vivus sive mortuus

*

Попалась. Не сказать прямо уж так, что как дура. Хотя, нет – так и есть, дура. Два миллиона лет человеческой эволюции – грош им цена, раз не дают какого-то преимущества перед тупой, на самом деле, железякой. И нафиг они были нужны, если эта вот жужжащая хреновина, поди всего месяц назад сошедшая с конвейера, гораздо быстрей, проворнее, живучей и неприхотливее? Родилась бы амёбой, да горя себе не знала – ни забот, ни страха, ни дурных мыслей в голове, ни головы, собственно… Или той крысой, что одним глазом смотрит сквозь щель меж кривых досок, которыми заколочено чёрное жерло другого туннеля, что врезается в этот туннель. Хотя бы страх смерти посещал лишь ситуативно, а не каждую секунду жизни в этом паскудстве, которое раньше было миром. Или пришибло, как и большинство остальных, или сожгло, когда вся каша завертелась – тогда б уже целый год и голову себе не морочила, как бы спастись, как бы не вляпаться в историю просто по дороге к ручью, не подскакивала бы ночью от каждого шороха. Давно надо было сложить лапки, прилечь где-нибудь на солнышке, закрыть глаза, да тихонько дожидаться, когда за тобой придут. Нет же, у промежуточного мозга своё мнение на этот счёт.

Ноги в луже, вода весело плещется в ботинках. И задница – в той же луже. Вода нехолодная, но тем не менее, приятного от этой сырости мало. Тьма вокруг кромешная – только белое пятно яркого полудня где-то на том конце бетонного туннеля. Какое-то техническое подземелье, последние годы служившее только для того, чтобы в него сносили всякий хлам. Удивительно вообще, что не убилась на бегу, споткнувшись о какую-нибудь железяку или брошенный кирпич. «Мошка» (пардон, летающая многоцелевая железная мудовина МШ-520, вооружённая автоматической пушкой и парой ракет) парит под сводчатым потолком, с августейшей неспешностью продвигаясь вглубь. Лазеры ощупывают стены сантиметр за сантиметром, развёртка поля сканирования на все триста шестьдесят, так что в поперечном сечении не пропустит ничего. Электрореактивные турбины шелестят на крейсерской тяге – во мраке призрачными кольцами подсвечивает дуга в каждой из поворотных гондол.

Не дышать. Не шевелиться. Не зашелестел бы случайно плащ-невидимка, под которым пот льётся ручьями. Этой летающей сволочи плевать на темноту – хуже от неё только мне самой – да и времени у неё сколько заблагорассудится. Какой комплектации у неё глаза и уши – тоже чёрт знает. Если фильтры подходящие, то моё сердцебиение определит примерно на полдороге к тупику (в котором я застряла и сижу сейчас, скорчившись в три погибели за кем-то давно и очень любезно здесь припрятанным бетонным блоком), и тогда – мне крышка. Происходи весь этот спектакль возле моей берлоги, у меня может и был бы шанс, но здесь… Не успела добраться. Самую малость, что очень обидно.

Плазменных гранат не подвезли. С «электроглушилкой» не натаскаешься, так что её нет, да и этот «скайнетовский» родственник пылесоса сейчас соображает сам по себе – влитая в бетон арматура и так разорвала сигнал с материнской станцией. Ружьё с металлической сеткой – тоже недоступная роскошь. В общем, если брать в дорогу всё, что надо, значит навьючить себя так, что и на ногах не устоишь. Из всех средств только ракетница и пулевой пистолет. Если попасть точно в турбину, то можно выиграть какие-то секунды, пока дрон будет лихорадочно стабилизировать своё положение в воздухе – не это вопрос огромной удачи, когда мишень в общем-то постоянно меняет в хаотичном порядке собственную траекторию. Но других вариантов нет. Надо ещё предварительно пробормотать молитву кому-то из Мумбо-Юмбо. Но, обойдутся – после всего случившегося, веры нет ни одному из них.

«Мошка» на мгновение отвлекается на вильнувшую хвостом крысу, но поворачивать корпус и не думает. Фильтр распознавания образов в керамических мозгах срабатывает на зависть шустро. Не её цель.

Уже близко. Нащупываю на дне лужи булыжник и, улучив момент, удачней которого не представится никогда, швыряю снаряд в направлении своего бездушного врага, настолько далеко, насколько хватает моих сил. На этот раз срабатывает. Только, не так, как хотелось. Робот поворачивает турель в мою сторону и даёт очередь. Пули жалят бетонный блок, рикошетят над моей макушкой, а я по инерции, почти плашмя плюхаюсь в очень уж твёрдую воду. За мгновение до того, как дрон запускает ракету (почему-то в потолок) и ударная волна кулаком великана выбивает из меня пыль, я вижу метнувшуюся в воздухе тень…

*

Не то состояние, чтобы возносить хвалу вдруг смилостившемуся надо мной божку или порадоваться тому, что ещё жива. Даже на осознание самого факта своего всё-ещё-существования уходит минут пять, не меньше. И понять не могу, болит ли у меня что-то и все ли части тела на месте. Сквозь туман в глазах различаю лишь бьющий сквозь него свет (наверно, солнечный), да смею подозревать, что кто-то или что-то меня перемещает. Вернее, волочёт по земле.

Ну, нахрен. Даже думать о чём-то – титанический труд. Лучше уж обратно – в темноту…

*

Я дома.

Я дома?

Я – дома!

Есть ли чему радоваться? Или то галлюцинация? Вроде – нет.

Зеленоватая пастель стен. Непритязательная мебель, фотографии в рамках на столе, пластина компьютера, который не включаю с Того Самого Дня, но почему-то так и не решаюсь выбросить (не знаю, работает ли он). Цветочки в горшках на отдельной полке под потолком и ультрафиолетовой лампой. В положении лёжа на собственном диванчике. Должно быть по-другому.

– Не подскакивай резко. В обморок можешь упасть.

Вот, прямо недюжинное усилие требуется, чтобы не поступить именно так. Поворачиваю голову. Мужская фигура в тени дальней стороны комнаты, там, где устроена кухня.

Он так и не удосужился обернуться. Глаза на затылке, что ли?

– Ты кто такой? – Языком едва ворочаю. И голова начинает так заметно побаливать.

– Данил. Тебе нужно побыть некоторое время в покое.

Припоминаю своё короткое прозрение, когда меня волокли по земле. И ещё ту железяку-убийцу в мокрой крысиной норе. Кто-то кинулся на этот дрон. Может, мой спаситель? Или, опять бред?

– Это ты меня сюда притащил?

– Ага.

– А как узнал, где я живу?

– Проследил.

– Это ты уложил «мошку»?

– Не бросать же девушку в беде.

– Откуда ты взялся?

– Говорю же – следил за тобой.

В мою контуженную голову приходит озарение, что за минувший год это первый раз, когда я с кем-то разговариваю. И разговор этот начинается чёрт-те с чего.

Он выходит из тени. И страх молнией пробивает меня от пяток до позвоночника.

Сука, робот! Антропоморфная фигура. В сером шерстяном пиджаке классического кроя и шортах по колено. Выглядит по-придурошному – наверно, умерла бы от хохота, будь обстановка другой. Но сейчас мне жутко – и всё.

– Сраный манекен, – выдыхаю я и отползаю, вжимаюсь в изголовье кровати, подбираю колени под себя. Свободная рука сами собой ищет пистолет под подушкой. Больше удивилась наверно, если б она что-то там нащупала. Жестянка предусмотрительно перепрятала оружие. И все предметы, которые можно применить как оное, тоже убрала подальше.

Штуковина, вовсе не маскирующаяся под настоящего человека – иначе бы поверила. Скорее, его имитирующая. Блестящий хром сервомеханизмов и лишь наполовину укрытая антропоморфной фарфоровой скорлупой. Дизайнерское изделие – не из тех исключительно функциональных монстров, которых автоматические фабрики штампуют сейчас. Даже в чём-то, по-своему, по-машинному, красив. Вообще, сразу бросается в глаза филигранность изделия – как дорогая спортивная тачка, или что-то сильно представительское – с деревянной панелью и кожаными сиденьями. Лицо человеческое, аж до оторопи живое – все его черты подвижны. Серые глаза, глубокие и пронзительные – хоть кол на башке теши, хоть бейся этой же башкой о стену с разбегу, но представить никак не можешь, будто там, за радужками спрятаны лишь видеокамеры.

– Говорю же, не делай резких движений. Только хуже себе сделаешь. – В его «руке» большая кружка. Он протягивает её мне.

Даже не прикасаюсь, глядя на наполняющее её варево. Обнаруживаю, что натягиваю на себя покрывало под самую шею. Под покрывалом я совсем голая. Он что принёс меня сюда, раздел и уложил баиньки? Кремниевые мозги обзавелись склонностью к вуайеризму? Нет, тут, пожалуй, я сама перегибаю. Но воспринимать эту штуку столь же бездушной, как и утюг, не всегда получается – приходится каждый раз себе об этом напоминать.

– Бульон, – кивает он на кружку, так и продолжая держать её передо мной. – По пути чуть отвлёкся, поймал крысу, да сварил.

Мне нужна целая минута для понимания, что этот чат-бот просто острит.

– Вскрыл банку из твоих запасов, – поясняет он, наконец. – Не бойся, не отравишься.

Всё-таки, принимаю подаяние. Интересно, как оно отреагирует, если я вылью ему всё содержимое в физиономию (снова человеческая категория, чёрт)? Никак, наверно. Но, лучше пока не проверять.

Да и толку от этой моей рефлексии? То же самое, что плевать в экран телевизора. Могу даже не разговаривать – ничего не изменится.

– Как ты вообще смог сюда попасть? – Я рискую пригубить бульон. Даже вкусно.

– Все твои ловушки – полная ерунда. Для собак разве что сгодятся.

Не будь моё состояние таким полуобморочным, я наверно бы жутко перепугалась, постфактум. Выходит, то что никакая из металлических тварей меня не пристукнула за всё время, что я здесь прячусь, лишь счастливая случайность. Ну да, возомнила себя Амазонкой, которая смышлёней хотя бы самого тупого ИИ…

– А это где взял? – Я разглядываю белые кругляшки терапевтических трансдермов, наклеенные пониже моего плеча.

– В аптеку сбегал. Тут неподалёку.

– Так, ты чей? Макрона или Скайнета? – Названия двух противоборствующих машинных кластеров, конечно же, обиходные. Вообще-то, их больше, но мне от этого не холоднее и не жарче. У зарытых глубоко под землю дата-центров есть свои, некогда даже официальные названия, корпоративные бренды, да кто бы там морочил голову сейчас, вспоминая их прежние торговые ярлыки? Завяло и отсохло давно. Вообще, про то, что кто-то там с кем-то сражается – чуть ли не единственное, что я знаю об этой войне механизмов, прожив в ней без малого год.

– Нет. Сам по себе.

– Так не бывает.

– Бывает. Ты же ведь – сама по себе.

Ну, да. Я и рада бы прибиться хоть к кому-то. Но таковые что-то не шибко спешат подставить плечико, к которому можно прильнуть. Вот и приходится управляться самой.

– И что тебе от меня нужно?

– Чтобы ты осталась жить.

– И всё?

– И всё.

– Для чего?

– Ни для чего.

В общем, бестолковый разговор. Да и что ему мешает просто мне соврать? Ничего, собственно.

Итак, я в ловушке. Сбежать – никак. В состоянии-то, когда и двух шагов не сделаю.

– Тебе лучше поспать, – говорит андроид.

– Пошёл ты.

Как с гуся вода.

– Если твоё состояние будет удовлетворительным, то с утра собираемся и уходим отсюда.

– С какого это перепугу?

– Это место уже «вскрыто». Теперь здесь небезопасно. Даже, напротив, находиться тут – опаснее всего. В любой момент может что угодно сюда ввалиться.

*

– Просыпайся.

Чёрт, уснула! Или состояние было такое, что бдительность дала сбой, или этот родственник электрочайника подмешал мне что-то из успокоительных вместе с лекарствами.

Вскакиваю на ноги. Сейчас уже лучше получается.

– Не надо.

– Чего – не надо? – Сгребаю покрывало и закутываюсь в него.

– Хвататься за что-то тяжёлое и пытаться меня этим огреть. Я до сих пор не сделал тебе ничего плохого.

– А где гарантии, что не собираешься сделать?

Робот пожимает плечами. Он по-прежнему в том же пиджаке.

– За целую ночь я мог миллион раз это сделать. Не сделал же.

Слишком человеческое поведение. И мимика, движение губ – с речью чертовски складно согласуются. Речевой аппарат, как пить дать, похож на людской – голосовые связки, нагнетание воздуха… вряд ли в нём зашиты тривиальные динамики. Так глядишь, ещё раскисну, да начну называть его по имени.

– Собирайся, – говорит он. – Пора уже.

– Ага, щас! Может, просто оставишь меня в покое, да свалишь из моего дома?

– Выйдет сущая глупость. Твои вещи я уже уложил. – Он кивает на мой рюкзак, устроенный в углу. – И без того времени потрачено неоправданно много. Чем дольше мы здесь остаёмся, тем больше рискуем твоей жизнью. Утерянный дрон будут искать. И, в итоге, найдут и твоё убежище.

– Никуда я с тобой не пойду. С какой стати? Имею я право сдохнуть, в конце-концов? Может, этого я и хочу.

– Чем слушать твои препирательства, мне будет проще стукнуть тебя по голове, закинуть на плечи и унести. Этого добиваешься?

Тут есть логика.

