войне.

На этот раз Егорыныч не теряется. Он готов. Смеется, едва я озвучиваю вопрос — коротко, одним жестким залпом. Хотя в каждом мускуле лица и тела у него минимум один нерв коротит. Вижу не все. Но накал чувствую. Кажется, в воздухе даже появляется запах горелого.

— А я должен? — гасит, раздувая ноздри.

Моя грудь сдувается. До какой-то странной и, определенно, неполноценной формы, когда физически ощутимой остается лишь центральная часть. Там, где основная кость. Узкая полоска. Именно ее сводит, сдавливает и жжет, как будто в полость плеснули раскаленным ядом, который мало того что обжигает, еще и стремительно активирует свое фатальное действие.

Моргнуть не успеваю, как боль расползается во всему организму. Только за счет нее я его полностью чувствую.

— Ну? — долбит Нечаев. — С чего вдруг тебе, блядь, взбрело в голову, что я обязан? Что могут быть какие-то отношения?.. Я не понимаю, почему ты плачешь?!

Я тоже не понимаю. Не понимаю, что плачу, пока он это не озвучивает.

Медленно, дабы не подавиться собравшейся во рту слюной, сглатываю.

— Потому что мне надоело проигрывать! Хватит! Достало! — заряжаю, не думая о том, что на нас смотрит весь зал. — Ты вообще думал, чем эта война может закончиться? Называешь меня «встречной-поперечной», а сам каждый день под моей школой, в моем телефоне, на всех моих допах, в моей спальне! Пять лет! Пять гребаных лет, Нечаев! Мне все это осточертело, ясно? Я прекращаю! Прекращаю эту войну! Потому что по-настоящему силен не тот, кто бьет до последней капли крови, а тот, кто умеет остановиться первым. Я отменяю все свои слова, все свои угрозы, все обещания… Я выросла, Нечаев! Мне надоело играть в войнушки. Ты можешь продолжать с кем-то другим. А я хочу отношений. Нормальных человеческих отношений! И если ты не готов на этот гребаный шаг, если для тебя это что-то непостижимое, если не устраиваю я и моя фамилия… — останавливаюсь, чтобы хлебнуть воздуха. И со всей скопившейся злой неудовлетворенностью припечатываю: — Вали ты на хрен!!!

— Выбирай выражения, Агния, — рубит Егор ровным и от этого еще более опасным тоном. — Не смей так со мной разговаривать.

Меня хоть и передергивает от того страха, который он вызывает подспудно, но остановиться уже не могу. Как только лавина дрожи сходит, рвусь дальше в бой.

— Это все, что ты мне можешь сказать? Все, что тебя волнует? — усмехаюсь, грациозно стирая со щечек слезы. — Я думала, ты мужчина уже… Восхищалась тобой, — намеренно бью в самое уязвимое место. В его выпестованное гипертрофированное достоинство. — А ты, как оказалось, глупый трусливый мальчишка.

Нечаев вздрагивает, как будто я вбила ему в грудь нож. Подрывается, и спинка дивана, на котором он сидел, бахает в стенку декоративного ограждения. Он наклоняется, упирает ладони в стол и опаляет меня разъяренным взглядом.

— Следи за языком. Я тебе не мальчишка.

Я снова сглатываю и тоже подскакиваю, хоть ноги и отказываются прочно держать.

— Подавись своей войной! Ты ведь не думаешь, что можешь меня потерять? Уедешь, и все? Уезжай! Слышишь, Нечаев? Уезжай!!! Я тоже уеду! В Киев или в Японию… Куда угодно, куда предложат — вообще плевать! Я это сделаю. Сделаю сразу после выпускного, — кричу, пытаясь достучаться. — Если же я нужна, возьми на себя смелость появиться перед моими родителями, перед теми, кто следил за нашей войной на протяжении пяти лет… Приди на мой выпускной с цветами и станцуй со мной вальс! В противном случае я станцую его с другим! Начну встречаться с другим! Мораторий снят! А ты катись к черту! Потому что если ты попытаешься его избить, я приму это как подтверждение твоей мужской несостоятельности! Чертовой неполноценности! Не смей приближаться со своей войной, ты меня понял?! Иначе я пойду к твоему отцу, пойду к Яну!.. С меня хватит! Хватит, Нечаев!!!

Эпизод пятьдесят второй: На линии огня

«Думала, ты уже мужчина…»

«Восхищалась тобой…»

«А ты, как оказалось, глупый трусливый мальчишка…»

Задело?

Да к херам!

С чего бы мне париться из-за одного предвзятого и, однозначно, кривого мнения?! Мнения заносчивой Королевы, которая впала в очередную истерику, лишь потому что не получила свое!

Очередную ли?..

«Ты не думаешь, что можешь меня потерять?»

Думаю. И от этого ломает так, что под угрозой оказывается само мое существование. То, что атакует весь гребаный организм — это даже не боль. Многим хуже. Кто не сталкивался, никогда не поймет. Я сам охренел. Уже по факту.

«Я тоже уеду!»

Все, что проживал «до», вдруг обесценилось. Через призму нового опыта теперь виделось надуманным или преувеличенным. Так, учебная тревога. Сейчас же случился реальный сбой. Всех систем. По всем, сука, уровням. Работа каждого органа нарушилась. Их просто начало выкручивать, стискивать, выжимать, простреливать, выворачивать, отвергать… Словно чертово тело задалось целью изничтожить само себя.

«Уеду, Нечаев!»

Суть даже не в Усманове. Я бы мог поехать за Филатовой в Киев. Хрен с ней, с Канадой. Но проблема ведь не в географии. Немезида поставила точку. На старых условиях я в ее жизнь вернуться не смогу. А к новым я, ясен хуй, не готов.

«Ты собираешься предложить мне отношения?»

После этой предъявы шибануло так, что до сих пор несет. В ушах звенит. Бросает то в жар, то в холод. Сердце срывается с креплений. Болтается, задевая все подряд. Промахиваясь с ударами, лупит то так сильно, что в глазах вспышки мерцают, то так слабо, что застывает, умирая, весь организм. Грудь сводит. Дыхание рвется на короткие колючие вдохи и быстрые надсадные выдохи. Кожа перегревается, начинает увлажняться и липнуть. По позвоночнику таскает ржавыми ножами. Содержимое желудка разбухает и стынет в лед. Холод и тяжесть — все, что я после каждой промывки мозгов этим вопросом ощущаю. Ни хрена удивительного, что в итоге доходит до колотуна.

И эта дрожь…

Мощная, разломная, основательная дрожь! От нее гасит круче всего. Хочется упасть на землю, прижаться всей площадью, каждым гребаным сантиметром… Только бы перестало крушить!

Страшно, ебать. До всепоглощающего и абсолютного ужаса.

Это ведь уже не просто эмоции. Это реакция выживания. Тупой животный страх, который прожигает каждую клетку.

Какие отношения, блядь?! Они невозможны!

И дело не в том, что она Филатова. Дело в ней.

Она — термоядерный заряд. От нее разносит.

«Если я нужна, возьми на себя смелость появиться перед моими родителями, перед теми, кто следил за нашей войной на протяжении пяти лет… Приди на мой выпускной с цветами и станцуй со мной вальс!»

Нет.

Я не стану.

И проблема не в смелости. Давление, претензии, условия, ультиматумы — все это мимо меня. Я такое не глотаю. Это, сука, против моей натуры.

И тем не менее…

«Станцую с другим! Начну встречаться с другим! Мораторий снят!»

От угроз Филатовой рвет. Как Чернобыль в апреле восемьдесят шестого. Соррян за чернушное сравнение, но иначе творящийся внутри меня ад не описать, так жжет внутренности, дробит кости, шпарит мышцы и выносит, к чертям, крышу.

Что это???

Тело вовсю реагирует, а вот мозг подключаться отказывается.

Без него в мясо.

Долбанутому сердцу, если так нравится пылать, исчезнуть бы уж, на хрен! Но оно, тварь, будто феникс. Яростно сгорая, восстает из пепла.

«…несостоятельный…»

«…глупый…

«…трусливый…»

«…мальчишка…»

Именно так я себя и ощущаю, обнуляя все те качества, которыми до недавнего времени гордился.

От этого еще сильнее бешусь. Сильнее корежит.

