Витражи

И откуда чего взялось, или Пожар в небоскребе

Как пишется современный роман. Все совпадения реальны)

Стеб, как всегда, бессмысленный и беспощадный

[25.11.2012 20:43:06] chief: Так, начинаем нашу скайп-конференцию.

[25.11.2012 20:45:09] chief: Начинаем, я сказал, а не смотрим посторонние картинки в ВКонтакте. Марья Васильна, на Фейсбуке тоже не смотрим. И мне плевать, что фотография внука! Нет, на внука не плевать, не завел еще. Так! Тихо! Я тебя отключу, истеричка... Нет, Аллочка, это не тебе. Ты мой зайчик, чмок-чмок. Сережа! перестань меня обнимать медведем, что за извращение! Я тебе шеф, а не голубой. Не песец, а медведь! Так, хватит, все поздоровались? Тогда переходим к конструктиву.

[25.11.2012 20:47:11] chief: Шифер, а ты почему опаздываешь? Я на сколько назначал совещание? Ну, вот и приходи вовремя... И вообще, как тебя в миру зовут? Не могу я говорить с человеком, у которого ник — Шифер. А-а! Это фамилия! Так и сказал бы, что у тебя папа немец был. Дедушка?

[25.11.2012 20:49:16] chief: Всё, перестаньте пищать все срочно! Дело у нас серьезное. И сразу две новости: хорошая и очень хорошая. Как не бывает? Кто сомневается, что не бывает? Гоша, ты старый циник, вот и молчи. Итак, с какой начнем? Хорошо, с хорошей начнем. У нас есть денежка на издание нашей книги. Так, где ура? А, вот. Значит, у меня опять сеть тормозит. Уши провайдеру оторву... Стоп, завтра оторву, сегодня у него рабочий день закончился. А у нас еще нет! Разумный! Я к тебе обращаюсь, почему не на рабочем месте? Что? Жрать ушел? А на месте не мог поесть? Я бы ему кофе скинул и пиццу! Сережа!!! Зачем столько пива! Прекрати немедленно. На работе не пью, сколько раз повторять! Тем более, виртуальное. Так, о чем это я? Аллочка! Перестаньте с Марь Васильной шляпки обсуждать! Все равно они ей не пойдут. И не поедут. Ну да, через интернет дешевле. И не знаю я, почему шляпки одинаковые, а такая разница в цене. Гоша? Камень покупал, и тоже такая разница? Какой камень? Булыжник? Дорожку на кладбище мостить... Ах, процессор!

[25.11.2012 20:50:18] chief: Так, братва! То есть, люди! Блин, маму вашу, коллеги! Деньги мы получим только за конструктивный производительный труд! И да, за то, что пипл хавает. И никак иначе. Марь Васильна, хватит о высоком, вы не в башне из слоновой кости, вы в сети. И кушать хочется. Поэтому задвиньте разговоры о высоком. И эстетику не поминать! В наше время об этом просто неприлично!

[25.11.2012 20:53:21] chief: Сережа! Я знаю, что час твоего времени стоит полторы сотни баксов, и перестань меня пугать медведем! Я деньги выбил и сейчас требую конструктива! И че кому не ясно? *взрывающийся смайл*.

[25.11.2012 20:53:39] chief: Итак, театр начинается с вешалки, скайп с регистрации, а книга начинается с названия. Гоша, с названия, а не с гонорара. А я за час твоего времени и рубля не дам. И двух не дам... одной монетой. Ну, как назовем наше детище... наше уе... книгу нашу, плод совместного, так-сказать, труда? Аллочка, радость моя! Даму вперед! "Хрустальный грот"? Ух, романтичная ты наша. И сразу про любовь. Не пойдет! Сережа, я знаю, что дамский роман отлично раскупается, особенно, матерный дамский роман с шуточками ниже пояса и гламуром... Марь Васильна, а что такое гламур?

[25.11.2012 20:53:50] chief: Склероз?

[25.11.2012 20:53:59] chief: А погуглить?