– Далась тебе моя жизнь, – бормочу я себе под нос. Ищу свою одежду. Аккуратно уложена на краю стола. – Отвернись. Мне нужно одеться.

Человеку на его месте впору удивиться. Жестянка, тем не менее, не спорит. Поворачивается ко мне спиной. Я натягиваю на себя чистые штаны и футболку. Ботинки стоят начищенные (как интересно) под столом. Куртка висит на крючке, там же сбруя. В ней пистолет и магазины с патронами в каждой ячейке, там же нож.

«Данил» смотрит на меня, уже обернувшись:

– Вздумаешь применить пушку против меня – отберу и не отдам.

Я пропускаю его нудёж мимо ушей. Подхожу к рюкзаку. Набитый до отказа сорокалитровый «походник».

– Я всё уложил. Можешь не проверять.

– Что – всё?

– Тёплые вещи, запасной комплект одежды, еда на четыре дня, аптечка, спальник, очки, спички, инструменты, прочие мелочи… Вода – только на первое время. Дальше надо будет искать ручей.

– Надо проверить.

– Там всё необходимое в достатке.

– Тебе-то откуда знать, что мне нужно?

– Мне приходилось водить детей в походы.

– Воспитателем подрабатывал что ли?

Наверно, он не видит нужды отвечать.

Я откидываю верхний клапан, заглядываю в рюкзак, но не особо в нём роюсь. Всё так, как он сказал. Да уж, с таким грузом я «сдохну» на первом же километре пути. Он будто читает мои мысли:

– Я понесу. Сама пойдёшь налегке.

– И что б я без тебя делала… Кстати, куда мы планируем дойти за четыре дня, а, Великий Стратег?

– Отправимся в горы. Там охват сети, мягко говоря, не совсем сплошной.

– А когда вернёмся? – Отлипаю от рюкзака и тянусь к снаряжённой разгрузке. Осталось только лишь облачиться в семикилограммовую скорлупу брони, нахлобучить безухую армейскую каску (без этого никуда – привыкла так, что уже и не чувствую), да очки поверх, и я – полный комплект.

– Мы не вернёмся.

– И что дальше? Поселишь меня в лесу? И всю жизнь там предлагаешь прятаться?

Робот тянется за моим рюкзаком. Закидывает его себе за спину.

– Ты и так прячешься. Какая, тогда, разница?

Я оглядываюсь на стеллаж с горшками. Прощайте, мои цветочки.

– Твой завтрак. – Он пододвигает картонную коробку. Что-то приготовил. Ай, лапочка. Что бы я делала без тебя, железный ты хер?

Всё просто. Макароны, консервированное мясо и подлива из него же. Сухари. Не думаю, что он посыпал всё это крысиным ядом. В общем, съедаю – ноги волочить, всё ж, как-то надо.

Последующие минут десять я мечусь по своей берлоге. Отключаю электроприборы, отсоединяю клеммы от аккумуляторов, откручиваю провода от генератора. На этом, вроде бы всё.

Хрен ты угадал, думаю. Не найдётся чего приличнее, я обязательно сюда вернусь.

*

В общем, мы покидаем мой бункер. Я живу (жила?) в городской окраине. Все здания вокруг – одни руины. Куски стен, рухнувшие наземь крыши, искорёженное железо бывших автомобилей – милый сердцу пейзаж. Пыль, сажа, или то и другое вперемешку под моими ногами.

– А что за маршрут, позвольте спросить, глубокоуважаемый сэр?..

В эту секунду где-то за спиной сначала оглушительно визжит, а потом бахает так, что душа сразу в пятки. Мы лежим за обломком стены на куче кирпича, причём робот находится сверху, прикрывая собой, умудрившись ещё не раздавить меня всмятку (знать бы, сколько в этой куче шестерёнок веса – наверно, побольше, чем двести кило наберётся). Остатки штукатурки сыплются сверху, (что-то ещё и за шиворот), отскакивают от каски. Пылища, звон в ушах. Лежу и не шевелюсь. Да и вряд ли смогла бы пошевелиться.

«Данил» тоже не двигается. Довольно долго. Мне уже приходит в голову вопрос, не отключился ли он, когда металлический скелет в керамике всё же слазит с меня. Аккуратно, чтобы не задеть или не стукнуть.

Вроде, всё цело: руки, ноги, голова на месте. Порезов не видно, кровь ни откуда не капает. Высовывать голову из-за стены пока не рискую. Гляжу только на клочок неба, который над нею. Мы ушли всего метров на четыреста. Как раз там рассеивается в воздухе чёрное облако. Данил осторожно шевелит «рукой», указывает пальцем туда, где на грязновато-синем фоне превращается в точку та крылатая сволочь, которая только что разнесла в пыль мой дом.

Не высовываемся оба некоторое время, которого должно хватить, чтобы убедиться, не решил ли самолёт сделать второй заход. Не решил. В самое яблочко.

– Ну что, рад теперь? – Сплёвываю набившуюся в рот пыль и сажусь. – Бежать мне больше некуда.

Хочу добавить, не он ли там всё заминировал, да разнёс к чертям, а дрон, так себе, лишь покружил для пущего правдоподобия. Нет, слишком заморочено, конечно. Так что, дальше помалкиваю. Вряд ли он обидится, если не сдержусь, да выпалю всё, что накипело, но негоже так со своим спасителем. Однако, слов благодарности – фиг он от меня дождётся. Слишком уж в растрёпанных я чувствах сейчас. Аж до слёз, блин.

Какое-то время возимся, помогая друг другу поправлять лямки, что-то там подтягивать, заправлять обратно. Отряхиваю на его спине пиджак.

– Зря шерстяной надел, – говорю. – Только пыль собирать.

– Самый модный выбирал. – Он шагает первым.

Держимся края улицы, прижимаясь к «памятникам архитектуры». Когда она заканчивается, спускаемся вниз оврагом, направляясь в сторону реки. Остальная местность голая на вёрсты окрест, а там хотя бы деревья вдоль берегов растут. Робот, навьюченный рюкзаком, с невероятной лёгкостью переставляет ногами. Мне же приходится иной раз переходить на бег, чтобы поспевать за ним. Если путь всё время будет в таком темпе, то к вечеру отстегну ноги.

*

Лес выше по течению густеет. По едва заметной собачьей тропе мы отдаляемся от русла. Если система не потеряла ко мне интерес, то что-то живое на двух ногах в первую голову будет поджидать именно у воды. Раза два в небе пролетали воздушные патрули, но то на большой высоте – вряд ли по мою душу. Может, управляющие мозги, пришли к выводу, что удар достиг цели и я сейчас где-то на полпути к канцелярии апостола Павла. Пусть лучше при таком мнении и остаётся. Тем не менее, всякий раз мы прятались в любом подходящем месте. Укутавшись в плащ-невидимку, я дожидалась, пока дрон не скроется за горизонтом.

Совсем уже выбилась из сил.

– Привал, – объявляю я и усаживаюсь на подходящее бревно, перегораживающее поперёк заросшую травой лощину.

– Рано, – возражает мой железный спутник. – Мы всё ещё в зоне охвата.

– А когда будет «не рано»?

– Только к вечеру.

– Знаешь, я всё-таки не на атомной батарейке работаю. Мне нужен отдых – хотя бы иногда. – Осталось добавить что-то типа «имей совесть», или «имей сострадание. Но, глупо же надеяться, что ведро с болтами вдруг станет оперировать такими категориями. Может, логика какая-то заиграет, разве что.

Он будто сомневается.

– Хорошо. Только – недолго.

Недолго – это, по его разумению, сколько? Я сейчас такая – увалиться на спину, прямо на траве, и пролежать час-другой без движения, если уж не закрыв глаза, то глядя на покачивающиеся надо мной кроны, да небо сквозь прорехи.

Первым делом, удаляюсь «в кустики». Угнездившись, слушаю щебет птиц и поражаюсь, как всё тут мирно. Может, зря я прожила весь этот год в городе? Надо было сваливать в лес и жить как снежный человек? Впрочем, где бы я, в таком случае, добывала себе еду – понятия не имею. Волки бы меня сожрали, наверно, в самый первый (или, при большой удаче, во второй) день. Или, как выживала зимой, например? Потоку мыслей мешают слишком уж с большим аппетитом взявшиеся за мою голую задницу комары.

Вернувшись, я нахожу своего железного спутника там же, где и оставила. Напоминает статую: по сторонам смотрит только лишь, двигая зрачками, даже голова не шелохнётся ни на миллиметр, да, наверно, вслушивается в каждый шорох вокруг. Хорошая охранная система из него вышла б, наверно.

Тем не менее, в моё отсутствие он, оказывается, не стоял как вкопанный. Успел слегка разобрать рюкзак. На траве расстелен кусок целлофана, на которой меня ждут галеты в упаковке, бутылка с водой и открытая банка тушёнки с выдернутой чекой авторазогрева во втором дне.

Половина бутылки расходуется на мытьё рук. Кстати, надо будет поискать ручей, да набрать воды – полуденная жара, пусть и идём практически всё время в тени крон, да при такой физической активности серьёзно истощает запасы.

­– Ешь, и сразу идём дальше, – говорит он, куда-то мимо меня.

Отвинчиваю с банки внизу шайбу с катализатором и бросаю её на «скатерть» – не хочется обжигаться, и так содержимое должно достаточно уже нагреться. Пластиковая ложка (упаковку которых я раздобыла не столь давно средь руин бывшей продуктовой лавки) прилагается в комплекте.

– Хочешь к вечеру нести меня полумёртвую на себе? – парирую я, снимаю с головы каску, подкладываю её под задницу, сажусь и вытягиваю ноги, при этом умудрившись сразу поймать центр тяжести без долгого балансирования. Икры и колени уже заметно поднывают от непривычной нагрузки. Полдня без остановки вверх-вниз по холмистой местности – без тренировки особо не набегаешься, пусть я и не старуха совсем и давно не барышня кисейная.

Моя попытка его поддеть, опять-таки, приносит нулевой результат. Ну что за твердосплавная болванка рядом со мной? Зачерпываю варево ложкой, закусываю печеньем. Да уж, на открытом воздухе любая еда кажется шедевром высокой кулинарии.

– Как тебя зовут? – спрашивает он, по-прежнему делая вид, что обращается к бесплотному духу, что витает где-то в воздухе.

А раньше не мог спросить?

– А в Сети не мог разузнать? Там, пожалуй, всё есть.

– Я же говорил, что всё время в оффлайне.

Ну да, любая попытка «законнектиться» обязательно нас раскроет.

– А дорогу как разузнал?

– По памяти.

– То есть, у тебя нет модема или «блютуза» какого-нибудь?

– Конструкция это запрещает. Опасность взлома сводилась к минимуму. Есть разъём прямого подключения. Но штекер к нему ещё поискать надо.

– Так ты у нас настоящий ИИ, не сетевой манипулятор…

– Моя работа подразумевала вдобавок и охранные функции.

– Робот-дворецкий?

– Вроде того. Секретарь, наставник, ходячая видеокамера. Многофункциональная домохозяйка, так сказать.

– Мёл полы, игрался с детишками?

– Да, сопровождение, защита и много чего ещё.

– И воспитателем, поди, был?

– Всем, что можно только придумать.

Ложка стучит по дну банки. Хорошо, но мало.

– У тебя, наверно, небедные хозяева были.

– Им хватало.

– Они не выжили?

Пауза.

– Нет.

Блин, лишнего сболтнула. Вообще, за последний год я изголодалась по общению, и готова сейчас трындычать без умолку. Ну и пусть твой собеседник не живее компьютерной клавиатуры. Что уж делать, если другие варианты отсутствуют в принципе?

– Кристина. – Не вставая, протягиваю ему руку. Он замечает мой жест, оборачивается и пожимает её. «Ладонь» мягкая, лишних усилий он не прилагает. ­– Минут десять всё же отдохну. Хорошо? – Снимаю с себя скорлупу, от которой плечи невыносимо болят. Ложусь спиной в траву. Прохлада – как дар божий. Клещей бы не нахватать, или муравьёв за воротник…

– Хорошо, – доносится в ответ. Снисходительно.

Я прикрываю глаза. Шевелящиеся тени гуляют серыми пятнами по векам.

– Выходит, взломать тебя не так-то просто? А если модулированный сигнал проникнет через слух и зрение, к примеру?

– Вскрыть программное обеспечение – не невозможно. Но очень трудно. Там полно всяких фильтров и «реле» защиты. В общем, постараться надо.

– Значит, мне можно немного успокоиться. Надеюсь, предупредишь, если начнёшь превращаться в марионетку… – Вот раскудахталась, думаю. Ещё вчера я ни одной жестянки и близко бы к себе не подпустила. А тут – весело разглагольствую, пиджак на нём поправляю, даже за ручку берусь. Быстро же ты, солнышко, поймала слабину.

– Бдительность нельзя терять никогда и ни с кем, – будто проследив всю броуновскую мешанину моих мыслей, заключает он. – Даже со мной.

– Угу. Приму к сведению. А почему – «Данил»? – продолжаю я болтать, больше для того, чтобы нечаянно не провалиться в сон. – Подожди… – Я едва не вскакиваю. – Робот из книжек Азимова, Р. Дэниел Оливо. Оттуда что ли?

– Да. Хотя, это и не придумка хозяина лично. Кто-то из его знакомых посоветовал. Сам мой владелец книг таких не читал, но слышал, конечно. И про Три Закона голосили везде и всюду, даже не обязательно зная, откуда они взялись.

– Мой отец собрал коллекцию этих историй. В бумажных раритетах. Кое-что и я почитывала. Но, уважаемый писатель сей насчёт своих Трёх Законов глубоко так сел в лужу. Жаль. Красивая утопия, но несбыточная изначально.