И мое нестабильное состояние — то убитое, то болезно-лихорадочное, то взведенное и даже откровенно злое — не ускользает от внимания ближнего круга.

Илюха косится, но помалкивает. Ян же, ясен пень, пробивает вопросами.

— Что с тобой? — спрашивает, пока возимся в гараже.

А я, мать вашу, не могу. Не могу ему сказать.

Как бы ни рвало изнутри, вынужден шхериться. И без разговоров чувство вины дожирает с тех самых пор, как брат месяц назад вернулся в страну. Смотрю ему в глаза и сам не въезжаю, каким непостижимым образом то, что стартовало как разбор за честь и достоинство семьи, скатилось в банальное предательство. Когда я, блядь, перекроился в паскудную крысу? Даже если никто никогда, как я просил, не вытряхнет перед Яном подробности моей личной истории с Филатовыми, сам себя уже не прощу.

Сам. Все, сука, сам.

Сам себе яму вырыл. Сам начал закапываться. Уже по горло в земле. А Немезида только и ждет, чтобы ушел с головой.

Крепкая семья — самый большой понт нашего времени. Это все, на что я должен ориентироваться. Особенно сейчас, когда внутри такой груз висит. Но я, блядь, хоть убей, не могу забыть Филатову.

Вина перед братом и подсадка на Немезиду — с таким набором не живут. По идее одна беда должна вторую уничтожить. Но ни черта. Каким бы кровавым ни был замес, конца ему не видно.

Смотрю Яну в глаза и, ненавидя себя, лгу:

— Да ни хера… Все еще жду ответы по клубам. На этом заклинило. Вот и дергаюсь.

Брат не сразу принимает. Какое-то время еще приходится выдерживать его цепкий взгляд. Прощупывает ведь до нутра.

Потому что небезразлично. Потому что готов спасать.

Только я скорее сдохну от сепсиса, чем позволю вытащить собравшуюся в душе гниль.

— Нормально все будет. Ты отлично себя показал, — убеждает меня Ян. — Еще выбирать будешь, чье предложение принять. Я уверен.

Выдавив подобие улыбки, киваю.

Илюха же опускает взгляд и без каких-либо левых интонаций всухую меняет тему:

— С этой стороны конский люфт. Надо разбирать. Делать. Иначе на разгоне будет швырять.

А становится так мерзко, что по груди поднимается реальная тошнота — медленная, горячая и неотступная.

Перед теми, кто в курсе ситуации, марку, как ни странно, держать проще.

И все же…

Чтобы чеканутая тяга не вышла из скрытой фазы, поднапрячься приходится.

Чилим толпой в клубе, когда сраный говноед Яббаров с блевотным пафосом читает блог Филатовой:

—«Все, чего я хочу — бы. Обнять бы. Поцеловать бы. Прижаться бы. Не отпускать бы. Почувствовать бы, что в мире реально есть нечто большее, чем короткие вспышки и жесткие откаты. По-настоящему бы… Но, увы. Увы!»

Все, естественно, гогочут. А я, сука, с трудом сдерживаюсь, чтобы не расквасить говноеду рожу. Плечи дергаются и застывают. В напряженных мускулах моментально разливается боль, будто я полдня перекатывал здоровенные внедорожные скаты, хотя тренировок у нас давно нет.

— Отложи эту херь, — давлю сквозь зубы.

В висках пульсирует и точится гул.

— Понял, — сбрасывает Яббар, не особо сбавляя настрой. Телефон убирает. А вот рвущиеся из его чертовой пасти комментарии тормознуть нужным не считает. — Королева, походу, дозрела. Че сидишь? Надо брать, пока тепленькая. И наносить, так сказать, решающий удар, — валит с долбаным хохотом.

Остальные, ясен хрен, тоже ржут.

Только я рычу:

— Заткнись, блядь.

Рычу так низко, что ближние притихают.

Яббаров хлопает глазами, краснеет, но пытается тащить свое:

— Ну че ты, Верховный? Ну смешно же. Королева подгорает, публика требует подкинуть жара… А вот, кстати, она, — уводит взгляд в другой конец зала. Я без уточнений, чисто по ломоте в затылке, догадываюсь, о ком речь. Грудная клетка становится на пару размеров меньше — не вмещает ни бьющегося в истошной истерике сердца, ни прочего хоботья. Вся верхняя часть тела немеет, когда Китаец, наконец, рожает: — Не публика, в смысле. Королева.

И гребаное сердце срывается в прорубь.

Вашу мать.

РЭБ[47] Немезиды глушит все здравые мысли в радиусе десяти метров, так что я, блядь, перестаю существовать задолго до того, как она появляется в поле моего зрения.

А когда появляется…

В груди возникает необъяснимое чувство, словно еще три дня назад в сердце имелся отдельный, выточенный под проклятую Филатову, клапан. Сейчас он закупорен. Там ебенит взрывная энергия. Температура растет. Но доступа внутрь больше нет.

И не будет уже никогда.

Просто надо привыкнуть, что отныне пахать придется на трех цилиндрах. Просто надо привыкнуть.

А.Г.Н.И.Я. делает вид, что не знает меня.

Я без эксцессов принимаю новые правила. Только провожу контрольные замеры ее фигуры.

И все. Баста.

Конченая пятилетняя зависимость — не повод срываться.

Эпизод пятьдесят третий: Экзистенциальный рубеж

Июнь пятого года войны.

— Егор, сына, мы заждались, — давит мама, побуждая присоединиться к семье.

Да я понял, что не отцепятся, когда она третий раз зашла в качалку, где я пыхтел, пытаясь вместе с потом выгнать хоть часть того яда, который из-за Филатовой залил все тело. Так что особо «приглашению» не сопротивлялся. Только сбегал в душ, натянул свежее барахло и двинул на задний двор. Тормознул у куста, не доходя до здоровенной кирпичной печи, у которой, как обычно, папа рулил, жаря на мангале мясо и овощи, а в тандыре — лепешки, остальные просто тусили. Залип в телефоне, потому что

долбоеб

гладиолус.

— Уже иду, мам, — отзываюсь на автомате.

«Я выросла, Нечаев! Мне надоело играть в войнушки. Ты можешь продолжать с кем-то другим. А я хочу отношений. Нормальных человеческих отношений!»

Шесть недель кануло, а я продолжаю перемалывать вываленное Филатовой дерьмо.

«Не дерьмо, а удобрение. Я пытаюсь посеять в твоей голове зачатки разума», — сам с собой за нее разговариваю.

Конкретная шиза.

Скучаю по ней. И бешусь. Хоть ты сдохни, не отпускает.

Только вижу уведомление с канала Филатовой, как пес на кость, бросаюсь в телегу.

Первый пост рекламный — в описании ссылки и короткий понятный текст, но мне, чтобы догнать, что она рекомендует, приходится перечитывать дважды. Залипаю на чертах Немезиды, скидывая нервами налог на ее клятую роскошь.

Вашу мать.

Тело настолько быстро входит в фазу самосжигания, что нет никакой возможности успеть адаптироваться. Там, где натужно херачит идущее на трех камерах сердце, просто появляется искра, и кровь, как бензин, с дикой скоростью все это разносит.

Ко второму посту прикреплено видео, на котором я с перепадами температуры, давления, сил, дыхания, сердцебиения и настроения, не только лицезрею Филатову в движении, но и слышу ее голос.

«Все меняется, знаете? Удивительным образом. Не зря говорят, у любой ситуации есть месяц спустя… Я не собираюсь перекраивать себя. Да, есть потребность, чтобы меня любили громко! Во всю мощь! И что? Я имею право желать именно такой любви. Это мой путь. Его путь — результат свободного выбора!»

Ладони потеют, чуть телефон из рук не роняю. Он же как намыленный. Скользит туда-сюда, пока я, словно одурелый, пялюсь на Филатову.

«О чем она? Что поменялось?» — силюсь понять.

Желудок закручивается в петлю. И эта петля, как бы странно это ни звучало, в один миг становится самой что ни на есть мертвой. Пережатые ткани сначала ноют, потом немеют… А после ощущаются как дыра. Я в курсе, что там нечему биться, но что-то долбит. Может, сердце. Хотя хер знает, где оно.

«Да, есть потребность, чтобы меня любили громко! Во всю мощь!»

