Вкус детства

Глава 1 КОНФЕТА

Первое, что я вижу из раннего детства, это свою улицу в посёлке, пролегающую вдоль реки Самары. Одноэтажные домики с палисадниками у фасадов, пыльная дорога летом и привычная грязь с лужами в непогоду.

Когда произошёл этот эпизод, я точно не помню, что-то ближе к осени, а мне было от роду года четыре, но врезался он в сознание на всю жизнь, так потрясший всё моё детское существо.

В погожий денёк я гулял на улице рядом с калиткой, мама белила в палисаднике фасад дома, смотрящий на дорогу одним окошечком, которое поблёскивало на солнце радужными зайчиками.

Я видел, как мама ловко управляется с побелкой и мне захотелось, чтобы она мне доверила щётку. Мама нехотя отвечала, что мне этим ещё рано заниматься, а я продолжал своё. Рассердившись, она сказала, чтобы я занялся чем-нибудь другим, а не то загонит меня домой.

Отойдя, я стоял насупившись, не зная, чем заняться. Напротив нашего дома скрипнула дверь высокого забора, появился соседский мальчишка, старше меня года на три, вышедший на улицу от безделья и стал слоняться у своего двора. Заметил меня, махнул рукой, подзывая. Обрадованный, что хоть кто-то обратил на меня внимание, я подбежал к соседу, он заговорщицки предложил мне: «Хочешь конфету?»

В послевоенное время моего детства, да ещё в селе, мы не были избалованы лакомствами, не помню, ел ли я конфеты до этого вообще...

Он сбегал домой и, выйдя за ворота, вручил мне на зеленоватой палочке нечто красивое и красное, изогнутое и утончённое на конце, сказав, что это надо откусить и пожевать, будет очень сладко и приятно. Не ожидавший подвоха, просто ещё веривший всему, что говорят, я так и сделал. Чуть разжевав откушенное, тут же ощутил усиливающееся жжение во рту.

Потекли слёзы, во рту стало полыхать адским огнём. От боли я заревел во весь голос. Соседа это почему-то развеселило, он стал хохотать, показывая на меня пальцем, приплясывая и приговаривая: «Обманули дурака на четыре кулака…»

Через минуту рядом оказалась мама, увидев откусанный стручок перца, который я продолжал держать в руке, выхватила, отбросив в сторону, быстро отнесла меня домой. Стала промывать водой горящий нестерпимо рот. Я сопротивлялся, кричал, потому что жжение разгоралось всё сильней…

Так я получил свой первый урок коварства в жизни.

Глава 2 КРЕЩЕНИЕ

Ещё из того раннего периода в моей памяти запечатлелась пара других важных для меня событий. Вот одно из них.

Было это лет в пять-шесть. Ехали мы на телеге всей семьёй по оренбургской степи – степи моего детства. Пейзаж довольно однообра­зен: ранней весной и в начале лета в нашей области всё цветёт и благоухает. Но к июлю неистовое солнце на открытом пространстве выжигает траву до обугленного состояния, особенно это видно по-над железной дорогой, когда едешь на поезде Оренбург- Куйбышев (теперь Самара). Рядом пролегает асфальтовая трасса, появившаяся здесь гораздо позже.

Не знаю почему, но правду говорят, что родная земля тянет к себе неодолимой силой. Без всякого преувеличения скажу, когда приезжаю на родину, словно крылья вырастают, и хочется кричать от переполняющего внутри необъяснимого восторга. Так было и в последнее моё посещение в двухтысячном году…

Итак, мы трясёмся по наезженной колее из краснова­той суглинистой почвы. Путь наш лежит в село Платовка, что находится на расстоянии дневного пути от нашего посёлка, если добираться на телеге. Мы выехали очень рано, а прибыли на место к вечеру. На всю округу была дна церковь и она находилась в этом селе.

Отец может и был верующим, но я не замечал, чтобы он хоть раз перекрестился. Мамины вечерние молитвы мне помнятся. Образ коптящей лампадки и истовые мамины поклоны в переднем углу нашего дома… Это когда мы жили уже на Дальнем Востоке, а я тогда был повзрослее.

Что касается крещения, видимо, по настоянию мамы отец согласился на такое трудное по тем временам путешествие с двумя малыми детьми по летней жаре. Мы долго тряслись по разбитой просёлочной дороге, я смотрел на степь: небо без единого облачка, сливающееся небо со степью на горизонте. Где-то в зените пели жаворонки, вокруг порхали бабочки и стрекозы. Спрыгивая с телеги, я ловил кузнечиков и гонялся за бабочками.

Из того раннего детства что-то припоминается, как в тумане, а что-то теперь приходится домысливать, потому что невозможно восстановить в памяти события более чем полувековой давности. Помню момент прибытия в село, где была церковь и отца, мечущегося в поисках ночлега, поскольку уже темнело. Обряд крещения проводится обычно с утра, поэтому вчетвером: отец с матерью и я с братишкой разместились в каком-то большом сарае. В нём было много людей, лежащих вповалку на земле: кто на соломе, кто на привезённых подстилках. Все они приехали по своей необходимости: кто крестить, кто на исповедь, наверно, приурочив эти и другие события, скорее всего, к какому-то церковному празднику.

Отец постелил прямо на земляной пол сено на свободном местечке в большом сарае. Лёжа на душистой сухой траве, я видел в распахнутые ворота яркое звёздное небо, ощущал запах остывающего знойного дня… На этом воспоминания тают. Как крестили, как возвращались, всё это кануло в небытие...

Глава 3 РОЖДЕСТВО

В то же годы запомнилось, как мы ходили с ребятами нашей улицы по домам славить на Рождество. Под предводитель­ством старших гурьбой перебегали от двора ко двору. Смутно помню, как переживал за то, что не знаю слов рождественской песни. Мне кто-то сказал, что это не столь важно, главное, чтобы я открывал рот, делая вид, что пою.

И вот стучимся в очередной дом. Везде нас пускали на порог радушные хозяева. Ребята постарше сходу бодро затягивали: «Рождество Твоя, Христе Боже наш…», малышня и я в том числе, топтались в общей толпе и как-то жалостливо подтягивали за старшими. Каждого одаривали, чем могли.

После посещения нескольких дворов наше пение стало уверен­ней, и гостинцы посыпались обильнее в наши карманы. Какие тогда были гостинцы, я плохо теперь помню, кажется, это были кусочки колотого сахара, иной раз перепадали пирожки с мясом или капустой, а то − деревенская краюха хлеба, мелкие монеты, очень редко конфеты. Всё равно, радости и счастья от этого было не меньше, чем у нынешней детворы, которую теперь задаривают дорогущими современными подарками.Это было для нас настоящим праздником.

На нашей улице жила крёстная мать, очень хорошая женщина, не помню её имя. То, что она хорошая, я понял гораздо позже, когда с отцом вернулись с Дальнего востока после смерти мамы. Эта добрая тётя постоянно звала к себе, но я почему-то упорно не шёл, всё откладывал, стеснялся. После детского дома я встретил её однажды у киоска с пивом, отец решил побаловаться пивком, задержался, возвращаясь со мной домой и предложил уже шестнадцатилетнему, работающему парню выпить по кружечке. Я тогда не любил пиво и отказался. Он удивился, я пояснил, что оно горчит, лимонад, мол, другое дело. Кстати, какой в то время был лимонад, нынешний и в подмётки ему не годится. Из настоящего сиропа, всего его за три копейки стакан. Это казалось настоящим счастьем, автомат – техническим чудом. И всё это не повторится никогда…

Отец наслаждался холодным напитком в жаркий летний вечер, в этот момент мимо проходила крёстная, она узнала меня и радостно поприветствовав, обратилась к отцу: «Никак мой крестник, Влас Николаевич, как вымахал! А возмужал! На тебя, похож, ну копия!»

Повернувшись ко мне, внимательно разглядывая, посочувствовала, что Лена (моя мама) ушла так рано. Снова позвала к себе, я смущенно пообещал, но так и не пошёл, думая, что ещё успею… Не сходил. Потом, когда я уехал навсегда, чувство вины долго преследовало меня за малодушие. Теперь я понимаю, что останавливало меня. Просто нас воспиты­вали тогда в духе атеизма в советской школе, и я боялся, не понимал значение крёстной матери. Если бы я решился придти, она наверняка многое могла бы рассказать о маме, о её жизни и том времени, о котором уже ничего почти сейчас не помню. Как я теперь жалею, что отрезал себе этот путь. Но что я мог понимать в свои отроческие годы? Теперь рад и крупице сведений, но узнать не у кого…

Часто по неопытности мы разрушаем за собой мосты, а назад дороги нет…

Глава 4 ЭХ, САНОЧКИ…

Разница в возрасте у отца с матерью была лет пятнадцать. Отцу было пятьдесят четыре, а матери тридцать восемь, когда появился я, через четыре года – братишка Славик. У родителей были до нас свои истории: семьи, дети. Поэтому наши братья по матери Виктор и Николай Забелины, и три брата с сестрой Любой (только её имя знаю) по отцу, племянники (их дети) намного старше нас со Славкой. Братьев по отцу помню лишь двоих: Алексей и, кажется, тоже Николай… Отцовы дети и внуки жили и теперь многие живут на Дальнем востоке в селе Михайловское. Но я ничего о них не знаю и связи мы не поддерживаем. Вернее, они не пожелали этого, считая нас вроде незаконнорожденных. Когда я был совсем ребёнком, еще до рождения младшего братишки, с нами были старшие братья по матери – Виктор и Николай. Полагаю, мама с трудом управлялась по дому, чтобы прокормить ораву из пяти мужиков (отец, естественно, входил в эту пятёрку, хотя он тоже работал). Мама ещё успевала где-то подрабатывать. Старшим братьям приходилось присматривать за нами со Славкой. На самом деле, по метрикам он Владислав, а не Вячеслав. Эта неточность в имени образовалась по малограмотности моих родителей, называвших его Славой, так и я привык, но корень-то в именах один. Выяснилось гораздо позже, когда мне было далеко за шестьдесят(!), что и с моей метрикой, то есть, со свидетельством о рождении, родители напутали. Захотелось мне узнать хоть что-то из прошлого родителей. По совету бывшего односума по детскому дому Юрия Горина, одногодка брата Владислава, сделал запрос в ЗАГС города Благовещенска, попросив прислать мне сведения о них, а так же Свидетельства о их смерти. Сведений в справке было мало: даты их кончины, а так же сообщалось, чтоу моих родителей 26 июля, а не июня (с чем я благополучно жил до этой поры) родился сын Александр по батюшке Власович.

Это стало для меня настоящим шоком. «И что теперь делать с этим?» - думал я, но так ни к чему и не пришёл. Менять документы нет смысла – на пороге седьмой десяток. Так и отмечаю теперь два, а точнее, три дня рождения… Третьим стало десятое февраля 2006 года. В этот день я перенёс серьёзную операцию на сердце, фактически заново родясь в день смерти Пушкина… И дата 26 июня 1949 года близка к дате рождения Александра Сергеевича. Он – шестого июня, «всего» лишь на сто пятьдесят лет раньше – в 1799 году… Так судьба «породнила» меня с «нашим всё» задолго до того, как я всё это осознал и осмыслил. Конечно, это ни к чему и никого не обязывает. И я не пытаюсь примазаться к его славе. Это просто стимулирует меня – соответствовать по мере сил и способностей тёзке ещё и по имени. А как это получается, судить не мне. Перед армией, живя в Сибири, я как-то навестил родные места. Проездом заскочил к Виктору. Наша встреча была недолгой, как и следующая – последняя... И тогда я еще не понимал до конца, что это последняя ниточка, связывающая меня с родителями. Не мог знать, что их скоро не станет. Мы со Славиком всегда относились к старшим братьям, как к родным, они- тоже, но разница в возрасте явно сказывалась, разговоры не клеились. Это отчуждение так и не было преодолено. Теперь я виню только себя. Почему Господь не вразумил меня? Отчего я был такой инертный, чего боялся? Почему не засыпа́л вопросами, на которые мог бы узнать очень многое. Теперь я думаю, если бы мы жили рядом, тогда, может, было бы всё иначе… За время короткой встречи множество других, казалось, первоочередных тем заслоняли эти важные для меня теперь вопросы. Последнее время, так сложилось, мне были ближе родственники жены, потому что в отпуск ездили к ним. Моих родственников оставалось время навещать лишь проездом… Виктор, в расспросах о прошедших днях нашего совместного проживания, рассказал один запомнившийся ему сюжет из моего раннего детства.

Он со смехом рассказывал: сидеть со мной братьям целый день дома было не интересно. Хотелось на улицу, на реку, к друзьям… Но с мамой не поспоришь, потому вынуждены выполнять её распоряжения. Так однажды, в зимний солнечный денёк, когда родителей дома не было, Коля и Витя решили отправиться на горку, взяв меня с собой (если сильно хочется, разве остановит запрет?). И вот я сижу на самодельных санках, по дороге к реке… Улица, на которой мы жили, была крайней, пролегала у самой реки на возвышенном левому берегу. Когда-то в этом месте Самара текла широкой и полноводной, но со временем сильно обмелела, а от края воды до прежнего берега, сбегавшего пологой кручей, образовалась приличная коса, зараставшая летом травой, зимой служившая полигоном для ребячьих игр. Санки весело катились, братья о чём-то оживлённо разговаривали. Вдруг Коля сообразил, что его руке слишком легко. Обернувшись, удивился: сани ехали полозьями вверх без пассажира… Понял, что я «потерялся по» дороге. Крикнул Витьку: «Давай назад!» За поворотом дороги у обочины я благополучно валялся, опрокинутый лицом в снег, задыхаясь и ворочаясь в полушубке. Лихо подкатив, Коля развернул сани и водрузил меня на место.

Они продолжили путь, а чтобы я не вывалился снова, привязали к спинке саней верёвкой. Когда до горки оставалось совсем немного, Коля вновь почувствовал, что с санями что-то неладно: они слишком тяжело катились. Оглянувшись, увидел перевёрнутые сани набок полозьями, которые ехали вместе со мной, поскольку я был привязан. Мне это явно не нравилось: в полушубок набилось снега. Снег попал за шиворот, забил мне рот и потому, как только я смог набрать в лёгкие воздуха, тут же возвестил о своём несогласии с таким отношением к моей персоне округу громким криком. Братья, посовещавшись, решили разделиться, один потащил санки за верёвку, другой толкал сзади. Вот и горка. Здесь давно уже кипели мальчишеские страсти. Ребятня с азартом атаковала склон, носясь сверху вниз на подручных средствах – жестянках, фанерках, досках. Братья по очереди сажали меня сзади и катились вниз, а ветер и снег летели нам навстречу… Виктор уверял, что я визжал от восторга во время спуска. Так это или нет, я, к сожалению, не помню. Да это и неважно…

Подростком, по приезде с Дальнего востока, я бегал к реке, где жил мой дружок Костик, сын мельника, дом их и пристроенная старая мельница стояли на самом берегу. Мы купались, ловили рыбу. На противоположном берегу реки на высокой его стороне белой стайкой сгрудились деревца берёзовой рощи. Где-то под сердцем весенним восторгом живёт во мне щемящее чувство, словно видение: пронизанные светом ряды белых тоненьких стволов, раскачивающиеся зелёные ветви, и полоскающиеся на ветру берёзовые бруньки. Эта картинка, словно кадр из кинохроники, мелькнула передо мной однажды тёплым майским днём, когда уже подростком бежал по дороге по-над Самарой. В памяти врезалось навсегда: сквозь солнечные блики сливающиеся стволы берёз в сплошную белую стену, и по ней – чёрточки – мелькающие строчные тёмные полоски поперёк тонких стволов.

К повзрослевшим берёзам, то есть к заречной роще, после детского дома приходил я юношей с друзьями на маёвки. Старшее поколение чтит советский праздник − 1 мая, День солидарности трудящихся всего мира. Мы отмечали его всем посёлком, собираясь на пикник. Приходили семьями − мал и стар в заречье на поляну, в ту берёзовую рощу. После речёвок с плакатами, организованного властями, люди, родственники группами, в облюбованных местах накрывали «скатерти-самобранки» с закусками и горячительным. Ели и пили, а потом пели, объединяясь в более тесные компании, устраивая танцы и игры. Как-то в один год к нам приехал московский театр со спектаклем о вожде мирового пролетариата. Спектакль давали на скоро сколоченной деревянной сцене, но на левой стороне реки у посёлка, под кручей. Я впервые увидел «живого» Ленина, сидя на свежеструганной лавке первого ряда, различил к своему удивлению, как он сильно нагримирован. Выделялась голова: на месте лысины виден был красный то ли клей, то ли материя парика. После спектакля я, как многие, вплотную подошёл к «Ленину» и убедился в искусственном происхождении парика и был сильно разочарован. (А что я ожидал? Не мог же Ленин быть настоящим…).

Весёлое было время, беззаботное и интересное. Шестнадцать лет – я ощущал себя уже независимым, мог в пределах разумного делать всё, что пожелаю. Ни тебе воспитателей, ни директора. Правда, жил я у Виктора и был ещё под его опёкой. От того времени сохранилась лишь одна фотокарточка: я стою в пальтишке, полы развеваются позёмкой. Я в шапке с опущенными ушами, а снег лепит и лепит в лицо. Помню, в тот миг мы с друзьями куда-то шли по первому снегу, кто-то из них сфотографировал «на память», и всем было просто хорошо… Тысячи дорог ждали впереди, но нам было тогда наплевать, что будет… В эту пору еще не заглядываешь в будущее, а просто наслаждаешься каждым мгновением.

* * * Напротив дома Виктора, где я жил ещё до детдома, росла небольшая рощица из клёнов и ясеней. Я любил забираться к верхушкам деревьев и смотреть вдаль за убегающий горизонт. Повиснув и пружиня, словно Маугли, я перескакивал с одного дерева на другое. Однажды, сидя на дереве, я краем глаза заметил, что подошла соседская девчонка и с любопытством стала наблюдать за моими прыжками. Меня это словно окрылило, я решил показать своё мастерство. Словно в диких джунглях, я перелетал с дерева на дерево, верхушки которых, пружиня, толкали моё гибкое тело. Стремительно я перемещался с одного конца лесополосы на другой. Вдруг верхушка клёна обломилась, и я камнем полетел вниз с пятиметровой высоты, ломая на ходу ветки, а они обдирали мне кожу. Зато это замедлило моё падение. Девчонка со страху просто убежала. Это падение не прошло даром, во многих местах на коже остались глубокие ссадины, вскоре от боли они стали саднить.

Опомнившись, я больше всего боялся даже не за последствия от падения, мне страшно было идти домой, предвидя объяснение с женой брата, наверняка она стала бы меня ругать за неосторожность. Подошёл соседский мальчишка. Он оказался из тех, в ком через край бьёт неуёмная энергия, кто знает всё на свете и у кого есть советы на все случаи жизни. Сосед тут же предложил «верное» средство от царапин, перейдя почему-то на шепот:

− Знаешь, Сань, я слышал, что раны быстро заживают, если встать пораньше утром и окунуться в холодную воду. Как рукой снимет! Хочешь, завтра утром мы пойдём с тобой на реку, ты окунёшься, а я на всякий случай покараулю. От кого он собирался меня караулить, я не понял, но согласился, надеясь на обещанное облегчение. Дело было уже к ночи, сумерки нависли над посёлком и рекой. Я с трудом поднялся и поплёлся в дом, стараясь не попасться брату и его жене на глаза. Всю ночь ворочался от боли. Утром кое-как оделся и выскользнул незамеченным на улицу. Как ни странно, появился сосед, он почему-то прятался за деревьями рощицы. Выйдя, воровато оглянулся, может, боялся, что его хватятся родители? − Ну что ты готов? – зашёптал он, − Сейчас самое целебное время, пошли! Река была в сотне метров, мы быстро спустились к воде, я разделся, и от утренней свежести моя кожа сделалась «гусиной», стянув заодно и ранки, от чего я заскрежетал зубами. Мне так не хотелось окунаться в холодную воду, но я с ходу плюхнулся животом... и тут же выскочил, как ошпаренный. − Ещё окунись, ещё, − кричал сосед. Нехотя зайдя по пояс, я присел разок, другой, но не в силах больше терпеть, выскочил на берег. − Что же ты, надо ещё, не унимался мой «целитель». − Хватит, − стуча зубами, сказал я, − и стал натягивать трусы. − Ничего, успокаивал он, скоро всё как на собаке заживёт! Не знаю, как насчёт собаки, но кожа ныла так, что больно было шевельнуться. Ранки долго заживали, но всё когда-то кончается… Теперь, с высоты прожитых лет, я вспоминаю это с внутренней улыбкой, и думаю о том, что конечно это была очередная «разводиловка», а может, сосед действительно верил в своё чудодейственное средство...

Сколько в жизни попадается нам подобных доброхотов, мы же всё время живём под чью-то диктовку. На мой взгляд, человечество делится на три категории: одни кукловодят, другие рады лоб расшибить, угождая первым, а третьи… третьи играют роль независимых от тех и от других. Но в человеческом сообществе редко бывает полная независимость от кого бы то ни было... Вспоминая детство, я благодарен Богу, что ангел мой не оставлял меня в самые трудные минуты, хоть ему со мной и нелегко было…

Глава 5 О ПРЕДКАХ И МЕТАМОРФОЗАХ

Мои предки родом с Кубани. Дед, по словам отца, был конезаводчиком. Жили они вполне зажиточно.

Расскажу один из немногих эпизодов из жизни отца − Власа Николаевича, что мне удалось выудить у него, став постарше, поскольку отец был не очень общительным. А может, просто считал меня еще малым, не готовым общаться с ним на серьёзные темы.

На его голове обращал на себя внимание глубокий синий шрам, и как только я решился спросить об этом, отец сказал просто, как о чём-то будничном, что это память от его отца, оставленная молотком…

Было это в позапрошлом, девятнадцатом веке, поскольку отец (со слов Виктора) с 1896 года рождения.

Дед Николай (отчества не знаю) надумал ремонтировать входную дверь, видимо, с улицы в сенцы, приказав сыну придерживать её, закрепляя её к косяку. Власу, будущему моему отцу, было в то время лет семь. Встав на стул, он с трудом придерживал тяжёлую дверь от падения, снизу поставленную на кирпич. Внезапно налетел ветер, Влас не удержал дверь и она упала, ушибив моего деда. В сердцах старый казачура, не раздумывая, запустил молоток в «непутёвого» сына. Молоток, как томагавк индейца, описав дугу, раскроил Власу переднюю часть черепа выше лба…

Что тут сказать? Жестоко? − Да… Можно негодовать, как это сделал я, как любой нормальный человек, ужаснувшись подобным приступом бешенства и диким нравом моего предка. Но то было другое время. И хотя подобное никогда не приветствовалось, скорее, осуждалось и в те времена, но вспомним дуэли, тоже запрещенные официально, но как раз высший свет пренебрегал запрет и, фактическое убийство, вызывало в этих кругах негласное одобрение, если оно совершено по тем законам чести.

Человеческая природа почти не меняется. И в наше время есть примеры жестокого обращения с детьми. Мы знаем случаи, как современные родители калечат своих чад, выбрасывают их на помойку, убивают, насилуют… Все это знают, не стану развивать и морализировать на эту тему, но нравы с тех времён улучшились не намного…

Как выжил мой отец? Бог и, видимо, заботливый уход матери, моей бабушки (о которой я не знаю ровным счётом ничего, даже имени) всё-таки уберегли моего будущего отца. Не судьба была ему погибнуть от молотка, мало того, он прожил долгую, хотя и трудную жизнь, скончавшись на восемьдесят первом году жизни. Тут и подумаешь: насколько всё относительно в этом мире.

Или всё предопределено?

Это один из немногих моментов, что я знаю об отце, про другое я по малолетству не спрашивал, да и он не был словоохотлив...

Гораздо позже мне захотелось узнать, как с Кубани занесла его судьба на Дальний восток? Под Благовещенском в селе с простым русским названием Михайловка он жил со своей первой семьёй. Из этих краёв вроде бы репрессированный из кубанских мест, теперь был сослан в Оренбургскую область.

Этот факт вызывает недоумение: как такое возможно – с окраин России сослали почти в центр! Главной задачей власти, видимо, было – сослать, оторвать от семьи, дать почувствовать человеку всю его беспомощность и, с другой стороны, мощь большой карательной системы…

В нашей стране многое было и есть такого, что покруче Шекспировских трагедий. Можно взять любой кусок истории России – сплошные метаморфозы, в которых блуждали, пропадали или наоборот − выживали чудным образом миллионы соотечественников. Думаю, нет нужды напоминать о революциях, войнах, репрессиях и бесконечной чехарде событий даже за последние десятки лет истории нашей многострадальной Отчизны…

Но благодаря такому зигзагу судьбы, отец встретил мою мать, появились мы с младшим братом. Отец, живя с нами, вынужден был разрываться на два фронта, так я думаю…

Но в итоге, он всё же оставил нас и опять уехал на Дальний Восток, пообещав матери, что непременно вызовет её, когда устроится на новом-старом месте… Возможно он ехал туда с целью наладить отношения с прежней семьёй, как ни говори, а трое детей, внуки. Я тешу себя мыслью, что отправился он в те места, потому что прикипел к ним, все-таки природу тех мест не сравнить с оренбургской. Действительно хотел обустроиться и вызвать к себе нас с матерью, − теперь уже не стоит гадать. Ему ведь знакомы те места, нравился климат, чем-то напоминающий наш северокавказский, не то, что наш южноуральский – резко континентальный, летом жара несусветная, зимой морозы и снега под два метра.

Я был маленьким, не помню переживаний мамы, но ведь она оставалась одна с четырьмя детьми. К счастью, отец оказался человеком слова. А, может, правда, прежняя семья его не приняла… И вот настал день, мы отправились почти через всю страну в невиданные места. Мама наверняка боялась ехать в неизвестность, доверившись лишь отцовскому письму. Пришлось бросать худой, но свой домишко, и тащиться к чёрту на кулички…

Старший сын Николай от первого мужа Прокофия Забелина в то время служил в армии, в Белоруссии. Отслужив, привёз с тех краёв жену Валентину. Они остались в Переволоцке. Николай Прокофьевич всю жизнь проработал в районной больнице на «скорой помощи» водителем. У молодых родилась дочка Надя и сын Коля. Жизнь не очень благоволила старшему брату. Она была отравлена чрезмерной ревнивостью супруги. Зная Николая, уверен, что если что-то и было, то больше в воображении его жены. Он был трудяга до мозга костей, хорошим семьянином. Построил собственный дом (я одно время жил у них, но не долго. Из-за скандального характера невестки пришлось уйти на квартиру), брат крутил баранку на «скорой» и дома всё успевал. Валентина умерла рано, не знаю отчего, я жил в то время в Сибири. Мне о её смерти сообщили уже после похорон. Недолго прожил их младший Ник-Никыч, умер от диабета. Связи, переписки с Надеждой я никогда не имел, как-то не случилось родства.

Николай Прокофьевич погиб нелепой смертью будучи уже на пенсии. Ехал на своём «запорожце» после встречи Нового года от Виктора из Сырта (посёлок под Оренбургом), в котором Виктор жил уже со второй женой.

А Николай на высоком железнодорожном переезде, спускаясь с другой стороны насыпи, вдруг заскользил по гололёду и свалился в кювет. Из переднего багажника выпал незакреплённый аккумулятор, водительская дверца неожиданно распахнулась при падении, аккумулятор ударил углом корпуса в висок брату…

Виктор даже не сообщил мне о его трагической гибели, о ней я узнал, когда приехал в отпуск к родственникам жены из Сибири…

Виктор, ещё когда мы уезжали на Дальний Восток, задержался почему-то в Переволоцке, но вскоре приехал к нам, работал года полтора пастухом, дожидаясь обещанной колхозной машины, но не дождался, машин в тех краях катастрофически не хватало, его призвали в армию.