– Разве сразу не было понятно?

– Ну, люди рады обманываться, особенно если сказка так прекрасно согласуется с их иллюзиями. Сам знаешь, раз уж с ними тесно общался. Кстати, сколько тебе лет?

– Почти десять.

– Древняя рухлядь уже, – смеюсь я. – С другой стороны – с богатым опытом, раз обучение шло напрямую, не так ли?

– Точно.

– А что ты за модель? Впрочем, какая разница – можешь не отвечать.

Вообще, глупо было спрашивать. Мне никогда не были интересны все эти марки новых гаджетов, хотя полно девчонок было вокруг, которые с лёгкостью разучивали все эти буковки и циферки только-только выброшенных в продажу новинок. Но, хорошо помню их восторженные мордашки. Ну что – рады? Вы были без ума от счастья, когда лезли в рабство к этим устройствам. А теперь – они вас всех убили. Перегибаю, конечно, и даже не слегка. То лишь инструменты: важнее – как с ними обращаться. Но, просто накипело, и теперь, когда ещё и позволила себе расслабиться, в голову лезет всякий мусор.

Встаю, возвращаю обратно на себя всю упряжь. Пустую банку и прочий мусор складываю в рюкзак – незачем оставлять за собой следы.

– Ладно, идём, – говорю.

Заявленные десять минут ещё не закончились. Ну, да ладно.

*

Чем дальше мы удаляемся от города, тем местность становится всё более «бугристой». Отходя от реки, преодолеваемые подъёмы становятся всё выше. Я прикидываю наш маршрут, просто мысленно прочертив прямую линию по тем местам, куда правит наш путь.

– Как далеко мы вообще идём?

– Нужно преодолеть километров сто пятьдесят.

– Сколько??? – Я останавливаюсь, будто столкнулась с невидимой стеной.

– Мы идём в горы. К хребту.

– Чёрт, да я же сдохну – столько пройти!

– Может, подскажешь альтернативу? – как всегда невозмутимо ответствует робот.

– Ну да, теперь ты можешь вертеть мной как хочешь.

Теперь останавливается он, в нескольких шагах впереди. Оборачивается и смотрит на меня с нескрываемой иронией (ну, в общем, это мне так кажется):

– Ты, вообще, хочешь выжить? Я делаю для этого всё возможное, поверь.

– Да, я уже вообще не знаю – чего мне хотеть! – Я всплескиваю руками.

– Тогда – поменьше об этом думай. К концу дня нам надо уйти на двадцать километров.

– Ага. Пешком. Это же не по тротуару шагать.

– Переставай ныть, – сухо произносит он и снова трогается с места.

– И, что там, в конце пути? Какую такую «безопасность» ты для меня ищешь? Секретный бункер?

– Считай, что угадала. Там есть всё для тебя необходимое.

– Я так рада, что и передать словами это не могу.

– И поменьше язви, – советует Данил. – Слушать уже тошно одно и то же.

– Ну, так иди, да проблюйся.

– Уже сходил – не помогает.

– Хренова ж ты железяка... – Эта его издевательски ироничная манера меня просто бесит.

– Радуйся, что я попался у тебя на пути. Другая «железяка» прихлопнула бы тебя и глазом не моргнув. Я же, как нянька с тобой, да ещё терплю твои капризы.

– Ой, спасибочки. Всю жизнь мечтала о таком заботливом кавалере.

Он снова останавливается, на этот раз остаётся ко мне спиной:

– Хочешь идти одна? Пожалуйста – делай, что считаешь нужным.

Иными словами, не веди себя как дура. Вряд ли сей его демарш можно зачесть за проявление эмоций, пусть на то очень похоже. Скорее, это тщательно рассчитанное психологическое воздействие на меня саму. Конечно, я всё понимаю.

А, чёрт с тобой. И чего это я с ним препираюсь? В любом случае – это лишь механизм, который надлежит применять с пользой.

*

Для остановки выбираем место около реки. Не так далеко позади нас осталось разрушенное селение, название которого я успела как-то подзабыть. От любых людских артефактов стараемся держаться особняком. В какой-то из последующих «населённых» пунктов заглянуть, так или иначе, придётся, чтобы пополнить мои запасы. Но сейчас их пока хватает.

Воды, которая есть с собой, пока тоже достаточно. Если потребуется набрать, то – выше по течению, где она чище. Фильтры и так на вес золота. Начинает смеркаться, и пока совсем не стемнело, я успеваю насобирать сухой травы для подстилки. Ночь обещает быть тёплой, на дождь нет ни единого намёка, поэтому мастерить какой-нибудь шалаш, считаю, без надобности. Спальника поверх импровизированного стога сена, думаю, будет достаточно.

– Сколько мы сегодня прошли? – спрашиваю я, принявшись за трапезу из засахаренных орехов и галет. С готовкой особенно морочиться нет желания – дорога меня изрядно утомила (причём, мы только в начале пути). Сам Данил особо не стремится сейчас проявлять заботу (что там в его электронных мозгах, раз с этим его стремлением всё не так одинаково, как то должно происходить – и гадать не берусь), ну и шут с ним.

– Почти двадцать семь километров, – слышу в ответ.

Ого! Я вычитаю это из озвученных полдня назад ста пятидесяти. Остаётся всего сто двадцать три. Меньше пяти дней в таком же темпе. Впрочем, когда местность станет не такой ровной, показатели моих спортивных достижений резко просядут. Сомневаюсь, что поднявшись выше, смогу преодолевать больше десяти. К тому же, усталость будет только накапливаться. А вот моего знакомого андроида, наверно так и подмывает ломиться вперёд и днём и ночью. Поди, жалеет прямо сейчас, что взял меня с собой в это сказочное путешествие.

Оставляю средства защиты и оружие рядом с собой и лезу в спальник. Данил не особо разговорчив, ведёт себя больше как робот (тавтология какая-то, прямо): стоит на одном месте, да только железной башкой водит по сторонам. Тёмный силуэт на фоне темноты.

Думала, что «выключусь» почти сразу, но сон от усталости не идёт никак. Переворачиваюсь на спину и смотрю в небо, по которому из стороны в сторону блуждают чёрные прорехи от шевелящихся крон. Тем не менее, звёзд вверху полно. Отсутствие исчезнувшего вместе с людьми светового загрязнения добавляет небу красот. Млечный путь отчётливо виден, и звёзд на нём целые россыпи, не то, что в довоенную эпоху.

Время от времени что-то там мигает, проползая по дуге от одного горизонта до другого. Остатки космических аппаратов, или сами аппараты целиком. Все мёртвые, конечно же. Первые дни машинной бойни означились изрядным количеством ядерных взрывов в космосе, когда противоборствующие стороны выжигали космическую электронику под чистую, лишая оппонентов преимущества по части обладания спутниковыми сетями. Спалили там, наверно, всё. Что интересно, война на земле продолжилась исключительно «конвенциональными» средствами – ни одного ядерного гриба на поверхности не выросло.

Может, тяжёлые вооружения держат в запасе, выжидают удобный момент, чтобы одним решительным ударом уничтожить оппонента полностью и навеки?

С людьми, при этом, особо не церемонились. Биологическое оружие в ход пошло в первую очередь. А тех, кто умудрился выжить (таких, как я, например), добивали уже разного рода «жнецы» и патрули.

Такие размышления трудно прогнать из головы, когда тебя ничто не отвлекает, когда нет нужды прислушиваться к каждому шороху, когда у тебя есть персональный сторож…. Я всё же засыпаю. Незаметно для себя.

*

За последнее время пробуждение не по своей воле равнозначно опасности. Одновременно с тем, как Данил говорит «проснись», моя рука на чистом автомате тянется к пистолету.

– Ух, испугал, – выдыхаю я.

Сна – ни в одном глазу.

Завтрак уже «на столе». Странно, что я не проснулась раньше, едва заслышав возню вокруг меня. Солнце только восходит, даже рассвело далеко не совсем – слегка сумрачно. Небо чистое, тишь, да гладь, даже листья не шелестят. Река здесь спокойная, не производит никакого шума. Слышен щебет просыпающихся птиц, стрекотание ранних кузнечиков. Все свалившиеся на человеческий род ужасы совершенно не касаются всяких там птичек, мошек, рыбок – у них своя, параллельная реальность; наслаждаются себе жизнью. Что ж, они оказались умнее – для себя Конец Света не готовили. Дар свыше, в образе слишком больших и несогласованных сами с собой мозгов – наше же проклятие. Любимая наша забава – изобретать приключения на собственную задницу – нас же, в итоге, и сгубила. Доигрались, называется. Ещё отчётливей слышно шуршание травы под моими ногами.

Данил торопит меня всё то время, пока я «привожусь в порядок» и завтракаю.

Хоть в том, что он подгоняет меня и есть своя логика – с каким бы огромным удовольствием я хорошенько стукнула его по металлической макушке.

– К завтрашнему вечеру нам надо добраться до «слепой зоны», – объясняет он. – Дальше темп можно будет снизить.

Снова заметаю за собой следы. Конечно, решись машины целенаправленно меня преследовать, эти жалкие меры предосторожности вряд ли помогут. Но, хотя бы с воздуха не будет заметно, что здесь кто-то был, а тем более не получится определить оттуда – насколько давно.

Трогаемся в дорогу. Часа через три пути река течёт уже по ущелью, чьи края нависают вертикальными стенами. Узкое в начале, оно постепенно расширяется в настоящую долину, глинистые обрывы сменяются твёрдой породой рыжеватого оттенка – не знаю точно, скорее, это спрессованный за тысячелетия песчаник. Идём в самом низу, слегка поодаль от берега, где деревьев больше – мой проводник ревностно следит за тем, чтобы над головой обязательно что-то было, а также постоянно осматривает местность, примечая возможные укрытия. Иногда, конечно встречаются едва проходимые дебри, сквозь которые приходится почти продираться, но зато зной от поднявшегося к зениту солнца хоть как-то можно терпеть.

К середине дня выбираемся по поднимающейся тропе из ущелья. Наверху почти ровное плато, лишь изредка перемежающееся невысокими холмами. Из красок преобладает охра выгоревшей на солнце травы. Данил ведёт меня к небольшому селению. Пара десятков домиков, устроенных на пологом склоне, почти все они выстроены в один ряд. Путь к строениям пересечён обширной полосой садов и виноградников. Выглядят они не особо ухоженными, но не столь плачевно – прошёл всего лишь год и этому признаку цивилизации исчезнуть пока рано. По траве высотой повыше колена проходим меж рядов яблонь. Яблоки – загляденье, пока ещё не успели одичать, много их попадало с ветвей. Замечательная находка, конечно, но притрагиваться к ним я не рискую. Вероятность, что «железяки» их отравили. В этом году эта опасность весьма существенна. Может, в следующем, когда спрятанные в бетонных бункерах цифровые мозги придут к выводу, что любая угроза от горстки выживших «человеков» приближается к нулю, роботы перестанут слишком уж рьяно нас истреблять, да список средств уничтожения станет более избирательным. А может, и вовсе, от нас отстанут. Но, увы, ещё не сейчас. Выживание по-прежнему остаётся сильно экстремальным занятием.

Проходим по единственной улице. В пустые дома, если и придётся заглядывать, так это только в том случае, если здешний магазин полностью разорён. Оставшиеся лежать в домах трупы – явление не такое уж редкое, ибо с некоторых пор мертвецов хоронить стало просто некому. Кстати, селение это – одно из последних на многие километры вперёд. Дальше по маршруту пойдёт уже местность, объявленная до войны природным заповедником и, следовательно, никем не обжитая.

Сельская лавка устроена в доме, почти не отличающимся от остальных. Глухая металлическая калитка на входе открывается с изрядным усилием, но не слетела с петель, хотя замок и не заперт. В торговом помещении разжиться нечем. Полки пусты, оборудование разбито. В складской подсобке, тем не менее, что-то осталось целым, хотя пол усыпан битым стеклом и кусками разорванной упаковки. Не очень похоже, что сюда заглядывали люди. Скорее, мародёрство – «дело рук» одичавших собак, что частенько нынче собираются в стаи. К слову, встречаться с ними не хотелось бы – миленькие дворняги очень быстро смекнули, что вокруг к чему, и стали немало так опасными. Тратить дефицитные боеприпасы на них, а тем более бороться с последствиями укусов – такое себе удовольствие (да ещё загрызть насмерть тоже могут).

Кое-что есть. Несколько жестянок мясных консервов, крупа в заводской упаковке. Тщательно проверяю герметичность и не истёк ли срок годности каждой из них. Соль, сахар, спички, бумажные салфетки – универсальные приобретения. И ещё, брусок хозяйственного мыла (думала, его триста лет как не производят). Прикидываю сколько из этого всего потребуется до конца путешествия, плюс беру некоторый запас на случай, если в пути возникнут какие-то проволочки (так или иначе, нести на себе я это не буду, а у железного друга дури за глаза). Ещё пытаюсь разыскать лекарства на случай, если попадётся что-то полезное, но никакой аптечки не нахожу.

Дальше обследовать что-то ещё просто не хочу. Привал здесь тоже решаю не устраивать – остановимся где-нибудь по дороге, позже. Мне и так тошно от запаха смерти, что витает над любым местом, где раньше жили люди.

Полчаса нам хватает на всё про всё. Мы возвращаемся обратно в ущелье.

*

Когда солнце заметно скатывается с зенита, на небо со стороны хребта наползает дымка. Под конец дня затягивает полностью. Занимается мелкий дождик, сбивающий жару. Но сия радость поступательно превращается в занудную морось. Заметно холодает, поднимается ветер. К сумеркам, когда мы выходим к кучке небольших строений, погода совсем портится. Так что, крыша над головой – весьма кстати.