По коже идет подрывная вибрация. Это действие обгоняет восприятие. А потому я не сразу осознаю, что высаживает изнутри.

Сука.

Уши будто чем-то закрыло. Пока вслушиваюсь в голос Немезиды, растет частота общего шума и валит гребаное эхо.

«Я нашла платье своей мечты, подобрала к нему идеальные босоножки, шикарный минодьер и изумительные аксессуары. Сходила в СПА, где мне сделали скрабирование и массаж всего тела, восстанавливающий комплекс для волос, парафиновые процедуры для ног, педикюр, маникюр и еще кое-какие базовые женские приколюхи. В общем, я счастлива! Чувствую себя потрясающе! Впереди — самое лучшее!»

И о чем речь? Зачем это записывать?

Предполагая, что частично упустил смыслы, прослушиваю второй раз. И ни хрена. Тот же текст. Но, один черт, пришибает.

— Егор! — снова окликает мама.

В голосе уже слышится негодование, после которого, если протуплю, может стартануть жесткая промывка мозгов. С хлоркой и инсектицидами, ага. Проходили раз сто. И еще тысячу раз пройдем. Но желательно все же не сегодня.

Тихо выругавшись, прячу мобилу в задний карман джинсовых шорт и вхожу под навес. Только падаю в плетеное кресло и сразу же вытаскиваю гаджет снова. Кручу в лапах, не зная, как с ним расстаться, если охота снова сунуть нос в триггерные места.

— Со следующей недели будем подписывать очередной пакет, — говорит стоящий у мангала Ян.

В Германии, после окончания бизнес-школы, он работал в ведущем автомобильном концерне. Хорошо себя зарекомендовал. Плюс купленные нашей семьей акции. Так что, когда наметился производственный филиал в Одессе, вопрос, кого поставить руководителем планово-экономического отдела, не стоял. Собственно, это назначение и поспособствовало возвращению Яна на родину спустя пять лет.

— Что за пакет? — спрашивает папа с полным участием, хоть и проворачивает по ходу вопроса шампуры.

— Поставка технологического оборудования и производственных мощностей. Линии, станки, роботы — вся делюга. Часть уже пришла в порт.

— А со штатом как? Все места закрыты? — интересуется без конца перемещающая по крытой территории мама.

— Почти. Есть идея взять несколько сотрудников непосредственно из ВУЗа. Чтобы без лишнего мусора. Обучать сразу под наши стандарты.

— Заказал клипоны и новые грипсы, — отгружает для меня сидящий в соседнем кресле Илюха.

— Мистеру Ужасу нужен кореш, — тянет валяющийся на керамограните Бодя. Наматывая подросшего ужа по самое плечо, приводит доводы: — Рептилиям положено социализироваться, иначе они становятся агрессивными. Могут нападать. Покупать никого не надо. Я сам пойду и найду.

— Пусть Бог милует! — выплескивает мама. — Ты для начала со своим выводком пауков разберись, сыночка. Потому как, я тебе уже говорила, мы не можем держать в доме двести голов.

— Вообще-то двести шесть, — важно уточняет Бодя.

— Тем более! Хочешь, чтобы нам инкриминировали угрозу эпидемиологической безопасности? Эти ребята растут. Скоро им в твоей комнате будет тесно, не то что в террариуме!

— Тогда я перееду в другую. На мансарду.

— Нет, дорогой. Не переедешь. И никаких новых змей, ящериц, лягушек, скорпионов и тому подобных тварей в доме больше не будет. А пауков ты отдашь в городской зоопарк.

— Да щас! Раскошелился! А они — облезут!

И вдруг я со всей своей отсталостью толкаю:

— Что такое минодьер?

Все замолкают. Смотрят на меня, как на шизоидную биомассу. Секунды хватает, чтобы понять, что стоило бы и дальше помалкивать.

— Что такоечто? Мино… че? — давит Илюха.

Мама смеется.

— Это маленькая сумочка с жестким корпусом, похожая на шкатулку, — поясняет. И тут же подкалывает: — Ты решил, что наденешь на выпускной, сына?

— К черту, — бубню я, краснея. Все остальные гогочут. — Просто услышал в видосе одном, и засело. Вот и спросил.

— Видос девчонка снимала, да? Девчачья фигня, — мочит Бодя презрительно. — У них в голове одни блестки. Мишура, — дальше тащит свое экспертное мнение. И вдруг как зальется хохотом. — Вспомнил случай на уроке истории! Иошина спрашивает, чтобы побольше к себе внимания привлечь: «Светла-на-Пална, а какая сегодня тема будет?» — кривляется, пародируя чрезвычайно манерную барышню. — Гы-гы-гы… Наша усатая историчка смотрит на намазюканные губы Иошиной… У нее прям вот так, вот так, — водит пальцем вокруг рта. При чем значительно дальше линии губ. — Розовым! Будто она кот, сожравший банку крема и закусивший «дождиком»! А-ха-ха-ха! Короче, Светлана Павловна режет без ножа: «Ну явно не урок макияжа. Хотя тебе, Иошина, я полагаю, он был бы куда более кстати. Возможно, даже актуальнее, чем культура Древней Месопотамии. Экстреннее!». Аха-ха-ха, я так ржал! Чуть со стула не свалился!

И сейчас ржет, держась за живот.

Уж тем временем уползает. И направляется прямиком к маме. Та, естественно, кричит, пока Бодя не ловит гада. Папа, Ян и Илюха смеются. Я тяну рассеянную лыбу и мотаю головой.

Чуть позже, когда ужин доготавливается, мелкий заносит своего питомца в дом, и все постепенно перемещаются в беседку, чтобы сесть там за стол, меня одного перехватывает мама.

— Ты чем занимаешься?

Тона хватает, чтобы все тело пришло в тонус. Мозги, конечно же, в том числе. Хоть все и разболтано, пытаюсь собраться и осознать суть предъявы.

— Чем же? — хриплю и иду ознобом.

Мама качает головой.

Смотрю ей в глаза, и прям корежит, потому что встречаю в их теплой тихой глубине неприкрытые переживания. Некоторым кажется странным, но я настолько не люблю ее расстраивать, что однажды двое суток на поломанной ноге ходил, пока та в край не посинела. Но и синюю я ей не показывал. Мама случайно поймала, пока переодевался. И началось худшее избиение полотенцем в истории человечества, переживаемое криками: «Свинюка такая! Где твои мозги! Жить надоело? Я тебя своими руками прикончу, если врачи спасут! Без ноги же останешься, сволочь!!!». Я ржал, конечно, чтобы разрядить, и подтверждал, что с такой мамой и без ноги бы делал вид, что все в путем. Да, Бог мой, и без головы. Мне умирать нельзя. Никак нельзя.

Все это жутко обострилось после травмы Яна. Мы все видели маму тогда, и из-за ее боли еще тяжелее переживали сами.

— Забыл, чему я вас учила?

И вот она устраивает мне ту самую промывку.

— А именно? — стою горой, не показывая, как внутри бомбит.

Не показывая ничего.

— Нельзя чувствовать одно, думать другое, а делать третье. Будешь болеть, сына, — напоминает одну из истин. А заодно говорит о том, что мой дестрой не остался не замеченным. Виден. По крайней мере, маме. Я ужасно вымотан реакциями своего тела. Вымотан однообразием, мощностью, повторяемостью. Мне трудно просеивать допустимое от недопустимого и скрывать что-то конкретное. Проще скрывать все. Именно поэтому я, несмотря на то, что за грудиной все обращается в общий сплав и начинает выкручивать противоестественные моему телу фигуры, сохраняю лицо непроницаемым. Хотя вроде как с мамой без смысла. — Здесь, здесь и здесь, — мама поочередно касается пальцем лба, груди и рук, — все должно быть слажено. Чувствуешь, думаешь и действуешь в одном направлении, не разворачивая внутри себя войну. Триединство души, разума и тела — это очень важно.

Та самая война тут же дает о себе знать, заряжая со всех сторон и никак не постепенно наращивая атаку.

Я вбираю губы, закусываю. С шумом тяну, перерабатываю и выпускаю воздух.

А потом, с прострелами в груди, кое-кого цитирую:

— Забыл, да. Нелегкий это труд — воспитание жирафов.

Война с Филатовой закончилась. А мира нет.

Может, прав был Яббаров? Чтобы подвести черту, нужен решающий бой?