Через год у него нашли какую-то опухоль в голове, оперировали и комиссовали вчистую. Уехал тогда ещё к невесте Галине на родину. Они поженились, и всё у них поначалу складывалось хорошо. Но позже, когда мы с отцом и братом вернулись на нашу родину, а потом с братом жили в детском доме, вышли из него, я стал работать на Переволоцком механическом заводе токарем, у Виктора не заладилось в семье. Он поправился после операции, стал классным шофёром-профессионалом. Возил на «волге» первого секретаря райкома, был в авторитете у начальства, получил хорошую квартиру. Живи да радуйся! Но то ли от жиру, то ли от глупости жене наскучила хорошая жизнь. Он устроил её уборщицей в райком, и она пошла во все тяжкие, связавшись с каким-то райкомовским хлюстом. Брат, узнав, бросил семью и уехал в Казахстан крутить баранку «Белаза» на урановом руднике.

Я вторгся хотя и в жизнь близкого человека, но считаю, что не вправе дальше распространяться на эту тему. Это их жизнь, у них свои дети, внуки, может им не понравится моё изложение. Теперь уже никого нет в живых. Мы ведем себя так, словно впереди вечность. Кто-то пытается построить добропорядочную жизнь, отношения, а кто-то тратит себя бездарно, словно назло близким и окружающим. Но вдруг все вмиг обрывается и это навсегда… Мир праху всем моим родственникам…

Глава 6 СО СРЕДНЕГО УРАЛА НА САМЫЙ ДАЛЬНИЙ ВОСТОК

Вспомнилось моё путешествие на поезде по бескрайним просторам необъятной родины. Путь на Дальний Восток пролегал мимо лесистых Уральских гор, через многие населённые пункты, пересекал реки и речушки, дремучую тайгу. От запаха хвои и паровозного дыма у меня чуть кружилась голова. Я безмерно был удивлен и восхищен, вглядываясь в неповторимые пейзажи за окном поезда, а то приходилось задирать голову, всматриваясь в поднебесье, где возвышались верхушки сопок, мимо которых кружил наш поезд, а на сопках высились величественные ели и сосны, пихты и кедры.

Этой дорогой я ездил не раз, поэтому более поздние впечатления наслоились на ранние. Они вспоминаются только в превосходной степени, как что-то волшебное, сказочное.

Я помню, что видел из окошка мчащегося поезда ясную гладь Байкальского озера, к которому однажды выскочили из мрачного тоннеля. Их много на пути и въезжая в каждый, вагон вдруг накрывала полная темнота, перед этим включался паровозный гудок, звук шедшего состава резко менялся, а я в такой момент инстинктивно пригибал голову, казалось, что я сейчас со всего маху стукнусь об арку тоннеля или снесёт крышу вагона и мою «крышу». Через несколько минут поезд выскакивал из гудящей темени и, весело петляя на поворотах и среди вековых сосен, продолжал свой фантастический путь.

Куда ни глянь – бесконечная тайга, полноводные реки, какие-то города и деревянные срубы в таёжных посёлках, снова тайга и вот оно – озеро Байкал. Теперь уже по самому берегу ползёт наш паровозик с вагонами, то удаляясь, то приближаясь к кромке плещущейся о камни воды.

Многие описывали эти живописные места, гораздо красочней и полнее, у меня же сохранилась маленькая, но своя картинка и она мне дорога…

Пересекали мы великие сибирские реки Тобол, Иртыш, Обь, Енисей, Ангару... За Байкалом тайга сменялась равнинами и снова переходила в тайгу и снова равнина, это ближе к Чите.

Когда умерла мама, мне уже исполнилось десять лет, мы с отцом и братом возвращались обратно в Оренбургскую область, позже я десять суток ехал на армейскую службу в эшелоне от Кемерово до Владивостока. Эшелон шёл вне графика, и наши вагоны часто загоняли в тупик, выжидая «окно», затем состав летел на всех парах до очередной долгой остановки.

Приезд в Благовещенск мне хорошо запомнился. Мать переживала: встретит ли нас отец? Вижу как сейчас: большая площадь у вокзала и на ней круглое, бетонное сооружение − фонтан без воды. С баулами стоим возле него, отца почему-то нет. Мама волнуется, не зная, что делать…

Но вот отец появляется. Оказывается, задержался паром с другого берега Зеи, потому он запоздал к нашему поезду.

Мы переправились через Зею, впадающую в Амур. На их слиянии стоит город Благовещенск. Первый раз я плыл по большой воде на пароме, всё было ново и необычно.

Далее смутно помню, что мы долго тряслись на бричке к пункту нового нашего назначения.

Теперь на современной карте я не смог отыскать этот населённый пункт, может, он слишком мелок и его не приняли в расчёт картографы, а может время стёрло его с лица земли… В интернете нашёл лишь посёлок с похожим названием - Грибское, но не уверен, что это тот посёлок, «наш» назывался Грипск или Гриптск. Я так помню, в школе и посёлке так и говорили, может, после сделали его более благозвучным…

Здесь пришлось прожить нашей семье четыре года, но эта недолгая жизнь оставила в моей душе неизгладимый след. В дальневосточной земле прошла часть моего детства, здесь осталась навсегда лежать мама, позже сюда вернулся отец и упокоился в этих местах. Приняли ли его дети и внуки или он жил отшельником после третьей жены, что тоже пережил уже в Переволоцке, продал её домишко и купил что-то в дальневосточных краях. По слухам, это было районное село Михайловское. Мы не переписывались, потому что он был малограмотным. А ещё – родители напутали с моим днём рождения в метриках. Всю жизнь я считал, и по документам так, что родился «июньскою синью,/ В самый максимум летнего дня…», как я написал позже в стихах, то есть, 26 июня. А когда уже под семьдесят сделал запрос по интернету в Благовещенский ЗАГС, надеясь узнать откуда родом мои родители, мне прислали официальные бланки – Свидетельства о смерти матери и отца. Ничего нового из этих документов я не почерпнул, кроме сообщения, что мои родители зарегистрировали моё рождение 26 июля, а не июня, записав меня на фамилию отца, на что и было выдано соответствующее Свидетельство о рождении. Сбили с толку на старости лет и теперь я вынужден отмечать своё рождение дважды, а то и трижды… Третьим днём приходится считать 10 февраля 2006 года, когда была сделана сложнейшая операция на сердце в Новосибирске. Серьёзный повод, как от него отмахнёшься?.. Без операции меня уже не было бы в живых. И ещё благодаря дару Господнему: он подтолкнул меня к творчеству, указав свет в конце тоннеля, за которым я пошёл и иду уже тринадцать лет. И хотя здоровье вновь сильно ухудшилось, этот свет даёт мне надежду, что самое лучшее, что я напишу – ещё впереди…

Глава 7 СЛАДКАЯ ЖИЗНЬ

Отец, с его профессией плотника, в тех местах, где мы поселились, был в цене как специалист, потому нам сразу дали комнату в колхозном бараке. Маму приняли в школу техничкой. Осенью пошёл и я туда же, где учились все дети нашего посёлка − с первого по четвёртый, сидя за разными партами в одном классе из-за малокомплектности. Учительница одна на всех. Мне запомнился первый урок. Она попросила нас, первоклашек взять карандаши в руки и показала на доске, как писать палочки. Я взял карандаш в левую, как мне удобно, но учительница спросила: «Тебя как зовут?» Я ответил: «Шурка», − так звал меня отец. Она поправила: «Теперь тебя все будут называть Сашей. Саша, с сегодняшнего дня и всегда ты будешь писать только правой рукой. Сама переложила карандаш, я сидел в нерешительности, было неудобно, но почему-то и стыдно, − все смотрели на меня и, казалось, ухмылялись. С того дня я пишу только правой, хотя по рождению левша. Зато в работе могу чередовать руки, научившись работать обеими почти одинаково.

В детстве я был подвижным и непосредственным, поэтому во время урока мог громко засмеяться, встать и начать выяснять с соседом по парте отношения. Вскоре, осмелев, я стал вести себя, словно играя некую роль, увлекаясь, порой заигрывался. Порой я набирался наглости и, работая на публику, передразнивал учительницу за её спиной, строя рожицы, изображая её мимику, жестикулируя, как она. Ребята взрывались смехом, она при этом резко оборачивалась, а в наказание ставила меня в угол. Иногда жаловалась матери, поскольку виделась с ней каждый день. Ко мне приклеилась кличка «артист».

Не помню ни одного случая, чтобы мама хотя бы раз повысила голос. Она устало совестила меня, отчего становилось ужасно не по себе, слёзы наворачивались на глаза, я прижимался головой к её животу, и она же успокаивала меня. Проходило какое-то время, я забывал свои слёзы, и опять выкидывал какой-нибудь номер.

В классе учились не более пятнадцати ребят, и учительнице приходилось каждого опрашивать, задавать отдельные задания.

Учился я не очень прилежно, родители были малограмотными. За моё не прилежание приходилось краснеть маме. Отцу о моём поведении она не говорила, а может, ему просто было не до меня. Я также не припомню случая, чтобы она вообще жаловалась на какие-нибудь трудности и на своё здоровье. Тянула своую лямку, как большинство русских женщин в те нелёгкие годы.

Наверно, я быстро взрослел, потому что где-то к третьему классу стал понимать, что подвожу маму. Я очень её любил и жалел, видя, как она буквально выбивается из сил дома и на работе.

Отец не вмешивался в процесс воспитания, но однажды всё же «угостил» меня широким ремнём, но не за школьную провинность, а за серьёзную шалость, граничащую с преступлением. В свободное время, как и все мальчишки той поры, мы бегали, играли, находили себе занятия. Мне было уже лет восемь. Кому-то из сельских ребят взбрело в голову полакомиться мёдом из колхозных ульев, приготовленных к зимовке и хранящихся в специальной яме во дворе колхозного тока. Улья с пчёлами были установлены внутрь глубокой ямы рядами и друг на друга, сверху накрыты слоем сена.

Пчёлы зимовали так и в другие годы, и вряд ли руководство колхоза предполагало, что кто-то из сельчан решится пойти на воровство или разор, который собрались учинить мы.

Автор идеи привёл нас к яме и показал, где разрыть сено. Он же принёс нечто похожее на гвоздодёр и сам вскрыл улей, потом другой. Пчёлы были сонные, мы без боязни брали рамки, стряхивали их и ели душистое лакомство. Наевшись, стали дурачиться, ломая рамки с воском и мёдом, мазать друг друга. Мне кто-то сзади надел рамку на голову. Измазавшись мёдом с ног до головы, я выглядел со стороны ужасно.

Набесившись, все разошлись по домам. Дома, при свете лампочки, увидел в зеркале своё отражение и ужаснулся: волосы слиплись, лицо и одежда перепачканы, и понял, что за это может сильно и от матери, и от отца перепасть.

Отмыть липкий мёд никак не удавалось. Вдруг, на мою беду, послышался шум в сенях, это отец пришёл с работы. Испугавшись, я залез под полати русской печки, где родители, по моим представлениям, держали всякий хлам. Там стояли ухваты для чугунков, веники, валенки, старые вещи. На полатях печи по ночам спали мы с братом, играли долгими зимними вечерами в нехитрые игры, проводя время.

Отец с порога сразу почему-то спросил: «Где Шурка?»

Славик бесхитростно указал на моё укромное местечко. Отец, заглянув под полати, вытащил меня на свет божий. То, что он увидел, его впервые взбесило. Таким я его никогда не видел. Он выругался матом, чего раньше тоже не было при нас. Молча, вытащил широкий ремень из брюк, взял меня, как котёнка, за шиворот и, засунув голову между ног, стал охаживать, приговаривая: «Не шкодь, как паршивый кот, не лазь, куда ни попадя!»

Я, конечно, был виноват, но вину свою тогда понимал плохо. С нами никто не разговаривал на житейские темы, не втолковывал – что хорошо, а что плохо. И этот первый серьёзный отцовский урок я запомнил навсегда. А то говорят, что бить детей не педагогично. Нет, я не призываю к этому других, но порой один вид ремня воспитывает и отрезвляет лучше многих слов родителей.

Глава 8 ПЕСНИ, ИГРУШКИ И КАМЕНЬ

В редкие свободные часы вечерком после ужина отец преображался, что-то делая по дому, мастерил для нас с братом игрушки, мурлыкал под нос душевные украинские песни.

Я пытался подпевать отцу, это ему нравилось, он иногда поощрял мой творческий порыв, сажая на колени, я пел сним в полный голос. Старался от всей души, он гладил меня по голове и говорил: «Молодец, голос чистый и правильный. Наша порода, вон как звонко поёшь!»

Однажды после ужина, когда на дворе был поздний осенний вечер, отец, устроившись поудобнее на лавке у стола, затянул свою любимую: «Ой, ты Галю, Галю молодая…». Пел батя приятным глуховатым тенорком. Я тут же взгромоздился к нему на колени, и стал подпевать высоким дискантом. Плавно лилась мелодия, он произносил слова, которые я не понимал, но старательно повторял. Было так здорово, я в этот момент с особым трепетом поглядывал на него снизу вверх. В русской печи потрескивали поленья. Мама, слушая нас, вязала из шерсти носки или свитер, братишка сидел на полатях. Он пытался пристроиться к пению, но у него это плохо получалось, просто он был ещё маленьким. Когда подрос, то смешно подпевал уже мне. Помню, я очень любил песню о комсомольцах-добровольцах и частенько распевал её во дворе:

И снег, и ветер, и-и звёзд ночной полёт,

Меня моё сердце в тревожную даль зовёт…

Брательник, не понимая слов, старался, выкрикивая: «Три-три-три, три-три-три…». При этом он слегка картавил, но мелодию выводил правильно. Когда я пытался подсказать слова, он мотал головой и упрямо продолжал своё: «Три-три-три…»

В тот вечер, в самый пик нашего пения, неожиданно раздался звон разбитого стекла в окне и на стол, за которым мы сидели, бухнулся булыжник примерно с отцовский кулак. Песня оборвалась, отец чертыхнулся и выскочил на улицу. Послышались крики и шум вроде затихающего топота. Вернулся он мрачный, о чём-то долго говорил с матерью, я уж не помню.

Будучи взрослым, мысленно возвращаясь к этому происшествию, предполагал, что же произошло тогда? Наверно, у отца были враги, а может, это было просто хулиганство? Случай запомнился ещё и потому, что всё прошло для меня на контрастах: сначала радостная сопричастность с песней, затем − каменный «гость» в окно − булыжник, который лёг как раз рядом с отцовским кулаком. Мой внутренний страх и смешанная детская гордость за отца, что он, такой большой и сильный, защитил нас от какой-то опасности...

Наши песнопения не возобновились больше, даже когда мы построили свой домик на заброшенном пустыре на краю посёлка. У меня же на всю жизнь осталось ощущение чего-то светлого в душе, а также сохранился интерес к народной украинской песне.

Об одной песне, не связанной с отцом, но с тем временем, хочется рассказать отдельно. Услышав её однажды, я всю жизнь вспоминал эту мелодию, слова, как что-то родное, но навсегда утраченное…

Однажды я тяжело заболел воспалением лёгких и меня отвезли в соседнее село Волково в небольшую больничку (у нас в посёлке не было стационара). Лежал с высокой температурой, долго маялся, бредил. Всё это время меня как-то лечили. Когда очнулся от беспамятства, увидел, что лежу в незнакомой палате с белыми простынями и подушками на железной панцирной кровати. Вокруг – белые стены, а на противоположной стороне у дверной коробки чернела тарелка репродуктора, из которого слышался голос диктора, монотонно читающего новости.

Мне было плохо, жар ещё не совсем спал, в палате никого не было. Я лежал и думал о маме, хотелось, чтобы она вошла и присела рядышком.

Вдруг из репродуктора полилась песня:

С добрым утром, дорогая,

Расстаемся мы с тобой.

И любовь моя большая

Остается за кормой.

Теноровый голос словно бился о противоположную стену над моей головой, пульсировал красивым голосом, волновал. Мелодия проникала в мое сердце, в ней были слова о море, о чайках, о загадочной любви…

Только чайка над водою

Сиротливо закричит,

Только сердце молодое

Одиноко застучит…

Эта песня долгие годы почему-то вспоминалась периодически, но волновала, как в первый раз. Хотелось услышать её ещё, но как-то не случалось... Иногда в полудрёме ранним утром, в подсознании вдруг сами всплывали строчки:

До свиданья, дорогая,

Расстаемся мы с тобой…

Ты налево, я направо,

Так назначено судьбой.

В голове крутились какие-то отрывки песни. Я силился припомнить слова, но не мог.

В детдоме было не до неё, и после так и не удавалось её услышать.

Будучи взрослым, я намеревался написать письмо на радио Виктору Татарскому, ведущему передачу «Встреча с песней». Слышал на этой волне исповеди слушателей, песни в исполнении забытых кумиров, надеялся, что кто-то вспомнит и мою любимую. Я перебирал в памяти теноровых певцов того времени: Виноградов, Козловский, Лемешев − нет, всё вроде не то…

В наше время, имея в руках почти всесильное средство – компьютер, однажды набрал в поисковике фамилию предполагаемого певца, но в его репертуаре такой песни не было. Отложил эту затею, но потом догадался набрать строчки из песни: «С добрым утром, дорогая…» Надо же, оказалось, что песня так и называется.

И вот она звучит в наушниках, слышно, что это старая запись − шум крутящейся пластинки, льётся, клокочет в висках песня в исполнении Владимира Нечаева. Композитор − Василий Соловьёв-Седой, стихи Алексея Фатьянова. А вот и знакомая концовка:

Даже солнце каждым утром

Ждет свидания с землей…

Так неужто, дорогая,

Мы не встретимся с тобой?

Сильное волнение овладело мной, словно я встретил друга детства. Но друзья стареют, их трудно бывает узнать, а песню из детства, которую слышал однажды, и которая все эти годы жила в где-то на уровне подсознания и вновь зазвучавшая в наушниках... это непередаваемо! Её исполнил позже Геннадий Белов, в его исполнении мне песня понравилась ещё больше…

* * *

Когда отец получил участок под строительства дома, мы все очень радовались. Он у нас мастер на все руки: плотник, столяр, мог управляться с лошадьми. Наверно это не все его достоинства, но я говорю лишь о том, что видел своими глазами.

Помню, как мы помогали строить дом всей семьёй. Как месили саман и делали кирпичи, как, играя с братом в салки, я наступил на скошенную будылину прошлогоднего бурьяна, торчащую из земли, словно острое копьё. Она проткнула мне мякоть внутренней стороны ступни до кости. Кровь полилась ручьём. Обхватив ладонью рану, присел на деревянного игрушечного коня, с удивлением смотря, как красная жидкость сочится между пальцами.

Славик, увидев кровь, побежал в дом и позвал маму. Она приказала мне опереться на её плечо, я запрыгал на одной ноге к сенцам. Подставив самодельное ведро с керосином, сказала, чтобы я опустил в него ногу. В сельской местности это было испытанным средством, служащим своего рода антисептиком и кровоостанавливающим. Действительно, кровь почти остановилась. Мама туго перебинтовала ногу чистой тряпочкой. Рана заживала долго, рубец и теперь можно разглядеть, как напоминание о том времени.

Кстати, о деревянном коне, который я залил своей кровью. Это была одна из забав, сделанных отцом для нас с братом. Потом был деревянный человечек из липы, ростом почти со Славика. У человечка двигались руки и ноги и, помню, как я с увлечением переставлял его ноги, словно учил ходить. К деревянному коню на колёсах отец сделал тележку, её можно было впрягать в коня с помощью маленьких оглоблей. Коня он установил на деревянной платформе, всё это могло катиться на металлических колёсиках-подшибниках. Я с усердием толкал повозку по двору, пыхтя, возил брата.

Помню ещё, как отец выстругал другого человечка, приделав ему жестяной пропеллер на спине, установив на коньке крыши. Человечек смешно и резко поворачивался на ветру, вскидывал руку по его направлению. Казалось, что вот-вот и он сам побежит и взлетит, потому что шум пропеллера то нарастал, то затихал.

Глава 9 АНТИНАУЧНЫЙ ОПЫТ

Когда мы построились, к нашему дому подвели электропроводку. Это почти не изменило нашу жизнь, образно говоря, её освещала лишь одна лампочка под потолком.

Всё также мама гремела ухватами и чугунками в недрах русской печки, извлекая вкусные борщи, каши, пекла хлеб и разные пироги. В печи томилось молоко и сливки, потому как родители завели всякую живность: появилась корова, позже − телёнок, родившийся зимой. Родители устроили ему загородку прямо в хате, рядом с полатями русской печи. Телок смешно мычал и некстати прудонил прямо на пол, застеленный соломой. В доме стоял устойчивый телячий запах и «аромат» мочи.

Ко всему привыкаешь, мы сроднились с телком, играя, как с членом семьи, но вскоре он подрос, окреп и его перевели в сарай, как говорится, на общие хлеба.

Отдельно у нас был пристроен свинарник с навесом у забора, где хрюкали и визжали свиньи, поросята. Овцы, утки, куры, гуси находились под одной крышей с коровой, постоянно жевавшей то жвачку, то душистое сено, к ней жался телок, уткнувший голову в охапку вяленого разнотравья. Куры днём ходили в загородке, ночью сидели на насесте, овцы стояли за своей перегородкой.

Родители трудились, как пчёли, мы с братом помогали, как могли. Уходя на работу или по делам, мама наказывала мне давать проса курам, корм уткам и гусям, следить за тем, чтобы была вода для питья в корытах, чтобы присматривал за братишкой. Выполнял и другие поручения.

Порой я находил себе довольно сомнительные игры. Почему-то не давало покоя одно обстоятельство: под потолком непонятным образом в лампочке светился огонёк. Я знал, что это электричество, мне говорили, что оно бежит по проводам. Но какое оно, это электричество? Вода в трубе – это ясно. Может, в тонком алюминиевом проводе внутри есть трубчатая полость, по которой течёт это самое электричество?

Как-то, оставшись дома один, я решил проверить своё предположение. Два провода подходили к фронтону чердачной крыши, цепляясь за молочного цвета изоляторы. Можно было попробовать дотянуться до них и поковырять провод, оттуда, может, потечёт это самое электричество. Под руку попался нож с металлической ручкой (были тогда такие штампованные ножи с выпуклым узором на рукоятке). Залез на завалинку, попытался дотянуться до провода, но достать никак не удавалось. Принёс сделанный отцом небольшой стульчик для дойки коровы, установил его на завалинку и повторил попытку. Сооружение, на котором я стоял, было довольно шатким, так как завалинка была узкой. Придерживаясь рукой за стену, осторожно потянулся к проводу. Только дотронулся, как меня шандарахнуло так, что кубарем отлетел метра на два от завалинки и шлёпнулся на траву. Лежал какое-то время, не в силах понять, что же произошло. Полное потрясение...

Будучи уже взрослым и более искушённым в вопросах электричества, вспомнил этот случай. Мне стало понятно, почему получил удар током. Скорее всего, дотронувшись до фазового провода, а стена была сыроватая, я оказался проводником между фазой и «землёй»?

Желания повторить свой эксперимент больше у меня не возникало. Зато опыт – «сын ошибок трудных» я получил на долгое время…

Глава 10 РОГАТКА

Мне было лет девять, когда, следуя примеру сверстников, сделал первую рогатку. Смастерив её из оструганной рогатины, прикрепил резиновую ленту с кусочком кирзы от старых сапог место для закладки камешка. Оставалось испытать рогатку в деле. Крадучись вдоль плетня, по-над стенкой избы, я метился в воображаемые цели, представляя себя индейцем, стрелял по воробьям и сорокам. Не попадал, но был вполне доволен охотой.

Брата дома не было, я отвёл его играть к соседским сестрёнкам − Людке и Вальке*. Они были нашими «жёнами» во время игр. «Жёны» делали из земли куличики, готовили нам обед. Мы, как уважающие себя мужики, ходили на работу или на охоту.

Как раз для этого я и сделал орудие охоты.

Наши родители подружились, живя ещё в бараке. Дружили и мы. Люда была инициативной и энергичной. Однажды, бегая, мы с ней спрятались под одеялом.

* Имена изменены.

Отдышавшись, она придвинулась ко мне вплотную и стала шептать на ухо странные слова, предлагая лечь на неё, как взрослые и попыталась залезть ко мне в штаны...

Мне было лет восемь, я ещё не понимал, чего она от меня хочет. Людка с жаром говорила, что нам будет хорошо, я артачился, к тому же мне было страшно: вдруг её мать или бабка в этот момент зайдут в комнату и сдёрнут с нас одеяло… понимал, что это нечто запретное. Двери в соседнюю комнату не были закрыты, оттуда слышался разговор сидящих за столом наших матерей. Я позорно сбежал из её объятий.

Тем не менее и на новом месте жительства в летние дни мы продолжали дружить, родители иногда собирались вместе, сидели, пили чай, может что и покрепче.

Валя была младше меня, но старше Славки. Люда напротив, старше меня на полтора года, она заправляла всеми играми, зная наперёд, что надо делать, командовала нами, распоряжалась, чтобы мы ходили «на работу», «рубили дрова», «носили из колодца воду и ложились с ними спать в постель...

За этим невинным занятием однажды летом нас застала знакомая тётка. Через какое-то время пошли всякие слухи в посёлке, и меня с Людкой стали дразнить знакомые пацаны, приговаривая: «Тили-тили-тесто, жених и невеста…». Я кипятился, кидался в драку, давал кому-то в нос и сам получал в обратную. Из-за этого перестал общаться с многими друзьями, но этим всё не закончилось.

Как-то к осени, в последнее наше лето в тех краях, когда поспели орешки, называемые на Кавказе фундуком, а там мы так и называли их – орехи. Еще мы купались в небольшой речке без названия, вокруг по берегам были молодые и старые заросли этого орешника. Лакомясь орехами, я продвигался к деревянному мосту через речку, хотел освежиться, перед тем, как идти домой. Вдруг в глубине зарослей мне послышался подозрительный шум. Медленно полез через заросли, приближаясь к тому месту. Вот, раздвинув кусты, увидел в глубине что-то копошащееся и издающее странные звуки. Приглядевшись, заметил двоих, лежащих прямо на земле.

Сверху был, я узнал его – молодой пастух, пасший наших коров. Под ним лежала «моя» Людка. Они громко сопели...

Поняв, чем они занимаются, мне стало так обидно, что я закричал во всю силу молодых лёгких и, словно бизон, понёсся напролом, не разбирая дороги. Пробежал рядом с ними, кажется, даже наступив на чью-то руку. Бежал долго, чувствуя внутри какую-то горечь... Мне было очень скверно, словно я съел горсть копошащихся пауков. После этого я обходил Людку стороной, кончилась наша дружба.

Но это было после.

Напомню, в тот день я крался с рогаткой, совершая настоящее мужское дело – хотел настрелять дичи. Но «дичь» не желала быть подбитой. Вот уже и время обеда подходит. Вижу: Славик идёт домой, наверняка проголодался, не удовлетворившись «жениными» куличами.

Как настоящий индеец, я затаился за свинарником и прицелился из рогатки в «бледнолицего», скоро он оказался в поле досягаемости моего «арбалета». Почти наугад выстрелил и, надо же случиться такой оказии, точно угодил ему камешком прямо в темечко, хотя расстояние было метров пятнадцать.

Славка заревел, я тут же подбежал и стал успокаивать, но, увидев струйку крови, стекающую к виску, потащил брата домой.