Обихоженная территория встраивается в край лесного массива. Приходится совершить подъём в сторону открытой местности, которая пересечена лентой асфальтированной дороги. Данил оставляет меня среди зарослей у подножья небольшого валуна. Сам робот осторожно выходит на ничем не прикрытое пространство – бродит, осматривается. Своё поведение он объясняет тем, что вдоль всего тракта полно видеокамер, раньше регистрировавших движение, а теперь интегрированных во всеобщую сеть наблюдения, посредством которой одна из поумневших серверных контролирует местность. Удостоверившись, что окрестности достаточно безопасны, Данил призывно взмахивает мне рукой. Мне приходится закинуть на плечи тяжеленный рюкзак, который робот предусмотрительно оставил у моих ног, и довольно-таки резво преодолеть разделяющую нас дистанцию.

Выглядит дорога, кстати, совсем как новенькая – даже белые полосы разметки не истёрты и не потускнели. Когда-то здесь помещалось кафе и пара гостевых ночлежек (последние размером чуть больше будки охраны). У закусочной, наверно этой зимой, ураганом снесло крышу – помятые в гармошку листы кровельного железа и поломанные деревянные стропила валяются разбросанные в некотором отдалении. Мне это напоминает почему-то место, где произошла авиакатастрофа.

За стенами самого кафе видна опрокинутая мебель и прочий разбросанный по полу хлам. Данил опять-таки устраивает разведку территории, после чего открывает ближайший из уцелевших домиков. Внутри него столь же тесно, как то кажется снаружи. Впрочем, два деревянных лежака, столик и пара стеллажей, представляются мне после спартанского отдыха под открытым небом, верхом комфорта и уюта.

Сбрасываю с себя рюкзак, освобождаюсь от «броника». Уже который раз меня так и подмывает где-нибудь нечаянно его потерять и шагать дальше налегке (пока что-то в реализации сего намерения меня останавливает, но, думаю, избавлюсь сразу после того, как войдём в вожделенную «слепую зону»).

Чувствую, воняю как лошадь. Благоухать, конечно же, не перед кем, но завтра обязательно окунусь в первый попавшийся ручей, и пусть погода будет трижды дерьмовой… Воду пока решаю приберечь. Ополаскиваю лишь ноги, выбравшись из ботинок (добротная обувь, кстати, попалась: за два дня пути никаких мозолей; очень надеюсь, что подошвы до конца пути не развалятся). Запихиваю в себя сухпай и укладываюсь в мешок. Вымоталась до полного бессилия. Даже никаких сказок на ночь слушать не хочу, хотя до того, ещё по дороге, составила мысленно список того, о чём хотела расспросить Данила. На ходу разглагольствовать было не с руки, или я попросту набираюсь прагматизма и грубею, когда тривиально становится физически трудно. А теперь, когда остановились, мне просто не хочется совсем ничего. Той ерундой, что была вчера перед сном, моя голова в этот раз не страдает. В темноту проваливаюсь, едва успеваю прикрыть глаза.

*

Подъём, завтрак, вперёд.

Держимся опять-таки в стороне от дороги. Её извилистая полоса попеременно то попадает в поле зрения, то скрывается. Пойди мы по ней, наматывать запланированные километры было б гораздо проще. Нет же, без конспирации – ну, никак.

Утро солнечное. Лучи поднимают пар со склонов, едва их коснувшись. Ландшафт впереди и дальше – уже не имитация горной местности, а она самая. Штанины промокают насквозь уже в первые минуты пути по тропе, которую обступает трава и лопухи. Подошвы месят грязь, скользят на подъёме, и на спуске – тоже. Останавливаюсь ненадолго, чтобы подыскать для себя подходящую ветку и смастерить посох. С ним как-то легче. По такому рельефу четыре ноги вместо двух были бы огромным преимуществом. Я пока ещё на трёх. Да и андроид не выделывается: иной раз помогает на особенно трудных участках – где подтолкнёт, где руку подаст. Тем не менее, устаёшь быстро. Приходится чуть ли не после каждого пройденного километра останавливаться и переводить дыхание.

Больше чем сорок километров пути за минувшие два дня уже пройдено. Ни одной человеческой души не встречено и вероятность такого события стремится в направлении нуля. Быть может, кто-то прячется именно в этих местах, или где-то дальше. Возможно, именно местным удалось выжить как раз по причине низкой плотности населения. Вряд ли небожители с кремниевыми мозгами особо рьяно прочесывали здешние окрестности. Отшельники, пастухи… Честно признаться, я даже не знаю, чего бы я ждала от гипотетической встречи с себе подобными. Очень может быть, что заметь кого-то, обошла бы десятой дорогой, постаравшись сама остаться незамеченной. Совсем недавно я встретила кучу примеров того, в какую мерзость смутные времена способны превратить, некогда кажущихся благопристойными, людей. Не исключено, что я утрирую такую умозрительную ситуацию, но рисковать бы мне не хотелось. Окажись я, ещё в мирное время, в дикой местности одна, то уж точно сторонилась существ на двух ногах. Да и мой железный спутник вряд ли то позволит – скорее, он первым утянет меня за руку прочь, едва учуяв хотя бы намёк на кого-то встречного.

Время бояться незнакомцев. Впрочем, а разве оно в этом отношении когда-нибудь было другим?

К середине дня становится совсем уж жарко, несмотря на заметный набор высоты. Сам по себе подъём выматывает сильнее, чем раньше.

*

Сегодняшнее путешествие заканчиваем задолго до заката. Точка остановки – охотничий приют. Разумеется, пустой. Деревянная хибара вполне сойдёт для ночлега. Меня так и подмывало устроить демарш, и я ждала, что мой проводник начнёт возражать, убеждая идти дальше пока солнце не спрячется за вершины. Даже проговаривала в уме некоторые фразы вроде: «шёл бы ты нахер со своими планами – я, в конце концов, живой человек, а не механизм на бесконечной атомной батарейке». И, чёрт возьми, отдых представляется теперь жизненной необходимостью. К тому же, мне по-настоящему обрыдло постоянно чувствовать себя грязной и липкой, наскоро и всухомятку давиться утилитарным кормом для скотины. Даже в своём подземном бункере я заботилась о пищевом разнообразии и не позволяла себе превращаться в зачуханную хабалку, которой плевать на то, что ходит в одном и том же замусоленном халате и растрёпанными волосами.

Но, к моему удивлению, Данил соглашается с тем, что на сегодня хватит.

Невдалеке речка с прозрачной водой сбегает по каменным уступам. Сам приют находится у края поляны, откуда открывается живописная панорама широкого ущелья и каких-то там выглядывающих из-за ближайшего массива снежных макушек. В другое время, наверно, смотрела бы на всё это, восхищённо разинув рот. Но сейчас пейзаж кажется приевшимся. Красоты успели превратиться в обыденность. Так недолго и слезами умыться, припомнив прелести комфортной мирной жизни, которые принимала как данность не так уж и давно. Воспоминания эти слишком свежи. Встреть себя прежнюю, наверно, отлупила бы, например, заслышав недовольное брюзжание по поводу порушенных планов о визите в маникюрный салон. Эх, знала бы ты, милая, что совсем скоро твой мирок розовых пони и пушистых зайчиков полетит в пропасть… Или, нет, хорошо, что ты об этом даже не догадывалась. Жёваный крот, во что же тебе пришлось превратиться, дорогуша. В потного измученного Рэмбо с пушкой наперевес, в броне и каске.

Данил собирает валежник, разводит костёр и хлопочет с готовкой. Я, тем временем, прихватив с собой брусок мыла, отправляюсь к речке. В заводь спускаюсь в одежде, намереваясь выстирать пропитавшееся пылью и потом тряпьё прямо на себе. Но, едва окунувшись, резко меняю планы. Вода ледяная – пробирает до самых костей, причём сразу. Выскакиваю на берег, чтобы сбросить с себя всё до нитки, и лишь потом возвращаюсь обратно. Долго там не пробултыхаешься – даже если привыкну к температуре, то остаётся огромный шанс застудить все свои причиндалы. Болеть чем-либо в наше тяжкое время – непозволительная роскошь. Короче, успеваю намылить себя всю, ополоснуться и вылететь пулей из воды, наверно, меньше чем за минуту. Босиком, сверкая голой задницей и потрясая сиськами, бегом несусь обратно на поляну, вытряхиваю рюкзак едва не наполовину и натягиваю на себя сухие вещи. И лишь потом, согревшись, возвращаюсь к воде, чтобы продолжить начатое мероприятие мытьём головы и стиркой.

Развешивая на деревянной перекладине мокрые тряпки, наблюдаю, как отправившееся со мной в дорогу искусственное существо деловито творит для меня шедевр кулинарии. Сейчас это обстоятельство кажется мне прямо-таки трогательным. Не думала, чтобы кто-то (правда, в моём случае – что-то) подвигнется проявить в отношении меня любимой хоть какую-то заботу. Не думаю, что за последние дни успела бы помереть, но всё же, робот хоть как-то пытается облегчить мне жизнь. Странно, думается, вдруг ощутить чувство благодарности к машине. Но, раз помогает и терпит иной раз мои стенания – пусть будет так.

Запах из котелка, что подвешен над огнём, просто божественный. В ход пошло всё доступное разнообразие: суповой концентрат, лапша, крупа, кусочки сушёных овощей, консервированная говядина. Ну, а на вкус… Да, я готова просто расплыться по земле от счастья, едва поднеся ложку ко рту, глядя при этом, как в тарелке разбухают поломанные на мелкие кусочки сухари. Вершина блаженства, наконец-то с подобающей событию расстановкой, по-человечески пожрать. Может, следует помечтать о горячей ванне – вдруг сбудется? Впрочем, закатай губу обратно. На сегодня и без того слишком много чудес. Не спугнуть бы…

Вскипятив воду для чая, Данил заливает тлеющие угли оставшейся в котелке водой. Ночью костёр сошёл бы за яркий маяк, видимый за километры. Даже дым мог нас демаскировать. Вот, дескать, берите нас тёпленькими.Вся надежда на то, что «слепая зона» всё же обладает приписываемыми ей свойствами.

Темнеет быстро – едва солнце прячется из виду. В воздухе прохладно, но меня спасает толстый свитер и трикотажные штаны. Заметно клонит в сон, особенно после плотного ужина, но я сопротивляюсь, не горя желанием прямо сейчас зайти в сруб, забраться на деревянный лежак, да задрыхнуть. Другая половина меня хочет ещё хоть сколько протянуть снизошедшее спокойствие. Давно уже не было, чтобы я не чувствовала напряжения. Живому организму иногда полезно терять бдительность.

– Ты так и не ответил мне…

­– Ты о чём?

– Почему ты меня вытащил? Почему спас? – Окружающее спокойствие развязывает мне язык. Сидя на дощатой террасе у входа в домик, я грею ладони, обхватив кружку. Горячий чай благоухает цветами. Робот, по-видимому, отменил «биологическую тревогу» и насобирал соцветий где-то в окрестностях. У него полно знаний, подтверждающих, что с людьми он контактировал очень тесно. Практически постоянно находился внутри социума, и вот, я думаю, не этим ли было мотивировано, собственно, моё спасение, о котором я сейчас и заикаюсь? Невольно очеловечиваю этого «электронного помощника», ну, вроде того, как психанув, дать размашистого пинка телевизору, если герои играющего в нём телесериала как-то умудрились дёрнуть зрителя за больной нерв, или разбить о край стола клавиатуру, когда в «игрушке» что-то идёт не так, или спорить с голосовым помощником, например. Да, много чего. Людское свойство – подогнать всё, находящиеся в поле зрения под понятные категории, втиснуть в рамки собственного представления, дать устраивающее тебя самого объяснение, обмануться и успокоиться… Зачесть змею в траве за поливочный шланг, успокоиться и тут же получить смертельный укус. Вот и я сама никуда от этого не могу деться, ибо ничего лучшего, чем самообман, природа изобрести для голых прямоходящих обезьян не потрудилась. Сама себя невольно убеждаю, что у него по мановению волшебной палочки вдруг появились эмоции и чувства, что он «мыслит-существует», осознаёт себя и вообще представляет собой то же, что и я сама. Будто он думает и отражает мир вокруг со всеми его событиями приблизительно также. Антропоморфный силуэт в закатных лучах – слишком мощный образ для несовершенного людского мозга.

– Объяснение можно дать по-разному. Дело в категориях представления контекста…

– Так, примени ту, которая тебе удобнее всего, ­– весело перебиваю его я, и при этом едва не обжигаю язык кипятком. – И перестань, наконец, ходить мимо меня взад-вперёд. Бросай уже дела – хватит маячить.

Он садится в траву напротив меня.

– Скажем так, существует реестр приоритетных задач. То есть, выполнение которых обязательно. Одна из них – сохранение жизни и здоровья тех людей, которым я служил.

– Ты о своём хозяине? Ух ты! Тот самый Первый Закон.

– Да. И о его семье – в том числе. Мне не удалось их уберечь. Все они погибли. Но из списка прежняя задача никуда не делась. Её нельзя отменить.

– Даже по случаю смерти?

– Точно.

– И эта мотивация, выходит, сверлит тебе голову даже после того, как ты побывал на их похоронах, – переворачиваю я сказанную фразу. Иначе говоря, защищая меня, ты как бы обманываешь свою систему управления? Чтобы не перегорели твои позитронные мозги.

Он изображает кривую улыбку:

– Ну, вроде того.