[25.11.2012 20:54:12] chief: Вот, гугл не соврет. Гламур — это не для нас. Мы же пишем боевик для настоящих мужчин.

[25.11.2012 20:54:56] chief: Аллочка, моя прелесть, я знаю, что женщин 61 процент относительно нашего слабого пола и читать они любят, но и изюминка должна быть. Секс и кровь... А твой "грот" — вчерашний день. И почему грот? И почему непременно хрустальный? Люди в таких не живут, неудобно, и на виду со всех сторон...

[25.11.2012 20:56:31] chief: Гоша? "Пожар в небоскребе", говоришь? Вот, это уже дело! Это масштаб! Это дальнейший выход на экранизацию! Шифер, ты уже пожрал? Ах, это не ты жрал? Ну, так сходи и пожри, твое время еще не пришло бабу в бронелифчике малевать.

[25.11.2012 20:59:44] chief: Сережа, убери медведя! Да, согласен, должна быть баба в бронелифчике. Кругом все горит, а он ее трахает! Марь Васильна, если вам не нравится моя лексика, отвернитесь от монитора. А мы тут по-простому, по-рабоче-крестьянски. Итак, кругом все пылает, он ее того... а потом теряет сознание... А она его на руках несет к выходу на крышу... Аллочка! Рано ему сознание терять! Что ж, она его весь роман на себе носить должна?

[25.11.2012 21:00:00] chief: Кто перепутал? Я перепутал? Это он ее несет? В бронелифчике не потянет. Марь Васильна! Сколько весит баба в бронелифчике?

[25.11.2012 21:01:13] chief: Склероз?

[25.11.2012 21:01:22] chief: А погуглить?

[25.11.2012 21:03:56] chief: Вот так. Правильно. Гугл не соврет.

[25.11.2012 21:04:29] chief: Разумный — это никнейм или фамилия такая? И почему в инвизибле опять? Эрудит подпольный! Покажись немедленно и выскажи конструктив! Загнать на дерево и пулять в него гранатой? В кого, в дерево? Стоп, стоп! Вот, я сейчас отмотаю. Нет у нас дерева! Отмотай конференцию! А, у тебя стирается! Сейчас перешлю!

[25.11.2012 21:10:17] chief: Ну? Прочитал? И где у нас дерево? У нас пожар! В небоскребе! Никаких самолетов, я тебя умоляю! Неполиткорректно и спонсор под такое денег не даст! Отойдите от грубого реала! Картинка нужна, экшн...

[25.11.2012 21:12:43] chief: Марь Васильна, как, вы не знаете, что такое экшн?

[25.11.2012 21:12:54] chief: Склероз?

[25.11.2012 21:12:57] chief: А погуглить?

[25.11.2012 21:17:50] chief: Так, чего у нас не хватает. Выхода на крышу, к вертолету. Сережа, а откуда у нас вертолет? Марти-Сью положен вертолет? Что, каждому?!! Хорошо, уговорил, только медведя убери. Придумали же смайл на мою голову. У них точно русский был в команде... Еще песца бы в смайлы ввели!

[25.11.2012 21:18:00] chief: О, курящий мужик! Разумный, поделись, как ты такого смайла добился! Не, не нужно ссылок, в ссылках обязательно вирусы. И картинку не шли, у меня винт не резиновый... баба? Резиновая? В бронелифчике! Вот это конструктив, вот это уважаю, вот это разрыв шаблона. И ее поднимает некромант...

[25.11.2012 21:19:06] chief: Аллочка, зачем нам некромант? У нас пожар в небоскребе! У нас стихия буйствует! Взрыв, наводнение... Ну, лопнула труба от высокой температуры! Эрудит подпольный, в невидимку перестань играть! Лучше сразу скажи, возможно ли при пожаре наводнение. А то Марь Васильна так из гугла и не вернулась до сих пор. Ах, она внука кормить пошла? Какая радость, что я его еще не завел. Не заводной, а просто проглот.

[25.11.2012 21:23:17] chief: Так, вы творческий коллектив или где? Я вас спрашиваю! Каждого персонально! И учтите, все отольется на ваших гонорарах!