Мама приложила тампон, остановила кровь, и, выяснив, что произошло, дала мне подзатыльник. Я и не пытался оправдываться. В данном случае, как говориться, «воробей» оказался слишком крупной добычей, мне не по зубам…

* * *

Дальневосточная флора и климат чем-то схож с климатом Кавказа, где растёт фундук, на Дальнем Востоке растут манжурские орехи, которые на Кавказе называются грецкими. В приморских лесах под Владивостоком, где я служил в армии, полно дикого винограда. Когда мы жили под Благовещенском, в лесополосах было много чёрной лесной смородины. Она называется «лесная», на самом деле её насадили для защиты от эрозии почвы, росла она без всякого ухода. Взрослые ходили с вёдрами собирать ягоду на варенье. Ах, какое душистое получалось варенье! Детвора тоже была не прочь полакомиться лесными дарами, промышляя в окрестностях.

А ещё в лесополосах росли «финики», так мы называлине высокие деревца, на самом деле, у них было какое-то другое название. Их плоды были суховаты, но сладковаты на вкус, серебристо-махровые с мягкой кожицей, почти без мякоти и с продолговатой косточкой. «Финики» осыпались, никому не нужные, кроме вездесущих мальчишек, как на Кавказе алыча, да и то с голодухи, ведь мы лазили по окрестностям целыми днями, добывая любой корм, лишь бы набить чем-нибудь желудки. Ходили по полям и лесополосам, выискивая подсолнухи, морковку, ягоды, съедобные травы, как черемша – дикий чеснок.

Больше всего мне нравилось лакомиться черёмухой. Это главная ягода моего детства в тех краях, она была необыкновенно вкусной! Я залезал на развесистое дерево, ел крупные, размером с дикую виноградину, вяжущую, сладкую ягоду, беззаботно сверху сплёвывал косточки. Опустошал одну ветку, перебирался на другую. Развесистое дерево черёмухи росло недалеко от нашего дома. Когда-то здесь был плодовый сад, яблони и груши от старости уже почти не плодоносили.

Эх, как бы я хотел теперь поесть той черёмухи, снова ощутить этот вяжущий вкус детства…

А вот на Кавказе ей, видимо, не климат. Дерево здесь болеет, ягоды почти не завязываются, а те, что остаются – сухие, костлявые. Сосед по даче посадил привитое деревце, но оно почти не плодоносило, а то, что оставалось на ветках, не было похоже ни по виду, ни по вкусу на черёмуху моего детства.

Может, мы склонны идеализировать лучшую пору своего детства, с возрастом всё отчётливее вспоминаются именно те мелочи, которые уже не вытравить ни возрастом, ни другими эмоциями. Переиначив известную поговорку, я бы сказал о той поре: деревья тогда были больше, а мы – бесконечно счастливее.

Как я уже упоминал, в деревне моего детства росли орешки лещины, сразу за посёлком у речки − чистые, не червивые. В зарослях к осени можно было рвать их мешками. Круглые коричневые орешки, словно в зелёной оправе, формой похожие на корону, на макушке, в центре «короны» виднеется маленькая проплешина, словно лысый затылок. Под коричневыми скорлупками спелые ядрышки.

Мы «паслись» на природных «пастбищах», купались в мелкой речушке, ловили странных рыбёшек, величиной с пескарей. Рыбёшки назывались оригинально – голья́ны и ротаны́. У последних было маленькое туловище, но широкий рот «до ушей», жабры почти вывернуты наружу и большая голова. Эти рыбёшки, даже после жарких летних дней, умудрялись выживать в лужах. Когда лужи высыхали, рыба зарывалась в грязь и впадала в анабиоз. Стоило дождю заполнять лужи, и она оживала.

Зимой на болотистых озёрах, в паре километров от нашего посёлка вода промерзала до дна, поверх льда покрывалом ложился мох. Под ним можно было, отвернув слой природного «одеяла», собирать эту рыбу. Перезимовав в таких условиях, она выходила из спячки, отправляясь в плавание, как ни в чём не бывало.

Мы ходили на озёра зимой, собирали рыбёшек в карманы, в вёдра, иногда пацаны тут же, насадив на палочку, поджаривали её на подожжённом камыше, съедая полусырое сладковатое мясо.

Эти места известны тем, что здесь проходила война с японской квантунской армией. Японцы во вторую мировую захватили приграничный Дальний восток, почему-то именно в болотах настроили дотов и дзотов, сделав здесь мощный укрепрайон. Но быстрое наступление советской Армии, освободившее не только наши территории, но и Китай, Корею от японских милитаристов, лишило их почти всего вооружения, во многих дотах потом местные жители находили оружие, патроны, гранаты. Стремительное наступление наших войск не дало развязать химическую и бактериологическую войну, от которой пострадало бы население не меньше, чем от атомных бомб в Хиросиме и Нагасаки.

Я был маленьким, не знал ещё историй времён второй мировой войны, взрослые нам ничего не рассказывали. Многие из них были приезжими, это была словно запретная тема. Зато нам с ребятами было интересно лазить по хорошо сохранившимся бетонным сооружениям, там были замурованные кладовые, в которых могло храниться всё, что угодно вплоть до складов тушёнки и других продуктов, потому некоторые взрослые пытались вскрыть эти замурованные склады. На взгорках и рядом с дотами еще долгие годы мы находили патроны, гильзы и остовы ржавых винтовок.

Отца тоже однажды заинтересовало содержимое одного из таких дотов. Летом на болотах он косил сочную траву для нашей скотины, я помогал ему. Он косил, я переворачивал траву, чтобы подсыхала, потом я помогал ему складывать в копна, а позже батя перевозил готовое сено на телеге к дому.

В один из пасмурных дней отец принёс из дома тяжёлый лом и попытался открыть в доте замурованную дверь. Что могло быть за этой железной дверью? Видимо, он рассчитывал на то, что там есть вещи, пригодные для хозяйства. Находили в дотах раньше люди также сапёрные лопаты, клинки, а ещё говорили, что кто-то, умудрившись вскрыть такую дверь, обнаружил за ней склад с консервами, прекрасно сохранившимися с времён войны. Вот повезло кому-то!

Прошло-то всего немногим более десяти лет, после окончания войны. Там могли быть боеприпасы, оружие. После войны в спешке не всё проверили наши сапёры, к тому же места здесь глухие. Почему бы рачительным мужикам не поживиться тем, что брошено и может оказаться полезным в хозяйстве…

Мне тоже было интересно, но страшновато: казалось, что за толстой железной дверью притаились скелеты, или какие-то фантастические существа, вроде огромных пауков…

Батя, сколько ни бился, не смог открыть дверь − сделано на совесть. Тайна для нас так и осталась неразгаданной, без солидной технической подготовки, без автогена, невозможно было проникнуть внутрь за толстые металлические двери и полуметровую железобетонную стену. Не знаю, как сейчас, может, уже не осталось тайн, но сами доты и дзоты так просто не разрушишь, значит стоят эти «памятники» оккупации и поныне в тех местах. Стоят они и на островах Итуруп, Хабомаи, Шикотан и других, подобные сооружения, а также сохранились еще заброшенные аэродромы, ржавая военная техника. И на эти острова теперь претендует Япония.

* * *

Мама вставала очень рано доить корову, чтобы отправить её в стадо, давала корм и воду птице, разводила баланду свиньям, подбрасывала сена овцам и козам, готовила завтрак отцу и мне, потом бежала школу. Иногда часть работы с ней разделял отец, но это было не так часто, больше всё сама, отец вставал тоже рано и уходил на работу.

Разве перескажешь всё, что ложится на крестьянские плечи, но женщине всегда в России доставалось больше…

Будучи уже взрослыми, я понял, как тяжело было моим родителям. Несладко жилось почти всем тогда. Мама родила и воспитала четырёх сыновей, недоедала, недосыпала, лучшее отдавала нам, как большинство матерей всех времен и народов, выкладывалась на полную катушку. В неполные пятьдесят выглядела так, как сейчас не выглядят семидесятилетние городские женщины, не очень выработавшиеся, ищущие себе хобби для души. Нет, я не осуждаю современных женщин в их стремлении жить в комфорте, об этом мечтали поколения россиян, в этом нет ничего плохого. Но большинство наших мам просто не могли тогда позволить себе иную жизнь, тем более позволить отдых или какие-то развлечения.

Для каждого ребёнка его родители − самые лучшие, им не важно, как они выглядят по отношению к другим, главное, чтобы были рядом с нами и здоровы.

Подсознательно меня с детством, а значит и с матерью сильно связывает память не только из-за ностальгии по радужным временам и дарам природы, мне ещё запомнились блюда, которые готовила она в детстве. С мамой прочно ассоциируется, например, вкус вареников и затирухи − незатейливых крестьянских кушаний. По мне так, вареники с сырой картошкой и сейчас самое лучшее блюдо на свете. Это не деликатес. Рецепт их приготовления очень прост, вареники лепят во многих русских семьях. Делают тесто как на пельмени, очищенную картошку нарезают мелкими кубиками, подсаливают, добавляют нарезанный таким же манером репчатый лук, немного чёрного молотого перца для запаха и вкуса (можно и без перца). Лук вареникам и картошка дают сок внутри, а если сверху положить домашней сметанки...

Есть любители вареников с варёной картошкой, с ягодами, кто-то любит пельмени... Я, кстати, тоже всё это с удовольствием ем, но вареники с сырой картошкой ни на что не променяю!

Про затируху и клёцки хозяйки постарше знают, − самое простое, что можно сварганить на скорую руку. Эту еду «облагораживают», добавив туда картошки, морковки, лука. А ещё лучше, если это сделать на курином бульоне. Мне вспоминается прошлые «деликатесы», как что-то особенное из тех лет.

Когда у нас появился достаток, мама стала делать блины, пироги, наваристые борщи, супы с клёцками. Щи и борщи томились в русской печи под загнеткой, там же готовилась прочая нехитрая деревенская снедь.

А сливки, томленные или, как говорят в Оренбургской области, жаренные в духовке... А хлеб, испечённый в русской печке…

Помню, летом в комнате из-за жары невозможно было что-то готовить, поэтому отец сделал во дворе подобие такой же печки, что были в русских народных сказках про Алёнушку и братца Иванушку и гусей-лебедей. В сказке Печь говорила: «Съешь, Алёнушка, моего ржаного пирожка, тогда скажу, куда гуси-лебеди полетели…»

А ещё вспоминается печка Иванушки-дурачка, на которой он ездил к царевне Несмеяне…

Такое сказочное существо стояло у нас во дворе, мама орудовала ухватами в её жерле, казалось, вот сейчас вместе с углями внутри с синим дымком над покосившейся трубой печь запыхтит и двинется в неизвестном направлении…

От тех времён, в память о маме, у нас с братом сохранились всего три фотографии, на одной из них – мы четверо, не считая большой серой кошки Мурки на моих руках, сидим на лавочке − мама, я, брат, племянница Надя (дочка старшего брата Николая). У мамы на снимке грустная улыбка, на ней старенькая кофта да грубая юбка. Нетребовательна она была в еде и в одежде. А может просто гардероба не было, как такового... Небогат он был у большинства крестьянских людей в те годы.

* * *

Я иногда задумываюсь о том, что моё появление на свет − большая лотерея. Я просто выиграл приз под названием Жизнь, учитывая множество факторов, которые не назовёшь иначе, как чудо. Удивительны хитросплетения судьбы. Сколько невероятных событий должно было произойти, чтобы наши престарелые родители встретились, сошлись и смогли создать семью. Для этого надо было чтобы отца сослали, как репрессированного на Дальний Восток, а потом – на Урал… В голове не укладывается: людей тасовали, играли их судьбами, словно картами. Так же, как карты, они не ценились, целыми «колодами» перемещались, уничтожались за ненадобностью.

Должна была произойти масса совпадений, чтобы родители встретились, но это случилось! Правда, судьба вскоре отыгралась с лихвой на них, и на их детях, то есть на нас…

Глава 11 БЕДА

Она пришла в преддверии новогодних каникул. Я шёл в школу и на пути встретил маму, возвращавшуюся домой. Так бывало почти каждый день. С мамой при встрече мы перекинулись парой фраз. Она пожаловалась, что сильно болит голова. Сказала, что дома хотела бы полежать, отдохнуть, но очень много работы по хозяйству.

В тот день, отучившись в школе, и начисто забыв о нашем утреннем разговоре, я пришёл домой возбуждённый, как всегда голодный. Дома почему-то сидел за столом отец, что не характерно для него в это светлое время суток, угрюмо свесив голову. С полатей русской печки торчала тёмная голова братишки.

Отец спросил меня, видел ли я маму, говорили ли мы о чём-нибудь? Я рассказал об утренней жалобе мамы на самочувствие, и в свою очередь поинтересовался: «А что случилось?» Отец с трудом передал события дня. Из рассказа я понял, что дома маме стало плохо, потом совсем невмоготу, и она попросила Славика сбегать за соседкой. Та, прибежав на зов, увидела маму в беспамятстве, лежащую на полу. Рядом с кроватью валялась подушка, перевёрнутый стул, одеяло, сбитое в комок. Видно, что от боли в полубеспамятстве она хваталась за всё, тащила на себя, что попадалось под руку.

Соседка разыскала отца, хорошо, что он не был в городе как это случалось часто. Но что он мог сделать? Понятие «скорая помощь» в то время в глухом посёлке было неведомо. Я вспоминаю эту «Тмутаракань» и думаю, что маму вполне могли бы спасти, будь то более цивилизованное место и время.

Отец выпросил лошадь, запряг в телегу и повёз её в соседнее село Волково, где была небольшая больничка. Он спешил, вёз маму по просёлочной тряской дороге, но при этом заболевании (инсульт), как известно, трясти больного категорически нельзя, а помощь нужна мгновенная. Тем не менее, когда она оказалась в больнице, и ей сделали укол, то пришла в себя, успев наказать отцу по поводу дальнейшей судьбы детей, как он рассказывал, чувствуя, что это конец, попросила его, если что – вернуться в Оренбургскую область. И закрыла веки навсегда, перестало биться её измученное сердце…

Хоронили маму как раз на тридцать первое декабря. Такой нам выдался Новый год. Последние дни 1959 года стояли пасмурные. Снега до сих пор так и не выпало, но накрапывал ледяной дождь. Земля раскисла, сама природа, словно плакала, измучившись от безвременья…

Полуторка, в кузове которой стоял гроб с матерью, ехали и мы всей семьёй, переваливалась на ухабах просёлочной дороги, буксовали её колёса. Мы сидели в кузове на скамейке, поставленной у борта. Сидеть было высоко и неуютно, наконец пошёл мелкий снег, стал ложиться на закрытые веки маме, было зябко, ветерок холодил и норовил забраться за шиворот. А мне хотелось смахнуть снег с маминых глаз, казалось, что он мешает ей. Я умом понимал, что это бессмысленно, что она уже ничего не чувствует, и в то же время всё моё детское существо кричало от несправедливости происходящего. Хотелось, чтобы мама очнулась, открыла глаза и сказала: «Как я здесь очутилась? Детки мои, нам пора домой, там корова недоеная, обед надо готовить…»

Кладбище находилось на взгорке, в километре от села. Машина с трудом дотянула по раскисшей дороге к месту последнего пристанища мамы, прощание было коротким, почти без речей, было несколько человек, её сотрудников со школы. Хоронить её сразу не стали, просто накрыли могилу деревянным щитом и оставили, поскольку ожидали Виктора. Он вылетел самолётом из Оренбурга, но застрял в Чите из-за нелётной погоды, добираясь дальше поездом. Об этом он рассказал, когда добрался. Могила стояла сутки, брат приехал через двое, маму уже зарыли. Выходит, зря спешил. Но так распорядилась судьба…

Мир и относительный покой в нашей семье, налаженный с великим трудом, рухнул в одночасье. Теперь я представляю, каково было состояние отца: в семьдесят четыре года остаться с двумя детьми шести и десяти лет. Думал ли он, когда решался в столь преклонном возрасте, о риске завести вторую семью, зная, что давно и сильно болен…

* * *

По поводу его здоровья, вспомнился рассказ отца, как в молодости, будучи уже женатым, он серьёзно простудился.

Было это так. Вернувшись изрядно навеселе с вечеринки домой, и едва переступив порог, он рухнул у входа на пол и мгновенно заснул головой к двери, как был – в овчинном полушубке с высоким стоячим воротником. Так и проспал до утра. Всю ночь задувал зимний сквознячок, но пьяному и море по колено…

С женой, по его словам, отношения были очень сложными, она даже не соизволила отвернуть его в сторону, или прикрыть чем-нибудь злополучную щель в двери... После этой ночи отец сильно заболел.

Он говорил, что у него бруцеллез. Когда я слышал этот рассказ, я не знал что это такое. Потом узнал, что этому заболеванию подвержены животные, но оно поражает и людей. С возрастом заболевание, как и сопутствующий «букет» из других болезней у отца стал сказываться всё сильней.

После детского дома я жил с ним и с мачехой некоторое время. Отец постоянно жаловался на сильные боли во всём теле, в суставах. Было ему тогда восемьдесят с гаком. Отец буквально умирал каждую ночь, но утром хвори отступали, и он чем-то занимался по дому, хозяйству. В небольшом огородике развёл разные сорта огурцов, помидоров, экспериментируя по мичурински и пытаясь этим как-то прокормиться.Пенсия у него была всего 19 рублей, даже по тем временам, этого хватало разве что на хлеб.

Запомнилось, как интересно он подвязывал кусты помидоров к подпоркам, делая это с помощью кольев и растяжек в несколько ярусов. Было любопытно видеть гроздья помидоров, висящих на ветках рясно, словно огромные виноградины. Отдельно краснели и желтели крупные сорта среди резной зелени листьев. К отцу ходили соседи, расспрашивали, удивляясь обилию урожая и количеству сортов. Где он их доставал – для меня осталось загадкой.

* * *

После смерти мамы, отец решил выполнить её волю − возвратиться в Оренбургскую область.

Перед отъездом, я впервые увидел братьев по отцу, а также своих племянников. Одного брата звали Алексеем, у него мы жили пару месяцев, пока отец продавал нажитое имущество и дом, другого звали Сергеем, третьего увидеть не удалось. Братьям было уже за тридцать или за сорок, и мне они по возрасту годились в отцы. Была ещё сестра Люба, но я её так и не увидел, почему-то узнал об её существовании от отца лишь после детского дома.

Можно только догадываться об отношениях отца со своими старшими детьми, думаю, они были не простыми. А отношение братьев к нам − нежеланным отпрыскам и вовсе не сложилось, не задалось у нас родственных чувств. Пробовал я, будучи юношей, наладить с сестрой переписку, но она не ответила.

У отца оставалась надежда на помощь пасынков, моих старших братьев по матери. Дальневосточные отказались.

Когда мы снова прибыли на Урал, меня принял в семью Виктор, у него было три дочки – Надя и дошколята Лена со Светой. Мне исполнилось десять с половиной.

Славу взял к себе отец, срочно найдя себе бездетную вдовушку, меня - Виктор.

Летом под натиском невестки – жены брата и мачехи отец отдал нас в детский дом. Для меня с братом начался новый этап в жизни, всё в нём было непонятно и странно. Пришла иная действительность, исподволь приучая к новым реалиям, в которых необходимо было научиться выживать. По началу мне было сложно: своенравный по характеру, я всем существом противился навязыванию воли новых «братьев» по казённому дому, порой жёсткими методами. И порядков общежития, чужой воли. Но об этом позже.

Что касается отца, то после того, как мы с братом поочерёдно покинули детдом и разъехались кто куда, он пережил третью жену, нашу мачеху, похоронив её, так уж ему на роду было написано, продал домик, и уехал опять к старшим детям, внукам и правнукам на Дальний восток. Там и закончился его многотрудный жизненный путь на восемьдесят втором году жизни.

Я с семьёй в то время только что переехал из Прокопьевска на Северный Кавказ. Известие о его смерти пришло в сибирский городок, где меня уже не было. Телеграмму переслали, но прошла целая неделя, и смысла ехать на его похороны не было...

Лежат мои родители, считай, на другом конце необъятной России, неподалеку друг от друга, но поврозь, и вряд ли мне удастся когда-либо поклониться их праху…

Глава 12 ПОД ОБЩЕЙ КРЫШЕЙ

Директор детского дома Алексей Сидорович Б., фронтовик лет пятидесяти, был высоким, сухопарым человеком, с правильными чертами лица. Ходил в роговых очках, и мне думалось, что он даже спал в них. Из-за стёкол очков смотрел строгий, пронизывающий взгляд, направленный, казалось, прямо в душу...

Алексея Сидоровича мы называли за глаза разными прозвищами: Сухарём, Очкариком, Директором. Он был, в общем-то, неплохим человеком. Вся эта строгость, скорее, была напускной. Своих детей он с женой не имел, а чужих словно побаивался, прикрываясь маской педанта и ментора. Но судьбой ему выпало оказаться на поприще педагога. Мне теперь кажется, что его строгость была лишь защитной маской. Роль директора в стиле Макаренко, только роль эта была какой-то неубедительной. Может у него просто не хватало практики в педагогике? В войну для его поколения была только одна наука − побеждать. Но с детьми кавалерийскими методами не добиться нужных результатов.

Основной обязанностью педколлектива, как он говорил, являлось – внушать детям «как должно им себя вести вообще и в частности», применительно каждому в конкретной ситуации. Для этого почти ежедневно он лично читал нам нравоучения на построении перед обедом. Говорил долго и серьёзно, монотонным голосом объясняя, что воспитанники обязаны хорошо учиться и неукоснительно выполнять требования директора, завуча и воспитателей. Эти лекции затягивались на полчаса или час. Представьте картину: «сотня юных бойцов», а нас было что-то около роты по количеству воспитанников, стоят в шеренге по четыре и переминаются с ноги на ногу, изнемогая от голода. Обед в столовой давно остыл, «бойцы» ждут. Не выдержав, кто-то начинает шалить, толкаться, разговаривать. В животе урчит, в голове одна лишь мысль о том, когда дадут команду: «Направо! В столовую шагом марш!».

Построения не всегда обходились одними нравоучениями. Частенько директор осуществлял свои угрозы о применении мер наказания, благо, провинившиеся или жертвы находились часто. Кто-то подрался, кто-то вёл себя недостойно в общественном месте, оскорбил воспитателя, прогулял уроки и далее, и так далее. После своей речи, результатом которой было выведение нарушителей на чистую воду, он произносил примерно одно и то же, к примеру: «Садчиков, выйти из строя!»

Витька Садчиков был моим другом, его в этот раз вытащил директор за то, что Витька на его глазах ударил портфелем по голове одного из братьев Ни-ных, «дозолявшего» Витьку. Директор не знал, что братцы сами вечно кого-то подначивают, на нашем жаргоне – «дозоляют». За это они бывали не раз биты, но отвечали своим врагам разными пакостями, как правило, втихую. Против меня, например, они как-то организовали компанию преследования из пяти-семи пацанов помладше, чтобы те в укромном месте могли навешать мне тумаков. Как они уговаривали ребятню, не знаю, скорее всего, с помощью посулов и угроз. И вот в комнате для занятий они настигли и попытались взять меня в кольцо. Зная этот коварный приём, я отступил в угол, прижался к стенке, стараясь не дать повиснуть на мне, иначе − затопчут. Отчаянно отмахиваясь от наседавших, причём они сами мешали друг другу, я увёртывался, поддавал «горяченьких» то одному, то другому. Кончилось всё так же внезапно, как началось: я расквасил одному нападавшему нос или губу, свора, увидев кровь, тут же разбежалась.

Главное, усвоил я из этого урока – не поддаваться страху. Встретив потом одного из братьев в коридоре, где не разминуться, подошёл с намерением врезать для профилактики, чтоб неповадно было. Но он заверещал, что его якобы с братом заставили это делать старшие, униженно просил прощения и я отступил, не в силах бить более слабого.

Не успели мы разойтись, как от него вновь в спину полетели обидные слова и прозвища. Я пустился за ним в погоню, но догнать не смог, да и желание пропало…

По натуре я не кровожаден и не мстителен. Мне кажется, что большинство нормальных людей так же устроены, но есть незначительная часть тех, как я уже говорил, кто любит управлять другими, от них – все войны на земле, меньшинство управляет большинством. Одним свойственно подличать, удел других – прощать и каяться…

Витька Садчиков по приказанию директора вышел из строя, расталкивая впереди стоящих, потому что ходил вперевалку, как маленький, крепко сбитый морячок. Он и хотел быть в будущем моряком, на нём почти всегда была застиранная тельняшка, доставшаяся ему от старшего брата-моряка, завербованного на Тихоокеанскую рыболовецкую флотилию.

Повернувшись лицом к товарищам, втянув голову в плечи, Витька обречённо ждал приговора. Директор, повторив ещё раз, что советский человек должен вести себя «подобающим образом, как то: не ругаться, не драться, прилежно учиться и слушаться старших, в данном случае – воспитателей и учителей», объявил:

–Садчиков остаётся, остальные – напра-а-во, в столовую шагом марш!

«Остаётся», значит не идёт обедать. Мне не раз приходилось быть среди таковых. Оставление без еды, это, как я узнал гораздо позже, недопустимая мера в педагогике, поскольку это вредит здоровью неокрепшего организма. Честно сказать, мы не ангелы. Ясное дело, за свои шалости надо отвечать, но в данном случае и всегда, директор не интересовался причиной или поводом совершённого проступка, ему ясно было, кто виноват и что следовало за это провинившемуся.

Летом ещё можно было обойтись без обеда: нарвать зелени в огороде, ребята выручали, принося за пазухой кусок-другой хлеба.

В столовой мы сидели за столами по четыре человека, ребята, в день отсутствия провинившегося, которые находились за одним с ним столом, съедали «лишнюю» порцию, чтобы она не пропадала зря. Зато можно было пронести за пазухой хлеб, котлету и обычно они относили это товарищу.

Однажды и я попал, что называется, под раздачу директорской «милости». Шёл в школу с портфелем в руке и с толстой книгой под мышкой, потому что книга не умещалась в портфель. Её видно было издали. В школу я нёс книгу, собираясь почитать во время перемен «Всадника без головы» и, чего греха таить, почитывал и во время «скучных» уроков.

Сельская школа была напротив детдома, там учились вместе детдомовские и сельские дети. Я уже опаздывал на урок и о, ужас! –путь мне перерезал сам Алексей Сидорович. Его высокая сухопарая фигура оказалась в воротах, убегать мне показалось не солидным.

По-фронтовому быстро, оценив ситуацию, директор властно произнёс:

− Стоять! Вы почему идёте в школу с … э-э-э… Майн Ридом? – прочитал он имя автора книги на обложке, − чем вы занимаетесь в школе, уроками или художественной литературой?

Я молчал, пойманный, что называется, с поличным.

− Давайте мне сей час (он так и произнёс это слово – раздельно) книгу! Да поспешите, вы на занятия уже опаздываете! При этом сделал движение, пытаясь выдернуть книгу у меня из-под мышки. Я инстинктивно отпрянул в сторону, зная, что он прав, но отдать книгу было выше моих сил, да и не надеялся получить её обратно.

Алексей Сидорович, видя, что так просто меня не взять, применил ещё один педагогический приём: «Вы уже взрослый и должны сознавать меру ответственности за свое поведение. Посмотрите, у вас какие крупные кулаки, как у мужика!..»

Он так и сказал: «мужика», что польстило мне − в смысле силы и возраста, я невольно глянул на сжатые кулаки. Мне стало стыдно за свой поступок, но только на миг.

Директор, уже предвкушая победу, предложил компромисс: «Давайте книгу, а после занятий придёте ко мне в кабинет, мы поговорим».

То ли слово «кабинет», то ли сработал некий импульс противодействия: неожиданно для себя я нырнул под руку директора, рванул за калитку и был таков.

Знал, что мне не поздоровится. Мысль о том «что будет?» − уже сверлила мозг. А случилось как раз то, что можно было предположить − лишение обеда, на другое у директора не хватило фантазии.