Эпизод пятьдесят четвертый: Перестройка ядра

— Не слишком ли коротко ты под самый выпускной подстригся? — беспокоится мама.

Снова семейное застолье. Снова слишком много внимания на мне. Папа и тот в последние дни нет-нет и прикипает взглядом.

— Нормально, — отмахиваюсь, закидывая в рот последний кусок котлеты. Пережевываю уже на ходу, поднимаясь из-за стола и проходя к раковине. — Спасибо, было вкусно, — бросаю на автомате. Ополаскиваю руки, вытираю. Собираю с кухонной тумбы свое барахло: мобильник, портмоне, сигареты, зажигалку. Распихиваю по карманам. И, подхватив с той же тумбы бейсболку, натягиваю на глаза, пряча взгляд. — Я на улицу, — отбиваю, направляясь к выходу.

— Егор, — спешно окликает мама. — Ты так и не сказал, когда мы пойдем покупать новый костюм. Павел, конечно, уже отложил варианты под тебя, но ты тоже, давай, не наглей. До выпускного два дня.

— Смысл покупать новый? Не заморачивайся, — шмаляю, застываю вполоборота. — У меня шкафы забиты. Выберем из старого. Если че, скомбинируем.

— Да щас! У моих же детей выпускной из школы каждый день происходит! Можно не заморачиваться! Импровизировать и комбинировать!

Я сдавливаю челюсти.

— Тогда реши с Павлом сама, мам, — бурчу тихо. — Он мои мерки знает. А выбираешь и так всегда ты.

— Ты вырос, не заметил? На половине вещей штанины и рукава стали короткими, а в плечах все трещит. Будешь как клоун Гоша! Такой себе стиль!

Бодя ржет. Илюха с Яном усмехаются.

Слишком уж яркий образ стараниями мамы вырисовывается. Я бы тоже оценил, если бы ментальное здоровье было в норме.

— Эх… Жалко, пуделя нет, — вздыхает мелкий на манер кота Матроскина, страдающего по корове. — Ну если надумаешь выступать, можешь взять Мистера Ужаса.

— Твоя «мегавнушительная змея» как раз под короткие штаны, — вставляет Ян невозмутимо.

Тут же и папа с серьезной миной хохмит:

— Пойдет в шортах. Благо лето.

— Вот еще! — фыркает мама. Но улыбку все же не сдерживает, как ни пытается казаться сердитой: — Эй, вы все, не делайте мне нервы!

Я киваю и сливаюсь.

Делаю все по накатанной. Как привык. По крайней мере силюсь. Понял, что иначе не выплыть. Добравшись до гаража, меняю кепку на шлем, сажусь на байк и покидаю гавань, в которой ввиду моего внутреннего замеса становится куда более муторно, чем где бы то ни было еще. Перед теми, кто видит насквозь, слишком сложно держать лицо. Всем очевидно, что не справляюсь. Вызываю вопросы. Все чаще. От этого крутит все крепче.

Да, я загибаюсь, сгораю, истлеваю… Тупо подыхаю.

От позорной зависимости.

В таком добровольно вообще признаются?

Настолько низко пасть я не смогу. Даже перед самыми близкими. Блядь, перед ними особенно.

Но, мать вашу…

Я так устал думать о Филатовой. Устал от бессонницы, от ебанутых кошмаров, от страха проснуться в мире, где ее нет. Устал от ревности. От всех своих чувств устал.

Под ударом семья, мое будущее, сам я.

Я ведь не живу свою жизнь. Я, блядь, тупо перерабатываю возникающие в связи со своим вынужденным существованием реакции.

Горю, как тот самый реактор.

По активной фазе давно переплюнул Чернобыль. А если учесть, сколько лет у того шел выброс радиоактивных веществ, дальнейшие прогнозы и вовсе неутешительные.

А.Г.Н.И.Я.

Что я, мать вашу, должен делать?

Без нее кроет, как конченого. Сердце по всему телу швыряет. Остального мира просто не существует. Не знаю, как действуют психоактивные вещества — ума хватает, чтобы не пробовать. Но когда я пытаюсь слезть с Филатовой, все тело орет морзянкой: «Верни!», «Дай!», «Еще раз, и все!». Трясет короткими и длинными, пока мышцы не сводит в клин. Жаль, некому было прострелить мне оба колена, когда впервые к ней шел.

«Все чего я хочу — бы. Обнять бы. Поцеловать бы. Прижаться бы. Не отпускать бы…»

Понимаю ведь, что все слова Немезиды — фальшивая замануха. И, один хер, работает. Цепляет. Искушает. Затягивает. С каждым новым днем желание получить к ней полный доступ становится все более осознанным, всепожирающим, хищным и одержимым.

Сука.

Я так жажду все эти «бы» с Филатовой, что реально готов сдохнуть, лишь бы все случилось хотя бы раз. Один гребаный раз.

Это признак чертовой слабости. И от этого тошно.

За прошедшие недели напрочь потерял ориентиры.

Что такое трусость?

Прогнуться под требования Агнии, чтобы не потерять контакт? Или все же отказ от своих проклятых чувств в пользу разношенной до устойчивого состояния гордости?

Ответ уже не кажется таким очевидным. А обратиться за разъяснениями к отцу или к Яну по понятным причинам не могу.

Встречаюсь с Эмилией, как и договаривались, у входа в ТРЦ. Она не одна. С младшей сестрой. К этому тоже готов. Отношусь более чем адекватно. Протягиваю мелкой белке с пушистыми рыжими хвостами купленный в ларьке рядом с парковкой киндер.

— Привет, Эбс.

Вообще, ее Элла зовут. Но от данного мной прозвища четырехлетка в куда большем восторге, чем от своего имени. Не скачет, как жахнул бы в ее возрасте, к примеру, Богдан, лишь потому, что все девочки Ломоносовы крайне культурные создание. Зато улыбается белка так, что нет возможности не отразить.

— Привет, — шелестит, прячась от стеснения за руку старшей сестры.

Эмилия, собственно. Епта.

Вспоминая о ней, силой навожу порядок в голове. Фиксирую взгляд, касаюсь пальцами локтя и сухо целую в щеку.

— Долго ждали? — спрашиваю, увлекая обеих сестер ко входу в здание.

Их легко вести. Тут бесспорно.

Нет необходимости перманентно держать контроль и продавливать за линию фронта. Никакого фронта попросту нет. Нет нужды воевать. Я без всякого расшатывания на своей позиции. В привычной для себя роли. Все предельно комфортно.

— Нет-нет, — спешно заверяет Милька. — Папа нас только-только подвез. Пары минут не прошло. Немножко погуляли у клумб. И хорошо. Погода сегодня чудесная. Правда, Элла?

— Правда.

Я тоже киваю. Задумчиво и оттого слегка заторможенно.

Придерживая дверь, на автомате стопорю взглядом мужика, чтобы не пер в лоб. Тот тут же дает заднюю и пропускает нас внутрь.

— Давай-ка, Эбс, иди сюда, — проговариваю перед эскалатором, подхватывая мелкую на руки.

Та вспыхивает, краснея, как помидор, но с довольным видом обвивает мою шею руками. Эмилия тоже розовеет, зачем-то благодарит и, потупив взор, пристраивается на соседнюю ступеньку.

Молчим. Говорить вроде не о чем. Но это и не напрягает. Во всяком случае меня.

Следующий «разговор» завязывается уже в детском игровом комплексе, куда мы после оплаты и смены обуви заходим втроем.

— Есть, пить что-нибудь будете? — спрашиваю у столиков, где обычно тусят взрослые.

— Можно, — выдыхает Милька со своей стандартной робостью. — Я буду воду без газа. А ты, Эль?

— Молоко. Хочу открыть свой киндер.

Убедившись, что обе удобно устроились, иду к стойке локального мини-кафе. Дополняю заказ девчонок пепси, чипсами, орехами и пиццей.

Через пару минут возвращаюсь с полным подносом, расставляю все по столу и разливаю по стаканам напитки.

Эмилия, съев кусок пиццы и три чипса, с навязчивым рвением к чистоте без конца трет салфетками пальцы, рот, тару и сам стол. Элла ведет себя чуть свободнее — осиливает полтора куска и шоколад из киндера, но больше все же залипает на собранной мной фигурке.