[25.11.2012 21:27:01] chief: Шифер, зачем ты шлешь мне эту картинку? Ах, бабу уже нарисовал? А ты уверен, что это баба? А по-моему, это хомяк с ножом... А вот это уже интересно! Она несет его на крышу, он наглотался дыма, а к вертолету их не пропускает хомяк. С ножом. И предлагает ей с ним сразиться на ножах!

[25.11.2012 21:29:14] chief: Марь Васильна, вы внука накормили? Тогда немедленно в гугл и выбирайте самые красивые ножи! Со стразами! И чтобы все сияло и блистало! И кровишши, кровишши побольше! А рефлексии читатель не поймет. Правильно, потому что тут думать нужно.

[25.11.2012 21:33:10] chief: А вы думайте, думайте, вы ж не читатели. Вам думать положено.

[25.11.2012 21:33:13] chief:А пипл схавает. А куда он денется, пипл?

Жанна

Возможность раз и навсегда выбрать из двух путей: материального благополучия и престижа — и чего-то, презираемого общественным подсознанием, хотя и преподанного, как идеал. Того, что в городе, забранном в решетки и железные двери, кажется эфемерным, глупым, годящимся только для романтичных подростков — если такие еще где-то есть...

Что же нам не жилось, что же нам не спалось?

Что нас бросило в путь по высокой волне?

Нам сиянье пока наблюдать не пришлось.

Это редко бывает: сиянье в цене.

В. Высоцкий

— Но отчего именно этот день? — менеджер фирмы (на бэджике значилось «Ирина»), в деловом костюме, туфлях на высоких каблуках и с классической прической была искренна в старании услужить. — Есть много других прекрасных дней, — уговаривала она. — Встреча Клеопатры с Цезарем, к примеру. Или венчание Екатерины Великой на царство. Очень, очень многие это выбирают. Представляете, храм…

Лариса покачала головой.

— Но к полудню там все закончилось! — страдала Ирина. — Или даже раньше. А вы платите за день. Мы не можем возвратить…

— И не надо.

— Тогда распишитесь. Здесь… и здесь… — менеджер, надрывно улыбаясь, подставила распахнутую папку из мягкой кожи, протянула «паркер» с золотым пером. У солидной фирмы солидное лицо. — Идите за мной.

За полукруглой дверью матового стекла была полутемная комната с кушеткой, стеклянный столик и медсестра. Лариса подумала, что жутко боится уколов, но не отступила.

…Душный воздух мокрой простыней облепил лицо. Попасть из зимы в лето… 31 мая, 1431 год.

Средневековый Руан. Самый обычный, коричневый и серый город. Запахи, лица, звуки… Закружилась голова. Ларису предупреждали, что в первый миг будет так. Потом это пройдет. Главное, прикинуться, что тебя нет, и спокойно насладиться купленным тобою прошлым. Целый день в шкуре, точнее, в разуме исторической личности — это стоит потраченных денег.

Телега грохотала и подскакивала на колдобинах; заглушая стук подков, визжали колеса, скрипели дощатые борта. Эхо билось между тесными домами, нависали над головою верхние этажи. В пролом улицы било утреннее, но уже горячее солнце. Ветер, срываясь, гремел водостоками, вращал скрипучие флюгера. Ветер доносил запахи свежей выпечки, навоза, дыма. Смазки, ржавчины и железа. Стражник сидел, свесив ноги через грядку деревянного короба повозки, упирался копьем в дно. Его шлем был похож на круглый котелок с широкими полями. Солнце сверкало на шлеме резко, как на реконструкторских фотографиях. Сколько же нужно упорства, чтобы так отполировать железо…

Вдоль улицы выстроились люди. Стояли странно тихо, только запахи витали в воздухе, только ветер шевелил и ерошил волосы и непривычные взгляду одежды. И латники отгораживали повозку от толпы точь-в-точь, как ОМОН на шествиях. И молчали тоже. Тележка плыла, будто в киселе. А потом открылся старый рынок, на котором сегодня никто не торговал. Помост. И высокая поленница. И все та же молчаливая и неподвижная толпа вокруг, отделенная плотной стеной английских копейщиков. Венец судьбы, вместившейся в полторы странички из учебника истории.