Зато он косвенно добился своего: на уроках книг я больше не читал, но не потому, что испугался наказания, просто по большому счёту и сам понимал, что он прав. Приобщаясь к разумному вечному, нельзя делать в ущерб одно другому.

Жена директора − Анна Петровна (Аннушка, как ласково мы её называли), состояла в должности фельдшера при детдоме. Она и на фронте была военфельдшером. По совместительству и призванию души руководила у нас духовым оркестром. Руководила и сама играла на трубе, я же в оркестре играл на теноре, потом пересел на баритон, затем на альт, под конец освоил бас-геликон. Играть на первых двух было сложнее, но интереснее. Перейти же на геликон меня попросила Аннушка. Большая басовая труба оказывалась великоватой для хилых ребят, а я был рослым подростком и довольно легко справлялся с огромной никелированной загогулиной, − выдавая во время игры свои «ис-та-та», что называется, − из-под такта.

Игра в оркестре давала некие преимущества среди собратьев по детдому. Нас освобождали от уроков, когда нужно было кого-то хоронить. А похороны с оркестром в то время были особенно в моде.

На Первомайские или Ноябрьские праздники мы шагали в первых рядах и нам завидовали многие ребята. Вообще духовые инструменты в детдоме, это привилегия сильного пола, девчонкам трудно справляться с ними, зато мы пользовались у них неизменным успехом.

Аннушка, добрая, милая Аннушка часто нас выручала, когда муж-директор лишал оркестрантов обеда, она подкармливала ребят домашними пирожками, чем-то вкусненьким, и вообще относилась к нам неформально.

Детей своих, как я уже сказал, директорская чета не имела, Аннушка носила с войны осколок в паху. Осколок вёл себя по большей части тихо, но иногда начинал двигаться в теле, причиняя большие неприятности хозяйке.

В добром расположении, в минуты отдыха от репетиций, Аннушка часто рассказывала нам о своей личной жизни на фронте. Что поражало, делала она это довольно откровенно, без всякой ложной сентиментальности, запросто рассказывая о своих связях с сослуживцами военных лет в романтических красках. Война наложила определённый отпечаток на её характер, к тому же профессия медика располагала к суровой правде без прикрас. В профессиональных вопросах она была жёсткой и принципиальной. Это касалось, к примеру, руководства оркестром, режима репетиций, лечения пациентов, если они начинали выпрашивать поблажку и капризничали во время приёма лекарств или принятия процедур. Тем не менее, все её обожали, разве что не называли мамой, но музыканты были у неё в фаворитах. Имелся у Аннушки и любимчик − мальчик-красавчик Серёжка Ан-ин, чем-то внешне похожий на Сергея Есенина: кудрявоголовый, с породистым холёным лицом, он часто подолгу пропадал у неё дома. Анна Петровна одевала его в обновки, что вызывало ревность других ребят.

Директор знал, но не приветствовал привязанности жены. Мы же с ребятами недолюбливали «Сирожу», как однажды назвал его кто-то из голопузой малышни. Лично я ревновал его к Аннушке и как-то в запале сказал, что «нехорошо откалываться от друзей». Он был старше меня на года полтора и крепче физически.

Простая детская зависть, но дружок почему-то затаил «зуб», видимо не допускал от других даже малейших поползновений к своей «мамочке». Позже, в летнем лагере во время каникул, подкараулив меня в лесу, сбил с ног и стал что есть силы пинать в лицо, в живот. Всё случилось так неожиданно, что я не смог оказать ему сопротивления, только закрывал лицо, а он бил по голове ботинками, потом снова в живот. К тому же у нас не принято было оказывать сопротивление старшим, за это могло последовать более суровое наказание «стариками».

Когда он натешился в своей злобе и ушёл, я долго отлеживался, выплёвывая кровь и приходя в себя. Лицо и тело было в ссадинах и крови, голова гудела, меня подташнивало. С трудом поднявшись, я прислонился к дереву и стал стучать головой от злости и обиды о ствол, как бы проверяя прочность дерева или головы... Но она онемела, стала будто деревянной.

Мне было так скверно, что я побрёл по лесу, куда глаза глядят. Шёл и думал: зачем он это сделал? Чем я его так обидел? Явно это была личная неприязнь, значит, он меня тихо ненавидел, и, лелея мечту, планировал это неожиданное избиение.

Вообще подобные случаи у нас не были редкостью, старшие избивали младших даже не за провинность, а просто, чтобы показать своё превосходство, иногда натравливали малышню друг на друга, как молодых петушков. Сами, следили за дракой, подзучивали тех, кто был не активен. Ингда более слабого заставляли избивать мальчишку посильней, не давая ему толком сопротивляться. Или наоборот, безжалостно избивали слабых. Вспомнился случай с воспитанником Гамалеевым. Его не любили все и при случае шпиговали, кому не лень. Он и в самом деле был неприятным, безвольным, губастым и совершенно безответным на любую грубость. Во мне вызывал лишь брезгливость от внешнего вида: вечно в зелёнке от незаживающих ран, ссадин, получаемых практически ежедневно, но я обходил его стороной и никогда не трогал. Его так замордовали, была угроза, что забьют совсем или сделают окончательно дурачком. Воспитатели ничего не могли поделать, и его вскоре перевели в другой детский дом.

Никогда я не смогу понять природу жестоких людей, откуда столько звериной злобы? Может и Ан-ин только таился до поры, чтобы расквитаться? Вроде этого никогда раньше за ним не замечалось. Видимо, он был скрытным, хитрым и необщительным. Были ли у него друзья, я не знаю. Я же со многими вроде находил общий язык, за исключением некоторых, таких как братья Ни-ны. У меня было много друзей, с ними я ходил на разные «дела», о которых расскажу позже, они доверяли мне свои тайны, и я дорожил дружбой.

Для меня так и осталось загадкой выходка любимчика Аннушки, но с ней я не связывал это происшествие, думаю, она его поступок не одобрила, когда узнала о происшедшем.

Я брел по лесным тропам, потом вышел на просёлочную дорогу и опомнился я уже в селе, у ворот детского дома, где в это время года никого не было. Зачем пришёл сюда, я не знал, просто ноги привели. Возвращаться в лагерь не хотелось, и я побрёл дальше в сторону железной дороги, что в километре от села. Тут у меня возникла мысль: «Убегу из детдома, уеду к отцу, к братьям…»

Глава 13 ПОБЕГ

Железная дорога, соединяла два областных центра – Оренбург и Куйбышев (ныне Самара). До ближайшей узловой станции Бузулук было восемнадцать километров. Сесть на ходу на проходящий поезд было нереально, поэтому я отправился на станцию пешком.

Стояло позднее лето шестьдесят второго, время хрущёвской оттепели, о которой я тогда и не подозревал, брёл себе вдоль железки. По правую руку тянулась бесконечная лесополоса, в которой весело распевали птички, сильно припекало солнце. Во время ходьбы я почти успокоился, утихла боль в голове, вспомнился родной посёлок, отец и старшие братья. Очень сильно захотелось повидать их.

Прошло два года после нашей разлуки с родными (а может быть моей ссылки), я плёлся под палящими лучами солнца, а предвкушал момент встречи с Виктором (не к мачехе же идти). Представил, как внезапно предстану перед ним, он обрадуется, а жена его Галя усадит за стол и скажет: «Какой же ты худой, Саня, давай-ка поешь борща со сметаной, домашнего».

Готовила Галя вкусно, у меня инстинктивно засосало в жевоте. Она конечно спросит: «Почему приехал?». Расскажу о своём житье-бытье в детдоме, старший брат сжалится и заберёт меня к себе.

Работал Виктор в райкоме партии. Жила его семья по тем временам вполне прилично. Виктор был хозяйственным, оборотистым мужиком, получил от железной дороги квартиру благодаря райкому партии в коттедже.

Тогда я ещё не понимал, что значит «лишний рот», у них своих было трое девчат-погодок. Принять решение об опеке не просто. Допустим, даже если бы брат согласился забрать нас со Славиком из детдома, есть ещё множество всяких формальностей, которые необходимо решить. Но об этих тонкостях я тогда не догадывался, не знал обо всех этих бюрократических тонкостях. Устремлённый одной целью − вперёд, к родным местам, шагал, где можно, прятался в тенёк под деревья, срывая по ходу головки цветов и листья с деревьев, разминал их пальцами, нюхал, жевал зелень, заглушая голод и жажду.

Подходя к городу, неожиданно набрёл на полигон. Вдали виднелась военная техника, а в траве под ноги попалась солдатская пилотка. «Очень кстати», − подумал я, надев на голову, в открытом поле сильно припекало. За полигоном начинался город большим товарным разъездом. На путях стояло много вагонов и готовый к отправке состав. Дорога здесь одна – на Оренбург, если ехать в сторону моего посёлка. Туда же смотрела и голова состава, похоже, готового вот-вот отправиться. Я решил, что судьба благоволит мне.

На платформах стояли крытые брезентом новенькие, пахнущие краской, зелёные танки и машины. Состав действи­тельно тронулся, раздумывать некогда, я забрался на одну из платформ. Мелькнула счастливая мысль: а что, если забраться в кабину и таким образом доехать до места? Нажал на ручку, щёлкнул замок, меж дверью и кабиной образовалась небольшая щель, но дальше что-то удерживало (впоследствии я узнал, что «мешала» пломба). Дёрнул сильней, дверь подалась и вот я уже на сиденье машины. На улице было ещё светло, поезд медленно набирал ход. Вот проплыл перед глазами старинный железнодорожный вокзал, замелькали хрущёвские пятиэтажки, затем частные дома. Поезд выбрался за черту города. По сторонам раскинулся однообраз­ный пейзаж: родная оренбургская степь на сотни вёрст окрест с теми же лентами бесконечных лесополос вдоль железной дороги. Я приоткрыл оконное стекло грузовика, тёплый ветерок ворвался в кабину, поднялось настроение: впервые я ехал один и свободный от всего и от всех! Здорово мчаться в неизвестность, и пусть завтрашний день может принести новые огорчения, но сегодня за окном мелькали полустанки, перелески, ленты разбегающихся дорог. Мерно постукивали колёса. Наступила ночь, подо мной упруго покачивалось уютное сиденье, я заснул. Не знаю, сколько было безмятежного сна, но очнулся я от подозрительных стуков. Затаился. Ходили по платформе с фонарём. Вдруг посветили внутрь кабины, сердце моё замерло. В тишине свет скользнул по моему убежищу, чуть задержавшись, перекинулся в другое место. «Наверно не заметили», − понадеялся я. Щёлкнул замок двери, она распахнулась. В глаза ударил яркий свет фонаря, через пару секунд раздался мужской голос:

− Эй, солдатик, ты что перебрал, что ли? А ну вставай, выходи, или тебе хочется неприятностей?

Я продолжал лежать, скорчившись на сиденье. Тогда в кабину протянулась сильная рука, ухватившая меня за шиворот, и властно потянула за собой. И тут же удивлённый прокуренный голос произнёс: − Ах, ты шкед! Надо же, а я принял его за сопровождающего эшелон солдата. Думаю, чего это он забрался сюда, может, хватил лишка да решил проветриться, а, может, поссорился с товарищами да ушёл от них?

Зачем же пломбу срывать! − сердито подытожил он. Приподняв мой подбородок, спросил строго: «Ты чей? Как сюда попал?» Я молчал, тогда он сказал: «Ладно, партизан, скоро узловая станция, там тебя сдам в милицию и ты, как миленький, всё им расскажешь, пошли!»

Он повёл меня, держа крепко за шкирку. Поняв, что дело плохо, я лихорадочно стал придумывать версию отмазки и причину своего такого неординарного путешествия. Мы пришли в теплушку, я сходу взмолился: «Дяденька, не отдавайте меня в милицию, я еду к бабушке из Колтубановки в Переволоцк. Она старенькая и больная. Мама умерла, а на билет у меня нет денег. Отпустите, пожалуйста!» Дядька уже не так сердито, как вначале, посмотрел на меня, потом усадил за стол и резюмировал:

- Да, я смотрю, ты небогато одет, прямо скажем, очень даже бедновато. Худой какой, только что-то мне не верится, что ты вот так совсем один остался. Должны же быть в Колтубановке родственники, соседи. Неужто, все бросили тебя, и пришлось таким образом добираться до бабушки?» Между разговором он достал гранёные стаканы с подстаканниками из шкафчика, мешочек с колотым сахаром, появились сушки и чёрный хлеб с салом, баночка домашней сметаны. Из закопчённого чайника полился заваренный чай. − Садись, перекуси, небось, кишка кишке бьёт по башке? – хохотнул он грубовато, но я уже почувствовал к нему расположение. − Я не расслышал, куда ты направляешься? − В Переволоцк, − напомнил я, решив говорить хотя бы частично правду. Не хотелось, чтобы меня высаживали раньше или позже. Дядька почесал затылок и немного подумав, сказал: − Не сходится, сынок. Состав формировался в Бузулуке, а Колтубанка за тридцать вёрст до него. Ну-ка, давай честно. Я знаю, что в Елшанке есть детский дом, вот на его обитателя ты больше всего смахиваешь. Меня не проведёшь на мякине, я в этих местах родился и прожил почти всю жизнь, не считая войны... Если честно расскажешь, я может, что-то для тебя сделаю. Дядька был пожилым, кряжистым, но с добрым лицом, побитым оспой, особенно нос. Одет он в железнодорожную старенькую форму, усы висели совсем седые, опущенные вниз, как у запорожца, лоб был сильно изрезан глубокими складками морщин. Дядька улыбнулся мне обезоруживающе близоруко, как бы подбадривая, и я решил, будь, что будет, расскажу всё: что еду к брату из детдома, что не хочу там больше жить, поскольку нет на свете справедливости… По мере того, как я рассказывал, самому вдруг остро открывалась нелепость моей затеи: вряд ли меня кто-то ждёт по месту прибытия… Я чётко представил себе лицо жены брата, которая, если честно, ко мне не очень благоволила, в итоге это стало причиной нашей с младшим братом «ссылки» в детский дом. Вспомнил и про Славку, как его мачеха ставила в угол коленями на горох за какую-то провинность, и решил, что моё возвращение ничего хорошего не сулит. А в детдоме, как братишка остаётся без меня… Поняв всю бесперспективность своего вояжа к родным, я сник. При мысли о младшем брате, у меня непроизвольно потекли слёзы. − Ну-ну, что ты, не плач, − неумело стал успокаивать дядька. − Да Славку жалко, − прогнусавил я, − бросил его в детдоме, даже не сказал, что поехал домой… При слове «домой» у меня вновь всё внутри сжалось, и уже не сдерживаясь, заскулил, словно бездомный пёс. Дядька всё прекрасно понял, погладил меня по голове, неловко приобнял и предложил: − Слушай, сынок, я понимаю, что тебе несладко в детдоме, может, тебе всё же вернуться, а? Просто так туда не отдают… − я кивнул головой и вновь непрошенные слёзы покатились по щеке. − Тогда придётся всё-таки передать тебя милиции. Видя испуг, метнувшийся в моих глазах, он успокоил: «Ты не боись, паря, хуже не будет. Я передам тебя нашим ребятам в Новосергиевке, всё им объясню. Они свяжутся с милицией и в аккурат доставят куда надо, то есть в Бузулук. Тебя твои даже не будут ругать, я попрошу, чтоб и не наказывали, хорошо?» Он будто советовался со мной, и я проникся к нему доверием окончательно. Всё так и произошло. В Новосергиевке на узловой станции поезд остановился, и он отвёл меня в теплушку на железнодорожных колёсах, стоявшую в тупике на рельсах у дальнего конца перрона. Нас впустил к себе сонный мужчина. Я простился с добрым дядькой, так и не узнав его имени, залез на полку и сразу отключился. Утром меня отвели в линейное отделение милиции при железной дороге. Невольно слушал переговоры дежурного по станции милиционера по телефону, между его телефонными разговорами мне пришлось подтвердить, что я из детдома, назвать свою фамилию и директора, потом пришлось ещё посидеть на жёстком кресле в кабинете милиции, но недолго.

Меня подсадили в проходящий поезд к сопровождающему состав милиционеру. Ехали в обратную сторону мы днём. Снова Бузулук, отделение милиции, ожидание… За мной приехала Трёшка, наш завуч, так мы её звали за глаза. Время стёрло в моей памяти её настоящее имя и отчество, кто ей дал такое прозвище, я не помню, но оно точно связано с деньгами. Сильно картавя, Трёшка однажды произнесла: «Тли лубля». То есть в простонародье – тлёшка (трёшка). Прозвище приклеилось к ней намертво. Трёшка была горластой и вредной, дети её не любили, но вынуждены были подчиняться, ведь воспитателей, как и родителей, не выбирают. Вопреки заверению дядьки, завуч набросилась на меня с угрозами, обещая устроить «хороший приём» на месте. Милиционер, однако, урезонил её, и она прикусила язык. В детском доме неожиданно меня встретила Аннушка, она ни о чём не спрашивала, наверняка уже зная о выходке своего любимчика. Видимо, моё исчезновение, и звонок из милиции в детдом порядком встревожил руководство. Дети жили в свободном режиме, пропадали на речке, в лесу, почему-то это никого сильно не тревожило. Наверно меня здесь даже не хватились, пока не позвонили из города…

Пообещав мне, что всё будет как прежде, Аннушка обработала мои потемневшие ссадины и кровоподтёки, сказав, что все в детдоме очень переживали за меня.

Кого она имела в виду, может, себя? Попросила, чтобы я не таил на обидчика злость, он якобы уже раскаялся в содеянном, и пообещал, что больше никогда этого не повторит. Я не очень-то поверил ей, но не хотел расстраивать и также пообещал забыть эту историю. Потом я нашёл братишку, у него было всё нормально и это меня успокоило окончательно. Друзья, услышав мою эпопею, удивились поступку «Сирожи» (так однажды назвал Анохина один пацан из «голопузой» малышни), − прошёл слушок, что я что-то натворил и поэтому сбежал. Они предложили сделать ему тёмную – накостылять обидчику, но я попросил этого не делать. Мне не хотелось расстраивать нашу Аннушку.

Детский максимализм, когда любимый человек должен принадлежать только тебе в данном случае вряд ли был оправдан со стороны Ан-на, но, если вдкматься, он тоже защищал своё как мог.

Аннушка на самом деле любила многих не формально, но всех любить одинаково нельзя, я это подсознательно понимал. Она руководила в детдоме нашим духовым оркестром, и нас всех связывало уже что-то гораздо большее, чем любовь к музыке. Нам она приносила свои пирожки и плюшки, относясь ко всем максимально заботливо и ровно, поэтому, вспоминая теперь этот случай, я понимаю её маленькую слабость...

Глава 14 КОЕ-ЧТО О «ВЕЛОСИПЕДЕ» И «ТЁМНОЙ»

Сколько обид, неоправданной жестокости порой приходилось испытывать в детдоме от сверстников и ребят постарше. Пресловутая «дедовщина», наследие советской эпохи, не минула и детские учреждения. В детдоме «старики» заставляли прислуживать, но среди них, к счастью, явных лидеров не выделялось, в основном, кучковались все группками по интересам. Может от безделья старшие иногда устраивали соперникам «тёмную», «велосипед», «душевую».

«Тёмную» делали так: ничего не подозревая, человек заходил в спальню, и вдруг на голову падало одеяло. Пока он пытался скинуть завесу, на него наваливались несколько «добровольцев» и обрушивали град кулаков куда придётся. Выбиваясь из сил, несчастный начинал задыхаться, и переставал сопротивляться, защищая лишь самые уязвимые места. Тут всё и прекращалось. Стянув с головы одеяло, пострадавший видел, что рядом никого нет, все чинно сидят, лежат со скучающим видом на своих койках. Он понимал, что бесполезно выяснять отношения, и делал вид, что ничего не произошло…

Я тоже однажды был подвергнут такому воспитательному процессу. Это считалось в порядке вещей: вчерашние твои приятели могли просто ради забавы сделать проверку на «вшивость».

Ущерба большого «тёмная» не приносила. Но боже упаси, если кто побежит к воспитателю жаловаться, он станет парией в коллективе. И дело не в том, что он не может указать на виновных, − ябедничать считалось смертельным грехом.

А ещё в детдоме устраивали «душ».

Подвешивали тазик с водой над дверью, входящий, открывая её, переворачивал таз на себя, обливаясь с ног до головы. Попасть под «душ» мог любой, здесь не было конкретного умысла.

Кроме «душа» была ещё одна «забава» − «велосипед». Обычно таким образом «лечили» ночью храпунов. Те, кто «доставал» своим богатырским храпом, им ночные «мстители» вставляли между пальцами ног свёрнутые бумажки и поджигали. Эффект очень болезнен. Огонь обжигал ноги, сонный ничего не понимая до поры, начинал брыкаться так, будто крутил педали велосипеда. Под общий хохот или наоборот – гробовое молчание, жертва выскакивала в проход меж кроватей, подпрыгивая и спешно выдёргивая горящие бумажки. Вытащить спросонья их не сразу получалось, в итоге – бывали сильные ожоги. Этот жестокий урок надолго отбивал желание храпеть, в мозгу что-то срабатывало, и «метод» оказывался действенным…

Такому испытанию подвергали обычно новичков, на кого словесные увещевания не действовали. Разборка: кто и за что устроил «велосипед» не давала результата, да и не до того было – скорей бы выскочить в коридор в умывальную комнату, остудить холодной водой жжение в ногах, после – и так понятно, что разбираться бесполезно.

Сердобольный читатель, наверно, возмутится такими дикими нравами, царящими тогда в нашей волчьей стае. Я вполне разделю его негодование, но такие штучки практиковались и в армейской среде. Помню, в бытность моей службы, в учебке казармы устроили парню «велосипед» за то же самое. И подействовало. Жестоко? Да, но что делать, спать-то тоже хочется, а слова не помогают. Это было принято не нами…

Начало шестидесятых, эти годы прокатились хрущёвской оттепелью, реабилитацией многих заключённых, которые выходили на свободу, они несли свой менталитет и порядки в обычные сферы жизни. Так или иначе, это коснулось и детских учреждений.

Держали нас в детдоме до окончания восьмилетки, затем устраивали в ПТУ или ФЗО, короче говоря, в различные училища для получения профессии, где порой ещё жёстче бывшие воспитанники детдомов и интернатов распространяли свои «навыки», насаждая «родимые пятна» социализма.

Другого выбора, кроме средних профессиональных училищ, для нас не предоставлялось. Нас не держали в детдоме после окончания восьмилетки. Нам говорили: «Закончи ПТУ, вечернюю школу, если есть желание и способности – пожалуйста, у нас все дороги открыты, учись!». Это действительно был шанс для получения нормальной профессии, своего рода – путёвка в жизнь.

Будучи в детдоме, я уже был наслышан, что многие из моих однокашников, попадая в некоторые учебные заведения, где было сильно влияние антисоциальной среды, не выдерживали её влияния, и попадали в ещё более суровые условия – места заключения. Я, к счастью, избежал этой участи. После восьми классов меня забрал к себе Виктор, я смог продолжить учёбу в вечерней школе рабочей молодёжи в родном посёлке, где устроился на Механический завод учеником токаря, начав трудовую биографию.

С этого момента я утратил полностью связь с бывшими воспитанниками. Через два года уехал в Кемеровскую область, город Прокопьевск. Сначала мне было всё равно, кто и как устроился в этой жизни. Ясно, что нашему брату это давалось нелегко. Особых привязанностей к бывшим однокашникам у меня не было, ни с кем не переписывался, кроме брата. Он ни о ком ничего не сообщал, оставаясь в детдоме еще четыре года. Мной, видимо, никто не интересовался… Так и полетело времечко, наполненное трудами и заботами, службой в армии. Потом новые проблемы, переезд на Кавказ. А здесь навалились такие трудности, болезни, отсутствие жилья… И это на десятилетия. Я уже и не чаял услышать о ком-то из своих бывших друзьях-товарищах. Но вот пришла цифровая эпоха, интернет, «Одноклассники» и прочие феесбуки. Вдруг в ОК мне пришло сообщение от некого Юрия Горина, капитана дальнего плавания из города Пушкино, что под Санкт-Петербургом. Он просил подтвердить (или опровергнуть) что я бывший воспитанник Елшанского детдома, и помочь отыскать его одногодка и друга по тем временам – моего брата Владислава.

Тут все и завертелось. Мы завязали диалог. Он оказался инициатором розыска бывших воспитанников. Составил список, а так же включил в него всех директоров за всё существование нашего заведения, воспитателей нашего дома. Их адреса проживания (кто ещё жив. Некоторые уже ушли из жизни), телефоны. Он организовал несколько встреч бывших воспитанников и воспитателей. К сожалению, сейчас из воспитателей в живых уже никого нет. Он собрал десятки снимков того времени. Фото наших мест, детдома, школы, летнего лагеря, где мы отдыхали и работали на каникулах. Снял видеоролики встреч, окрестностей Елшанки и т. д. Прислал мне посылку с фотографиями, тельняшкой (он ведь моряк, а я служил в морской авиации), свою книгу (он, оказывается, тоже пишет стихи и прозу).

Конечно, я дал ему координаты брата, помог связаться по скайпу, у нас завязалась дружба, переписка. Я тоже отослал ему посылку со своими книгами.

Неисповедимы пути Твои, Господи! Через 50 лет, когда я на всё фактически поставил крест и успокоился, вдруг всплыло из прошлого, пришлось копаться в полуистлевшей памяти, вспоминая бывших дружков. К сожалению, о моих одногодках, с кем непосредственно дружил, в картотеке Юрия почти нет сведений, ведь они не из его поколения. Тех, кого помню я – не герои его романа…

Но всё равно, я словно родственников нашёл. Пересматриваю фотографии тех лет, нашёл любимую Аннушку – Анну Ивановну Горячеву. И трёшка – Шамина там есть ( имя и отчество не помню) и Алексей Сидорович – директор, и Нинушка – Нина Ивановна, моя любимая воспитательница, читавшая нам страшные сказки перед сном, проводившая с нами всё время в классах, почти как сверстница, без всякого апломба, просто и душевно. Самая молодая воспиталка, к сожалению, она тоже ушла из жизни…

Лишь на одном общем снимке есть братишка на заднем плане. Меня нигде нет. И духовой оркестр с Аннушкой, и вид детдома и школы. Снимки пионерлагеря и даже любимая река Самара, снятая Юрием уже в наши дни в цвете, спокойно несущая свои зеленоватые воды среди густых зарослей деревьев и кустарников…

В 2015 году я встретился с бывшей воспитанницей Лидией Власовой (Калгановой), она не совсем моего возраста. О том, что она отдыхает в Железноводске, сообщил мне тот же Юрий, связал нас, дав телефоны друг друга.

Мы созвонились, она приехала в Ессентуки, мы посидели в кафе, поговорили, сфотографировались. Но общих интересов не было, хотя какой-то трепет я почувствовал от встречи с прошлым, так мне показалось… Теперь иногда мы напоминаем друг другу о себе всё через те же Одноклассники. Жизнь продолжается, а я думал, что она уже кончилась…

Глава 15 ГЛАВА II МОИ ВРЕМЕНА ГОДА ЗИМОЙ

Зимы у нас на Урале были всегда снежные, настоящие. Наваливало порой под самые крыши. Мы любили прыгать с крыш детдома или с крыши уличной уборной головой прямо в сугроб.

Кстати, о туалете иудобствах. Их у нас в детдоме не было, ни душевых, ни ванных комнат, ни тёплых туалетов, как в городских детдомах, да и в сельских теперь всё наверняка не так, как было. Умывались по утрам в общей комнате над раковинами. Вода была только холодной и зимой и летом.