— Пойдем играть? — зовет после того, как старшая сестра оттирает и ее.

Я без колебаний соглашаюсь. А вот Милька отказывается.

— Да ну, вы что… Я же в платье.

Смотрю на ее ноги и понимаю, что только сейчас обратил на них внимание. Просто не мерил взглядами Ломоносову, как это обычно бывает с Филатовой, пока не запомню каждую сраную деталь ее облика.

Дерьмо.

— Точно нет? — удерживая зрительный контакт, мягко веду в флирт. — Если что-то где-то и мелькнет, обещаю не смотреть.

Мое «мягко» вызывает у нее жар и срыв дыхания.

— Знаю, что тебе можно доверять. Но я вряд ли смогу получить удовольствие… Следовательно, буду только мешать. Лучше вас с Эллой поснимаю. Кстати, спасибо, что идешь с ней. Ты очень внимательный.

— Ерунда, — отбиваю я, подхватывая малыху на руки. — Мне самому по приколу. Мы клево проводим время. Скажи, Эбс?

— Угу.

Я еще не знаю, что получится с Эмилией. Это вторая наша встреча в настоящем времени. Все еще без статуса. Даже идти вместе на выпускной ей пока не предлагал. Еще думаю.

Дело не в решающем, как выразился Яббаров, ударе. И не в необходимости подвести черту.

«Ты разве не видишь? Королева торчит от тебя! Требует отношений? Так заведи. С кем-то другим. Поставь ее на место! А следом жирную точку!»

Нет, дело не в этом. Я не думаю, что она заинтересована в чем-то помимо победы надо мной.

Просто жду какой-то искры. Внутреннего толчка.

Отношения с Эмилией — не гарантированный откат к стабильности. Я достаточно зрел, чтобы понимать, что люди не взаимозаменяемы. Что извне нутро не починить.

Ума не приложу, почему Милька не вставляет меня так, как вставляла пять лет назад. Не вставляет хоть как.

Сжав зубы, несу Эбс к модульному комплексу. И в реале классно провожу следующий час, гоняя с белкой и присоединившейся к нам шпане по лабиринтам, горкам, трубам и бассейну с шариками.

Эмилия не участвует, но периодически подходит к нам. Делает фотки и снимает видео.

— Ты бы справился с работой аниматором, — замечает с улыбкой.

— С чем бы я ни справился, — хмыкаю, подмигивая.

— Это точно. Я бы, как минимум, боялась где-нибудь застрять. А уж с твоими габаритами… — срываясь, пунцовеет.

— Там слон пролезет.

Знаю, кто бы не упустил шанса поспорить. Отыграл бы мою шутку со всем своим остроумием на раз: «Слон, может, и пролезет. А вот твое ЧСВ[48] — вряд ли». Но Милька, естественно, подобного не делает. Только смеется.

После детского комплекса мы идем в кино. На мультфильм, вестимо. С Эллой же. Заняв кресло между мной и сестрой, она с самым завороженным видом следит за приключениями каких-то троллей.

— Тебе там удобно? — шепчет Милька. Я поворачиваю голову и отмечаю, что даже в полумраке ее глаза светятся теплой женственностью, добротой и открытой симпатией. — Не тесно? У меня тут вроде побольше места. Хочешь, поменяемся?

— Нет. Норм. Тебе не холодно? Дать плед?

— Нет. Все хорошо. Спасибо за беспокойство.

— И тебе.

Обменявшись этими репликами, устремляем взгляды на экран.

Я пытаюсь вникнуть.

Пять минут, десять… Может, двадцать.

Говорю себе, что только проверю время и верну телефон в карман.

Часы на руке просто существуют.

Достаю мобильный, смотрю на циферблат и цепляю краем глаза уведомления.

Хроники Агнии:

Порой только увидев, как счастлив без тебя человек, которого ты считала важным, осознаешь свою истинную ценность для него…

Один пуш, и внутри меня накаляется вся проводка нервной системы. Накаляется, уплотняется и, шваркая, устраивает такое светопреставление, что оболочка, должно быть, становится прозрачной, как чертова лампа Ильича. Меня, блядь, самого слепит.

Ебаный фейерверк.

Эпизод пятьдесят пятый: Последний импульс

Хроники Агнии:

Никогда не прощайте тех, кто заставляет вас плакать. Особенно ночи напролет.

Два дня ада.

Но…

Все прошло.

Держитесь, мрази. Я в строю.

Два дня, блядь? А у меня, сука, два месяца. А если учесть, как все нарастало, и того больше.

Знаю, что множественное число на самом деле единственное — про мою душу. Но никак не въезжаю, что сырое опухшее лицо с красными пятнами, разводами от косметики и мокрыми глазами на прикрепленном к записи фото — часть моей вины.

Хуясе, Филатова играет.

Я должен поверить, что из-за меня убивается? Не верю.

Но грудная клетка, один хер, уходит в клин. По всей площади резкий зажим ловлю, а самый болезненный спазм, как водится, фигачит в центр. Там же, пока шкуру стягивает морозом, распирает от жгучей тесноты.

Сука.

На ломаном вдохе и дохлом выдохе создаю неестественный шум.

Считает, во всем один я виноват? Допустим. Я, блядь, готов нести ответственность, если мне дадут объясниться! Она же что?.. Правильно! Разыгрываю всю эту тухлую трагедию, не берет трубку!

Я звонил. Обрывал провода.

Она ни разу не взяла, предпочитая транслировать свой психопатический бред через блог.

Хроники Агнии:

Большинство мужчин настолько несостоятельны духом, что неспособны сделать выбор.

Четкий. Взрослый. Окончательный.

Одна женщина. Одна любовь. Навсегда.

Для примитивных животных, существующих только за счет низменных инстинктов, подобный выбор невозможен. Они и шага вперед не сделают, потому что шаг обязывает. А ответственность у них шире слов не распространяется. Ответственность для них, как дневной свет для вампиров: обжигает, превращая в пепел остатки мужества.

Смелость? Нет, не слышали.

Вместо того чтобы заявить права на то, что реально нужно, возвращаются туда, где все легко. Без сложностей. А самое смешное, знаете что? Прикрывается это слабоумие дутыми принципами.

Я, Агния Филатова, отказываюсь называть сильным полом тех, кто определяется как мужчина исключительно по наличию соответствующего анатомического набора. Отказываюсь подчиняться тем, кто, не умея держать удар, требует, чтобы женщина просто была покорнее. Отказываюсь хранить верность тем, кто не в силах быть верным хотя бы себе самому. Отказываюсь понимать, принимать, объяснять, оправдываться, ждать и умолять.

Я выбираю себя. Свою волю. Свой ум.

И так будет всегда. Аминь.

Сука. Долбаная, термоядерная, бешеная сука.

Разъебывает в хлам. Еще и сплевывает на мою скорченную тушу «клятвами».

Все, кто знает меня и Филатову, понимают, о ком речь. Да если бы и не понимали — похуй. Все эти предъявы и без свидетелей лишают меня самого главного — мужского, мать вашу, достоинства. Все сделано предельно тонко. Сначала она понемногу под шкуру свои пальцы запускала и отрывала мясо от кости, чтобы сейчас выдернуть из прогнившей плоти весь хребет. Изучив меня, мой характер и все те ценности, которые хаяла не раз, решила уничтожить самым болезненным, самым унизительным для меня методом.

Я жив? Или мертв? Хуй знает.

Внутри так штормит, что теряюсь в пространстве. Выносит с чертовой планеты! Но если болит, значит, все еще жив, так?

Зверея от бешенства, совершаю очередную попытку дозвониться до этой гребаной звезды. Ебически зол со старта, но с каждым последующим неотвеченным гудком гнев растет в геометрической прогрессии.

Я ее убью. Я ее, блядь, просто убью. Убью, на хрен.

Похуй, что дальше.

Сердце так наваливает, что оставаться адекватным шансов нет. Наверное, это то самое состояние аффекта, когда отключается все разумное. Врываясь в учетку Филатовой, еду тупо на инстинктах. До определенного момента. Палец зависает над кнопкой удаления канала, когда по мозгам бьет осознание, что все это не по мне. Слишком низко. Не по-мужски, блядь. Сука, истерично.

Она ведь именно этого и добивается…

«Реакция, сын. Контроль и реакция».