Лариса заторопилась. Она знала, что Жанна не испугается, привычная слышать голоса, и даже готовилась представиться одной из тех самых святых, что Орлеанской Деве являлись. А проблемы непонимания и разницы в языках не существует для внутренней речи. «Мы меняемся разумами…» У Саймака это было, кажется? Если бы все так просто… Лариса и Жанна тогда бы слились и продолжали жить в одном теле, вернувшись в 21 век. Экстрим-туристов выдергивают из сознания обреченных в последний момент. Так написано в рекламном проспекте, и проспект не врет. Проблема лишь в том, что назад всегда забирают один единственный разум. И пока никого не перепутали. Но, видимо, никто и не пробовал остаться. Примерить чужую шкуру — одно, а утонуть в чуждом мире навсегда? «А при Грозном жить не хочешь? Не мечтаешь о чуме Флорентийской и проказе? Хочешь ехать в первом классе, а не в трюме, в полутьме?» [1]

Классик, твою мать! «Времена не выбирают»?! Лариса скинула наваждение неприсутствия: точно вокруг снимают кино, и в любой момент можно уйти с площадки. И ощутила чужие недоумение и страх. Впрочем, с ней, с Ларисой, никак не связанные. Жанну обманули, ей обещали жизнь — и нарушили обещание. Расцарапать бы главному обвинителю Кошону его гадкую харю! Свинья!

«Жанна, послушай меня», — позвала Лариса. «Здравствуй. Ты…» — облегчение и радость. Как гостья и надеялась. «Жанна. Ты веришь в Бога?» «Верую в Отца единого и Вседержителя…» «Хорошо. Он… ну, у него не получается спасти твое тело. А душа… Ты… сейчас отправишься в будущее. Ты не бойся. Ты ведь слышала голоса?» «Раньше, — подумала Жанна, улыбаясь. — Я не боюсь. Святая Катерина и святая Маргарита приходили и говорили со мной. И еще архангел Михаил. Подсказывали, что мне делать. И что будет потом. Только их давно…» «Я знаю. Ты сейчас отправишься в будущее…»

Справится, подумала Лариса, и никто ничего не заподозрит. Бывают сколы, когда пришелец уносит домой отпечаток чужой личности. Потому всем туристам полагается пройти реабилитацию, страховка оплачена. Язык Жанна за это время выучит. И кое-какие реалии. Хватит на первое время. А что тело старше на двадцать лет — в будущем это еще не старость. Дети выросли, от них проблем не будет. Зато жива. Не умрет в неполные девятнадцать. Или двадцать? Зачем я это делаю?!..

«Запомни. Там тебя станут звать Лариса. Ла-ри-са. И не удивляйся ничему».

Все будет хорошо. Подсознание вытянет, темная память сохраняет все прошлое и подскажет, как быть, новому разуму или — душе?

«А ты?» — просто спросила Жанна.

Лариса стиснула зубы. Мельком удивилась, что взяла чужое тело под контроль. И задумалась, что хочет доказать своим поступком себе… А рука в латной перчатке уже подана, и под босые ноги легла мостовая… деревянные занозистые ступеньки (щека дернулась от боли). И толстый монах с помоста зачитывает приговор.

Ну когда же они?!..

Мгновенная и непривычная пустота. Возможность почти спокойно додумать (толпа молчит, лишь на ком-то из стражей звякает плохо пригнанный доспех). Возможность раз и навсегда выбрать из двух путей: материального благополучия и престижа — и чего-то, презираемого общественным подсознанием, хотя и преподанного, как идеал. Того, что в городе, забранном в решетки и железные двери, кажется эфемерным, глупым, годящимся только для романтичных подростков — если такие еще где-то есть. Того, что рвется из бардовских песен и кажется истинным и нужным лишь до тех пор, пока эти песни звучат.