На общую помывку зимой нас водили в сельскую баню раз в две недели. Там выдавали каждому цинковые тазики и кусочек мыла с мочалкой на троих. Через двадцать минут заходила воспитательница и поторапливала всех, чтобы споласкивались и освобождали помещение для других.

Летом мы купались в Самарке – так мы называли реку Самару, этого было достаточно для нашей гигиены, так, видимо, считали наши опекуны.

В туалет зимой бегали за сто метров в отдельно стоящее деревянное сооружение мрачного вида, куда страшновато было ходить в тёмное время суток.

Однажды кто-то из ребят, шутки ради, подкараулил меня (мог быть и не я) в тёмном «предбаннике». Я лишь зашёл, и тут он как гаркнет страшным голосом, метнувшись в мою сторону и растопырив руки!

Помните – фильм «Джентльмены удачи», когда сначала Крамаров Вицина, а потом присоединился Али Бабаевич, − тёрли друг друга снегом, потешно крича. Я тоже заорал благим матом от страха. Слава Богу, заикой не стал...

Так вот с этого сооружения мы прыгали, «ныряя» в сугроб, а потом пытались выбраться. Ребята откапывали со смехом незадачливого «утопленника», если он не мог выбраться сам.

В палисаднике за детдомом и в огороде, где летом рос лук, чеснок и другая зелень для обеденного стола, мы с ребятами делали ходы под снегом. Ходы были разветвлёнными, с комнатами. Мы гребли фанеркой, как кроты, вгрызаясь в слежавшийся двухметровый пласт снега. Вспоминаю то время и поражаюсь нашей неугомонности. Мы не замечали холода, одежонка была плохонькая, иногда отмораживали себе уши и пальцы, но это нас не останавливало.

А то двинем на реку играть в хоккей. Вместо шайбы – консервная банка, вместо коньков – старенькие ботинки, надетые на дырявые носки. Излишек мальчишеской энергии заменял валенки и ватники.

Бывало, проваливался кто-то под неокрепший лёд, все дружно бросались на выручку товарища. Не обходилось без простуд и воспалений лёгких. Но за весь период моего пребывания в стенах данного казённого заведения, как ни приходилось тяжко, у нас не погиб и не покалечился серьёзно ни один воспитанник. При этом львиную долю своего времени мы были предоставлены сами себе, и о технике нашей безопасности заботился лишь Господь.

Набегавшись зимой по улице, я забивался в одну из классных комнат, где в отведённые часы мы готовили уроки, и где стояли круглые печи-голландки. Я протискивался в узкий промежуток между стеной и печкой. Печи протапливал рано утром рабочий-печник дровами и углём, они слабо обогревали большие помещения. В коридорах гулял сквозняк, было холодно. Тепла от металлического, крашеного чёрной краской остова печки едва хватало для измёрзшейся детской души. Я обнимал печь, как мать родную, блаженно предаваясь мечтам.

Потом в детдом провели паровое отопление, печки остались как экзотика, но в сильные морозы их подтапливали, и тоже можно было погреться после уличных гулек и игр.

Помню, как детдомовское руководство впервые для воспитанников закупило лыжи, это было уже новое веяние. Раньше, кроме шахмат, шашек да книг, нам в свободное время практически ничего не предлагалось.

Село находилось под самой кручей высокого взгорья, словно плато, возвышавшегося над долиной реки и селом. С него ни на санках, ни на лыжах не скатишься, расшибёшься.

Но мы находили приемлемые спуски за селом. Одна лощина подходила для лихого спуска. Было тоже рискованно, но это и привлекало в качестве соревнования в ловкости.

Быстрый спуск и сразу в самом низу лощину пересекал гребень − небольшой глиняный откос. Проскочить это место можно было только на одной лыже. Если не успеешь поднять на двадцать-тридцать сантиметров левую ногу над гребешком, падения не избежать, но и, подняв вовремя ногу, можно потерять равновесие и полететь вверх тормашками. Этот спуск требовал особой сосредоточенности и мастерства. Я как-то зазевался, и лыжа вонзилась в мёрзлый суглинок гребня. Нос лыжи отлетел, а я кубарем покатился дальше, поломав при этом ногу. Радости зимы в этот год для меня закончились, похрамывая в гипсе, с завистью посматривал на своих сверстников, раскрасневшихся и возбуждённых, возвращающихся с катаний. Нога срослась хорошо, и на следующую зиму я снова засмаливал с этой горки, как ни в чём не бывало.

Зимой много времени занимала учёба, уроки. Мы учились в сельской школе вместе с деревенскими. Двухэтажное здание школы было через дорогу от детдома. И хотя учились мы вместе, но сидели на разных партах, почти не общались на переменах. Мы – «инкубаторские», были одеты в хлопчатобумажную (х/б) одежду, это неравенство проводило незримую черту между нами и сельчанами. С нами они держались настороженно, нам же казалось, что они относятся к нам свысока.

Иногда между нами возникали конфликты, даже драки стенка на стенку. Но мы были более организованы, и сельчане нас побаивались, лишний раз «не нарывались».

Глава 16 РЫБАЛКА НА КРЫС

Не знаю, к чему, но вспомнился случай про крыс. Они расплодились в неимоверном количестве, бегали по территории детдома средь бела дня внаглую, пугая малышню и женщин. Видимо, что-то им благоприятствовало, может год такой, а может на кухне стало оставаться много отходов, их не успевали уносить своим свиньям наши повара и воспитатели. Детдомовские кошки тоже не справлялись с обязанностями, и мы решили устроить на крыс охоту, точнее, рыбалку… Ловля этих тварей происходила на территории детдома среди огромной кучи досок, лежавших много лет во дворе. Доски завезли давно на какие-то хозяйственные нужды, приобретали с запасом, как это у нас обычно бывает, − в хозяйстве сгодится.

Обыкновенные удочки, на крючок насаживали наживку − кусочек жареного мяса или корочку хлеба, садились на доски, а наживку закидывали куда-нибудь в укромный уголок между досок. Крыса хватала добычу, и мы, подсекая, как рыбу, иногда подцепляли и с трудом тащили эту фырчащую длиннохвостую тварь, упирающуюся и злобно кидающуюся на ловца. Иногда крыса обрывала леску, что огорчало, но мы переловили их немало, поубавив «народонаселение», за что удостоились благодарности повара и самого Алексея Сидоровича.

Кстати, о кухне. Вспомнил одно из своих дежурств.Старшеклассникам вменялось помогать поварам и мы по графику исполняли всякие поручения на кухне: чистили картошку, выносили отходы. Были, в общем, на подхвате. Вот где лафа − можно наесться до отвала. Однажды была моя очередь, в меню были как обычно: борщ, компот и голубцы. До обеда я выполнял приказания двух поварих, работающих постоянно сельских женщин. Старался, надеясь на вознаграждение, и оно последовало. Мне разрешили есть капустные пирожки с фаршем сколько душе будет угодно.

С непривычки я переел жирных голубцов и впервые узнал, что такое несварение желудка. С тех пор я не люблю голубцы…

Разные курьёзные мелочи, теперь их вспоминаю с улыбкой. Почему память хранит одни факты, и напрочь исчезают в её лабиринтах более важные события? Это известно лишь высшим силам…

Глава 17 ЛЕТОМ

В летнее время бывало гораздо больше мальчишеских радостей. Мы на это время перебирались в лагерь, стоявший в живописном месте, в трёх километрах от села в лесу, недалеко от Самары.

Лагерь славно вписался между двух холмов у небольшого безымянного ручья, протекавшего в глубоком овраге. На ровной природной площадке у оврага были построены бараки − побелённые дощатые строения, в которых не было удобств. В помещениях, на время нашего пребывания, устанавливались панцирные кровати, прикроватные тумбочки и вешалки для одежды.

Рядом с нашим стоял девичий барак, к которому была пристроена кухня и столовая: навесная крыша на подпорках – деревянных столбах, с перилами и балясинами. В столовой в два ряда стояли грубовато сколоченные столы, покрытые скатертями, у столов – вкопанные ножками в землю лавки.

Девочки жили в небольшом бараке, потому что их было раза в три меньше, чем ребят, питались и трудились мы вместе. Вместе убирали территорию, работали дежурными по кухне, столовой и огороду. В свободное время мальчишки были предоставлены сами себе: играли, читали, бродили по лесу, собирали ягоды, пропадали на речке.

С девчонками неусыпно находились воспитательницы, отдельно водили их купаться на реку, но редко.

Что они делали летом в свободное время, я не знаю, наверно их учили вышивать, заниматься домоводством, потому наши интересы не очень совпадали.

Девчонки для нас были всё равно, что окружающая природа, она вроде есть, но сама по себе, живёт по своим законам, ну а мы жили своими интересами. Не факт, что наши интересы лучше, главное, что мы не конфликтовали и это большая заслуга воспитателей. Пацанам их старания казались незаметными. Большинство из воспитателей были простыми деревенскими женщинами без образования, но материнское начало никто не отменял. Среди них не было, как сейчас требуется, психологов, но каждая женщина, как правило, была от природы знатоком детской души. Большинство из них добросовестно относились к своим обязанностям.

Однако рано или поздно две стихии мужского и женского вдруг начинают обращать на противоположное себе, мы, как все дети, росли, становились отроками. И начинали проявлять интерес друг другу. В этот ознакомительный период не всегда он знаменовался добрыми намерениями. Помню, в первое моё лето в лагере, один пацан поймал пчелу за крылышки, собирающую нектар на цветке и, не мучась сомнениями, сунул её за шиворот девчонке. Пчела сделала своё дело. Было много визгу, слёз и конечно нехороший «рыцарь» получил по заслугам: мыл в наказание уборную.

Я однажды поймал маленького ужонка, у которого, как известно, жёлтые полоски на голове. От него противно воняло, но потом запах прекратился. Посадив ужа за пазуху, я подходил к какой-нибудь девчонке и, отворачивая край рубашки, показывал симпатичную головку пресмыкающегося. Уж высовывал свой язычок, а девчонки почему-то визжали от страха, думая, что это змея.

Эта безобидная штука мне стоила внушения со стороны Аннушки, пресекшей вовремя моё развлечение. Наказания на этот раз я избежал.

Тогда не было телевидения, интернета, как сейчас, которые усиленно «просвещают» молодых людей в вопросах всеобщей половой грамотности… Дети были в этих вопросах более целомудренны. Мы интересовались противоположным полом исходя из опыта, почерпнутого из художественно-приключенческой литературы.

Иногда я вспоминал про бывшую соседку – Людку М. с Дальнего востока. Теперь я почему-то всё больше задумывался об отношениях мужчины и женщины... «Существа с косичками» я и раньше видел и общался с ними только по школьным, пионерским делам, теперь же они почему-то стали обращать всё чаще на себя моё внимание. Я понимал, что взрослею, но не знал, что мне с этим делать…

Сначала мне приглянулась Светка, она не зажималась, как большинство её сверстниц, легко общалась с мальчишками, иногда немного кокетничала, или мне это только казалось... Просто была раскованней других, это нравилось пацанам, они, пообщавшись с ней, любили потом приврать дружкам о своих «отношениях», рассказывая в красках и со знанием дела о том, какие они Донжуаны.

С девчонками я был очень робок и только со стороны поглядывал, не решаясь, как некоторые, подойти и просто заговорить. Я совершенно не мог представить себе – о чём можно разговаривать с той же Светкой. Душа была ещё бесхитростна, а на лице написаны все мои порывы и желания.

Другие запросто подходили, болтали о пустяках, а то и обижали девочек какой-нибудь выходкой, грубостью. Были и такие, кто, видимо, умел заигрывать, непринуждённо болтать со сверстницами.

Мой дружок Толик на спор попытался приударить за Светкой, рассказывал потом сверстникам о своих «успехах».

Ребята сомневались в его способностях, но рады были почесать языки, поболтать на эту тему, о которой пишут в романах, где герои влюбляются и красиво добиваются своих прекрасных дам.

В тесном «мужском» кругу мы обсуждали девчоночьи прелести, не стесняясь в выражениях, часто нарочито грубо, а то и нецензурно. Некоторые уже имели опыт, наблюдая за поведением взрослых. Рассказывали скабрезные анекдоты и случаи из жизни своих близких и знакомых на «гражданке».

Однажды тот же Толик предложил нашей компании сделать ночью в спальню девочек рейд. Он сказал: «Пацаны, Танька П. маленькой писалась в постель. А сейчас стала пышной, расцвела и имеет очень соблазнительные формы, но наверняка по старой привычке крепко спит. Можно пробраться поздней ночью к её постели и пощупать кое-что…»

Нас поразила его наблюдательность и знание психологии в подобном вопросе, но это показалось тогда чем-то выходящим из ряда вон, неприемлемым, нехорошим, высказали опасение:

- А вдруг проснётся? К тому же её кровать находится в самом дальнем углу спальни. Поднимет визг, воспитательницы сбегутся, мало не покажется…

Но Толька был упрям, и отступать не собирался, сказав: «Как хотите, а я попробую». Нам тоже было интересно – чем всё это закончится? Решили присутствовать, но инициативу уступили ему. И вот в ближайшую ночь, где-то в начале лета, он пошёл на своё рискованное дело, наказав, чтобы мы глядели в оба и если что – громко свистнули…

Что дальше было, это потрясающе. Часов в двенадцать ночи он открыл дверь нашей спальни, проверил – всё ли спокойно. На цыпочках по коридору прокрался к девчачьей двери. Их спальня была через дверь, рядом со столовой. Приоткрыв одну половину двустворчатой двери, скрипнувшую предательски, он встал на четвереньки и осторожно пролез в щель между дверью и косяком.

Мы же с дружками, повиснув друг над другом и ожидая, что вот сейчас произойдёт что-то невообразимое, высунулись из своей спальни…

Воцарилась гнетущая тишина. Прошло минут десять. Витька Садчиков вдруг загорелся желанием подойти к двери спальни девочек и заглянуть вовнутрь. Его урезонили, в коридоре-то светло, а там тьма и вряд ли что можно увидеть. Толяну этим можно только навредить.

Пока мы препирались, неожиданно раздался шум, звон цинкового таза, глухие удары… Через секунду дверь спальни девчат с треском распахнулась. Ударившись о противоположную стену коридора, из неё вылетел наш похотливый дружок и в два прыжка оказался в своей спальне. Влетев, он быстро прыгнул в кровать и закрылся с головой одеялом. Мы, как по команде, нырнули в свои кровати, свет в комнате предусмотрительно не был включён. Мы притворились спящими, с тревогой ожидая дальнейших событий.

Примерно через полчаса, в нашу комнату вошла Нина Ивановна, дежурившая в эту ночь в детдоме. Она встала в проёме двери с пальцем на выключателе, но так и не решилась включить свет. Опустила руку и тихо прикрыла входную дверь.

Сгораемые от любопытства, мы шептались друг с другом, но так ничего и не узнали в эту ночь.

Наутро всё было вроде спокойно, и только гораздо позже прояснилась ситуация. Оказывается, среди нас нашёлся фискал. Кто это, мы не знали, хотя догадывались, но, как говорится, не пойман – не вор. Позже, прокручивая события, вспомнили, что во время разговоров о предстоящем вояже Толяна, рядом были и другие ребята не из нашей компании. Сдал нас, скорее всего, кто-то из братьев Ни-ных. У них была сестра, жившая так же в нашем детдоме. Стоило им шепнуть сестрёнке о наших намерениях, она не оставит это без внимания, предвкушая дальнейшую развязку событий…

Девчата, узнав о предстоящем набеге, решили достойно встретить любителя «клубнички». Они даже не стали предупреждать воспитателей, решив, что сами проучат наглеца.

Вот как это происходило на самом деле. Когда Толик прополз в приоткрытую дверь, всё уже было подготовлено к его встрече. Наверняка они обсудили план, как им действовать. Решили стукнуть его по голове скалкой, чтоб неповадно было больше никому, предварительно взяв оружие защиты на кухне. Ещё они хотели накрыть его одеялом и сделать тёмную. Девочки оказались достойны свих братьев по разуму, то есть они были с нами одной крови, и хотя многое не делали того, что проделывали мы, они были в курсе разных дел и при случае, могли постоять за себя.

Но всё-таки девчонки, есть девчонки, и им не удалось осуществить полностью задуманное. Если бы они успели ещё накинуть одеяло, тогда бы Толяну пришлось туго.

Когда он крадучись полз по центральному проходу, то слышал ровное дыхание «спящих». Ему показалось немного подозрительным то, что с некоторых кроватей между рядами свешены руки, и даже перекрещивались между собой, словно преграждая ему путь. Но в последнем проходе между кроватями было всё вроде обычным, девочки мирно посапывали. Чуть посомневавшись, он решился. Дополз до последней кровати, где у стены лежала Татьяна. Что кровать Таньки была именно здесь, он знал точно, поскольку днём мы свободно заходили к девчатам по каким-нибудь делам: позвать, передать чью-то просьбу.

Толик перевёл дыхание, воровато огляделся. Всё тихо. Осторожно провёл по груди Татьяны. Она не шелохнулась. Толик осмелел и полез глубже, как волк в овчарню, разогретый своими фантазиями. Наслаждаясь обглаживанием, Толик заметил, что Татьяна будто просыпается, она заворочалась на постели от настойчивых «ласк» ночного гостя. До него только что дошёл весь ужас своего положения: он в самой глубине вражеского лагеря – один. И если стоит пикнуть одной, как проснутся все и что тут начнётся, представить невозможно. Решил ретироваться по добру по здорову. Но не тут-то было. С кровати, стоящей сбоку, словно прочитав его трусливые мысли, резко опустилась рука и с силой ударила по голове чем-то тяжёлым. Удар прошёлся вскользь, Толик подхватился бежать, поняв, наконец, что это западня, но в центральном проходе налетел на цинковый таз с водой, в котором с вечера девочки мыли ноги и оставили. Может даже намеренно.

Как я говорил, горячей воды у нас не было, её нагревали на кухне на электрической печи в больших алюминиевых кастрюлях, потом разносили в ведре по комнатам, разливая по тазикам, и желающие могли помыть на ночь ноги.

Толян запнулся, чуть не растянулся, но удержавшись чудом, врезался руками в полуоткрытую входную дверь, которая бабахнула о стенку.

Дальнейшее известно. На шум пришла Нина Ивановна, заметив раскрытую девчачью дверь, вошла и увидела на проходе разлитую воду, а в комнате уже горел свет. Она спросила: «В чём дело?»

Не поверив рассказанному, она, тем не менее, зашла в нашу комнату, а комнат, подобной нашей с другими воспитанниками было еще несколько. Из какой был совершён столь беспрецедентный набег, она не знала. Видя, что у нас вроде всё спокойно: мальчики спят – решила не поднимать шум.

Потом, конечно, воспитатели разобрались – кто «герой» ночи. Обсудили этот инцидент, зная, что от нас признания не добьёшься, решили шума не поднимать, наказывать парня, значит придать огласке инцидент, а это выльется в проверки и кто ещё пострадает больше – виновник или руководство?.. Побеседовали с девочками, предупредив их о возможных эксцессах.

Толян, после этой истории оказался в зоне особого внимания, ему оставалось немного до окончания восьмилетки, Следом - распределение в какое-нибудь ПТО.

С ним осторожно побеседовала наша всё понимающая Аннушка, и Толик притих, больше не выражая своей любви к противоположному полу.

Успокоившись, позже всё равно рассказывал нам свою версию, как он всё «обследовал» на Танькином теле. Наверняка он привирал, приводя умопомрачительные подробности. Может, это было совсем не так, кто знает, но мы просили его рассказать подробности ещё и ещё, что он и делал с большой охотой.

Девчонки, понятно, об этом случае не распространялись, тем не менее, их версия тоже дошла до нас…

* * *

Мне было четырнадцать, воображение уже рисовало романтические картины, первая влюблённость к симпатичным представителям противоположного пола, как озноб, забиралась под воротник, но горячила моё воображение. Это находилось ещё глубоко во мне, было непонятно и немного пугало.

Вечерами я по-прежнему много читал. В приключенческих мирах видел себя Следопытом, золотоискателем, путешественником, переносился в далёкие прерии дикого Запада Центральной Америки, в бесконечное Белое Безмолвие Джек-Лондоновского Клондайка, с неохотой потом возвращаясь в реальность, в свою детдомовскую жизнь.

Глава 18 ЗАСЛОНКА

Основную часть земельных угодий, на которых стояли деревянные строения лагеря, занимал большой огород. С северной стороны протекал ручей в овраге. Его до нас ещё перегородили запрудой. От дамбы арычной системой растекалась вода по огороду, где мы выращивали овощи.

Поле под огород вспахивалось на тракторе, отбортовывались гряды. На гребнях сажали картошку, капусту, помидоры, огурцы. Водой из запруды орошалась корневая система растений. Это делали закреплённые за огородом воспитанники, которые следили за поливом, направляя к месту орошения потоки воды с помощью заслонок. Заслонка, это такая лопата с деревянной ручкой, шириной в полметра, немного закруглённая по краям.

Чтобы изменить направление воды, надо было с силой вонзить заслонку между двумя буртами, отсекая поток и направляя воду из основной канавы в борозду между растениями. Жидкость заполняла и питая корни растений. Когда «оператор» видел, что вода заполнила всю борозду, он отсекал заслонкой её, делал земляную запруду, а вода шла дальше в другие борозды.

Работы шли на поливе с утра, пока солнце не оказывалось высоко над деревьями и не начинало жарить во всю мощь.

Всё лето мы бегали босиком по лагерю (в обуви было, что называется, не с руки), на реку, или по лесу, разутые работали и на плантации.

Был с нами Серёжка − божий одуванчик, слабенький, малого росточка, к тому же без глаза, потерял он его где-то до детдома. Мы его не обижали, почему-то жалели. Он страсть как любил огородное дело, наверно в нём дремал прирождённый агроном. Вставал Серёжка рано каждый день вместе с другими, назначенными на работы по огороду.

В один из дней я тоже был дежурным и находился неподалеку от него. Нас – четверо, мы почти заканчивали полив, притомились. Вдруг послышался крик. Оглядываюсь, Серёжка сидит на грядке, обхватив ногу руками, скорчился и раскачивается из стороны в сторону, закрыв глаза и закусив губу. Подбежав, спрашиваю:

- Серый, что случилось?»

Сквозь стон и слёзы он что-то промычал. И тут я увидел, что между его пальцами, державшими стопу, сочится кровь, рядом валяется заслонка.

- Что с ногой? − спрашиваю, на секунду он отнял руку. Всё было в крови и жидкой грязи − ничего не разобрать. А он твердил что-то про палец, что потерял палец…

Я позвал ребят, сам помчался в медпункт за Аннушкой. Из моего сбивчивого рассказа она поняла лишь то, что Серёга что-то себе оттяпал… Аннушка поспешила за мной. Обрабатывая рану, приказала держать Серёгу за руки. Он не сопротивлялся, но увидев, что на покалеченной ноге нет пальца, сначала завыл, потом потерял сознание.

Аннушка дала ему понюхать нашатырю. Очнувшись, Серёга старался не смотреть, что делает фельдшер. Когда она закончила, он, увидев белую повязку бинта, вспомнил про свою утрату и стал громко кричать: «Где мой палец? Найдите мой палец!..»

Мы искали этот злополучный палец, но он будто сквозь землю провалился.

Нужно было срочно тащить Серёгу в медпункт, а он не давался, всё кричал истошно, чтобы мы нашли его палец….

Всё-таки мы отнесли его на руках в медпункт, и оставили на попечение Аннушки.

Ясно, что от сильного удара палец глубоко застрял в земле, искать кусочек плоти, обмазанный грязью, не было смысла. Не искушённые в вопросах психологии в стрессовых ситуациях, нам непонятно было странное желание Серёги – вернуть то, что навсегда утрачено. Добросовестно перерыв землю в округе, палец мы не нашли, скорее всего сами же и затоптали невзрачный обрубок.

С забинтованной ногой Серёжка почти всё лето просидел на лавочке у барака. Первое время нога у него сильно болела, он, держась за перебинтованную стопу, натурально выл, раскачиваясь взад-вперёд. Не знаю, почему его не отправили в больницу. Я не помню ни одного случая, чтобы кого-то куда-то отправляли из-за травм или той же простуды, Аннушка, была фронтовой медсестрой и, видимо, знала, что делала. А делала она всё самое простое, но необходимое. Уколы, таблетки в крайнем случае, чаще – йод да зелёнка – самое первое средство. В конце концов, с Серёжкой действительно всё обошлось благополучно.

Одно казалось удивительным в этой истории, то, как заслонка шириной в полметра смогла отрубить на маленькой ножке безымянный палец?! Остальные − остались целы, разве что кожу и мякоть поранило. Мы долго обсуждали этот случай, а над Серёгой не зло подшучивали: «Ну что, Серый, на следующий год, гляди, − вырастет дерево-нога, а на ней много-много новых пальцев, бери любой…» Он тоненько хихикал, а мы ржали, довольные, что товарищ не обижается.

А вот ещё эпизод, случившийся с нами и с ним в другое лето.

Одно время мы с ребятами взялись делать поджиги. Это такие самодельные пистолеты или полуобрезы. Техника их изготовления не сложна, многие пацаны того времени грешили этим. Да и в наше время недавно в СМИ промелькнуло сообщение, что один мальчишка погиб от разрыва самодельного ствола…

Упражнялись в стрельбе мы в лесу, стреляя в доску с нарисованными кругами. В один из таких дней у Серёги от выстрела вдруг разнесло медную трубку-ствол и почти оторвало ему большой палец на правой руке. Заряд из спичечных головок вместо пороха и свинцовая дробь, которую мы отливали, находя аккумуляторные батареи, делались на глазок…

Аннушке снова пришлось спасать бедолагу. Палец пришили как-то. Я не помню, сама она делала это или всё же возила в город. Хотя до города вряд ли его бы довезли… Но палец с большим рубцом по периметру хоть и не гнулся почти, но прижился.

В связи с такой травмой, нами серьёзно заинтересовался директор, он провёл своё внутреннее расследование. Всем пацанам крепко влетело, Сухарь не на шутку испугался за последствия такого увлечения. Он долго нам втолковывал, что на войне много раз видел убитых и раненых, но там это была не игра, не забава, а суровая необходимость – сражаться за свободу, за жизнь миллионов соотечественников, за Родину, наконец.

Мы начинали понимать его тревогу, но он искал зачинщиков для наказания, а это уже совсем другое дело.

Серёжка держался мужественно, не выдал никого, но Сухарь знал, что зачинщики есть всегда − старшие, но кто? Никто так и не сознался, «дело» постепенно сошло на нет.

От этой забавы нам пришлось отказаться, директор приказал загрузить всех трудотерапией по максимуму и мы отрабатывали свою вину кто на огороде, кто в столовой.

Я в это время с двумя парнями был определён к завхозу Николаю Ивановичу на покос сена для наших коров. И это неплохо получалось.

Но ещё немного о бедном Серёге. В другое лето его укусила мохнатая лесная пчела под здоровым глазом. Невезучий был пацан. Он опять оказался в неподходящем месте...

Лесные пчёлы завелись в дупле дерева, росшего в русле ручья, перекрытого плотиной. Рядом с пчёлами в нескольких метрах находился вход в наш барак. К тому же тут стоял колодец, из которого брали воду для умывания по утрам, заливая её в рукомойник.

Пчёлы жили своей жизнью в опасной близости от нас, но до поры никого не трогали. Мы же стали побаиваться, мало ли… Взрослым ничего не стали говорить, привыкли решать свои проблемы сами.

Задумались, как выгнать это семейство, поскольку само оно не покинет дупло. Я предложил выкурить их, намотав на палку тряпку, облитую керосином. Где-то я читал или слышал о таком методе.