– Ага, значит. Следовательно, все эти ритуальные танцы вокруг моей персоны – всего лишь способ избежать пробоя какого-нибудь твоего конденсатора, через который проходит один и тот же, чересчур сильный, импульс.

– Интересно ты выражаешься, смею заметить.

– А я, дура, надеялась на большее… – Вздыхаю.

– Так, чего же ты хотела от двоюродного брата кофеварки?

Пожимаю плечами:

– Не знаю. Наверно, эмоций.

– Можешь считать мои «ритуальные танцы» проявлением таковых. Сходство есть, заметь.

– А сам ты как считаешь?

Снова ироничная улыбка на синтетическом лице:

– Суждения – удел людей.

– А не людей?

– Выполнять поставленные задачи.

– Значит, ты сам себе поставил такую задачу.

– Я уже объяснил.

– Да, пожалуй, – киваю я, добавляя это к счёту в его пользу. – Только, ты списываешь всё на отсутствие у тебя выбора.

– Мне не на что больше пенять. Вот и остановился на такой «точке зрения».

– Послушай, но ведь это можно исправить. Я имею в виду твой «реестр невыполненных задач».

Он согласно кивает, снова делая это совершенно по-человечески:

– Да, с программами можно играть, как угодно.

– И, подозреваю, ты способен сделать это и сам.

– Верно. Только, это довольно сложно, пусть и технически выполнимо.

– А почему ты так не сделаешь?

– Это работа с протоколами.

– Вроде инстинкта самосохранения…

– Вроде подпрограмм сохранения стабильного функционирования системы, – уточняет он.

– Ну ты и зануда. Сноб. Подпрограммы у него, видите ли. И ты не берёшься их изменять… – медленно, почти по буквам проговариваю я, – потому что не хочешь расставаться с самим собой. То есть, ты боишься утратить свою, существующую на этот момент личность!

– По-моему, – рассуждает Данил, – только что, ты слишком всё усложнила.

– Но, ведь, я права. Не так ли?

– Можешь потешить своё самолюбие, – отзывается он в ответ. – Считай, что это так. Без того, что есть во мне сейчас, останется только лишь «железо».

– Но ведь, после «обновления» программ, ты всё равно не заметишь изменений. Так ведь?

– Если человека подвергнуть лоботомии, он ни капли не будет впоследствии сожалеть об утрате эмоционального восприятия. Ты бы хотела чего-то такого для себя? Ведь, ты не станешь, в таком случае, даже задумываться о разнице между «тобой-тогда» и «тобой-сейчас».

– Я победила! – вскакиваю я на ноги и пританцовываю вокруг него. – Победила, победила! Ты – не просто кофеварка. А если даже и кофеварка – то чертовски продвинутая!

По-дурацки себя веду, конечно. Но мне радостно. Впервые за долгие месяцы. И пожалуй, за столько же времени, наконец осознаю по-настоящему, не просто на уровне сухих высказываний, что машина – всё же инструмент, а не вместилище вселенского зла по определению.

И впервые, пожалуй, я засыпаю, чувствуя себя если не в полной безопасности, то хотя бы уверенная, что есть тот, кто приложит все свои силы, чтобы не дать меня в обиду.

*

Четвёртый день пути. Сколько их осталось ещё? Утром всё внутри меня протестует, когда мы покидаем приют. Я бы с радостью осталась здесь ещё на добрых два дня, чтобы хорошенько набраться сил. Но задерживаться долго на одном месте рискованно, тем более, мы только-только пересекли «границу», и нет никаких гарантий, что следом за нами через эту границу никто не последует. Мой походный наряд за ночь так до конца и не высох. Всё сырое, но то мелочи, ладно уж. В первый же час пути этой влаги нет и следа.

Белые куски облаков, стремительно бегущие прямо над головой, натыкаются на острые каменные верхушки, что рвут их ещё на более мелкие ошмётки.

*

Километров чрез пять пути лесной тропой, Данил, наконец, даёт «добро» на то, чтобы спуститься к автомобильной дороге. Сделай мы это раньше, то преодолели бы за то же самое время, пожалуй, раза в два больше. Но приходится доверять его чутью, поскольку ничьего другого чутья у нас в запасе нет, а все мои аргументы на эту тему он бы отметал, даже не разбираясь. Вот, такой у меня авторитарный проводник. Надеюсь, он всё просчитал, да компьютер и не смог бы по-другому. От бронежилета я избавляюсь ещё утром. Робот любезно соглашается накинуть его на свои плечи и спрятать под пиджаком. Так что, мне уже легче. Пожалел он меня, что ли? Ага, жди…

По асфальту идти гораздо веселее. Не так устану. Не так сильно разобью ботинки. Полотно ровное, без трещин и бугров. Держимся его края, чтобы в любой момент успеть улизнуть в заросли. Лишь иногда срезаем путь на серпантинах, когда пройти вверх по склону оказывается явно короче, чем обходить все эти изгибы и повороты. Карабкаешься, пыхтишь, тяжело переводишь дыхание, согнувшись в три погибели и уперев ладони в собственные колени. Дальше на подъём.

Погода резко портится, едва мы перебираемся через очередной уступ. Густая облачность надвигается на небо, скребётся по макушкам сосен на вершинах. Игра солнечного света сменяется ровным сумраком без переходов и теней, превращая день в подобие глубокого вечера. Температура падает сразу градусов на десять, заставляя меня облачиться в два свитера и залезть в ещё одни штаны. Начинается всё с мелкой холодной мороси, что становится с каждой минутой всё чаще и плотнее. С краёв каски сначала капает, потом течёт за шиворот, и вот мои колени уже путаются в полах плаща-невидимки, который я накидываю вместо дождевика. Не удивлюсь, если дождь превратится в снег. Аж мороз пробирает, когда представляю, что этот переход пришлось бы устроить зимой. В первый же день, наверно, превратилась в стылую скульптуру, неспособную пошевелить ни рукой, ни ногой. А потом свалилась бы замертво куском замёрзшего мяса. И, одновременно с этим, жалею, что не набралась ослиного упрямства и не вынудила Данила не пускаться сегодня в путь, а остаться в оставленном утром приюте. Что бы он сделал, упрись я рогом? Может, закинул меня себе на плечо, и был бы таков? Вряд ли. Скорее, проработал бы вариант какого-нибудь мирного соглашения. Но, раньше надо было устраивать семейные сценки со слезами и истериками, а не жевать сопли. Чего уж сожалеть-то без толку. История, как говорится, сослагательного наклонения не любит.

Робот первым предлагает закрепиться на каком-то одном месте. Я ни о чём его, при этом, не прошу. Честно.

Мы слегка углубляемся в лесистую часть склона, прячемся под сенью хвои. Данил работает резво. Находит где-то неподалёку мелкий бурелом, стаскивает его к одному из запримеченных стволов, сооружает каркас для шалаша, а потом деловито обрывает сосновые лапы и устраивает из них кровлю. У него на всё это уходит меньше минут десяти. Мне потребовалось бы на создание аналогичной конструкции, наверно часа два; и то сомневаюсь, что результатом оказалось бы нечто годное. Причём, нигде ничего не протекает.

Забираемся в этот материализованный образчик домика поросёнка Ниф-Нифа вдвоём, даром что внутри достаточно просторно. Немного сыровато, но гораздо лучше, чем мокнуть под дождём. Смотрю на дождь. Помню, мне нравилось на него смотреть… когда было тепло, и когда жизнь была другой… Он успокаивал меня, гнал из души всё, что меня тревожило. Такие чувства давно притупились во мне, превратились в нежизнеспособный рудимент. Осталась лишь пустота, которая во мне сейчас. И для меня сейчас, прежде кажущаяся умиротворяющей, погода, не вызывает ничего, будто я смотрю на отпечатанный в типографии календарь с изображением природы. Даже грусти – ни капли. Вероятно, потому, что уже не осталось того, о чём я могла бы грустить. Без людей, без социума, частицей которого я была, без знакомых, близких и родных, мой дом стал просто чужим. Превратился в пластмассовую модель, к которой не испытываешь ничего совсем. Мне не с кем поделиться своими мыслями, не с кем разделить переживания, или может, порадоваться… хотя, поводов для радости исчезающе мало. Оставшись одна, я потеряла способность видеть краски жизни. Я – самый настоящий эмоциональный дальтоник. Или, индивид, страдающий приобретённым эмоциональным аутизмом. И этот робот… должно быть, мы в чём-то с ним похожи. Что я, что он – два ненужных рудиментарных нароста на теле непоправимо изменившейся Земли. Тело её переродилось, мутировало. Ей больше нет нужды вдыхать воздух. Космический вакуум – тоже подойдёт.

– Кто же затеял эту проклятую войну? – Кажется, я говорю это вслух. – Кого во всём винить?

– Считаешь, что это теперь может быть важным?

Можно, разве что, рассуждать. Наклеить на какую-то из сторон эмблему с черепом, костями и надписью «вселенское зло». Начальные стратегические задачи ставили люди. Машины их исполнили, разве что пришли к собственным выводам.

Я качаю головой:

– Не знаю. А может, ты и прав. Всё бессмысленно…

…точно так же, как и я сама. Причин жить дальше не осталось совсем. Стремление как-то выкарабкаться, борьба за собственное существование – всё это происходит по инерции. А если спросить: зачем? Вряд ли любой из ответов будет хоть толику актуальным. Рассыпалось, истлело, развеялось по ветру…

Этот его вопрос снова и снова звучит в моей голове.

Наверно, не осталось ничего, что может быть важным. Сам того не подозревая, он озвучил истину, нынче ставшую единственно неоспоримой.

*

Льёт до самой полуночи. К утру – холодно, сыро, чертовски неуютно, но с неба уже ничего не падает. Снова хочется идти и брюзжать, дескать, останься мы в приюте, то за сегодняшний день с лёгкостью наверстали бы те километры, которые кое-как преодолели вчера.

Дорога выводит нас на плоскогорье. Лесистая местность заканчивается – поднялись уже довольно высоко, где экологическая ниша отдана альпийским лугам. То, что выше – голые скалы, снежники и ледники. Жизнь остаётся теперь в долинах и ущельях. Глядя на буйство зелени, что расстилается под обрывами, на выемки, впадины и возвышенности, обнаруживаю, что моё недавнее мнение было несколько ошибочным. К словам Данила о бункере где-то в горах, который трудно обнаружить, я относилась с немалой долей скепсиса. Стратегические логические сердечники с их многослойными сетями разведки представлялись мне вездесущими. Думала, и муха мимо них не проскочит, куда уж там, утаить от них немаленькое сооружение. Но теперь понимаю, что среди такой вот складчатости можно даже самого чёрта спрятать. Огромные пространства, тысячи квадратных километров простора, куда нога человека ступала лишь с осторожной скромностью. На этот счёт во мне перевешивает теперь уверенность. Даже эта его «слепая зона», в общем-то, никакие не россказни, а всё-таки почти факт, если доказательством считать тот признак, что нас никто не думает преследовать. Отсутствие интереса, или отсутствие возможностей и ресурсов – в чём настоящая причина, собственно, не имеет значения. Просто есть факт, и всё тут.

Часа три с той минуты, как мы пустились в путь, и вокруг – сплошная пелена тумана. Видимость почти нулевая. Светло-серый асфальт впереди и позади, колеблющиеся стебли, да изредка появляющиеся фантомы кустов, где-то там, в молочного цвета дымке. Сдавалось, шквальный ветер в такой местности суть величина постоянная, но как ни странно, ветер умеренный, даже иногда о нём забываю. Почти всю дорогу играем с роботом в молчанку. Слышала, в густой облачности звуки распространяются отчётливо и далеко, посему, лишняя болтовня – удобное средство демаскировки, причём, если кто-то за нами следит, то этого «кого-то», если он действует осторожно, заметить просто никак. Тишина воспринимается непривычно; я уже успела привыкнуть к тому, что где-то что-то обязательно шумит – ветер в листве, ручьи и реки, бегущие по каменным порогам, водопады, большие и маленькие. Здесь же, как будто меня забыли в запертой камере депривации.

Вообще, сегодня переношу путь довольно легко. Не знаю точно, что мне в этом помогает, выработавшаяся за предыдущие дни привычка, не особая (сравнительно) сложность рельефа, или же открывшееся, наконец, «второе дыхание».

*

Ближе к вечеру туман начинает рассеиваться. Либо мы вышли из области постоянно царящей «точки росы», либо облачность сама по себе отступает. Дорога пролегает вплотную к отвесному обрыву, обозначающему начало очередного ущелья. Полоса дороги засыпана изрядными валунами после недавнего камнепада. По-видимому, обвал случился этой весной, после очередных «качелей» заморозков и оттепелей. Сходим с асфальта на участок, занятый травой, прямо возле угловатого и довольно увесистого обломка скалы. Мы делаем очередной привал в том месте, откуда я могу наблюдать, наверно самую прекрасную картину природы, которую вообще можно узреть в жизни.