Палач возится над факелом. Нет у него бензина, бедный… Лариса скривила рот. Цинизм — оборотная медаль не романтики, а страха. А ведь в будущем совсем такой же мир — несмотря на компы и мобильники. И эти люди, которые молчат, будут молчать и там, не разбирая разницы между государством и родиной. А Жанна — лишь забытое знамя, белая орифламма с тремя золотыми лилиями. Не сохранилось ни одного прижизненного ее портрета. Некоторые историки всерьез спорят, а существовала ли Орлеанская Дева вообще. Может, ну их в пень, испортить им легенду, закричав не: «Крест! Дайте мне крест!», а «Зеркало! Дайте зеркало!!» И увидеть. Какая она, Жанна. Есть ли я. «…и все на счастье: даже небо это рюмкой об пол…[2]» Лица у священников на помосте вытянулись. Они завопили, и грубая рука в кожаной перчатке заткнула Ларисе рот. Так просто было принять за заклинание обыкновенный русский язык.

[1] А. Кушнер «Времена не выбирают»

[2] О. Медведев «Идиотский марш»

Королева vs Мышь

Папа погиб, генерал строит козни, за буфетом живет страшное чудовище. Что остается молоденькой королеве? Только отыскать себе защитника

***

Принцесса и не думала, что так внезапно станет королевой. Никто и предположить не мог, что однажды король слишком приблизится к краю полки и упадет вниз. А из-под буфета явится серое с желтым мохнатое чудовище и на глазах у окаменевших подданных откусит ему голову. А тело уволочет в темноту.

Конечно, подданные исчезали, бывало, но случалось это строго по субботам, а все остальное время королевство жило спокойно и размеренно. Пока под буфетом не поселился он. Хозяйка империи звала его мышью и тоже побаивалась. Однажды принцесса, проснувшись не вовремя, даже увидела, как та прыгает на табурет, и услышала, как она визжит. Хотя хозяйка была просто огромная, а мышь по сравнению с ней — очень маленькая. Зато монстр был вдвое выше принцессы и вшестеро толще — такой серо-желтый шарик на ножках с голым хвостом, розовыми ушами и глазами-бусинками, стеклянными и опасными. Когда монстр поглядывал на замок и его обитателей, в бусинках загорались кровожадные огоньки.

А замок был чудесен! Из самого плотного картона, украшенный розами и обведенный широкой голубой лентой. И королевское семейство, и все подданные были прекрасного эбенового оттенка и пахли ванилью и орехами. И вот это, вот это все должно было разрушиться в одночасье, потому как мышь, съев короля, только раздразнила себе аппетит. И было слышно, как она грызет внутри буфета, пытаясь взобраться повыше и довершить начатое.

Став королевой, принцесса обязана была с этим покончить.

— Но что мы можем сделать? — спросила она, вытирая слезы, самого главного, самого упитанного генерала. Тот поправил на шее сахарные кружева и взмахнул зубочисткой.

— Я могу выставить против мыши наше верное войско, но нам необходима подмога! Ваше величество… — поколебавшись, добавил он. Генерал считал, что для трона сам он, такой импозантный и храбрый, подходит больше худенькой принцессы. — Нам нужна подмога. Если вы сумеете докричаться до белого принца, то он, конечно, явится со своей конницей и спасет нас.

Принцесса сложила шоколадные ручки:

— Но их замок так далеко, там, где подставка для цветов. Даже если мы будем кричать все хором… Кроме того, отец всегда утверждал, что у белых не может быть своего королевства, что их королевство дутое, они же ненастоящие! В них много сахару и ни капли благородного какао, только масло.

Генерал мужественно пожал плечами:

— Что ж! Тогда мы погибнем.

И принцесса, то есть, уже королева, решилась. Нет, она не стала кричать на всю империю, призывая помощь. А обвязалась синей ленточкой и соскользнула с буфета.

Фрейлины закрыли лица кружевными салфетками, рыцари в знак траура обсыпались сахарной пудрой. Генерал жадно посмотрел на трон.

А юная королева, оторвавшись от голубой дорожки к дому, отважно побежала вперед между табуретками и вокруг ножек стола, ныряя в тень и замирая при каждом шорохе. А за спиной у нее слышалось смачное: «Грызь! Грызь-грызь-грызь!!!»