Инициатива наказуема, в результате пришлось исполнять собственный план. Чтобы самому не оказаться жертвой карательной операции, на голову и спину накинул фуфайку. Дупло находилось чуть выше моей головы. С опаской, потом смелее, я принялся за дело. Сунул горящий факел и стал шурудить, двигая туда-сюда. Пчёлы долго не реагировали на мой выпад. Может, я не доставал до них, но, скорее всего, горящей тряпкой перекрыл им выход. Пошурудив некоторое время палкой в дупле, опрометчиво вытащил её и вскоре услышал зловещий гул. Дикие пчёлы, как мессершмиты, вылетали и вылетали, кружась угорело у отверстия и вокруг моей головы. Одна, затем другая, третья − с силой стали ударять о ватник, в мою ненадёжную защиту. Пора ретироваться, к тому же, я с ужасом вспомнил про открытые ноги... Не выдержав, побежал вдоль оврага, потом выскочил на противоположный склон. Дальше путь шёл в сопку, лучше было бежать вдоль сопки по лесу. При беге мелькали голые икры, пчёлы безошибочно находили мишень, давая выход праведному гневу.

Не помню, как долго бежал через лес, как бросил мешавшую и цепляющуюся за ветки фуфайку. Ветки хлестали по лицу. Наконец, я оторвался от злобных преследователей. Сделав приличный круг по лесу, вернулся с другой стороны того же оврага к ребятам, спрятавшимся в корпус спальни за дверью. Меня впустили внутрь, где с трудом переведя дыхание, я почувствовал, что икры ног нестерпимо горят.

Когда все успокоились, стали думать, как мне помочь, кто-то предложил полить укушенные места холодной водой из колодца, чтобы уменьшить жжение от укусов. Но у колодца наверняка ещё находятся пчёлы… В памяти колыхнулось знакомая ситуация про холодную воду (когда я жил у брата и, свалившись с дерева, потом принимал ледяную процедуру в реке).

Жжение всё усиливалось. Приоткрыв дверь, ребята убедились, что пчёл нет. Значит, я не зря пострадал, и они покинули дупло!

Летучие фурии так и не вернулись на прежнее место обитания. Может я испортил им жилище своим вонючим факелом, а может просто оказались умнее нас…

Удивительное дело, но выяснилось вскоре, что есть ещё один пострадавший, это – Серёжка, тихо сидевший на своей кровати, зажав укушенную бровь. Каким образом попал он под раздачу к обозлённой пчеле, он не мог объяснить. Одна шальная, видимо, вылетела на противоположную сторону оврага и нашла нашего Серенького. Здоровый глаз у него заплыл, и мы боялись, что он ослепнет. Но, слава Богу, всё обошлось, опять не без помощи Аннушки…

Вздувшиеся икры ног я поливал ледяной водой, которую ребята доставали из колодца. Слава «безумца храбрых», бросившего вызов лесным пчёлам, придавала мне стойкость и помогала терпеть жжение, но на другое утро у меня онемели ноги, сделались ватными и плохо слушались при ходьбе.

Я не стал обращаться к помощи Аннушки, не успел. Она, как тайный заговорщик нашего «масонского ордена», лечила нас, но и ругала постоянно за наши выходки, по возможности не выдавая нас начальству, то есть мужу-директору. Мальчишки, есть мальчишки: выслушав наставления, мы тут же всё забывали и готовы были идти на новые «подвиги».

Не успел я к ней обратиться, потому что на следующее утро приехал Виктор на служебной «волге». Он заранее всё уладил, договорился с кем надо и увёз меня в Переволоцк. Помню, в дороге мне было плохо, тошнило, мы останавливались, отдыхали и ехали туда, куда я сам ещё недавно готов был лететь на крыльях!

У Виктора со снохой появилась мысль забрать меня к себе и устроить на работу, потому что мне летом только что исполнилось шестнадцать лет. А с младшим братишкой мы разлучились. И надолго. Позже он был направлен учиться на сварщика в Казахстан – соседнюю республику, окончив профтехучилище, работал по профессии, отслужил в Армии, вернулся на родину и от неустроенности и неприкаянности женился на одной вдовушке с двумя детьми.

По этому случаю, Виктор прислал мне паническое письмо о том, что Славку «захомутала многодетная бабёнка», и его надо спасать.

К тому времени у нас с женой было полно своих проблем: квартирный вопрос, родилась дочь-малышка. Я не знал, что предпринять, но решил вызвать брата к себе и в горячности дал телеграмму.

Когда он приехал, я предложил ему остаться в этом сибирском городке. На удивление, он не стал возражать, устроился на работу, получил общежитие. А тут мать супруги предложила нам попытать счастья, переехав на Кавказ. Там жили две двоюродные сестры жены. Связавшись со старшей, Анастасия Михайловна, Любина мама, расспросила о такой возможности. Родственница пообещала помочь с нашим устройством. И вот я еду в отпуск – приглядеться, подготовить почву для переезда всей семьи. Не буду вдаваться в подробности. Мы переехали. Я позвал Славу посмотреть места, может и он с нами переберётся в эти благодатные места. Приехав следом за мной, он ходил, как зомбированный, почему-то не рад моему предложению. На мой вопрос, ответил, что рад бы да его уже ждет в Прокопьевске девушка. Он должен вернуться. Судьба посмеялась вначале над ним: девушка за месяц успела нацти ему замену. Но горевал он недолго. Нашёл замену бывшей подруге, женился и жил со своей женой ней до самой её смерти. Они вырастили троих сыновей. Брат работал сварщиком, потом водителем в электросетях.

Владислав любит рыбалку, трудится на даче. Дети выросли, он, как и я, давно уже дедушка на пенсии. Так и живём поврозь уже более сорока лет…

Из всей этой истории у меня почему-то остался осадок на душе: я невольно вмешался в его жизнь. Имел ли я на это право? Не знаю, но так вышло. В спешке у той первой его женщины в Переволоцке остались фотографии матери и отца, документы, что оказалось невосполнимой для нас утратой, потому что она их в отместку уничтожила. Только три фотографии из детства сохранились у нас, это подарок Виктора, где есть образ мамы, но нет отца; вот и весь наш семейный архив.

Глава 19 ПАСТУШАТА

В эту главу можно условно включить события, происходящие у нас в разные годы в летнее время, но не это главное. Важно, что они обычно происходили летом, потому что в этот золотой промежуток происходили обычно самые интересные события, оставившие в памяти наиболее положительные эмоции. Что сто́ит одно купание в реке! А сказки зелёного леса с его ягодами, неожиданные находки и открытия, интересные приключения, в которые мы попадали постоянно или устраивали себе сами.

Как-то летом, когда я уже был постарше, мне товарищам вменили в обязанность пасти наше небольшое детдомовское стадо. Кажется, три коровы приобрели в колхозе для нужд детдома, добавив нам хлопот по их содержанию, зато в рацион питания прибавилось молочные продукты.

Бурёнок надо было доить, ухаживать, это делали старшие девочки под руководством воспитательниц. деревенские женщины наши воспиталки, как мы называли их, дома сами держали всяческую живность, и это не стало ни для кого большой проблемой.

В паре с дружком Садчиковым мы пасли коров на близлежащих полянах у лагеря. Наша смена выпадала через день − от зорьки до вечера. Другие дни пасли бурёнок сменщики, мы же отдыхали. За этот труд давали поблажку – в свободные дни мы опять же могли хоть целый день купаться в реке, ловить рыбу, раков, чем и пользовались в полной мере.

Одно неудобство с этой пастьбой − надо вставать с восходом солнца, в то время как другие ребята продолжали сладко сопеть на своих подушках. Поднимала пастушат дежурная воспитательница. В лагере все воспитатели − женщины, кроме завхоза да баяниста-культмассовика, выходца из наших же детдомовских. Дежурные воспитатели ночевали в девичьем корпусе. Ответственная за ребят, находилась в мальчишечьем корпусе, коротая время на такой же кровати, как мы, укладывая нас и присматривая за порядком.

По утрам мы, полусонные, выгоняли коров из-под навеса и направляли их на полянку в лесок. Один посматривал за животными, другой сладко додрёмывал, пристроившись где-нибудь на травке, не смотря на утреннюю прохладу и обильную росу. Часто караульщик засыпал, потом приходилось искать коров, бегая по лесу, благо, они далеко не уходили. Гнуса среди деревьев и на полянах почти не было, коровы смачно хрумкали росную душистую траву, а мы блаженствовали на солнышке или в тени, болтая о своих пацанячьих делах. К обеду пригоняли коров на дойку, подкреплялись и вновь гнали пасти своё небольшое стадо до позднего вечера.

Глава 20 САДОВЫЕ ЗАБАВЫ

В свободные дни, как я уже сказал, ребятня проводила время на речке, часто загуливаясь допоздна, не успевая ко сну. У нас не было, как в армии, утренних и вечерних поверок. В шестидесятые годы – время установившейся стабильности, страна не знала, что такое терроризм, бандитизм, не было и такого современного явления, как киднепинг. Серьёзных проступков, затрагивающих чьи-то интересы, мы не совершали, разве что по садам лазили, ну так кто в детстве из пацанов этим не баловался...

В урожайные годы мы доставляли немало хлопот сторожам в колхозном саду недалеко от нашего лагеря. Делали набеги, унося с собой за пазухой добычу – яблоки и ранетки. Главным объектом наших вылазок был сорт медовых яблок. Мы их называли «Белый налив». Словно налитые воском с мёдом, эти яблоки почти просвечивали насквозь. Плоды имели вкус и запах мёда и буквально таяли во рту. Живя теперь на юге, где существует обилие разных сортов, я таких не встречал…

В тот год уродился отменный урожай разных яблок. Мы, наверно, могли бы придти и попросить у сторожа, но просить, как-то не было принято, нам казалось интересней самим добыть желанное лакомство, чтобы явиться в лагерь с полной пазухой плодов, щедро угощая друзей и девчонок.

Тайком, прокрадываясь в глубину огромного сада, набирали спелых плодов и – назад, а сколько потом было разговоров, особенно, если приходилось тикать от сторожей.

В таком возрасте, наверно, можно было только закрывать под замок, − воспитательные меры и запреты не действовали. Директор, устав воевать с нами, на претензии соседей отвечал: «А вы докажите, что это наши! Здесь других, что ли нет?»

В том-то и дело, что дети сельчан не решались лазить в колхозный сад. А на нас ополчились сторожа и стали предпринимать ответные меры, пытаясь поймать и наказать для острастки.

Однажды троих, в том числе и меня, поймали. Поймали двоих, а третьим был я, но вернулся за компанию из ложного понятия чести.

Нас закрыли в сарай на территории сада в сторожке. Вначале этой истории в колхозном саду было только два охранника. Один в этот момент пошёл то ли по делам в село, то ли к начальству, другой задремал , разморенный солнцем и духотой летнего дня. Мы, не теряя время даром, потихоньку разобрали камышовую крышу сарая и сбежали. Всё обошлось.

Дальше – больше, стали входить во вкус и азарт от соперничества со сторожами. Они явно не справлялись с охраной, и им выделили подмогу, наскребли ещё пару-тройку пенсионеров-«Щукарей», а потом и берданки с патронами дали, вместо дроби сторожа заряжали соль. Если такой заряд попадал в тело − не сдобровать. Спасало одно лишь средство: долгое сидение в реке, чтобы рассосалась соль. Но ничего не помогало, мы вошли во вкус. Охрану усилили. Получается, нам объявили войну! Мы тоже решили не сдаваться.

Один из нашей компании – «товарищ Жуков» был однофамильцем прославленного маршала, он предложил использовать против сторожей верное средство − поджиги.

И вот, вооружившись самострелами, проигнорировав запрет директора, мы с таким оснащением однажды отправились в сад. Прибыв, позаботились о тактике и стратегии: распределили роли, выставили дозор. Пятеро ребят перескочили через ограду и отправились вглубь, один остался у плетёного забора в качестве наблюдателя.

Сад занимал несколько гектаров, но нас интересовало только одно место – несколько яблонь с медовыми плодами.

Поначалу всё было тихо и мы, как водится, увлеклись… Охрана, умудрённые жизнью люди, устроили нам засаду. Словно черти из табакерки вдруг выскакивали отовсюду сторожа, окружая нас и пытаясь схватить хоть кого-нибудь. Наш дозорный даже не знал поначалу, какие страсти разгорелись в глубине сада. Однако, ребята тоже не промах − кинулись врассыпную, стараясь прорваться к забору.

Сторожа беспомощно расставляли руки, мимо которых ужами проскальзывали юркие мои товарищи. Главное − добежать до плетня, перескочить на другую сторону. Все благополучно это сделали, но от берданки вряд ли убежишь! Как в замедленной киносъёмке вижу тот знаменательный для нас эпизод. Забор перескочил я последним. Бежавший предпоследним Жук, вдруг остановился и резко повернулся ко мне и значит в сторону сада. Я смотрю и сначала не понимаю, что он собирается предпринять, когда надо «уносить ноги». Вот он хладнокровно вытащил из-под брючного ремня поджиг. Чиркнул коробком о спичку, прикреплённую к пропилу в трубке и, не целясь, словно ковбой, выпустил заряд. Прямо перед моим носом раздался оглушительный хлопок, полетели искры, заволокло вокруг серным дымком, я оглянулся в сторону выстрела. Не поспевавшая погоня ещё бежала к забору. Один сторож опередил всех, примостившись у плетня и положив на него ружьё, как на стрельбищах, целясь в последнего из бежавших. Последним был я.

Жук, на моё счастье, опередил охранника. После его выстрела, дядька с той стороны плетня рухнул наземь, а берданка свалилась на нашу сторону. Переглянувшись, мы с гиканьем кинулись прочь.

Этот случай нам даром не прошёл. На другое утро директор построил всех на линейке перед завтраком и сказал:

− Поступила жалоба из Правления колхоза о разбойном нападении на охрану сада. Директор колхоза, − напряжённым голосом продолжал Очкарик, − уверен, что это сделали вы − «детдомовские сорванцы». Ранен сторож и находится в больнице.

Он был в своём репертуаре и прочёл часовую лекцию «о недопустимости бесконтрольного перемещения за территорией лагеря с преступными целями». Предложил добровольно выйти тем, кто участвовал в этом «пиратском набеге», но желающих не нашлось. Тогда, пройдясь вдоль строя, стал внимательно и жёстко всматриваться в каждого пацана, выискивая подозреваемых «разбойников и разгильдяев». «Ты был там?» − подходя и указывая пальцем в переносицу, спрашивал директор. Мы, как партизаны, стояли стойко и мотали головами, мол, ничего не знаем, каждый мысленно придумал себе «алиби». На такие случаи у нас была чётко отлаженная тактика защиты: всё отрицать. Директор был вынужден отступить, так ничего и не добившись.

На следующий день приехал следователь, но и он не сумел получить от нас признаний. Вдохновлённые успешной защитой, мы воспрянули. В этом случае чётко проявился воспитанный советской властью коллективный дух. В подобных случаях мы заранее обсуждали план поведения, вырабатывали тактику: молчать, всё отрицать, зная, что любое малодушие отразится на нас же карательными мерами…

Беспокоило всех только одно: раненый сторож. Некоторые ребята не одобряли выстрела Жука. Я же его защищал, известно ведь, кто тогда бы пострадал, успей сторож нажать на спусковой курок раньше... И директору со следователем стало бы ясно, что мы были там. Жук же по большому счёту не нуждался в защите, потому имел независимый характер. Да и осуждения поступка, как такового, не было, а было лишь общее чувство вины, всё-таки пострадал человек.

Через пару дней директор обмолвился: «Ваше счастье, что сторож отделался лёгким испугом да несколькими царапинами, − дело прекратили. Но знайте, я-то абсолютно уверен, что это ваши проделки. Если что-то подобное ещё раз произойдёт, вы будете сидеть у меня всё лето под замком!»

Такая перспектива нас не устраивала, мы решили пока оставить свои набеги на колхозный сад, тем более что вокруг было немало мест, где также можно было приложить свои способности…

* * *

Частный фруктовый сад – другое дело, но в деревне с хозяевами нам связываться не хотелось. Если и приходилось, то делали мы это с большей осторожностью.

Энергии в нас хоть отбавляй, идеи так и фонтанировали. Как-то Толик Раков поделился очередным предложением: «обнести одно классное местечко». В сельском огороде он заприметил рясное деревце с ломящимися ветками от пунцовых ранеток. По его словам, там живёт какой-то старикан, собаки во дворе нет. Пара пустяков перебраться через забор, остальное, как говориться, дело техники.

Дождавшись вечера, Толик, Жук и я подкрались к забору, за которым действительно виднелась шикарная, отягощённая плодами ранетница. Садик был небольшой, росли вперемешку яблони, груши, по периметру − кустарники со смородиной и малиной.

Вечера в нашей южноуральской полосе ещё стояли довольно долгие, с тягучими тёплыми сумерками. Ночи были светлыми. Для молодёжи это пора танцев, посиделок и прогулок при луне. В этот вечер небо причудливо серебрилось перистыми облачками. Собаки лениво перебрёхивались в разных концах села. День словно отдыхал от зноя в покое и умиротворении.

Мы решили – пора! Задача казалась не сложной. Не раздумывая, пролезли внутрь сада друг за дружкой в узкую щель забора. Я забрался на дерево и тряхнул ветку. Яблочки посыпались на землю, как горох, ребята кинулись собирать падалицы. Увлёкшись, срывая на дереве самые спелые плоды и кладя их за пазуху, я вдруг услышал какой-то шум. Совсем рядом раздалась трёхэтажная брань. За моей спиной у калитки сада стоял лысый дедок, на вид ещё довольно крепкий, решительно открывающий задвижку. В руке он держал ружьё, которое через секунду выстрелило вверх. Дед снова сопроводил выстрел отборной бранью. Я просто сорвался с дерева, как большое яблоко, а ранетки из-под рубашки рассыпались по земле. Мои подельники дали стрекача, я кинулся следом.

С перепугу забыл, где та щель, в которую мы проникли в сад. Не раздумывая, перемахнул через двухметровый забор. Не оглядываясь, бросился бежать, петляя по деревенским улочкам. Всё время, пока бежал, слышал сзади сильный топот. Кто-то неотвратимо настигал меня, как я ни пытался оторваться от преследователя. Наконец, споткнувшись, упал на живот и тут же перевернулся, готовый защищаться хоть ногами, хоть зубами…

Каково же было моё удивление, когда рядом увидел Тольку Ракова, он тяжело дышал, остановившись возле, словно загнанный конь. Мы долго не могли перевести дух, наконец, он выпалил: «Ну, ты и бегаешь, еле догнал тебя!» И это говорил Толян, наш чемпион по бегу на стометровке. Так, как бегал он, никто у нас не бегал.

Я, по случаю, скромно скажу, что был признан в наших кругах как прыгун в высоту «перекатом». Тогда ещё не был принят повсеместно нынешний стиль «фосбери-флоп» − прыжок спиной к планке. Из всех ребят, только Жук, ниже меня на голову, брал эту высоту, но «рыбкой», то есть животом через планку, приземляясь на руки и спину. Способ «рыбка» не признан в прыжках и теперь. Моим кумиром по прыжкам в высоту в детстве был Валерий Брумель, я тогда даже подумывал об этом виде спорта на будущее. Наш физрук усиленно занимался с некоторыми и со мной в том числе. Но потом физрук сменился, у нас тоже постепенно спал интерес, хотя этот вид спорта навсегда остался для меня в приоритете уже в качестве болельщика. На любительском уровне я с удовольствием занимался турником, ходил на руках, качал мышцы. В армии научился делать «солнышко» на перекладине, но сорвал спину и резко бросил это дело…

Я спросил у Толяна, не видел ли он Жука? Тот отрицательно помотал головой.

В этот момент в сумерках показалась маленькая фигурка, крадущаяся вдоль забора в нашу сторону. Я вскочил, думая с другом «рвать когти», но вовремя разглядел нашего приятеля. И почему-то шёпотом спросил:

− Жук, − ты?

− Да, − принимая мой тон и оглядываясь, зашептал он громко, − я нечаянно свернул в другой переулок, потом ещё и ещё, поняв, что потерял вас. Услышал: кто-то разговаривает, я сюда. Ну, а вы как?

И не дожидаясь ответа, вновь стал тараторить:

− Вы знаете, когда дед шарахнул из берданки, меня словно подбросило, я в два прыжка оказался у забора, не видя где тот лаз, сходу сиганул «рыбкой» через забор. По-моему, я даже не задел его пузом… Я перебил его:

− И я перемахнул забор, почти не коснувшись. А ты, Толь?

− Нет, я сразу нашёл дырку, и легко проскочил наружу.

Забыв о недавней опасности, возбуждённо переговариваясь, мы двинулись к детдому. Ясно было, что дед нас только пуганул, вряд ли стал бы он стрелять в детей, тем более, преследовать. На его яблоню, как мы после узнали, покушались не только детдомовские, но даже сельские пацаны − до того были сладки дедовы ранетки. Сельские ребята рассказывали нам, что дед живёт один, как бирюк, почти ни с кем не общается, за это его не любят в деревне.

«Общие дела» где-то к классу шестому-седьмому постепенно сблизили нас с сельскими ребятами. Мы встречались на речке, в сельском клубе, становясь старше, подружились со многими из них.

Глава 21 СЕАНС ГИПНОЗА

Из детдомовской жизни вспомнился некстати ещё один случай.

Вчетвером с дружками шли мы как-то вдоль русла реки Самары из села в летний лагерь. За обычным мальчишеским трёпом, Генка Жуков сказал, что можно человека запросто усыпить без какого бы то ни было снотворного. Достаточно взять его сзади двумя руками за грудную клетку в замок и приподнять, а усыпляемому нужно вдохнуть и задержать дыхание. В таком положении, говорил он, человек отключается.

Все почему то посмотрели на меня… Я не хотел быть жертвой эксперимента, но не мог показать трусость и отказаться. В итоге, у всех нашлись причины отказаться, лучше моей кандидатуры не нашлось. Исполнитель – Толян Раков, поскольку автор идеи был мелковат, а Толику можно было доверить всё, что угодно, он не подведёт да и выше меня на полголовы. Жилистый Толян взял меня, как учил «товарищ Жуков» в замок и приподнял над землёй. Я даже ничего не понял, мгновенно отключился.

Сколько прошло времени − не знаю, но когда стал приходить в себя, чувствую, что меня лупят по щекам. Ещё ощущаю, что лежу скрюченным на песке, и тело колотит так, будто я паралитик: дёргаются руки, ноги, голова. Когда открыл глаза, услышал радостный возглас: «Глянь, очухался, ну наконец-то! А то мы уже перепугались…»

Ещё долго я приходил в себя, в теле была противная слабость. Ребята сказали, что это «хреновый метод усыпления» и решили больше не рисковать. Я слабо возмутился: «Ага, на мне так испробовали, а сами струхнули?» Но добровольцев больше не нашлось.

Глава 22 МАГИЯ ИСКУССТВА

На всю жизнь запомнилось, как привезли в сельский клуб только что вышедший на экраны страны фильм «Человек амфибия». Я так люблю фантастику! Так захотелось посмотреть фильм по повести Александра Беляева, одного из моих кумиров детства. Но денег у нас, детдомовских, не водилось.

С тех пор, как я увидел афишу, мысль о фильме меня не покидала. Но что тут придумаешь, не пойдёшь же на большую дорогу, и просить не у кого. Тем не менее, в день показа меня, словно магнитом, притянуло к клубу. Бывало, что на некоторые фильмы нам удавалось пробраться в зрительный зал. За часок до начала сеанса мы умудрялись пройти и спрятаться где-нибудь за кулисами или проникали через подсобку, затаившись в кулисах, запрятавшись в каком-нибудь хламе или реквизите. На это я и надеялся, но в этот раз работники клуба предвосхитили все наши поползновения. Нужно было бы пораньше придти, но не получилось. я слонялся по фойе, выходил на парапет ступенек, мучительно думая: как же попасть на фильм? Время шло, уже начался киножурнал, через приоткрытую входную дверь, у которой стоял контролёр, слышалась бравурная музыка киножурнала. Выйдя на улицу, приблизился к зашторенному окну, питая слабую надежду пролезть через форточку. Но это было бессмысленно, контролёр начеку! а зал полон зрителей. Забраться через форточку было плёвым делом, в детдоме мы и через меньшую форточку пролазили, убегая после отбоя на улицу.

Вспомнилось, как однажды с ребятами побывали на чердаке клуба, искали некую заветную дверцу, открыв которую, можно оказаться, например, за кулисами или в зале кинотеатра…

На чердак не так-то просто залезть. Наш клуб был самым высоким зданием в селе. Почти квадратное строение, примерно в два с половиной этажа да ещё – высокая, крытая железом крыша. По пожарной лестнице забирались легко, оттуда спустились на металлический узкий карниз. Бочком, бочком, прижимаясь спиной к фронтону чердака, рискуя соскользнуть и полететь вниз, пробрались к слуховому окну и залезли внутрь.

Там царил полумрак, шумно вспархивали голуби − сизари, попадались и белые, но одичавшие, были даже мохноногие, зобатые. В деревне водились голубятники, разводившие всяких турманов, «вертунов» и почую голубиную «знать». Голуби иногда улетали от своих хозяев, смешиваясь с одичавшими стаями на разных крышах села. Голубятники, чтобы вернуть беглецов, как и мы, рискуя, лазили на клубовский чердак, иногда просили нас, за небольшое вознаграждение, мы помогали найти беглецов.

Помню, в застрехах чердака, на деревянных брусьях сидели голуби, при нашем появлении, всполошились, с шумом перелетая с места на место или выскакивали в слуховое окно. На полу чердака густым слоем лежал пласт голубиного помёта, накопившийся за долгие годы. Валялись скелеты и трупики дохлых голубей, в полосатом от жалюзи свете летали перья и пух. Голуби долго метались, били крыльями по лицу, мы еле успевали уворачиваться. Обследовав чердак и набрав за пазуху голубиных яиц, спускались вниз, рискуя разбиться. Естественно, никакого тайного люка мы не нашли.

Теперь я ходил по ступенчатой террасе, окончательно отчаявшись попасть внутрь кинотеатра.

Вдруг прибежал опаздывающий и запыхавшийся одноклассник из сельчан Вовка Дубцов, на бегу спросил: «Кино началось?»

− Да, кончается киножурнал,− грустно констатировал я, смотря в спину счастливчику. В этот момент я отдал бы всё на свете, чтобы оказаться на его месте… Купив билет, и, проходя мимо, Вовка мельком глянул на мою физиономию и вс понял без слов... Неожиданно протянул мне пятнадцать копеек. Билет стоил десять, а меньше у него не было. Махнув рукой, произнёс: «Ладно, оставь сдачу себе».

Это был 1961 год, только что провели денежную реформу, деньги уменьшились на один ноль. Теперь, будучи взрослым, испытав все потрясения злосчастных девяностых конца прошлого века, я узнал, что такое деноминация. И тогда наш народ недоверчиво поглядывал на полегчавшие кошельки, сознавая, что денег стало меньше, хотя купить на них вроде можно всё то же самое. Другое дело, что в магазинах покупать-то особо нечего было.

В связи с этим ещё одно небольшое отступление.

На детдомовском огороде излишки овощей нашему руководству разрешили реализовывать на рынке. Ближайший рынок был в Бузулуке, туда мы на бортовом ГАЗ-51 возили по воскресениям овощи. Сами же и продавали под присмотром завхоза. Иногда удавалось притырить «лишний» рубчик или трёшку на свои мальчишечьи нужды. Некоторые уже покуривали, кому-то необходим был складной ножик до зарезу… Были бы деньги, а потратить не проблема. Однажды я нашёл рубль и купил лотерейный билет. Выиграл три. В магазине продавали перочинные складные ножи. Я купил, и зависти пацанов не было предела.