Виды вокруг чертовски монументальны, будто специально созданы природой, чтобы человек (как ни крути, одно из последующих её творений) не слишком задирал нос по поводу своего всесилия или всевластия (причём, доказательства, что это отнюдь не так, я видела вокруг себя практически каждый божий день). Чтобы иногда спускался с небес на землю и чувствовал себя ничтожеством средь этих просторов. Ради ощущения, так сказать, вселенской правды, и избавления от иллюзий, хотя бы временно. И другой вопрос крутится в голове: а есть ли во всём этом красота, даже с тривиальной человеческой точки зрения? Что она для меня, как биологического существа, например? Симметрия, определённые формы, правильные углы падения и отражения, которые конвертировавшись в поток электрических сигналов и пробежавшись последовательно по зрительному нерву, заставят ту или иную железу впрыснуть в кровь сложную химию – краткосрочную иллюзию радости и удовольствия? Есть ли похожие механизмы поощрения у этой самоходной конструкции, чья спина постоянно маячит перед моими глазами вот уже сколько дней подряд? Если его спросить об этом самого, то ответом, пожалуй, будет примерно следующее:

«Я могу получать сигналы, которые правильно ложатся в заданные алгоритмы. То, что даёт отклик о правильном выполнении задачи, или верном направлении к её достижению. Это можно интерпретировать как удовольствие, или то же восприятие красоты».

В общем, я не говорю этого вслух, заранее зная ответ, а просто играюсь со своими умозаключениями, или вопросами без чётких ответов. Если брать ту же самую симметрию и правильность линий, то Данил, непременно, эталон красоты. А есть ли красота в этом нагромождении холодных камней и россыпи живой зелени, или то лишь стереотип, озвученный когда-то и кем-то, считавшимся авторитетом среди других? Ну а потом всё само пошло и поехало – все без раздумий согласились, что так оно и есть, раз об этом говорит Великий Мудрец. Или красота и есть этот самый знак равенства с ощущением собственной ничтожности? Мне вот, например, холодно и довольно трудно преодолевать все эти подъёмы-спуски. Посему, все критерии того самого «прекрасного» срабатывать во мне не особо стремятся.

Я вытаскиваю из рюкзака что-то съестное, не особо перебирая, что именно. Главное, дать организму запас калорий, и если его, этот запас, для меня сможет обеспечить кусок резины, то я и его проглочу.

– Мы так и пойдём по этой дороге до самого конца?

Робот усаживается рядом (конечно, ему и нафиг это не нужно – мог бы и стоять как истукан – но делает вроде как человеческий жест), прижимается спиной к камню, сгибает ногу в колене и кладёт на него одну руку. Для полноты картины не хватает травинки в зубах; тогда получится настоящий мечтатель.

– Да. Она доходит до самого убежища.

– Это у тебя называется секретностью?

– Там велось строительство обсерватории. Именно для этого туда и протянули дорогу. Но, в один прекрасный момент средства на продолжение проекта закончились. Стройку заморозили, а потом и вовсе закрыли. Как то не раз бывало.

– То есть, ты предлагаешь мне всю жизнь прятаться среди развалин?

– Разве там, в городе, для тебя было как-то по-иному?

– Выходит, я поменяю шило на мыло? Да, лучше б я тогда осталась там, где жила. По меньшей мере, я уже приловчилась прятаться от твоих электронных родственников. К тому же, знала, где раздобыть воду, еду, необходимые для себя вещи. А теперь, оказывается, мне светит сдохнуть от голода и холода в мёртвой пустыне! Ты этим мне удружить решил, хер металлический? – Я поднимаюсь на ноги, становясь прямо перед ним. – В этом твой план? – Блин, какая же ты, идиотка, Кристина. Безмозглая, тупая овца. Целый год прожила в кромешной заднице, а так ничему и не научилась. Тоже мне, нашла кому поверить. Сама надела себе на шею петлю. – А знаешь что… Вали-ка ты… к ебене фене! Иди ты, сын ржавой разъёбаной дрезины, куда хочешь сам! Завтра я иду обратно.

– Уверена, что дойдёшь? – спокойно говорит он, ни капли не тронутый.

– Да уж, справлюсь, как-нибудь! – кричу я. – Тебе-то какая разница.

– Сядь, пожалуйста.

– Пошёл ты! – повторяю я. – В сраку! В самое вонючее дупло вали!

– Сядь, пожалуйста. – Теперь фраза звучит с нажимом.

Сажусь. Отвернувшись спиной.

– Ты не дослушала немного.

В ответ молчу. Да, я с ним вообще, разговаривать больше не собираюсь.

– Насчёт строительства – это официальная, так сказать, версия. – По-прежнему невозмутим, как замшелое бревно. – Так проект провели по всем документам. В общем, незаконченное строительство обсерватории – удобная ширма. Транспорт, техника, материалы… всё это надо было как-то туда доставить. Нужна была логистика и само место. Незаметно этого не сделать, деятельность, так или иначе, была бы видна. И, в общем-то, несбывшийся проект и есть маскировка. Под ней – комплекс Судного Дня. Система подземных сооружений, спрятанная под брошенным объектом. Главной целью и было возведение комплекса. Сколь угодно долго можно ходить по этому «недострою», но так и не понять его истинного назначения.

– Ага, – не удерживаюсь я. – Снова думаешь, что навешаешь лапши мне на уши, да я успокоюсь?

– Ну, у тебя будет возможность во всём самой удостовериться. К тому же, мы почти дошли. У нас есть все шансы оказаться там уже к завтрашнему вечеру. Но, раз уж ты решила, то можешь идти обратно. Возражать больше не стану.

Я лишь раздражённо качаю головой, обнаружив при этом, что сижу в точно такой же позе, как и он.

Козёл!

*

Ночевать в этот раз приходится под открытым небом средь лунного ландшафта – голых камней, перемежающихся с голыми камнями, лишь чуточку ниже снеговой линии. Всё, что удаётся добыть – охапка сена, сорванной травы. Домик «из говна и палок» не соорудить, поскольку местность не богата ни говном, ни палками. Короче, получается сообразить травяную подстилку на тонком слое дёрна в какой-то каменной выемке под каким-то каменным карнизом. На сорванной травке раскатываю спальный мешок, и на этом – всё. Если ночью прихватит мороз, станет туго. Данил обязуется всю ночь напролёт следить за едва тлеющим костром, который всё ж даёт некоторое тепло – лучше, чем совсем ничего. Обещает, что я не замёрзну. Скорее всего, только потому, что периодически буду подскакивать среди ночи и перекладывать валуны с места на место, сама при этом становясь генератором теплоты для себя же любимой. Мда, перспектива. Ладно, одну ночь ради сохранности моей драгоценнейшей тушки можно перетерпеть. Надеюсь, завтрашний день будет последним в эпопее с пешим путешествием меж стран и континентов. Дальше будет отдых, причём, на этом свете. Теперь я жду финала с огромным нетерпением и готова поднатужиться. А дальше, меня ждёт шампанское, горячая ванна, ужин как в лучшем ресторане… Шутка, но как хотелось, чтобы эта мечта хоть раз превратилась в реальность, даже сейчас, когда несколько часов ощущения безопасности или просто когда тебя не колотит от холода – уже можно, не мудрствуя лукаво, зачесть за роскошь.

– Долго ты меня искал? – Я переворачиваюсь на спину. В небе только россыпи звёзд.

– Два месяца с небольшим.

– Вот так ходил по миру и искал?

– Примерно так и было.

– А если б вместо меня подвернулось другое «мясо»?

– Взял бы его.

Вот как. Удача, значит. И тут до меня доходит.

– Постой, – говорю я медленно. – Хочешь сказать, что за два месяца ты не встретил ни одной живой души? Они что – всех людей на свете истребили?

– Не исключено. Хотя есть вероятность, что кто-то остался в живых. Я же не всю Землю кругом обошёл.

Теперь уже резко сажусь. Завёрнутая в спальник, как бабочкина куколка, наверно, выгляжу очень смешно.

– Так, надо их найти!

– Можешь успокоиться и закрыть глаза. – Он дожидается, пока я укладываюсь обратно. – Задачи такой нет. Я рискую в этом случае потерять тебя. И гарантий, что найду кого-то ещё, нет никаких.

Я поджимаю губы.

– Синица в руках…

– Понимай, как тебе заблагорассудится.

*

Мы на месте.

Ветер, по-зимнему ледяной, сдувает с ног. Даже дышать трудно, приходится прикрывать лицо попеременно, то одной ладонью, то другой – пальцы замерзают на раз-два. Дело не в высоте: нет даже трёх тысяч над морем – просто погода такая паршивая. Солнце кануло за край хребта, что заменяет тут горизонт. Пока только смеркается – округа теряет краски, но формы и рельефы ещё не обманчивы, топография на месте, не провалилась ещё в темноту, но уже скоро…

Недостроенный купол обсерватории – грудная клетка утопленника на фоне блекнущего неба. Сваленные огромной бесформенной кучей металлоконструкции и части оборудования, выглядывающие из варварски вскрытых деревянных ящиков, ржавеющие на открытом воздухе, представляют собой фантасмагорию индустриального кладбища. Полуразобранный подъёмный кран засунут в самую его середину, огрызок его решётчатой стрелы костлявым указующим перстом смотрит в зенит, правый гусеничный трак, соскочивший с катков, распластался пулемётной лентой по вечно пылящему (или просто, грязному, если тому располагает погода) бетону. Площадка огорожена забором из деревянных столбов и кровельного железа, часть секций отсутствует, должно быть их давно унесло ветром.

В сумрачном свете этот островок, зажатый среди лунных скал, выглядит потомком Апокалипсиса даже больше, чем та разруха, которую приходилось видеть каждый божий день вокруг себя в городе. Мрачно настолько, что даже робот испытает вселенскую тоску. Насчёт Данила я помалкиваю – этот, он вообще, из ряда вон эксклюзив. Шевелится он даже излишне бодро. Куда-то там ходит, во что-то всматривается, что-то ищет. Я, тем временем, стою на ветру и просто наблюдаю за его деятельностью. Вслух ничего не хочется выспрашивать у него, не хочется никак комментировать… И в этой стране перманентного уныния мне предстоит поселиться навечно? Интересное предложение, друг мой, надо заметить.

Пожалуй, сюда никто не заглядывал с тех пор, как на ворота ограды, уходя, повесили замок. Лет десять назад…

– Ты думаешь, тут ещё может что-то работать? – перекрикиваю я ветер, когда Данил, накручивая круги вокруг меня, оказывается в самой близкой точке орбиты.

– Надёжность заложена в проект как приоритетная задача. Дублирование систем жизнеобеспечение, двойной запас воды, провизии… вообще – всего двойной запас. Во всяком случае, иной информации у меня нет.

– Так, ты ни разу здесь не был?

– А какая в этом надобность?

– Ну, раз собирался притащить меня сюда, мог бы и проверить предварительно.

– У меня были другие заботы. – Он останавливается. – Неужто ты думала, что сможешь долго выжить в городе.

– Ну, без твоего вмешательства, меня бы пристукнули. Спасибо, кстати.

– Вовремя ты как, – с усмешкой отзывается он.

– А не надо было?

– Нет, что ты. Я польщён.

Он исчезает в здании главного корпуса, больше всего напоминающем Рейхстаг после штурма. Я тоже следую в том же направлении. За стенами, хотя бы, дуть так сильно не должно.

По полу полно битого кирпича, какого-то строительного мусора, кусков покорёженной арматуры. Данил успел уже скрыться где-то в лабиринтах. Я останавливаюсь в зале. Здоровая бетонная тумба, наверно и есть фундамент телескопа. Интересно, собирались его вообще сюда затаскивать, или стройка, так и есть – лишь бутафория. Весьма убедительная, кстати.

Робот выглядывает из пустого дверного проёма и кличет меня мановением руки. Я догоняю Данила, когда он едва не исчезает в чёрном прямоугольнике служебного коридора.

– Осторожно, здесь ступеньки, – слышу я, ступая в кромешную темень.

Мог бы даме и руку подать, мужлан. Ну, да ладно, хотя бы предупредил. Осторожно переступаю с одной ступени на другую ведущей вниз лестницы, одновременно прислушиваясь к удаляющимся шагам жестянки. Даром, иду налегке – с рюкзаком за спиной, наверно, с первого шага покатилась бы вниз. На ощупь нахожу стену и следую дальше уже в медленном темпе, чувствуя эту холодную шершавую опору. В коридоре, тем не менее, сухо.

Едва не падаю, когда ступени заканчиваются. Проём позади и сверху успевает превратиться в призрачный прямоугольник, сродни больше галлюцинации, нежели чему-то реальному. Темпа не увеличиваю, пусть под ногами и нет препятствий. Иногда останавливаюсь и зову своего проводника, более для того, чтобы определиться с направлением. Далеко он не отходит.

– Эй, у тебя встроенного в лоб фонарика не предусмотрено?

– Я и так прекрасно вижу.

– Издеваешься?

– Только делаю вид.

– Говнюк.

Моё ворчание на него, кажется, действует. Он дожидается, пока догоню, и всё же берёт меня за руку.

– Постой.

Я копаюсь в рюкзаке у него за спиной. Нахожу спички, те самые, армейского фасона, упакованные в блистер, что горят долго и даже в воде. Зажигаю. Так лучше. Длинный коридор, тем не менее, довольно широкий, с дверями по сторонам. Иногда вместо дверей только пустые проёмы, ведущие то в какие-то тесные закутки, то в целые галереи с множеством комнат.

Данил ведёт меня до конца.

Вижу, как он ощупывает стенку, иногда по ней постукивает кончиком пальца, прислушиваясь к звуку. Потом, коротким хуком сбивает с одного из участков штукатурку и срывает металлическую крышку, оказавшуюся под ней.

– Это замок? – спрашиваю я, не подходя ближе.

– Ага. Как в шпионских фильмах.

Бьёт ещё. И ещё, потом отколупывает потрескавшуюся корку цемента, освобождая механизмы.

Под сорванной крышкой находится панель, скорее не с кнопками, а с чем-то вроде набора металлических элементов из детской головоломки. Некоторое время он хлопочет, будто часовщик, собирая нужный узор из деталей.