Вот и подставка для цветов!

Девушка обняла ее руками и перевела дыхание. Ей предстоял долгий путь наверх. И ведь никто не скинет ей лесенку, наверху если и не враги, то соперники — из белого шоколада. Хуже для нее только молочный. По счастью, хозяйка империи такого в доме не держала.

Задыхаясь и торопясь, несколько раз сорвавшись, ползла шоколадная королева по деревянной ножке все вверх и вверх. И ей казалось, что мышь уже дышит ей в спину. Но вдруг чьи-то руки подхватили ее — как положено, сильные. И чьи-то глаза глянули с молочно-белого лица.

— Ах! — сказала королева и обрушилась на руки спасителя. Но он удержал. В самом деле, не страдают шоколадные рыцари от болезней спины. А глаза у него были черные — две изюминки, как и у самой девушки. Она решила, что он симпатичный. Но долго ничего не могла сказать, потому что напугалась и устала.

Рыцарь унес ее в коробку и уложил на мягкое ложе среди фигурных салфеток. Поднес наперсток с ликером. И вообще держался учтиво и скромно.

Королева, придя в себя, рассказала ему о смерти отца, о жадном генерале и о том, что ей и ее королевству необходима помощь.

Белые рыцари не прочь были повоевать. Но прежде отправились за союзником. За чудовищем, которое во много раз превосходило мышь размерами, но не любило шоколад. А потом армия выступила в поход, изгнала мышь в чулан и удерживала ее там на колбасной диете. Но это уже совсем другая история.

Андрей и Зинка с третьего участка

Трель дверного звонка перетекла в яростный грохот в эту самую дверь. И Андрей, проглотив кусок яичницы, зашлепал тапками к двери. И открыл, как всегда, не глядя в глазок.

По ту сторону переминался на коврике тощий белесый парень, пялился огромными от страха глазами и сипел, показывая на раскрытый чердачный люк — Андрей жил на самом верху.

Отдышался и выпалил:

— Спаси! Она меня убьет!

Подпрыгнул и попытался в люк забраться. Но из-за хлипкого телосложения подтянуться не смог.

— Табуретку дай!

Андрей машинально повиновался и вернулся с табуреткой. Парень поставил ее под люком, на этот раз сумел подтянуться и скрылся на чердаке.

И тут появилась она.

Тетка выглядела, как в фильмах ужасов. Толстая, растрепанная, с косметикой, размазанной по потному красному лицу. Андрей даже шагнул назад, боясь попасть под горячую руку. А она вытерла лицо — косметика размазалась еще сильнее — и уставилась на парня колючим взглядом, тяжело и с присвистом дыша.

— Где… он?

— Кто?

— Он! Гад! — провизжала тетка. — Цепочку в парке с меня сорвал! Золотую… Я аж досюда его гнала. Там, — она оттопыренным большим пальцем ткнула себе за спину, — полиция.

Полиция по ходу безнадежно отстала. А вот табуретка и открытый люк выдавали беглеца и невольного помощника с головой.

— Вы присядьте, — сказал Андрей.

Тетка благодарно кивнула. И села. Табуретка скрипнула ножками. Но не таков был образец советского мебельпрома, чтобы разъехаться даже под такими размерами.

Тетка подняла глаза к открытому люку:

— Я знаю. Он туда сбег. Все равно от меня не уйдет!

Тут как раз подоспел запыхавшийся участковый.

Дом обыскали от подвала до чердака, даже вылезли на крышу. Расспросили бабок у подъездов. Да что они сейчас заметят! Сидят и тупятся в телефоны. Злоумышленник вместе с золотой цепочкой словно растворился в воздухе.

А вечером Андрей заметил, что засорилась раковина.

Слесаря из домоуправления парень звать не стал — он сам работал слесарем в домоуправлении. Потому он просто достал чемоданчик с инструментами, раскрыл шкаф под раковиной и развинтил сифон.