К чему я это рассказываю? Мы особой нужды, находясь в госучреждении, не испытывали ни в плане еды, ни в чём другом по большому счёту. Нас, худо-бедно, одевали, но живых денег мы не видели. Сельчане же в те годы перебивались с трудом, выживая в основном за счёт своего подворья. Хрущёв закрутил гайки так, что на второй год нашего приторговывания овощами, приехав на рынок, мы увидели на въездных воротах большущий амбарный замок. Некому и нечем было торговать. А может, запретили, у крестьян-то всегда бывали излишки с огорода. Но тогда вновь продолжили борьбу с «кулацкими элементами». Обложили такими налогами каждую курицу, каждую яблоню, грушу, что легче было известь хозяйство, перебиваясь лишь самым необходимым.

Но вернёмся к искусству. Я вхожу в полутёмный зал, первые кадры фильма. Зачарованно впиваюсь взглядом в экран. Зал переполнен, я пристраиваюсь где-то стоя, забыв обо всём. Так и простоял весь фильм, как одно мгновение.

На экране – глубина и голубизна моря, фантастическая рыба-человек, подводный мир, необычная музыка, непривычная жизнь людей, отношений…

Я читал повесть, но на экране это было что-то космическое, потрясающее. И всё это живёт не в воображении, а перед глазами – музыка, неземная любовь главных героев проникает в самое сердце, невероятно, сказочно, завораживает и поглощает всё твоё существо…

Из детдомовских мне одному удалось попасть на этот фильм. После кино, словно под наркозом, ходил, забывая о реальности, попадая порой в смешные ситуации: меня спрашивали, я отвечал невпопад, видя перед собой чудесные картинки с экрана, снова и снова переживал страсти по фильму. Жил отношениями любимых героев, представляя себя в роли Ихтиандра, влюблённого в Гутиэре. Мысленно плыл в серебристом переливающемся костюме вместе с героиней в упругих волнах океана. Я доставал из раковин огромные жемчужины и дарил их любимой...

В зрелом возрасте пересматривал фильм не раз. Он действует на меня и теперь магически. До сих пор в глубинах души живёт во мне это чудо тихим восторгом. В немалой степени, наверно, благодаря тому детскому потрясению, я и теперь не перестаю удивляться жизни, её повседневным чудесам. «Человек Амфибия» пробудил во мне новое, неведомое чувство жажды жизни, посеял зерно любопытства удивления этим миром, подтолкнул к желанию творить самому, фантазировать, заставив работать мысль, искать свой путь в мир неведомого творчества. Мне думается, Господь даёт эту способность каждому, но многие позже утрачивают этот великий дар. Никогда, никогда − среди мириад галактик и бесконечного пространства ничего подобного с нами больше не повторится! Нельзя только упускать свой шанс…

Говорят, существуют параллельные миры, где, возможно, живут наши фантомы, наше прошлое или будущее, которого не вернуть! Не возвратить самое удивительное, что бывает у каждого − его мир, его восприятие. И вначале всей этой пирамиды – наше детство. Проходит время, мы становимся взрослее, ленивее, нас всё меньше что-либо трогает… Лишь в возрасте глубоко «за», вдруг понимаешь, что это было лучшим в твоей жизни, жалеешь, если упустил где-то свой шанс, но всё приятнее становится окунаться в тёплые и бесконечно далёкие воспоминания, как Ихтиандр, погружаться в морские глубины, в среду фантастических водорослей и кораллов. Теперь мы каждый раз, словно надеваем серебристый, с чешуйчатыми переливами костюм, и ныряем в светлые воспоминания…

Глава 23 ПОЛОСАТЫЙ РЕЙД

Хорошо запомнился поход с дружками на колхозные бахчи. Перед самой школой, когда мы вернулись из летнего лагеря в детдом, оставалась неделька беспечной свободы…

Заранее мы заприметили, что в нескольких километрах от летнего лагеря на возвышенном плато расположились бахчи – арбузный рай.

И вот сразу после завтрака с дружками погожим утром в конце августа мы отправились на бахчу.

От детдома до лагеря было километра три, до поля с полосатиками столько же, но через дремучий лес.

Добрались, когда солнце перевалило уже за полдень, повиснув над холмистой равниной – конечной нашей целью. Действовали мы осторожно, разведали обстановку, поставили дозорных.

И вот покатились в овражек арбузы. Когда накатали достаточное количество, перенесли подальше от опасного места. Наелись досыта, загрузили пазухи и отправились в обратный путь.

Сорт был какой-то мелковатый − меньше наших голов, но арбузы сладкие. Это нас абсолютно устраивало. У меня за пазухой поместилось шесть арбузов и по одному в каждую руку. Идти было неудобно, я дал ещё слабину рубахи из-под ремня и с трудом всунул и эту пару арбузов под рубашку.

Поначалу шли довольно легко, но потом стали уставать. У кого-то, не выдерживая груза, выскакивала из под пояса рубаха, арбузы раскатывались по лесной тропинке. Мы останавливались, отдыхали, сидя на какой-нибудь коряге, болтали о том, о сём. Время шло, стало смеркаться, до летнего лагеря оставалось ещё с километр и до детдома еще топать...

Тут как раз мы вступили из перелеска в настоящий лес − край Бузулукского бора*. Огромные сосны раскачивались своими верхушками где-то под облаками. Пахло хвоей, тянуло от близкой реки сыростью. Миновали лагерь, отстоявший в стороне от нашего пути.

* Бузулукский бор - островной массив преимущественно соснового леса среди степей Заволжья и Предуралья, на границе Самарской (Куйбышевской) и Оренбургской областей.

Стало совсем темно, хоть глаз коли − не видно ни зги. Мы стали двигаться гуськом на расстоянии вытянутой руки, чтобы не споткнуться и не отстать. Вздрагивали от неожиданного крика совы или раскатистого хохота пересмешника.

Под ногами громко хрустели сухие ветки. Шорохи и неведомые звуки накрывали нас со всех сторон. Никогда раньше так долго мы не ходили по ночам в тёмном лесу, хотя днём не страшна была здесь любая тропинка.

На середине пути между лагерем и селом приветливо подмигнул огонёк в окне домика лесника, стоявший на взгорке. Он жил с детьми без жены. Почему – мы не знали, может, умерла…

Мы раньше проходили мимо этого жилища, лесник слыл не очень приветливым человеком, но сегодня, порядком усталые, мы в нерешительности остановились напротив двора без ограды. Садчиков, чувствуя общее настроение, предложил: «Давайте попросимся к леснику на ночёвку. А чё, арбузы поховаем в закуток, а леснику скажем, что страшно идти по лесу. Не зверь же он, чай не выгонит».

Мы нестройно поддержали эту идею, да и в детдоме нас вряд ли ждут. Ужин давно прошёл, а тут есть надежда, что лесник приютит и, может, угостит чем-нибудь.

Всем сразу захотелось есть, урчали кишки, промытые арбузным соком. Найдя укромное местечко в овражке, сложили арбузы, присыпали их прошлогодними листьями, и направились к дому лесника. Залаяла собака, да так зло и громко, что мы ретировались.

Открылась дверь избы, на пороге в электрическом свете лампочки выросла огромная фигура хозяина. Он приложил ладонь поверх глаз, вглядываясь в темноту, потом гаркнул на собаку:

− Да угомонись ты, Дикой!

Эй, кто тут? А ну выходи, а то счас ружьё вынесу!»

Нас эта перспектива не устраивала, тем более мы пришли с мирными намереньями.

− Дяденька-лесник, подал жалостливый голос малорослик Жук и вышел вперёд, − мы заблудились в лесу. Пустите нас переночевать. Пожалуйста, − вспомнил Жук «волшебное» слово. – Мы из Елшанки.

− Чё прячешься, а ну выходи, не съем, − стараясь говорить как можно мягче, пробасил хозяин.

Мы гуськом вышли к крыльцу, переминаясь с ноги на ногу, и предстали пред его очами.

− Ой, сколько вас, поди, детдомовские, сразу видно. Дай, дядя, водички, а то переночевать негде, и есть так хочется, а?» − захохотал хозяин отрывисто, словно птица пересмешник.

Видя, что мы подавленно молчим, сказал уже без шуток:

− Ну ладно заходите в дом, счас собаку отведу, не стесняйтесь, чё-нибудь сообразим. Многовато вас только. Но ничего, на полатях с моими пострелами как-нибудь уместитесь.

Мы протиснулись по узкому коридорчику сразу в комнату, справа за дверью возвышалась большая русская печь, рядом стол у окна и пара стульев, наверху темнела утроба полатей, откуда торчали две чумазые головы. За печью виднелось продолжение избы. Что-то до боли знакомое. Я сразу вспомнил домишко своих родителей на Дальнем востоке, да и в Переволоцке была подобная «планировка», практически один в один, если только можно назвать нужду и прагматичный крестьянский расчёт планировкой. Когда мы протиснулись через небольшую дверь к печке, сверху услышали ребяческий голос:

− Пап это кто? – бойко спросил мальчишка постарше.

− Да вот подкидышей нашёл. Примем на постой? – с грубоватым юморком произнёс хозяин. И повернулся к нам, – а ну к умывальнику, мойте руки да за стол, а там разберёмся!

Нам такое приказание понравилось и вот мы уже за столом. Хозяин, снял с печной плиты чугунок с варёной картошкой, из стола вытащил круглый хлеб, нарезал его ломтями большим сточенным ножом, упирая каравай себе в живот. Налил компот из большой кастрюли и сказал:

− Имён ваших спрашивать не буду, потому как всё равно не запомню. А вот скажите, кто побойчей, как это вы так поздно оказались в лесу, да ещё и одни?

Витька Садчиков умел говорить обстоятельно, он произнёс серьёзно:

− Да мы, дядя, из лагеря возвращались, да заигрались малость у речки (в полусотне метров от дороги Самарка несла свои неспешные воды), стало темно и страшно идти.

− Ясно. А если что и не ясно, так от вас всё равно правды не добьёшься. Ешьте, да спать. Утро вечера мудрёнее.

Он так и сказал это слово «мудрёнее», потому оно запомнилось навсегда.

Утром, лишь только свет пробился в небольшое окошко, я проснулся. Тревога за то, что нас хватятся в детдоме, сбросила остатки сна. Я увидел, что хозяйские пацаны дрыхнут без задних ног, как и мои товарищи, тихонько растолкал Витьку, Тольку, Жука и сказал, что надо поспешить уйти до подъёма.

− А как же лесник? – почесал затылок Витька.

− Уйдём по-английски, − произнёс книгочей Толян.

−Как это? – не понял Жук.

− Не прощаясь, − вставил я, и начал спускаться с полатей.

Мы благополучно выскользнули на улицу, лесника не было ни в доме, ни возле него, может, обходил с утра пораньше общественные владения, которые приставлен был охранять. Это нас устраивало, мы спустились в овражек, забрали свою добычу и отправились восвояси.

На территории детдома стояли большие бревенчатые бараки, используемые под склады, в которых хранились запасы одежды, продукты и разный скарб, нужный в большом детдомовском хозяйстве. Эти сараи, как мы их называли, были на полуметровых сваях. О наводнениях в этих местах даже старожилы не слыхивали, может из других соображений так сделали, мне они неведомы. Зато под сараями было удобно прятаться, играя в пятнашки. Сейчас мы использовали это укромное место для хранения арбузов.

Оставалось ещё около часа до подъёма, мы благополучно залезли в форточку спальни, забрались под одеяла и успели до подъёма ещё вздремнуть. В детдоме нас действительно никто не хватился. Удивительное дело: мы росли в таком свободном режиме, летом после завтрака с компанией ребят уходили на Самару на целый день, порой и на обед не приходили, пробавляясь дарами леса и реки. Купаясь, мы ловили рыбу на удочки и варили в котелке уху, заранее прихватив на кухне соль, лук и хлеб, если повезёт, то и сливочное масло.

Раков мы вытаскивали из нор в отвесном правом берегу реки. Способ ловли прост и стар, как мир: засовывали руку по самое плечо, с трудом доставая лишь пальцами подводного обитателя, нарушая его царственный покой. Растревоженный рак хватал клешнёй за палец, прокусывая его порой до крови. Нас это не смущало, зато можно было, подтащив его к выходу, перехватить другой рукой и, чтобы не вылезать каждый раз из воды, закатывали его под резинку трусов.

Обследуя отвесный берег, мы находили норы, выуживали их обитателей. За час-полтора, могли запросто наловить с ведро членистоногих. Иногда мы брали с кухни двухведёрную алюминиевую кастрюлю и варили в ней раков на берегу реки.

А то – принесли её, полную, на лагерную кухню, повариха тётя Катя давала всё необходимое по этому случаю, мы разводили у оврага костёр. На камнях варили раков, угощали всех желающих, устроив настоящий пир «на весь мир».

* * *

В те времена я любил собирать дикую землянику, росшую на лесных полянках. Кажется, и сейчас помню этот запах, терпкий вкус. С каким наслаждением ел ароматную ягоду, лёжа на боку или животе, подолгу не сползая с одного места. Раздвигал резные листочки, покрытые утренней росой, рвал и примечал следующую – сочную и сладкую. Столько душистой, солнечной земляники росло в те времена в перелесках у реки, рви – не хочу! Мы, принимали этот природный дар, как должное, словно запасаясь впрок лесными витаминами.

Так что, называние «Вкус детства» можно с таким же успехом поменять на «Земляничный вкус» или «Черёмуховый», «Вкус медовых яблок». Много было разных вкусов…

Но если все вкусы объединить, то это всё-таки Вкус Детства, без всяких кавычек. Хотя он часто бывает не всегда сладким. Вот доказательство тому.

С арбузами у меня есть ещё одна история, произошедшая незадолго до детдома, когда мы вернулись с Дальнего Востока, и меня взял к себе Виктор.

Стояла уборочная страда. Наше Оренбуржье в те времена славилось как хлеборобная область. По просёлочным дорогам грузовики доставляли зерно к элеваторам. Наращенные борта на машинах в щели пропускали зерно, сея его на землю довольно много. Текли золотистые ручейки, образовывая дорожки, а то и кучки зерна там и тут. Предприимчивый народ, видя, что пропадает добро, ходили с вениками и вёдрами, собирая его на фураж, потому что у многих были коровы, свиньи, гуси, куры. У моего брата тоже была корова и домашняя птица, он сам иногда привозил зерно, мотаясь по колхозам, а тут я − на каникулах, слоняющийся без дела. Вот он и поручил мне сходить за околицу да пособирать дармового ко́рма. Я был не против, нашёлся и напарник – соседский пацан Сёмка, примерно такого же возраста, как и я.

Рано утречком, весело болтая, мы шли вдоль лесополосы по просёлочной дороге, вскоре стали попадаться рассыпанные зёрна, но их было мало, как нам казалось, и мы шли дальше и дальше.

Вышли на взгорок и тут на промытой паводком дороге увидели целые кучки лежащего зерна. Стали сгребать.

Вдруг мой товарищ воскликнул:

− Глянь – бахча».

− Где?

− Да вот, рядом с дорогой. Вон арбузы лежат. Ой, сколько!

Увлечённые, мы пошли по полю, в предвкушении лакомства. Я хотел, было, взять один самый большой и спелый, но друг остановил, вскричав: «Ничего себе! Вот это арбузище! А вон ещё какой!»

Мы, незаметно для себя, оказались в глубине поля. Тут издали послышался гортанный крик, повернувшись, увидели мужика, бежавшего в нашу сторону. Ничего ещё не сделав предосудительного, мы замешкались, думая, что делать: тикать или дождаться бегущего к нам охранника. Вдруг я заметил, как понизу, над зеленью вьющихся арбузных плетей, большими скачками к нам приближается что-то продолговатое палево-черное. Да это же собака! Уже видны её стоячие уши – овчарка! Страх тут же закрался в детскую душу. Кинулись прочь. Выбежали на дорогу, помчались по ней, но силы скоро стали покидать нас. Побросали вёдра, зазвеневшие по сухой прогретой колее. Разве от собаки убежишь? Сёмка отстал, и на нём вскоре повисла овчарка, вцепившись в ворот рубашки. Падая, он закричал, я обернулся. Ноги подкосились, я тоже упал лицом в пыль…

Потом мы шли как на расстрел, с двустволкой наперевес нас вёл по арбузному полю сторож к шалашу, словно большому вигваму, виднелись стоящие скрещенные колья.

Наставив ружьё, смуглый и морщинистый мужчина, сильно искажая слова, стал спрашивать с пристрастием то меня, то Сёмку: «Почему воруйть арбуз? Как фамилий?»

Мы плохо понимали его из-за ужасного акцента. Семён стоял весь в крови, рубаха висела клочьями, из левой, разорванной мочки уха сочилась кровь, и плечо было бурое от крови и пыли. У меня из носа тоже текла кровь, она смешалась с пылью, я размазывал её по лицу. Сторож, будто не замечая этого, продолжал задавать дурацкие вопросы.

Подошёл ещё один охранник, видимо, его напарник, увидев нас вблизи, перепачканных и окровавленных, сказал зло:

−Ты чё Рамазан, не видишь, пацаны дрожат и кровью истекают, это же дети!

− Не сдохнут! Не скажут фамилий и адрис, где живут, я собака натравлю!

− Ну, ты зверь! Из-за пары арбузов детей хочешь угробить!

Но всё же до дядьки с не русским именем, видимо, стали доходить слова напарника, и он уже рявкнул на него:

− Полей этому на руки, пусть моитца.

Меня же за руку оттащил в сторону и продолжал задавать вопросы.

Я не понимал происходящего, ведь мы не сорвали ни одного арбуза. Я назвал не свою, а фамилию брата, и сказал для острастки, что он – личный шофёр первого секретаря райкома партии. Если с нами что-то случится, ему не сдобровать!

− Ишь, напугал! Да хоть сам геныралный сикритар…

Но моя интуиция сработала правильно, была реальной угроза, что мне сейчас накостыляет этот угрюмый нацмен.

− Ладно, давай сиди в шалаше, думай мало-мало.

Снова грубо схватив за руку, другой откинул полог шалаша и втолкнул меня в темноту, где было душно, и воняло потом от висевших шерстяных носков и портянок. Через пару минут ко мне присоединился Сёмка. Мы о чём-то говорили, кажется, я спросил его о самочувствии. Состояние у обоих было гадким, но он уже не трясся и почти успокоился, умывшись водой из стоящей у шалаша бочки. Мочка уха была надорвана, кровь еще не запеклась, и он держал какую-то тряпку, прижимая к ране, тихо всхлипывая.

Мы сидели ещё с полчаса, что там делали сторожа, было неведомо, но вот полог откинулся, зашёл дядька, заступившийся за нас, и сказал:

− Идите домой, сможете? Я всё уладил. Там я нашёл ваши вёдра и веники, вы пшеницу собирали?

− Да, − подтвердил я. − Мы и не знали про ваши арбузы, случайно увидели и зашли.

− Я это понял, возьмите по арбузу, не бойтесь, и идите домой. Этого татарина наняли сторожить, он не здешний. А правда, что твой отец возит Первого?

− Это мой брат (меня охватила злость), а как же Сёмка? Его собака вон порвала!

− Ладно. Всё обойдётся, собака не бешенная. Возьмите арбузы.

− Не надо нам ваших арбузов.

Я взял Сёмку за руку словно маленького, и мы выскользнули из шалаша, подхватив вёдра, прямиком через бахчу пошли в сторону посёлка. По выходе с бахчи я, неожиданно для себя, размахнувшись ногой, поддел от души арбуз! Тот разлетелся вдребезги.

Виктор, узнав о случившемся, матюгнулся и сказал, что этого так не оставит. Как уж он там разбирался, я не знаю…

Вскоре нас со Славкой отец отвёз в детский дом.

Глава 24 ОСЕНЬЮ

Осень, это школа, уроки и занятия в классах, чтение любимых книг. Это репетиции в духовом оркестре. Освоил я быстро сначала «тенор», потом «баритон», «альт» и «бас», принцип одинаков, но первые два инструмента часто ведут сольные партии, вторые два очень редко и кратковременно, в основном они аккомпанирующие. На «трубе» играла сама Аннушка и ещё один парнишка, тут нужны тонкие губы, привычка, не каждому она давалась.

Отношения среди оркестрантов были доброжелательными, Анна Ивановна была для нас непререкаемым авторитетом. Где она научилась играть и выучила нотную грамоту, может, что заканчивала, для нас осталось неизвестным. Никому в голову не пришло об этом спросить. Но сама она играла по нашим представлениям очень хорошо.

Мы выступали на праздниках у себя в детдоме, а на майские и ноябрьские шли впереди демонстрации, открывали праздник, на обочине продолжали сопровождать музыкой шествие. Играли, как водится, бравурные марши, вальсы, «Тустеп», модные в то время мелодии из песен. После демонстрации в детдоме накрывался праздничный стол с конфетами, печеньем, лимонадом.

А ещё мы играли на похоронах. Все знали в округе, что только в детдоме есть духовой оркестр. Родственники усопшего договаривались с руководством, а Аннушка нам просто говорила, что нужно. Оркестрантов возили в какие-то населённые пункты, мы «дудели» на проводах «жмурика» − так на языке музыкантов называют покойника. Это сильно охлаждало моё увлечение духовым оркестром.

Неприятная тема, но это тоже часть жизни, канувшая теперь в небытие, но оставившая свою зарубку на памяти. Тогда все любили хоронить усопших именно с оркестром. Может, взрослые что-то и имели с этого, не знаю. Нас же угощали конфетами, печеньем, которые порой в рот не лезли, при воспоминании о процессии...

Бывало это в жару и по осенней распутице. Зимой редко, поскольку мёрзли руки и губы, примерзая к металлическим мундштукам, мы простывали. Начинали играть при выносе покойника неизменным маршем Шопена, потом переключались на другой похоронный марш, шли у самого гроба, дули на ходу порой нестройно, под звон тарелок и бухающий барабан.

Почему эти мелодии называют маршами, ведь с этим словом ассоциируется парад, торжественное прохождение военных колон. Здесь же от воя трубы самому хочется завыть…

Впереди нас несли открытый гроб, летом от покойника шёл неприятный запах. В глазах до сих пор видится зелёная муха, ползающая по лысине усопшего… Родственники – всю дорогу воющие в голос. И оставалось после на душе только тягостное ощущение, словно зубная боль...

Надо сказать, я с детства боялся покойников, однажды, когда был совсем маленьким, меня напугала эта мрачная процессия. Что так потрясло меня, я не помню, но знаю точно, что возникли страхи, связаны именно с похоронами.

Потом целых два года во сне мне виделись клумбы − круглые могилы, которых я в жизни и не видел, но интуитивно понимал, что это именно могилы. Во снах я летал над ними, каким-то образом опускался под землю и там, в бесконечно мрачных лабиринтах парил над мертвецами. Они шевелились, тянули ко мне руки, иногда пытались хватать за ноги… Я в ужасе вскрикивал, просыпался весь в поту, долго приходя в себя.

Кошмары не оставляли меня года два, но прекратились внезапно, как и начались. Однажды я увидел обычный сон, как все нормальные люди, проснулся и понял, что ночь проспал спокойно, без кошмаров. Радость наполнила сердце. Я ходил и пел что-то, настроение сменилось, я был счастлив. Страшные видения больше не посещали и стали забываться.

И вот судьба поставила меня снова перед подобным испытанием. Мистического ужаса уже не было, но осталось в душе нечто, сродни брезгливости и неприятия тлена молодым организмом, жаждущим позитива, любви, добра. До сих пор в душе живёт ко всему этому некое отчуждение и отстранённость. Мне непонятен интерес старушек, их озабоченность и желание провожать всякого усопшего. Чужды церковные обряды отпевания. Жизнь не вечна, но так не хочется заранее думать о смерти, хотя кому-то это надо делать, конечно. Я предпочитаю позицию страуса, зарывающего голову в песок, ведь жизнь и так не сахар…

Глава 25 ПЕРВЫЙ ТВОРЧЕСКИЙ УСПЕХ

В школе я учился ни хорошо и не плохо, скорее, ровно, в основном на тройки и четвёрки. В памяти мало что осталось от школьных будней. Память имеет свойство забывать всё неяркое, кроме некоторых эпизодов, как, например, инцидент с книгой, которую отбирал у меня директор. Иногда в памяти наоборот остаются эпизоды совершенно незначительные. Странная у неё избирательность…

Когда я пошёл в шестой класс, пришла Елена Сергеевна − новая учительница по русскому языку и литературе. Она была у нас недолго, но запомнилась мне, поскольку неожиданно выделила мою персону среди других учеников. На первом же уроке по литературе объявила:

− Дети, раньше вы писали диктанты и изложения, а сегодня впервые напишете сочинение. Я предлагаю свободную тему. Вы живёте в красивом селе, как и ваши родители, что живут и работают здесь (она ещё не знала, или забыла про нас, детдомовцев). Кто-то помогает родителям по хозяйству, другие чем-то увлекаются в свободное время. Напишите о своих увлечениях, расскажите, например, о лете, каникулах. Или припомните интересный случай. Пишите, как можете, пишите, что хотите, я вам даю полную свободу в вашем творчестве (при этом слове во мне что-то ёкнуло, защемило в сердце, словно меня позвали куда-то).

Начинайте сегодня на уроке, – продолжила она, – кто не успеет, возьмите тетрадь домой, принесёте сочинение на следующий урок.

Не знаю, как мои товарищи, а я будто крылья почувствовал за спиной, отрешившись от окружающих, сразу представил наше село с высокого холма, от которого оно простиралось до реки. И в другую сторону. Словно беркут, мысленно взмыл над равниной, полетел над селом от заречного леса и – дальше по-над гладью Самары, извивающейся тёмной змеёй из-за железнодорожного моста и уходящей в Бузулукский бор. Дальше мой взор с высоты возвращался на левую сторону реки, где раскинулось наше старинное село Елшанка. Рассказал, как выглядит сверху школа и стоящий серой громадой сельский клуб, не забыл о главной для меня «достопримечательности» –

детском доме. Он находился в огороженном большом дворе. В центре – основное здание в форме буквы «П». Северная его сторона − кухня и столовая. Верхний удлинённый элемент «буквы» состоял из спален с длинным общим коридором, другая «палочка» буквы «П» − классные комнаты и комната для воспитателей. Административное здание стояло особняком. Во дворе находились хозпостройки, а ещё за зданием детдома торчал фундамент нового корпуса начатого когда-то давно, но так и оставшегося памятником бесхозяйственности на все оставшиеся годы моего пребывания, думаю, и после.

Историю села я мало знал, мы были пришлыми, а познакомить с историей нас почему-то забыли*.

*

История села Елшанка Первой (Ольшанки, Елшанской крепости):

Елшанка № 1 (сёл с таким названием немало в России. Только в Оренбургской области, как минимум, две, есть ещё Елшанка Вторая).

Елшанка №1 своим появлением обязана императрице Анне Иоановне (1693-1740). В фондах Российского Государственного Архива древних актов (РГАДА) в «Экономических примечаниях к планам Генерального межевания» Бузулукского уезда 1798 г. указано: «Оная крепость заселена приближенной, вечно достойной памяти Государыне Императрице Анны Иоановны в 1736 году, которая была укреплена палисадом и снабжена оружиями, из которых и поныне ещё (сохранились) три чугунные пушки. Положение имеет поблизости реки Самары и на берегу речки Елшанки... В той крепости церковь каменная об одном приделе во имя рождества Христова. В оной крепости имеется казенный питейный дом и обывательская кузница, деревянная...» В Ольшанской (Елшанской) крепости жили выходцы из 27 уездов и городов Московского государства, в том числе Суздальского, Саратовского, Ярославского, Владимирского, Пензенского, Тамбовского, Симбирского и др. В основном это казаки, которые были разделены на 2 категории «жалованных», несущих службу и получающих «жалованье». И «пахотных» - зарабатывающих средства для жизни трудом. Они освобождались от налогов.