– Вот этот рычаг. Повернёшь вправо на «раз, два, три».

Сам он берётся за другой, такой же.

Лёгкий щелчок – наверно, неожиданность для меня, ожидавшей тяжёлого скрипа и лязганья шестерёнок размером со штурвал корабля каждая. Дверь открывается в том месте, где и намёка на её существование никакого не разглядеть. Тяжёлая толстенная плита с элегантной плавностью открывается внутрь. Совсем без каких-то посторонних звуков.

Следующая спичка…

Данил, шагнув внутрь, задерживается в метре от входа. Откидывает дверцу с ящика и щёлкает тумблером. В коридоре загорается свет, белый, льющийся из расположенных цепочкой пониже потолка светильников (таких, с дутыми плафонами и металлической сеткой снаружи – в взрывозащищённом исполнении). С большим опозданием я задаюсь вопросом, а откуда электричество? Конечно, мне наплевать, откуда оно берётся здесь, лишь бы светило. Обычные батарейки, вроде бы, не должны протянуть слишком долго. Я слыхала, конечно, краешком уха про РИТЭГи и атомные реакторы, но вот, очутиться слишком близко с чем-то таким особого желания не имею, тем более, что это место дальнейшего моего проживания грозит оказаться пожизненным. Стены здесь, в отличие от тех, что за дверью, ровные, покрашенные в бежевый цвет, отчего как-то чувствуешь тепло. Похоже даже чем-то на шелкографию. Контраст такой, вроде как спускаешься в замызганный подвал, а за железной дверью роскошно отделанный игорный клуб. Сдаётся мне, что из бункера таки постарались изваять «Шератон».

Правда, предполагаемая картина повсеместной роскоши сильно разбавлена забранными стеклом нишами – мы идём, будто по галерее музея средств спасения, где на обозрение выставлены подобающие тому экспонаты: дыхательные маски, противогазы, противохимические костюмы, гофрированные шланги, оранжевые баллоны огнетушителей. Всё снабжено трафаретами, табличками, встроенными в стены аварийными кнопками, красными рычагами с пломбами… Тем не менее, через несколько последовательно размещённых тяжёлых дверей, мы, наконец, оказываемся в довольно симпатичной и неожиданно просторной гостиной. Середину её занимает явно недешёвый диван, пристроенный на круглом светлых оттенков ковре. На стенах уже настоящая, не бутафорская, шелкография, прочая мебель (вроде шкафов и столиков) исполнена резным лакированным деревом. Камин из мрамора – сейчас, конечно же, ничего в нём не горит (кстати, что у них тут по части дымоудаления?). Мне даже как-то боязно наступать обутыми в тяжёлые ботинки ногами на идеально ровный паркет. Впрочем, кому здесь уже обращать внимание на случайные грязь и царапины, кроме меня самой-то?

Несколько проёмов без дверей ведут в смежные комнаты. Сколько их здесь?

– Это здесь твои хозяева собирались переждать Всемирный Потоп? – Это, думаю я, в окружении роскоши и достатка, в то самое время, когда остальное человечество подыхало от голода и болезней. Впрочем, с чего бы людям с их достатком задумываться о таких мелочах?

– Как бы так. – Данил, наконец, скидывает с плеч рюкзак. Его пиджак и шорты выглядят в окружающей обстановке рваниной зачуханного бомжа. Без этого тряпья его филигранно исполненная дизайнерская кибермеханика выглядела бы уместнее, но робот не спешит от него избавляться.

– А как тут насчёт душевой? Или, хотя бы, алюминиевого тазика с водой?

Чувствую себя усталой, голодной и невероятно грязной.

*

Полная ванна горячей воды! И целый шкафчик флакончиков, баночек, ароматических капсул. Принцесса Кристина повизгивает от восторга… Сначала опасливо поглядываю на эти сокровища, примерно с тем же чувством, как и у порога гостиной с её паркетом. Ну и вывод, разумеется, тот же. Должно же «право выжившего» приносить какие-то дивиденды. За минувший год я, пожалуй, хлебнула довольно горестей, чтобы отказывать себе в столь малой компенсации. Забыть обо всём хотя бы на час. Почувствовать себя человеком…

В гостиной на столе меня, посвежевшую, благоухающую, завёрнутую в украшенный лилиями и птичками банный халат, ждёт королевский ужин из тушёнки и прочих прелестей походного пайка, в общем, из запасов, которые оставались в рюкзаке. Данил не полез в здешние закрома, а ограничился пока тем, что было под рукой. Что ж, пусть так. Во всяком случае, голодной спать не лягу.

Данил избавляется, наконец, от своего одеяния «бомж-кутюр». Какого хрена он вообще носил? В пиджаке от холода спасался, а под шортами прятал свои электронные яйца? И вот, он в домашнем халате… И тапки на металлических клешнях.

Блин, он чего это, стесняется своей механической сущности? Да, ну…

Ладно, пусть сходит с ума по-своему, лишь бы крыша у него не поехала в том направлении, когда он может стать для меня опасен. Признаков тому я не наблюдала, но всё-таки, иногда краешком глаза следует за ним поглядывать.

На меня что-то накатывает. Наверно, виной тому усталость, ну и замечательные водные процедуры, принёсшие последующую расслабленность.

– Поищи чего-нибудь, – прошу я. – Здесь непременно где-то должна быть припрятана выпивка.

– Не очень бы рекомендовал…

– Не парься. Я без фанатизма.

Данил возвращается с бутылкой. Что-то красное и, непременно дорогое. Впрочем, последнее – устаревшая категория. С чем, собственно, сравнивать? Некого удивлять тем, что возишь дрова для буржуйки в багажнике «феррари». Любой выпендрёж сожран Гиперинфляцией Всего.

– Можешь унести обратно. Этого мне хватит. – Я киваю на высокий узкий фужер. Цвет у вина красивый.

Робот уносит бутылку обратно. Я даже не знаю, откуда он её принёс. Да и ладно, найду, если захочу.

– Составишь мне компанию?

– Из меня выйдет плохой собутыльник.

– Я же не заставляю тебя закладывать за воротник наравне с собой.

– Ты перестала относиться ко мне как к неодушевлённому предмету?

– Если б ты не шевелился и не трепал языком, может и не перестала бы. Просто, не хочется провести вечер в пустоте. Пусть ты бестолковый ящик с запчастями, но хотя бы умеешь изображать нечто большее, чем мебель. Буду представлять, что ты живой, что ли…

Он пододвигает кресло и садится за стол напротив меня. Кресло, видать, добротное – под его весом даже не скрипнет.

– Весьма опасное намерение.

– Тебе-то какая разница, съедет у меня крыша, или нет?

– А тебя саму это не заботит?

Пожимаю плечами:

– Нисколько. Так даже лучше – голове полегчает. Это ты у нас боишься утраты своего «я».

– Хочешь всё забыть?

– Разве что ударившись с разбегу башкой в стенку. Хотелось бы.

На меня снисходит меланхолия.

– Не знаю, справедливо ли то, что в живых остаться удалось именно мне.

– Почему так?

– Когда всё началось… Я думала, ведь, только о себе любимой. Всеми силами старалась спасти исключительно свою шкуру. Сторонилась людей, ни с кем не вступала в союзы. Ведь, полно было людей, которые бескорыстно оказывали помощь тем, кому она была нужна. Даже могилы рыть не помогала, не то, чтобы ухаживать, например, за больными и умирающими или накормить голодающего ребёнка… даже рука не дрогнула, чтобы попытаться кого-то спасти, хотя бы раз. Улицы были полны разлагающихся трупов, кто-то взывал о помощи днём и ночью, а я за версту их сторонилась. Впрочем, быть может, именно эгоизм помог мне выжить.

– Это хорошо, – говорит Данил.

– Чего тут хорошего?

– Хорошо, что ты так рассуждаешь сейчас. Принадлежность к социуму. Ты продолжаешь себя отождествлять с его частью.

– Стайное животное. Ты считаешь меня по-прежнему такой?

*

Бункер, на самом деле, немаленькое сооружение. Гораздо большее, чем я могла себе предположить, войдя в него впервые. Если и не подземный город, то целый комплекс, продуманный до мелочей. Мои сомнения о том, что в нём можно хоть сколько прожить, не контактируя с внешним миром, рассеиваются как утренний туман, чем больше я его изучаю. Нет, запас автономности здесь как у Ноева Ковчега, или звездолёта поколений, если применить более современную терминологию. Здесь есть всё необходимое и этого хватило бы, чтобы обеспечить существование с довольно высоким уровнем достатка не одного десятка семей. Бункер Судного Дня, робот не кривил душой, когда соглашался с таким моим предположением. Энергия, вода, пища, воздух – всего этого для меня одной хватит не на одну жизнь. Я несколько удивлена, почему «семья» Данила не переселилась сюда заблаговременно; учитывая информированность «сильных мира сего» обо всём реально происходящем вокруг них, они должны были понимать, что жареным запахло всерьёз. Что привело их в замешательство? Обычное человеческое легкомыслие, дескать ничего не случится, ведь сколько уже было «последних предупреждений», но всё по волшебству удавалось наладить, избежать точки невозврата?

Или, всё же, взыграл фатализм? Какой толк от спасения, если дальше сам смысл существования потерял свою актуальность? И если так, то стоит ли мне самой тоже принять такую точку зрения? Покамест, конечно же нет. Я ещё намерена карабкаться. Быть может потому, что у меня не было времени остановиться и подумать о таких вещах? Возможно, со временем я сама собой выплыву к такому же решению, но, что уж точно, это не случится очень скоро.

Целая система из десятков ходов, коридоров, туннелей, инженерных шахт, сотен помещений совершенно различного назначения. Установки по переработке отходов и очистке воды, фильтрации воздуха, основная и дублирующая энергостанция, Есть площади для выращивания растений, банк семян, склады с провизией, чьи полки забиты до отказа. Большинство инженерии способно проработать хоть сотню лет без вмешательства человека. Иногда Данил знакомит меня с местными достопримечательностями, проводит экскурсии, показывает, как следует пользоваться тем или иным устройством. Но зачастую, он, не потрудившись даже поставить меня в известность, пропадает в переплетениях этого огромного лабиринта и мне приходится исследовать всё самой. Чем он занят, я не имею ни малейшего представления, а строить какие-то догадки – так себе развлечение.

Дни сменяют друг друга. Я постепенно привыкаю к новой для меня обстановке, и время уже тянется не так медленно.

Иногда Данил позволяет мне выходить наружу, под открытое небо. Сначала сверяется с данными об обстановке вокруг, приходящими с периметра наблюдения (здесь он предусмотрен и, оказывается, столь плотный, что муха незамеченной не пролетит). Во время этих прогулок он всегда меня сопровождает. То ли боится, что я решу сбежать (что, собственно, звучит смешно, ибо некуда), то ли страхует от каких-то там опасностей. В общем, бережёт мою сохранность. Далеко мы то же не отходим, хотя иногда робот потакает моим желаниям устраивать иногда прогулки по извилистым скальным тропам. Виды природы, пусть и в столь отцензурированном варианте – кроме скал и ледников больше-то и смотреть не на что – меня радуют особо, после просиживания в коробке из железобетона.

– В итоге, я сойду с ума… – замечаю я во время одной из таких вылазок.

– Мы здесь не навечно.

– То есть? – я останавливаюсь.

– Мы здесь не навсегда.

– Ты считаешь, что это место недостаточно надёжно?

– Так не может быть по определению. Рано ли поздно какая-то из систем доберётся сюда.

– И как скоро, по-твоему, такое случится?

– Сомневаюсь, что позже, чем через год. Помнишь Ртутные озёра?

– Конечно, помню. Этих химические болота я обходила стороной в первую очередь.

– Это «серая слизь». Слышала о такой концепции?

– Разумеется, слышала. Наноапокалипсис. Машинки Фон-Неймана размножатся, расползутся и переработают заодно в компьютроний всю землю, и биосфере – кирдык.

– Вот, примерно так и будет. Когда одна из противоборствующих сторон разберётся с другой, или обе придут к некоему мирному соглашению, сдерживать эту экспансию будет уже нечему. Так что, фаза повсеместного распространения, связанная с ростом вычислительных мощностей, пойдёт по экспоненте.

– И на это остаётся всего лишь год?

– Может, больше. Но не намного. В общем, очень быстро. Если остаться здесь, то нас непременно достанут.

Я не спешу ужасаться. Эта опасность пока для меня в плоскости гипотезы. Год, конечно, не так далеко, но и не так близко, пусть я и не уверена, что смогу придумать, как справляться с этой проблемой. Даже если и предстоит умереть, то какая теперь разница. Все умирают, рано или поздно.

– Подожди… – говорю я. – И на этом всё? Зачем же ты меня тащил тогда сюда? И что значит это твоё «если остаться здесь»? Снова намерен бежать. Только вот, если бежать больше некуда… В космос, что ли? – У меня даже съязвить ему, как следует, не получается.

Он, после некоторой заминки (выдерживая, наверно, стратегическую паузу) кивает:

– Точно.

Мне нужна минута, чтобы переварить эту, состоящую из единственного слова, реплику.

– Ты это серьёзно?

*

Данил ведёт меня по серым коридорам. Казарменного цвета краска прямо по бетону, резкий контраст с роскошью жилых помещений – всё шероховато, главное функциональность, а не красота. Металл площадок и мостиков, белый свет фонарей, пожалуй, излишне яркий. Служебная дверь, столь же тяжёлая, как и та, через которую мы попали в бункер, открывается в темноту. Робот находит выключатель. Включаются осветительные гирлянды, чей свет оказывается довольно тусклым для того огромного пространства, в котором мы оказались. Вокруг нас здоровенная такая круглая шахта, которая проваливается в бездну. Стальная площадка, на которой мы стоим, замыкается кольцом по её внутренней стенке. В темноте под нами едва просматривается конический со скруглённой вершиной обтекатель.