Никто не может лишить тебя достоинства, если ты сам себя на растерзание не скинешь. Никто.

Жив или мертв?

Жив.

А значит, должен взять себя в руки. Отбросив телефон, умываюсь ледяной водой. Перевожу дыхание. Забиваю легкие дымом.

Только после этого пишу.

Егор Нечаев:Возьми трубку, иначе я приеду.

«Удавлю и прикопаю», — добавляю мысленно.

Руки еще дрожат. Да и за грудиной все то же месиво. Но я, по крайней мере, способен думать. Способен владеть собой.

Не проходит и минуты, как Немезида кидает ответку. Впервые за все эти пропащие дни, блядь, будто чувствуя, что я соскочил с иглы.

Агния Филатова:Отлично. Ты знаешь, где меня найти. Место встречи без изменений — мой выпускной. Право на какое-либо иное взаимодействие ты потерял. Это мое последнее сообщение.

Сука.

От злости в глазах сначала темнеет, а после рвет красными вспышками. По тому же хребту гуляют вибрации, идет просадка и слышится треск.

Меня, блядь, буквально вырубает из человека в тварь.

Благо у мозга система покруче любой операционки. Быстро подсовывает подборку по важным событиям, напоминая, что Ян вытянул против толпы с битами, с раздробленным позвоночником выплыл из-подо льда и с тем же ломаным хребтом, на титановых стержнях, научился заново ходить.

Я что, против девчонки не выстою?! Быть такого не может!

Нерв под глазом мигает, как гирлянда — часто, пламенно и ослепляюще. Аномалия. Нестабильная готовность. Челюсть сводит. В горлянке дергается, встряв фантомным штырем. Кровь становится настолько плотной, что замедляется циркуляция и утяжеляются удары мотора. Есть масса способов все это разогнать, но все, что я могу себе позволить — вздохнуть и поджечь новую сигарету.

Одна тяга, вторая, третья… Вливаюсь в относительно бодрый режим.

Легкие режет, будто не дым, а стеклянную пыльцу вдыхаю. Сердце натужно долбит в ребра. Плечи и спину гасит током.

В аду же. Горю.

Ебучая голова раскалывается, потому что не спал. Не жрал, сука. Разгоняя тревожными думами эмоции, не переставал кипеть.

Тошнит, блядь. Под языком без конца собирается слюна. Сплевываю в раковину. Пытаясь избавиться от вязкости, полощу водой из-под крана рот. Жадными глотками хлебаю, по подбородку и груди течет. Небрежно утираюсь и снова курю.

Глаза щиплет. Не только от дыма. Воспаленные ведь в край: пересушенные, с лопнувшими капиллярами. Зрачки ловят расфокус. Отражение в зеркале плывет.

Отматываю историю на пять лет назад, чтобы просмотреть свой дебильный план… Сука, наивным был! Просто пиздец. Не собирался ведь воевать. Не собирался причинять боль. Увиделись, какими-то гарпунами друг другу в плоть вошли… И присели. Начали характерами мериться.

Кто кого? Нерешаемая задача.

«Ты знаешь, где меня найти. Место встречи без изменений…»

Сука. Сука. Сука.

Я не дам ей себя раздавить. Пойду туда, но на своих условиях.

Все, блядь. Все.

В точке накала все складывается. Цели, чувства, мотивация — во всем проступает ясность и находится общность. Этого достаточно, чтобы принять решение и начать действовать.

Покажу Филатовой, кто я есть. Покажу, что мужчина. Покажу, что Нечаев.

Целоваться она хотела? Обниматься?

Прижму сучку. Обуздаю. Заставлю считаться. Полностью под контроль возьму. Не вырвется.

Теперь это дело чести. Буду тем, кто подавит ее волю, заставит сойти с пьедестала своих чеканутых убеждений и нарушить все пафосные клятвы. Прилюдно, раз уж ей так нравится трясти личным.

Привожу себя в порядок, пялю чертов костюм… Спасибо маме, купила все, что нужно, и с размером не прогадала.

Никаких цветов, бля. Не дождется теперь. Никогда.

Есть другой подарок. Сгребаю с мятой постели и запускаю в карман.

Еще пара деталей, и покидаю комнату.

Сбегаю вниз.

— Я машину возьму, — сообщаю отцу, сидящему на диване в гостиной с планшетом и стаканом холодного чая. — Додж.

— Может, что-то посолиднее? Линкольн, к примеру, — предлагает, заостряя внимание на моей взбудораженной роже. — Ты же не один едешь.

Последнее — даже не риторика, намек на отчет. Пришла пора.

— Не один, — подтверждаю сухо. — С Эмилией.

— Я не спрашиваю, что происходит в твоей личной жизни. Не лезу. Думаю, ты сам должен понимать, что подобные метания обнуляют прежде всего тебя. Неважно все это выглядит. Паршиво, сын. Нечаевых за юбками, как за ветром, не таскает. Мы либо идем, либо стоим. Но не мечемся от одной к другой.

Мне стыдно. Сука, та-а-ак стыдно, что это чувство нагружает.

Хотел бы я соответствовать. Всю жизнь стараюсь. Но, базара ноль, пока не дотягиваю.

Сглатываю и так четко улавливаю звук этого действия, словно где-то там в пасти встроен микрофон.

— С Эмилией ничего нет, — проясняю сдержанно. — Дружба, не более. Просто отвезу ее на выпускной. Ранее обещал.

Лицо папы остается невозмутимым.

— Она в курсе, что ничего нет?

— Ну я ничего не предлагал, — отмахиваюсь уже менее уверенно.

Осознаю ведь, что в любом случае косячу.

Зачем я ей звонил? Зачем встречался? Зачем звал на выпускной?

Блядство.

Самое тяжелое — не развалиться сейчас. Перед отцом. Он ведь смотрит взыскательно. Видит насквозь. И уже взывает к ответу.

— Не теряйте меня, когда появитесь. Частично пропущу, — меняю тему. И не то чтобы удачно. — Надо к Агнии мотнуться. Остались вопросы. Мы в ссоре два месяца. Это… — хриплю и замолкаю. К горлу подходит какой-то булыжник. Перекрывает, блядь, все. Душит. Закатываю глаза под потолок. Хрен знает, что там ищу. А потому не нахожу. Спускаюсь обратно вниз. До тех пор, пока веки не закрываются. Стискиваю пальцами переносицу и, наконец, выдавливаю: — Это дно.

Папа с реакцией не спешит. Дает мне время.

— Дно? — переспрашивает, когда открываю глаза. Может показаться, что особо моим состоянием не обеспокоен. Нога на ноге, сверху планшет, стакан в руке — даже позу не сменил. Но взгляд и тон выдают столько участия в моей жизни, что на мгновение становится тесно. — И зачем ты туда угодил? Кто виноват?

Вскрывать подробности возможности нет. Говна ведь столько — затопит, не разгребу.

— Если честно, не знаю. Сам не понял.

— Неправильный ответ, сын. Женщина априори не может быть виноватой. Она не руководящая сила в союзе. Не ведущая. Если что-то пошло не так — значит, ты был слаб. Где-то упустил, в чем-то недодал. Не вытянул. Именно ты, сын. Мужчина отвечает за двоих. А если уж опустился на это самое дно, подумай теперь, с чем оттуда выплывешь. Потому что такие ямы даются не просто так. Даются, чтобы человек понял, чем он владеет, собрал все ресурсы, взвесил и направил в нужную сторону. Сила — энергия действия. Ее потенциал растет только в движении. А ты чем занимался два месяца? Сейчас честно. Я наблюдал. Мне все ясно. Хочу, чтобы ты сам понял, принял и сам озвучил.

— А я хочу заявить, что вы ни черта не в курсе, кто такая Агния. Она неуправляемая. Попалась бы такая тебе, Яну… Кто бы справился? Нет, я, конечно, собираюсь. Я справлюсь. Но не надо говорить, будто это легко. Ее трудно вести. Пока невозможно.

Папа ухмыляется. Чтоб его, почти смеется.

— Все по силам дается, сын. Бог увидел в тебе потенциал именно на эту женщину.

Краснея, пытаюсь догнать: прикалывается он или говорит серьезно. Хотя когда это отец с таким шутил?

— Она Филатова… Я… Ян… — выжимаю последние аргументы.