Знаменитый русский ученый академик П.А.Паллас в своей книге «Физическое путешествие по разным провинциям Российской империи» 22 июня в 1769 записал следующее: «Ольшанская крепость находится в лучшем оборонительном состоянии, нежели Борская, и стоит на высоком месте, прикрытом с северной стороны узкою дорогой и речкой Ольшанкой, а с восточной стороны - крутым берегом, из которого бьет ключ. От сего берега простирается широкая лощина до лесистого берега Самары и высокая водь оную поднимает.

В сей крепости проведена порядочная накрест пересекающая улица, и находится только 30 человек казаков, которых, как и во всех малых крепостях Самарской линии, имеют над собой атамана, а прочие жители суть дряхлые солдаты.

(Есть еще совсем немного отрывочных сведений времён о селе времён Гражданской войны и совсем незначительные – времён советской власти).

Естественно, этих сведений тогда я не имел, а сделал упор на окружающие виды. Рассказал о своих друзьях. Кажется, упомянул об Алексее Сидоровиче и Анне Петровне, воевавших на фронте, а теперь выбравших самые мирные профессии педагога и врача. Я даже попробовал глянуть на нашего директора другими глазами, чувствуя, что был не во всём справедлив к нему в своих суждениях. Конечно, ему было нелегко с нами, и вредным нам он только казался, такова у него должность, – по-взрослому пытался думать я…

Урока было мало, я прихватил сочинение домой. На другой день, отдав учительнице, с волнением стал ждать результата.

На следующий урок Елена Сергеевна пришла и, положив стопку тетрадей на стол, объявила:

− Ну, ребята, сегодня разберём ваши работы, не возражаете?..

Класс притих. Она поднимала каждого и говорила о его сочинении, объявляла оценку, делая по ходу замечания, давала советы. Всё как-то ровно, никого не ругая, некоторых хваля за прилежание и хорошее сочинение.

Я с трудом вникал в то, что она говорила, ожидая своей очереди. По алфавиту я был четвёртым, но моя фамилия прозвучала последней. Наконец она прозвучала, я встал, втянув голову в плечи, ожидая принять разнос, поскольку хороших слов в свой адрес раньше слышал редко, можно сказать, вообще не слышал. Вставая из-за парты, мысленно уже упрекая себя за то, что понесся в выси небесные, расфантазировался… Написал бы просто, без всяких там «полётов».

И вдруг слышу:

− Знаете, ребята, а вот об этом ученике я хотела поговорить отдельно, надеюсь, и вы узнаете о нём когда-нибудь, но не то, что привыкли, может, слышать всегда…»

Я ничего не понимал, о чём это она?

Елена Сергеевна широко улыбнулась и, назвав меня по имени, сказала: «Саша, я очень довольна твоим сочинением, более того, я хочу зачитать его перед классом, ты не возражаешь? Пусть другие послушают».

Не возражаю ли я? Я вообще не был в состоянии не то что возражать, но и соображать. Меня спрашивают: Не возражаю ли я?» Когда такое бывало? Тем не менее, класс тоже притих в недоумении. Она читала сочинение с выражением, говорила по ходу какие-то добрые слова в мой адрес, а моё лицо горело, как блин на сковородке. Я плохо понимал происходящее, но чувствовал, что меня не разносят и это приятно, сердце наполнялось чувством радости. В конце она сказала, что за сочинение поставила мне пятёрку, за русский − четвёрку, потому что есть две ошибки.

Не мудрено, могло быть и больше, я подозреваю, что их было больше в таком обширном сочинении, ведь с русским языком у меня не всё было гладко…

Этот день перевернул всё в моей душе раз и навсегда. Ведь до этого момента кто я был − обычный мальчишка, ничем особым не выделялся. Ну, прыгал в высоту на физкультуре метр восемьдесят, в баскетбол, волейбол, в шахматы неплохо играл.

Но всё это казалось обычным. Толька Раков, например, бегал стометровку за десять секунд и ничего. Правда, потом я узнал, что это мировой рекорд… Учитывая, что физрук работал, как все в школах тех лет, с обычным секундомером, наверняка возможны погрешности, но чтобы поощрить нас, он иногда сознательно шёл на эти «погрешности»… Но планку высоты подделать сложно, впрочем, я могу усомниться в мировом рекорде моего друга, но бегал он действительно здорово…

Ребята поздравляли меня на перемене, называли «писателем». Я сразу почувствовал себя серьёзнее и старше, глядя на друзей, стал задумываться, что же произошло такого в моей жизни?

Прошло ещё немало времени, прежде чем я попытался использовать эти способности, долгие годы блуждал я в потёмках неверия в собственные силы. Виной тому была нелёгкая судьба, ведь не просто пробиться в этой жизни бывшему детдомовцу.

Трудно было выживать, приходилось элементарно добывать хлеб насущный, заботиться о крыше над головой. Я рано женился – в восемнадцать. В девятнадцать родилась первая дочка. Переезды, поиски угла, затяжные и выматывающие болезни… Много через чего пришлось пройти. В юности были попытки пробы пера. Первые стихи писал для любимой девушки, но неумелые, безграмотные. Позже – сотрудничество с курортной газетой в качестве внешкора. Но снова навалились проблемы и, казалось на тот момент, я окончательно оставил попытки что-то писать...

Но у Бога свои расчёты. Когда пришло новое тяжелейшее испытание: порок сердца, инвалидность, тогда вновь пришла переоценка ценностей. Вместе с ней полились стихи. Неожиданно, пока робкие и неумелые, но как из рога изобилия. И вновь долгий путь проб и ошибок, но и первых удач, и вера в свои силы.

Сказать теперь, что я уже состоявшийся автор? Не знаю, скорее, я всё ещё в поиске.

О своих неиспользованных способностях глупо жалеть, Господь дал мне этот шанс, и я пытаюсь его реализовать…

Глава 26 ВЕСНОЙ

Любое время года прекрасно по-своему, но лучше весныприрода ничего не придумала. Начало обновления жизни, вечный гимн молодости!

Невестушка весна, моя любимая подруга! Готов петь тебе песнь любви бесконечно, но уж больно скоро ты проходишь.

В начале лета тоже всё благоухает, но мне уже становится грустно: кончается весна, снова я готов ждать её − царицу, красавицу, певунью…

Елки-палки, почему так несправедливо устроен мир? Природа постоянно обновляется, а человек стареет, и каждый год весна своим приходом напоминает ему о молодости звоном капели, гомоном пернатых, красками цветов и зелени.

Весна бывает разной, но всегда – прекрасной! С ней и человек словно молодеет, пробуждаются надежды, он строит планов громадьё, мужчины влюбляются в женщин, женщины восхищаются собой, обнаруживая в гардеробе яркие наряды, примеряя боевой раскрас...

Как я люблю наблюдать где-нибудь в укромном уголке, в рощице или лесополосе за титанической работой хлопотуньи весны. Вот появилась молоденькая, такая зелёная травка, на которую жалко наступать, а среди её былинок уже кипит проснувшаяся жизнь: снуют муравьи, длинные красные букашки, с чёрным иконостасом на спине. На деревьях и кустарниках лопаются клейкие почки, из них высовываются салатные язычки. Я всегда их пробую на зуб и на вкус, одни горьковаты, другие сладят. Но больше всего мне нравится наблюдать за беспокойным племенем пернатых.

Напротив моего окна, где я живу, росли рябины, липы, клёны, они неплохо защищали дом от дороги, пыли и выхлопных газов. Напротив моей квартиры на втором этаже, на одном из деревьев находилось гнездо сорочьей семьи. В застрехах стены дома селились воробьи, в ветвях порхали синицы.

За этим сквером и его жизнью, в основном за пернатыми, я подолгу наблюдал из окна. Удивительно беспокойное племя.

В сорочьем гнезде каждый год появлялось младое потомство. Но до того как оно появлялось, за обладание гнездом разгорались страстные баталии. Борьба шла, видимо, между хозяевами и претендентами на готовенькое. Разборки происходили театрально, с криками и выяснением отношений так, что только пух и перья летели.

Но вот выявлялись победители. Начиналась реставрация гнезда, причём, теперь уже его законные обладатели: самец и самка поднимали неимоверный галдёж, спорили, доказывая своё понимание устройства любимого гнёздышка, трескотнёй будя по утрам жителей рядом стоящих пятиэтажек.

Воробьи и синицы тоже шумливы и беспокойны, и часто на моих глазах особи мужского пола весной вступали в отчаянные схватки из-за клочка ваты или укромного местечка под застрехой. На всё это мне, взрослому человеку, смотреть интересно, на их возню. Вот, думал, мелюзга, а как у всех больших и важных, тоже свои заботы и переживания. Я проникался сочувствием к какому-нибудь незадачливому претенденту на уютный уголок, кому на этот раз не повезло…

Пришли иные времена, наступили новые порядки: явился «новый русский» (им сейчас всё дозволено) и спилил за ночь всю посадку. На месте бывшего сквера поставил три двухэтажных коробки, третьи этажи − под землёй. И как в песне: «Здесь птицы не поют, деревья не растут…» Прости, читатель, что в лирические нотки грубо врывается скрежет современной реальности. Слава Богу, ещё не везде и не всё вырубили, есть уголки, куда можно войти и остаться наедине с природой.

А ещё я люблю весной бродить по ближайшему леску, переходя от дерева к дереву, забираясь в дебри, обходя валежник и буреломы. Сколько первоцветов прячется там и тут, удивляя своей нежной красотой! Здесь кипит незаметная для большинства людей жизнь. В это время года и солнце как будто теплее, и речка в овраге кипучей, и жизнь настырней, − всё спешит, борется, самоутверждается! Бьют часы-метроном, каждый день замечаешь новые и новые изменения. Деревья и кустарники покрываются листвой, расцветают разными цветами, благоухая и заманивая к себе насекомых и впечатлительных двуногих, как я… Ходи, восторгайся, пиши стихи! Ещё недельки две и последний цвет лепестковым дождём осыплется на траву, на дороги, на головы проходящих людей, развеется вихрем проходящих машин, словно и не было этого чуда – весны.

Начинаешь замечать маленькие узелки будущих плодов, то, что в неустанном труде успела вынянчить труженица-весна. Чем нас потом одарит капризное лето и накормит щедрая матушка-осень...

Глава 27 ЗА СУСЛИКАМИ

В детском доме весной мы с ребятами ходили в поля за сусликами. Эти неприхотливые зверьки каждый год плодились в невероятных количествах на полях нашей области, доставляя немалый урон хлеборобам.

Мы ловили сусликов голыми руками, порой рискуя быть покусанными острыми, как секатор, сусличьими зубами.

Но сначала нужно было добраться до их колоний по раскисшему глинистому бездорожью. Суслики селились на пригорках, там, где весенний паводок и талые воды не могли залить их многочисленные норы, разветвлённые под землёй ходы.

Необходимо было дождаться подходящего момента, пока ещё не высохли лужи в оврагах. Воды должно быть вдоволь, чтобы осуществить задуманное, иначе все усилия будут тщетны.

И вот мы на месте. В норах полно сусликов, а в канавах стоит талая вода. Необходимо основательно подготовиться к осуществлению задуманного предприятия. Суслики живут колониями или большим выводком на отдельном участке. необходимо сначала забить лишние выходы из нор на поверхность, кроме двух, чтобы в один лить воду, а из другого отлавливать зверьков.

Плешивый, почти голый взгорок являлся прекрасным местом обзора для сусликов, но и для нас − удобным местом их ловли.

С собой мы брали несколько цинковых вёдер. Заливая воду в нору, слышали, как из глубины доносились странные бульканья и хрюканья. Вода то уходила, то стояла минуту-другую, мы вновь доливали её. Порой она всхлюпывала где-то в глубине утробным урчанием. Постепенно воздух переставал прорываться через столб воды, значит, нора была почти полна.

А сусликов всё нет, но мы-то знали их хитрости. Они боролись со стихией отчаянно. Их норы устроены как раз в расчёте на природное бедствие, для этого у них предусмотрены запасные продольные и поперечные ходы, находящиеся на разных уровнях. Таким манером грызуны успешно противостояли паводкам и внезапному ливневому дождю.

Но против человеческого разума устоять трудно. Бежать сусликам некуда, и они применяли последний, но очень оригинальный способ самозащиты: крупные особи, скорее всего самцы, просто перекрывали в норе задним местом поток воды, сохраняя тем самым возможность продержаться какое-то время остальным.

Нам и им необходима выдержка − кто победит, хотя мы-то ничем не рисковали, а для них это вопрос жизни и смерти.

Как ни задерживай воду, она постепенно просачивается, а выход только один, под землёй начиналась паника. Эта картина возникает в моей голове, я будто вижу происходящую драму: суслик, перекрывающий доступ воде, не выдерживает и кидается в сторону собратьев, те, в свою очередь, дальше, а отступать уже некуда. Одни в давке захлёбываются, другие успевают прорваться к выходу. Мы – тут как тут. Вот показалась первая голова, мокрая и скользкая от глины. Нужно изловчиться, быстро схватить суслика сзади за шкирку и бросить в ведро, пока он не опомнится. Главное, не трусить и хватать резко и жёстко, чтобы не извернулся и не резанул по руке зубами. Я много раз ловил сусликов подобным образом, бывало, что они кусали, но азарт, есть азарт. Потом мы приспособились хватать их рукой в тряпке, как в рукавице, так безопасней.

Всего несколько сусликов прорывалось из затопленной бездны, мелких мы пропускали или откидывали, нам было вполне достаточно пяти-семи упитанных особей.

Охота заканчивалась, разводился костёр, мы обсушивались, потрошили суслей и обдирали шкурку, насаживая тушки на палки, медленно поджаривали их, как шашлык.

Учитывая, что урон для сусликов на огромных просторах степи был совершенно мизерный, мы не страдали угрызениями совести, наоборот, за сокращение поголовья грызунов нас бы только похвалили.

Зато предоставлялась возможность полакомиться прекрасным диетическим мясом, что, как говориться, для нас было весьма полезно. Перепачканные и усталые, но полные впечатлений, возвращались к вечеру домой.

* * *

Весной мы любили бродить по лесу, перебираться за реку. «Реквизировав» у сельчан лодку, отправлялись на ней в опасное путешествие по весенней и неспокойной реке на другую сторону. Это был чисто спортивный мальчишеский интерес, граничащий с глупостью, потому что в лесу, кроме сорочиных, галочьих и других яиц, нам нечем было поживиться. Но разве благоразумие у ребят нашего возраста стояло на первом месте?

Яйца птиц нам не были нужны для еды, мы устраивали игру в войнушку. Разделившись, кидались ими вместо снежков. Это что-то вроде современной игры, называемой иностранным словом пейнтбол. Но иностранцы это делают в экипировке на оборудованном полигоне, из ружей, заряженных шариками с краской. Эта игра появилась и у нас.

Мы же бросались яйцами, в запале стараясь как можно сильнее «разукрасить» противника. Иногда это перерастало в скандал, с выяснением отношений – кто бился по-честному, а кто шельмовал. Но в итоге страсти утихали, мы «зализывали раны» − застирывали в реке одежду. Навоевавшись, возвращались на левый берег, живо разбирая свои победы и промахи.

* * *

Кажется, в седьмом классе, после того, как нам не удалось достать лодку, разочарованные, мы расположились возле мутной ещё холодной воды. Пригревало яркое весеннее солнышко, от которого хотелось полежать на зелёной травке у берега реки. Мы так и сделали. Кто-то предложил: «Давайте окунёмся, жарко что-то». Все, заждавшись лета, купаний в тёплой, чистой реке, с энтузиазмом согласились. Нам не терпелось залезть в воду. Вспомнились наши нырки с мостка, плавания в жаркие дни, мы гонялись друг за другом, играя в «пятнашки». Погоня проходила не только в воде, выскакивая на мостик, сооружённый нами же, вновь прыгали в воду, делая сальто, проносясь, словно амфибии в прозрачной воде, плыли под водой, отталкиваясь ногами о песчаное дно. По дну ползали двустворчатые ракушки, о них мы часто ранили ноги. Раз нырнув, в пылу погони, я резко повернул к берегу, чтоб оторваться от преследователя. Со всего маху пропорол себе плечо ракушкой. На плече был вырван клок кожи. Странно, но видны были белые прожилки и ни капли крови. Рана получилась глубокой, и надо было идти к Аннушке, чтобы оказала помощь. Только подходя к лагерю, в ране стали проступать мелкие рубиновые бусинки. Аннушка засыпала рану стрептоцидом, забинтовала. Рана долго заживала, шрам же остался на всю жизнь.

В тот весенний день после заречного путешествия на берегу студёной реки мы, раздевшись, окунулись по разочку. Удовольствия не испытали, но очень сильно рисковали: скользкий глинистый берег резко уходил вглубь, чуть зазевайся, сведёт судорога и уже не выбраться…

Я тогда подхватил воспаление лёгких, а мои друзья − как с гуся вода, всё обошлось.

Глава 28 ПОСЛЕ ДЕТДОМА

Моя эпопея в детдоме завершилась, но там остался и жил младший брат, я уже был бессилен чем-либо ему помочь. Не знаю, как он рос без меня, но и при мне он был каким-то незаметным, тихим, непритязательным.

Выйдя из детдома раньше (ведь я был на четыре года старше брата), целиком оказался поглощён навалившимися взрослыми проблемами. Мы редко переписывались, расставшись сначала лет на шесть. Потом судьба соединила нас, но ненадолго.

При последней встрече, через тридцать лет, он рассказывал о бывших друзьях в детдоме, сверстниках, которых я не помнил, малышня меня мало интересовала.

Брат, как и я, убегал с дружками из детдома, но не к родным, а к одному из товарищей в совершенно другое место, просто за компанию. И это также кончилось ничем, они, хоть и добрались до места следования, но, видя всю бессмысленность своего вояжа, вынуждены были вернуться назад.

После восьмилетки Владислава направили в ПТУ учиться на электросварщика.

Помню ещё – у него была проблема, что-то с ушами. Из них текла жидкость и он не жаловался на боль. Врачи, при поступлении в училище, обследовали и выписали ему направление… на удаление гланд, после чего у него перестали течь уши.

В связи с темой о здоровье детей в бывшем детдоме, подумалось: удивительно, как относились к нашему здоровью подопечных в государственном учреждении. Припоминаю и не могу вспомнить, чтобы когда-нибудь у нас проводились медосмотры, серьёзные обследования воспитанников. Время было такое, что ли? Знали ли о нас высокие начальники в области или в районе? Наверно, знали, но ни разу не доехали до маленького сельского детского дома и не поинтересовались: как вы тут живёте, ребятишки, как у вас со здоровьем? Хорошо ли вас кормят, лечат, наконец?

Кстати, уже после того, как брат покинул детский дом, это заведение расформировали и сделали приютом для слаборазвитых детей. Не было должного внимания к нам, нормальным детям, что говорить о слаборазвитых...

Мы росли, учились, потом разлетелись по всему белу свету и никогда и нигде я больше не встречался со своими однокашниками, по сути, братьями поневоле. Многим была уготована одна дорожка – в места не столь отдалённые. Почему? – Совершенно неподготовленный подросток, учитывая сельскую квалификацию наших воспитателей, попадал в мир, где тысячи соблазнов и никакой гарантии, что ему вовремя подскажут, помогут, остерегут...

В детдоме нас не учили самому элементарному – жизни, делали упор лишь на учёбу, да и то формалистически. А в училище воспитателей и нянек вовсе нет. Да что там говорить, наверно это удача, что я сразу влился в рабочий коллектив. Труд, пример старших товарищей – лучший воспитатель в жизни несформировавшегося подростка.

Наша страна, это полигон контрастов. Вот почему в душе живёт порой двойственное чувство − ностальгия по утраченным ценностям, да горечи и обиды на невнимание к душе маленького человека, брошенного на выживание, при декларированном всеобщем равенстве и гуманизме.

Тем не менее, плохое и хорошее переплетаются в каждой судьбе, что иногда просто трудно их разделить. Всё соткано из сплошных парадоксов: страна одновременно и мама и мачеха, наше детство и вся остальная жизнь − клубок реалий, когда бывает очень больно и сердце замирает от безвозвратно ушедшего чего-то, что не вернуть… Детство не может быть плохим, оно одно, такое, как есть, в нё и свои прелести и недостатки. Оно запоминается до гробовой доски. Страну мы тоже не выбираем…

Помню, как после шестого класса, руководство детдома решило направить несколько трудных ребят в железнодорожное училище. Я как раз подходил по возрасту. Нас привезли в Бузулук пред светлы очи высокой комиссии, и стали заводить по одному на собеседование. Трижды мне предлагалось место в хорошем училище, и трижды я отказывался. Меня просили выйти и подумать. Снова уговаривали, расписывали прелести профессии, обещали, что по окончании заведения стану мастером железнодорожных путей. Говорили о льготах − бесплатном проезде по железной дороге.

Что на меня нашло, видимо, так расположились звёзды в этот день… Я твердил, что хочу продолжить учиться в детском доме. Страх перед неизвестностью? Мне также обещали, что учёба в школе не прервётся в стенах училища, но я упрямо стоял на своём. Тогда один пожилой, с усталым видом дядя, открыл моё личное дело и глядя в него, напомнил, что я далеко не отличник, − откуда вдруг такое рвение к учёбе? Я обещал улучшить успеваемость и продолжал стоять на своём.

Против моей воли они не могли пойти. Снова выручила Аннушка, она нас привезла на этот отбор вместе с завучем. Поручилась как медик и руководитель детдомовского оркестра. Впоследствии я не подвёл её, взявшись за ум, подтянул успеваемость. И теперь подозреваю причину своего упрямства: я не хотел расставаться именно с ней. Чем-то она напоминала мне мать, не зря я ревновал к Ан-ну, это чувство бессознательно владело мной, я еще цеплялся за детство, не понимаю, что оно уже закончилось.

Закончив восьмилетку, я стал жить у брата и работать на Переволоцком механическом заводе учеником токаря. Получил второй разряд, стал трудиться самостоятельно. Завод производил какой-то ширпотреб и запчасти для сельхозмашин. Ассортимент продукции завода меня не очень занимал, но профессия токаря понравилась. Токарное дело − сродни творчеству: из болванки вытачиваешь деталь, отсекая всё лишнее, как папа Карло из полена делал Буратино. Одинокий плотник мог просто кинуть сучковатый дрючок в печь, но ему что-то пригрезилось, и он стал выстругивать себе забаву.

Так и профессия токаря, но здесь необходимо иметь определённые навыки, чтобы получилась некая блестящая вещица − деталь, о которой ты вскоре забудешь, но она ещё долго будет кому-то служить.

Токари бывают разные. Профессионалы высшего класса выделывали вещи, умудряясь вытачивать даже цепь из круглой крутящейся детали. Причём, звенья цепи делались сразу − одно в другом, прямо на токарном станке. В такое трудно поверить, ведь звенья обычно собираются из отдельных колец, потом звенья свариваются, а здесь вытачиваются одновременно.

Сам я не видел, как это делается, есть, видимо, некий «фокус», но мои старшие товарищи уверяли, что старые спецы делали такое. Не верить старшим у меня нет оснований.

«Дядя Саша», как я называл своего учителя, казался мне пожилым, хотя было ему лет сорок, но главная его проблема − был немым… Наверно, чтобы быть хорошим токарем, необязательно быть оратором, всё равно ведь стоишь один у станка целую смену. Но как такому учителю обучить других своему ремеслу?

Будучи классным токарем, он объяснял все премудрости и тонкости профессии на пальцах. В ход также шла мимика, жесты. Вспоминаю его уроки, которые со стороны выглядели комично. Показывая руками, рёбрами ладоней, пальцами, он при этом ещё и мычал: «У-у, м-м-м…», помогая губами, глазами и всем телом. Вот, мол, резец − нужно снять фаску (сточить кромку резца под определённым углом) карборундом (быстровращающимся абразивным кругом). Он проводил пальцем, показывая, где и как надо стачивать «победит» – прочный режущий материал, припаянный на конце резца. Я шёл к наждачному станку, точил резец и показывал мастеру свою работу. Он мотал головой, ясно, что не совсем то, что надо и вновь терпеливо объяснял на готовом резце, жестами показывая, что я сделал не так. Снова – наждачный станок. И так − шаг за шагом, постепенно приобретал навык затачивать, как говорят на профессиональном языке − заправлять инструмент.

Я схватывал всё быстро. На станке учить токарному делу, казалось бы, ещё проще − всё видно, бери и точи, но скоро сказка сказывается, зато не всегда всё получается. Ещё говорят: желание и труд − всё перетрут. За три месяца я освоил необходимые премудрости токарного дела, созрев для самостоятельной работы.

Меня перевели в цех по изготовлению рам для тракторов. Поставили в смену, закрепив за мной токарно-универсальный станок ДИП-300. Цифра говорит о величине радиуса в миллиметрах от центра передней бабки до станины… Иначе говоря, от центра вращающегося патрона, в котором зажимается деталь до жёстких направляющих – станина, по которой скользит суппорт с поворачивающейся головкой для закрепления в ней резцов.

ДИП-300, это довольно крупный станок (есть токарные малютки, средние типа КА-62, 1К-62 − универсал и другие), но я рослый и не слабый физически, не робел. Основные детали, которые приходилось делать ежедневно, были как раз не великого размера: заклёпки для рам, болты и гайки, сантехнические сгоны, другая мелочёвка. Работа была сдельной – сколько заработаешь, столько и получишь. И тут я тоже оказался не промах: зарабатывал не меньше, а то и больше иных взрослых дядек, моих напарников.

Рамы – штампованные швеллера приходили из других цехов, их скрепляли на прессе с помощью заклёпок, нагреваемых в специальной высокочастотной печи. Заклёпок надо было много, мы с напарником точили их в две смены.

Не буду больше утомлять техническими делами, но я быстро вписался в коллектив, и жизнь потекла в определённом рабочем ритме.

На производстве, узнав, что я духовик, привлекли в заводской оркестр. Снова пришлось дуть на трубе по праздникам и на похоронах. Быть в похоронной команде мне ужасно не нравилось, но я мирился с этим, ставя общественные интересы выше личных.

Друзей у меня было мало, ведь после детдома я попал в новый коллектив, где почти не было ребят моего возраста. Прожив в посёлке два года, учась в вечерней школе рабочей молодёжи, я заимел закадычного дружка Сашку Маркина, который был старше меня на два года. Тоже был, что называется, рабочей косточкой. Жил с родителями в селе – сливающимся в одно целое с районным посёлком. Главное преимущество тёзки – мотоцикл «Урал» с коляской. Вскоре он научил меня управлять мотоциклом. Год спустя я от ДОСААФ сдал на мотоциклетные права.

Как то здорово! Впервые удалось почувствовать прелесть руля и скорость. Мы с Сашко́м носились по окрестностям посёлка и села, поднимая пыль дорог, нас обдувало горячим летним ветром, и жизнь казалась необыкновенно прекрасной. Она фактически только начиналась, манила и ласкала, как летний ветерок, звала в неведомые дали, напоминая о странствиях, описанных в приключенческих книгах. Мне казалось, что я стану моряком или путешественником, как Юрий Синкевич, объезжу весь мир, побываю на севере и на юге, под глубинами морей и океанов, покорю самые высокие горы и напишу обо всём интересные книги.

Через год я встретил свою любовь. Оказалось, на всю жизнь. Это отдельная история, о которой я, может быть, расскажу позже…

Детство кончилось, начиналась пора юности, дающая свои преимущества, радости и огорчения. Мы с Сашком рыбачили, ходили на танцы, пока больше наблюдая со стороны за взрослыми забавами, постепенно и сами приобщались к ним.

Через два года я уехал «декабристом» за своей девушкой в Сибирь, женился, работал в шахте, служил в Армии и так далее….