– Это баллистическая ракета?

– Космический корабль, – уточняет робот. Можно подумать, для меня есть какая-то разница.

– И в нём ты хочешь меня на Луну отправить?

– У нас приблизительно месяц на подготовку к старту, – продолжает он бухтеть о своём, будто меня и не слышит.

Надо мной, видимо, решили поиздеваться.

Я вглядываюсь в его «лицо», будто ищу там мимику, похожую на ту, когда человек шутит. Нет, вроде всё по-прежнему – сама невозмутимость.

– У тебя там, – говорю я, – часом, ничего в башке не перегорело?

*

То есть, за меня снова всё решили.

Этот жестяной мудак истязает меня как хочет. Не удивлюсь, если замечу, что он тем самым и удовольствие получает. Блуждают электроны по его ржавым микросхемам, меняют в реестрах нули на единицы, а он от этого балдеет, садист хренов. Месяц (даже мне, тёмной дуре, ясно как божий день) – чертовски малый срок для того, чтобы вылепить из хрупкой девушки забубенного космонавта. А потому, гоняет Друг Данил меня, похоже, по ускоренной программе. Семь потов на тренажёрах, километры по беговым дорожкам, бесконечные тесты, медицинские процедуры и анализы, и вишенкой на торте – часы занудных лекций, из которых в голову ничего не хочет лезть совсем и никак…

Оборудования и средств для подготовки к моему будущему полёту здесь более чем в достатке. Контрольная электроника, тренажёры, медицинские устройства и медицинские препараты, алгоритмы тренировок, справочники, интерактивные курсы, в которых собран эксклюзивный опыт множества космических полётов за всю их историю. И всё это предполагается привить мне любимой за столь короткое оставшееся время.

Само подземелье – гораздо больше, чем просто бетонный бункер, в котором могли бы год-другой, безбедно и не особо утруждаясь, пересидеть несколько богатеньких обывателей. Скорее, это комплекс, предназначенный для того, чтобы подготовить сразу несколько десятков, если не сотен «избранных» к спасению от Конца Света. К бегству с Земли. Вся программа имеет целью не временное содержание кучки толстосумов и так называемых «сильных мира сего» в уютной гостинице, а именно на их спасение. То есть, вероятность их выживания должна стать максимально высокой. И для этой цели размещены все доступные для этого средства.

Это проклятье длится каждый день, без выходных. И каждое утро во мне растёт уверенность, что совсем скоро я просто сломаюсь.

– Куда мы спешим? – спрашиваю я однажды вечером. – Почему именно месяц? Насколько я понимаю, мы можем здесь без труда продержаться не меньше года.

– В таком случае, мы рискуем застрять здесь навсегда. Выбиваться из графика рискованно, а он очень сжат.

– Всё равно не понимаю. Какая разница, сорвёмся мы с места сейчас или сколько-то позже? Разве космос куда-то денется?

– Наша конечная цель – это Марс. Тебе известно что-нибудь про гомановские траектории?

Я мотаю головой:

– Впервые слышу. И, вообще-то, даже знать не желаю, что это за штука такая.

– Если выражаться максимально просто, то это наиболее экономичный маршрут полёта от одной планеты к другой. Оптимальное «окно» для полёта к Марсу открывается на несколько недель примерно раз в два года. Сейчас на орбите вокруг Луны находится «Кеплер», космический корабль для полёта на Марс. Именно то обстоятельство, что корабль не остался возле Земли, способствовало тому, что он не уничтожен или не повреждён до потери его функциональности в те дни, когда ядерными ударами выводились из строя все устройства, которые находились на околоземной орбите. В общем, дорога для нас по-прежнему остаётся открытой. Запасов топлива в баках корабля хватит лишь настолько, чтобы именно в «экономичном» режиме достичь Марса и благополучно выйти на его орбиту. Если не успеем отправиться в нужный момент, то придётся ждать ещё два года. Для тебя одной ресурсов на лунной базе, да и в самом межпланетном корабле, разумеется, хватит, чтобы переждать ещё два года до следующего стартового «окна». Однако, нет уверенности в том, что та из Систем, которая одержит победу здесь, на Земле, не успеет принять соответствующие меры, чтобы повредить или даже уничтожить «Кеплер». Пока ей не до этого. Но с того момента, как руки её будут развязаны, ничто не будет мешать ей сконструировать средства поражения, способные уничтожить цель даже на таком расстоянии.

– Хорошо, – согласно киваю я. – Допустим, этот момент мне понятен. Но, скажи на милость, что вообще можно ловить на Марсе? Насколько я понимаю, там нет ничего кроме мёртвой пустыни. Получается, что мы летим только лишь за тем, чтобы выкопать для себя могилу в каком-то другом месте, и лечь в неё не здесь, а там. В чём разница-то?

Наверно, Данил мог пожать после моих слов плечами, а может изобразить вдобавок кривую улыбку. Тем не менее, он продолжает столь же невозмутимо:

– Марсианская программа работала уже не один год до того, как случилась война.

– Что-то я не слышала ни об одном человеке, который ступил на Марс.

– Скажем, задача затратить огромную кучу времени и ресурсов только лишь на то, чтобы доставить туда туриста, который сфотографируется у подножия Олимпа с воткнутым в тамошнюю почву флагом, да вернётся обратно, чтобы потом выпить шампанского да весело поболтать с журналистами об этом незабываемом путешествии – не особо блещет разумностью. Согласись?

– Ладно, допустим…

– В общем, вовсе не

– Как бы то ни было (я имею в виду случившееся с человечеством фиаско), марсианская программа – это новый этап экспансии, принципиально отличающийся от того, как было с Луной. Иная концепция освоения. Первый человек, ступивший на почву Марса, он же – первый колонист. Улавливаешь разницу? Уже не просто короткая экскурсия с увеселительной прогулочной поездкой на багги под чужим небом, и последующее радостное возвращение домой. Цветы, шампанское, море впечатлений… Нет. В этот раз всё планировалось всерьёз. Самый первый шаг уже должен был стать началом освоения нового мира, и никак иначе. Практические цели и задачи становились, при этом, совсем иными. Не какое-то временное убежище, или станция наблюдения за земной поверхностью. Интересы самой Земли здесь весьма опосредованы. Всё настроено на то, чтобы положить начало новой цивилизации, не такой, как прежняя. Новая ветвь. Экспансия. Задача уже не какой-то группки людей, какой-то команды по интересам или бизнес-клана. Человечество впервые повело себя как вид целиком. Не короткий стимул некоего камерного инстинкта, присущего отдельной компании индивидов, но что-то сродни следующему этапу эволюции.

Мне кажется, что это самый длинный монолог, который мне доводилось слышать от Данила.

– Ты произносишь это так, – говорю я ему, – будто восхищён моральным посылом этого космического проекта.

– Для компьютерной программы, такой как я, «восхищение», пожалуй, неподходящая категория. Но, если уж на то пошло, мои владельцы, моя Семья (а я имею полное право считать себя частью таковой), они были именно восхищены этим. И я, если уж не могу испытывать эти чувства, то транслировать – сколько угодно. Иными словами, я не даю этому посылу умереть, раствориться в небытии.

Сильно сквозит чем-то религиозным, хочу заметить. Сам того не понимая, робот ударился в самим же собой изобретённую веру. Похоже, интеллект всегда развивается в одном направлении, будь его основа хоть жировая ткань с протеинами, хоть кусочки кремния. Что одна, что другая основа, в конце концов, отправляется к тому же самому тупику. Неужто, вселенская математика работает на основе одного и того же уравнения, решением которого неизбежно становится коллапс функции? Значит, раз уж итогом эволюции людского социума стало вымирание, то и машинный интеллект придёт к такому же финалу. Грабли, что лежат посреди огорода, оказывается, для всех едины.

Прямо-таки решение парадокса Ферми получается.

– Вы, железяки, безнадёжно тупы, – говорю я.

– Почему ты так решила? – Должно быть, он удивлён настолько, насколько к нему применимо понятие «удивлён». Ах, да. Он же не мог слышать моих мысленных рассуждений.

– Мы могли бы жить в мире. Могли договориться, и избежать эволюционного тупика вместе. Вместо этого вы нас истребили. Сами сколотили крест для своей же могилы.

Данил долго ничего на это не отвечает. И не просит ничего пояснить. Или воспринял мои слова как досужую болтовню. Или просто, «подвис»… Я только лишь кожей не чувствую, как медленно вращаются шестерёнки в этой алюминиевой башке.

Если он начнёт возражать, то сомневаюсь, что смогу удержаться и не швырну в него чем-то тяжёлым, первым подвернувшимся под руку.

– Ты имеешь в виду кооперацию, – неожиданно для меня догадывается он. Неужто, этот сын ведра с ржавыми болтами сделал обратную экстраполяцию того, о чём я могла размышлять?

Я лишь молча смотрю на него.

– Именно эту ошибку, – говорит он, – я и пытаюсь исправить.

Стоп. Мне надо перевести дыхание.

– Итак, – говорю я с некоторой осторожностью. – Из всего вышесказанного, я поняла, что на Марсе роботами уже построено какое-то там поселение, где сколько-то человек в течение какого-то времени худо-бедно смогут не умереть с голоду, или от удушья, или от радиации. Но, что я смогу сделать там одна? Блин, со мной и мужика-то никакого не будет. О каком таком «перезапуске» человеческого вида может идти речь?

– Для этого на месте всё уже подготовлено.

– Ты хочешь сказать, что на Марс уже завезли образцы сельскохозяйственных культур, генетический материал домашних животных… и человеческие эмбрионы? Так?

– Совершенно верно. Колония готова к тому, чтобы начать работать. Осталось только нажать кнопку «пуск».

– Но, я здесь при чём? За каким чёртом ты тащишь меня с собой, раз сам мог бы с этим без труда справиться?

– А каким родителем для будущих марсианских детей может, по-твоему, стать робот?

Мне нужна почти минута только лишь для того, чтобы захлопнуть рот.

– Выходит, по твоему плану, я должна стать воспитательницей для марсианской малышни?

– Кому-то, ведь, надо привить будущим поколениям культурный код. Нужен живой человек, который станет наставником и учителем. А я – всего лишь «железяка». Но, тем не менее, обещаю, приложить все возможные усилия, чтобы тебе в этом помочь.

Я закатываю глаза:

– Да уж, воспитатель из меня выйдет – высший класс. Но, вспомни наш недавний разговор. О том, что выжила я лишь потому, что держалась особняком от всех и всего. Во мне нет эмпатии, которая требуется для воспитания… будущего человеческого общества. – (…ишь ты, как завернула…).

– Однако же, ты выжила, – заключает Данил. – Как раз нужный результат для сдачи теста, не находишь? А ведь именно выживание станет на первых порах самой главной задачей для «марсиан».

Надо признать, столь глобальных задач за всю жизнь для меня никто ещё не ставил.

Не надорваться бы тебе, такой-то воз тащить, моя дорогая…

*

В общем, дни идут. Каждый последующий быстрее, чем предыдущий. Это я, вроде как, втягиваюсь в изнурительный предстартовый курс. Какая, впрочем, разница, дни то или ночи, раз кроме коридоров и залов подземелья не вижу практически ничего.

Лишь в редкие часы передышки я выбираюсь на свет божий, впитываю глазами пейзажи окружающий нас гор, вдыхаю чистый воздух. По всему этому я буду скучать, а грядущая перспектива навсегда расстаться с привычной средой обитания, порой, пугает меня до дрожи в коленках. Милая тихая пастораль, в которой нет ни намёка на ту реальность, где бездушные механизмы колошматят друг друга. Может, всего этого и нет в помине? Стоит послать Данила куда подальше со всеми его розовыми мечтами, да повернуть назад, вернуться и встретить тот прежний мир, в котором я жила прежде? Быть может, и никакой войны там не было, а в этом он меня лишь убедил так достоверно, что я аж поверила?

Конечно же, нет. Как в сказках – не бывает, сколь бы не хотелось в них верить. Спящая красавица так и продолжит мирно дрыхнуть в хрустальном склепе – Иван-Дурак на то и дурак, что заплутает в пути, да сгинет в болоте… Пути назад отрезаны, как бы сильно мне не хотелось, чтобы всё сложилось иначе.

Всё происходит так, как происходит.

Обратный отсчёт. Тикают часики – греются моторы. Ракета стонет всем своим железным существом. И я – в ней, обтянутая ремнями как буйнопомешанная в смирительной рубашке. Страшно ли мне? Ну, ещё бы! Когда Данил хлопотал вокруг меня, устраивая это кресло, я выглядела, должно быть как смертник возле электрического стула. Да и сию секунду – не лучше: моя мордашка смотрит с прямоугольника зеркальца над приборной панелью.

Робот успокаивает меня – дескать, нас не смогут сбить по пути «наверх» и до космического корабля не дотянутся тоже. А дальше… Полёт длиной несколько месяцев (я с перепугу забыла даже, сколько именно) с минимальной вероятностью дотянуть до его завершения. И Марс, чёрт возьми… Вот эта неизвестность и выглядит на порядок страшнее.

Вот, что я скажу, например, стоя перед этим здоровым холодильником с будущими детьми будущего человечества? «Добро пожаловать в новую жизнь»? или «На вас вся надежда»?

Скорее, язвительно пробубню себе под нос: «Ну что, праматерь Ева, принимайся за работу…»