Папа тут же закрывает вопрос:

— У Яна нет никаких проблем с Филатовыми.

— Да, но…

— Я верю в тебя, сын. Ты найдешь к ней подход. Только не ходи параллельно к Эмилии. Расстроишь девку — женю именно на ней. Вот тогда точно скиснешь. А сейчас вернемся к вопросу, чем ты занимался два месяца.

Сцепляя зубы, и понимаю, и принимаю, и озвучиваю:

— Гордыню качал.

— Молодец. Хвалю за честность. Сейчас представим, что это дно — твой перевалочный пункт. Скопил энергию? Куда направишь?

Эпизод пятьдесят шестой: День полураспада урана-235

Финал.

Школы. Детства. Войны.

Хрен знает, кто над этим чертовым миром шаманит, но совпадает все идеально. У ее и моего выпускного соседние локации — вдоль одной линии пляжа, на расстоянии полутора десятка метров. Если занять нужную позицию, можно наблюдать весь движ. Видны танцпол, часть столиков и даже сцена. Музыка и та периодически прорывается. Слышно, что горланит поверх нее диджей.

Можно, конечно, сослаться на упомянутые Немезидой Вилларибо и Виллабаджо. В чем они там соревнуются?.. Неважно. Куда более символично ложатся ею же заюзанные Монтекки и Капулетти — ведь наши семьи так близко, что почти пересекаются.

Это, безусловно, надрачивает и без того возбужденные нервы.

Стаскивая галстук и снимая с петель верхние пуговицы рубашки, на автомате отмечаю позиции: своего отца, матери и матери, отца Филатовой. Следом прикипаю взглядом к самой Немезиде. Дистанция ни хрена не тушит бушующую в моем организме лихорадку. Разъебывает так, словно стул, на котором сижу, электрический.

И где же исповедь? Где, блядь, последнее желание?

Я жив, блядь? Или мертв?

А.Г.Н.И.Я., ясен хуй, всегда заряжена. А сегодня еще и случай самый особый. Плечи голые, грудь на выкате, и вся она в лучах прожекторов блестит. Платье пышное, но спереди юбка короткая — ноги полностью на виду.

Задача стояла выебать психику всем вокруг?

Сука, скрипач дьявола. Королева мозгоебических наук.

Конечно, она скинет бате золотую медаль. Тот стоит, повесив железяку на шею, как орден. Светится весь. А ей-то зачем? Она по факту уже доктор, блядь. Дальше можно не учиться.

— Между первой и второй промежуток небольшой! — орет Яббаров, разливая топливо.

Я отмираю, чтобы встать, выдернуть из ведерка шампанское и обновить бокалы девушек.

Подхватывая свою стопку, остаюсь на ногах.

— За что? — интересуется Пима, поднимаясь.

— А ты без тоста, я смотрю, пить не умеешь, — ржет Рацкевич и тоже встает.

Прекрасная же половина, подскакивая, резво закрывает вопрос:

— За нас, красивых!

— И счастливых!

— За любовь жгучую и болючую!

— Ля, сплюнь!

— За то, что школа позади! Ура-а-а-а-а-а!

— И за лучшее время, которое ждет нас впереди!

— Жизнь, привет!

— Приве-е-е-е-е-ет!

— Ты снимаешь? Держи поцелуйчик: м-м-м-ма!

— За то, чтобы мы, несмотря на то, какой кто выберет путь, встречались почаще!

— Угу-м, в запое!

— Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха, — это уже общее.

И, наконец, все пьют.

Я тоже опрокидываю, хватаю закусь и встаю.

— Егор?.. — шелестит Эм.

— Скоро буду, — обещаю, не глядя.

В гортани еще играет терпкий жар, когда я, пройдясь по залу, подхватываю закрытую бутылку брюта и решительно рулю к выходу. По брошенному на песок деревянному настилу целенаправленно движусь в соседний клуб.

Хроники Агнии:

Это последняя запись в блоге Немезиды. Цитата Шекспира, насколько я знаю. Чего пока не знаю, так это того, что она окажется пророческой.

На территории говнозистов весело. Может, они не пьют, а есть устали? Все на танцполе. Читает Эминем. Головастые, раздуваясь от выданного легендой адреналина, машут в воздухе своими длиннющими граблями, как дворцовые слуги при фараоне — опахалами. Однозначно, именно из Древнего Египта вся эта хореография подхвачена. Они же умные. Историю знают.

А вот современное искусство… Это только к Немезиде.

— Вечер в хату, — приветствую охреневшего при виде меня Филатова, по-одесски культурно всучивая дипломатический пузырь. — От нашей хаты.

Если бы болтающаяся на его шее медаль была гранатой, он бы, вполне очевидно, выдернул чеку, влегкую пожертвовав собой и половиной мероприятия, лишь бы убрать меня. Но облом, железяка хоть и принадлежит его личной машине для убийств, никакими особыми боевыми свойствами не обладает.

Пользуясь критической оторопью бульдога, не сбавляя шага, уверенно пробиваю себе путь к чертовой Королеве.

— Это что, Нечай?.. — басит кто-то из ее придворных.

— Твою ж мать…

Не палю по сторонам. На прицеле сугубо А.Г.Н.И.Я.

Жив я или мертв?

Один хуй, пизда.

Стоит взять всю ее в фокус, изнутри рвет так, что душа в панике ищет аварийный выход. Сердце, сука, туда же. Следом на вынос оформляется мозг. И хорошо бы! Без этой нервной, до ебанутого восприимчивой требухи, стопудово, было бы легче. Только вот незадача, всю эту лох-компанию стопорит таможня.

Из ада выезда нет.

Еще и варварскими штрафными обкладывают. В общем, опиздюков и в обратку. Там уж никто не смотрит, куда все это дерьмо летит. А оно разваливается пульсирующими грудками по телу.

Тетрис, блядь.

Собирать фрагменты некому. Так что падает все как попало, быстро собирая дорожку к взрыву.

На, нах.

Спешу перейти к действиям. Пока публика, включая саму Королеву, до хера не поняла, валю на нее, как на цель, которую, будем честны, слишком долго запрещал себе добивать. Хватаю за талию и, совершая рывок, тупо впечатываю. Руки на голову, рот в рот — раздаю в упор все, что накопилось.

Агрессивно. Доминирующе. Сука, бешено.

В глотке до последнего скрипела сушь, однако стоит мне хлебнуть яда Немезиды, с излишками выделяется собственный. Так что сплетаемся не только прочно, но и смачно.

А дальше… столкновение с металлом…

Е-ба-а…

Холодный шарик, которым она ранее на одной только демонстрации довела меня до лютого невменоза, катаясь по влажному дофига чувствительному языку, высаживает в мои нервные окончания такие мощные разряды, что те, дернувшись и сократившись, на распрямлении, к херам, воспламеняются.

Мать вашу.

Шухер по всем фронтам. Тупо разнос. С отдачей в затылок, грудь и ниже по курсу.

— Агния???

— Он ее целует!

— Ого! Вот это да!

— Огонь!

Я не пытаюсь впечатлить. Я подавляю и беру свое. Язык, как у Венома, захватывает рот Королевы и хищно метит глубже — прямо в душу.

Мне нужна она вся. Вся. Полностью.

У самого организм встряхивает, словно резко обновили до инопланетного апдейта. Под раздавшейся и застывшей в камень, как панцирь, оболочкой формируются странные узлы, которые так колбасит, что по тканям искры летят. Мириада сердечных осколков все еще шатается, знакомя каждый чертов сантиметр тела с чудом микроинфаркта. Но основная плеяда все же базируется на стандартном клочке — за ребрами.

Там и происходит решающий файт[49].

Ебашит так, будто реально две армии друг на друга поперли. Палят залпами, без разбора, словно вознамерились уничтожить не только противника. Грудная клетка надувается куполом, грохочет и скачет. Вены на шее вспыхивают и вибрируют, как натянутые кабели. И в голове, как итог, шваркает подрывами.

Рот сориентировавшейся в моменте Немезиды горячий, злющий и сопротивляющийся. Показывая, кто есть кто, с помощью силы ею владею. Никаких пауз. Никаких послаблений. Никакой нежности. Только выпущенный на свободу инстинкт — голодный, яростный, властный. Врезаюсь глубже, жру без меры, пока не чувствую, как А.Г.Н.И.Я., теряя опору, начинает трястись.

Отпускаю, чтобы встретиться со свирепыми глазищами личного истребителя. От нее тут же прилетает фидбэк. По харе, ясен черт.

Толпа вскрикивает и комментирует:

— Ох-ре-неть!

Это красная зона. Аварийный режим.

Но я, конечно, держусь. Игнорируя публику, боль и унижение, сжимая челюсти, угрожающе надвигаюсь, чтобы нагло оттеснить Королеву.

— Все, как ты хотела, — жестко давлю сквозь зубы. Почти, мать вашу, рычу. — Остальное тоже здесь давать? Чтобы без возни в ебучих хрониках каждая тварь знала, на каком мы, блядь, этапе.

И снова свайп по роже. И снова охи-ахи по толпе.

Хватаю непокорную стервозину за руку, когда она орет:

— Ты опоздал, ясно?!

В мозгах что-то клинит. Ноль понимания. Еще ведь, несмотря на два «пропущенных», сохраняется дикий поцелуйный угар. Заторможенно моргая, спускаю взгляд на сияющую от блесток шею Немезиды, еще более слепящую глубокую королевскую ложбинку, скрытую корсетом основную часть арсенала, узкую талию и убойное расширение… Продираю сквозь сцепленные зубы язык. Оставляя зазор на подумать, может, и кровожадно, но однозначно медленно облизываю отравленные ею губы.

Столь же медленно поднимаюсь обратно к глазам.

— В смысле «опоздал»? Хули ты чешешь? — сиплю едва слышно.

— Думал, я тебя два месяца безропотно ждать буду?!

От этого броска напрочь теряюсь.

Что не так? Что ей, сука, не подходит? Я, что ли, зря пришел?

Напоминая дуре, рявкаю:

— Але, блядь! Ты обозначила срок!

Немезида только бесится. Ловлю шаровые молнии на вражеском фасаде: и ударными вспышками в ее роскошных глазах, и прострелами по мягким тканям ебически красивой маски, которая служит этой стерве лицом.

Ненавидит меня. Это понятно без субтитров.

Тогда что ей, мать вашу, нужно?!

— Да, обозначила. Промискуитет[50] с твоими пустоголовыми покорными шавками он не включал, — разбивает со злобой, которая трещит, как кончик хвоста гремучей змеи. — Ты сам все растоптал, Нечаев. Свободен.

«Ничего не будет», — перевожу с альфа-центаврского на русский.

«Ничего не может быть», — вторит словам Немезиды проснувшийся было здравый смысл.

Катастрофически поздно все догоняю.

Жив ли я? Мертв?

Когда разваливается несущая часть, в реактивном темпе силюсь перестроиться, закрыться, сражаться… Стоять!

Стоять, блядь.

Стоять.

— Я незаслуженно тебя уважал, Филатова. Ты не стоишь и десятой части того, что от меня получала, — подытоживаю твердо, с вполне искренним отторжением выпуская ее руку и отшагивая назад.

Лицо А.Г.Н.И.И. остается спокойным. А вот взгляд… сулит мне геенну огненную.

— А я тебя и вовсе никак не уважала. Всегда вытирала о тебя ноги, Нечаев. Имела тебя только так, — выписывает налегке. — Кстати, познакомься… Михаил. Мой партнер на вечер.

Сердце с адской болью сжимается. Отзывается, мразь, той самой камерой, которая не пашет, но, сука, напоминает о себе больше трех остальных.

Не смотрю я на Михаила. Показательно игнорирую. Запихнув дрожащие руки в карманы брюк, усмехаясь Королеве, замечаю лишь у нее на плече пальцы, которые жажду выдернуть из суставов и скормить собакам.

— А фамилия у Михаила случайно не Куколд?

Как фанатка Шекспира, не понять иронию гениальная Филатова не может, но стоит отдать ей должное, и тут сохраняет лицо.

— Миша не боится ответственности. На него во всем можно положиться.

Боль за грудиной нарастает. За считанные секунды возникает одышка. Скрывая ее, перебиваю все хохотом.

— Именно поэтому он пару минут назад стоял и ссал в штаны. Не шевелился, блядь, пока ты не поманила, как щенка! Такого ты хотела? Поздравляю!

Немезида вспыхивает, но отразить выпад не успевает. Мешает появление ее собственного отца.

— Отойди от моей дочери, сволочь! Забирай свое шампанское и проваливай! Сейчас же!!!

Какой-то сраный водевиль, однако на него я реагирую.

Ухмыляясь, по-скотски отмечаю:

— Ай-й… Ты смотри, рассмотрел. Мала-дца.

А дальше водевиль превращается в бредовый сон с температурой сорок. Все немного теряются, потому как музыка обрывается, и на большом клубном экране включается видеозапись самых позорных фейлов[51] Немезиды. Я, конечно, не в курсах, как так получилось, но она, судя по направленному на меня взгляду, уверена, что это сделал именно я.

Да пошло оно все к ебаной матери!

Долго размахивать кулаками возможности нет. Выкинут же. Есть лишь один шанс, как пел Эминем. Один удар. И я его просчитываю, вкладывая в движение все свои эмоции, все чувства… Михаил уходит, располовинивая спиной кислотный баннер клуба, часть толпы и основание сцены.

Нащупываю в кармане цепочку с кулоном сердечком, которые выкупил после дебильной рекламы, потому что чертова хрень побывала во рту Королевы. Ей же под ноги швыряю.

— С праздничком, нелюбимая, — выплевываю. — Цветов не дождешься. У меня все.

И сливаюсь.

Жив или мертв?

Шагая по деревянному настилу, еще одну пуговицу расстегиваю. И еще одну. Похрен, что до середины торса добираюсь. Сердце отходит в мир иной с такой мощью саморазрушения, что кажется, намеренно оставит после себя пустой и, конечно же, деформированный корпус.

Сука.

Это настолько больно, что дышать доводится с паром, оттяжкой, хрипом, просвистами и дребезжанием. Раненый зверь и тот стабильнее держится. Мышцы от судорог сбиваются комками, каменеют, рвутся.

Одну руку в карман. Вторую сжимаю в кулак.

Кровь с костяшек стираю уже на месте. Полотенцем, когда с ломаной улыбкой берусь за шампанское. Разлив шипучее по бокалам, высаживаю две порции своего.

— У говнозистов был? — толкает Яббаров, едва девчонки ускакивают танцевать. — Че там натворил, что так вштырило? Еб, тебя аж трясет!

Не трясет, а подкидывает.

Перед глазами все плывет, но я снова ухмыляюсь.

— Закончил все, — толкаю, подмигивая.

— О как… А дальше что?

— Дальше — Эмилия, — обозначаю с жирным намеком.

— Одобряю, — крякает Яббар.

Открывает рот, чтобы стянуть с деревянной шпажки кусок шашлыка, но едва успевает метнуть взгляд в сторону, рука с едой обвисает. Рот так и остается открытым. Глаза расширяются.

Я поворачиваюсь в том же направлении, когда зарвавшаяся в наш клуб, мать ее, А.Г.Н.И.Я. разбивает о колонну презентованную мной бутылку брюта.

«Титаник» спустили на воду?..

И этим, ясен хер, не обходится. Пофиг на шпильки, дизайнерское платье и обманчивую хрупкость… Бросившись в толпу, Филатова на изи тушит человек пять, слаженно заряжая одной с ноги, второй с кулака, третьей с головы, четвертой с колена, пятому с локтя… И так далее.

Примчавшиеся за ней предки в ахуе стынут в арке.

Я и сам не шевелюсь. Не в силах.

— Тебя лишат мастера спорта! — все, что орет бульдог.

— До чего ваш сын нашу дочь довел! Подонки! — горланит следом «Джоли».

И только мой отец влезает. Обхватывая Агнию сзади, уносит с территории клуба. У самого моря отпускает. Придерживая за плечи, говорит что-то, и… дикая пантера, помотавшись в истерике, с рыданиями бросается ему на грудь.

Я…

Я жив или мертв?..

Дело не в Филатовой. Не в том, что она отрезала все пути к себе. Не в том, будет ли у нее кто-то.

Я жив или мертв?..

Влюблен.

Именно в этом дело. Именно из-за этого так разносит.

Всем клятвам вопреки.