В тазик вместе с остатками грязной воды и мусором плюхнулось что-то тяжелое. Андрей выловил это тяжелое на дне и с удивлением пялился на сплющенный кусочек золота у себя в ладони.

— Это не может быть той самой цепочкой, — сказал себе Андрей. — Во-первых, какая сила нужна, чтобы ее так сплющить. Во-вторых… не заходил злоумышленник на кухню и улики в раковине не топил. Кстати, надо табуретку от него помыть, следы остались.

А ночью Андрею приснился сон. Будто идет он по лесу и набредает на горку с изумрудной травой. А на травке этой сидит красавица и золотые волосы чешет. И волосы у нее такие длинные, что свились вокруг красавицы в три кольца. А горку обвивает кабель высокого напряжения. Только почему-то белесый. Что по сути не правильно, но Андрея во сне не тревожило.

Ему вообще хорошо было в этом сне. Лес сменялся степью. Кони паслись вдали. Бежала река. Цветы пестрели в разнотравье. И манила себя съесть сухая степная земляника. А вдали были горы, синие-синие, цепочкой заслонявшие горизонт.

Заметила девушка Андрея и стала к себе подзывать:

— Спаси, помоги, замуж хочется — мочи нет. А отец не пускает!

И вдруг разглядел Андрей, что это не кабель вовсе, а змей. Боа-констриктор. Сам белый, а на чешуе желтые пятна. И метров в нем… короче, много метров. Как раз хватило бы от опоры ЛЭП до второй опоры.

Тут Полоз приподнялся и головой этак Андрею покачал: мол, не вздумай трогать мою дочь.

И зевнул, показав клыки.

А девушка заплакала.

И стала Андрею ножницы по металлу протягивать: мол, режь скорее мою косу — и мы отсюда сбежим. А коса — чистое золото. Ее не резать хотелось, а гладить. И девушку утешать. Ненавидел Андрей женские слезы, терялся от жалости. Может потому и не женился до сих пор, хотя многие считали его красавцем.

Ножницы он не взял. А по Полозу тапками переступил — ну был он во сне в домашних тапочках — и платок бумажный девушке протянул, чтобы слезы вытерла. Еще и по плечу похлопал: мол, не плачь, образуется все.

Так и не узнал Андрей, отрезал ли косу, спас ли красавицу? Проснулся. Скорее даже вскочил, по-совиному хлопая глазами и наскоро натягивая спортивные штаны.

Потому как на лестнице гомонили соседи. Да не просто гомонили, а, можно сказать, орали. Андрей выскочил на площадку и свесился через перила. Обычно в их подъезде было потише, не жили они такой бурной жизнью. А то вчера блеклый вор и тетка с полицией, а сегодня опять орут!

Оказалось, что у Семеныча со второго этажа пропали золотые часы, наградные. Вот так вот положил на полочку под зеркалом — а кто-то им приделал ноги. А Семеныч двери никому не открывал и ключи не терял, чтобы чужие вошли. А двери у него полтора сантиметра стали и два замка. Нет, в полицию он не пойдет, не найдет те часы полиция… Вчера же вон не нашли!

А у Митьки из второго подъезда сбежал удав, боа-констриктор. И теперь где-то шляется, по вентиляции. Или по канализации. Шляется, короче. Так чтобы граждане сохраняли бдительность, если змей им в кастрюлю начнет падать. И Митьке вернули. За вознаграждение.

Митька, конечно, лоботряс и разводит всякое, но ведь все одно живая душа. И людей не ест. Последнее относилось скорей к удаву.

Погуторили соседи и разошлись.

А Андрей, позвонив на работу, что задерживается по поводу домового собрания, привычно уже полез развинчивать сифон под раковиной. Во-первых, туда по трубам вполне мог пролезть Митькин удав. А во-вторых, раз уж сон в руку, Андрей подозревал, что там найдет.

…останки наградных часов, убедившись, что подъезд пуст, он подкинул Семенычу в почтовый ящик. Так и повелось. Удав Митькин не нашелся, зато золото, пропадавшее в доме, появлялось под раковиной с завидным постоянством. Андрюха его подбирал и всякими хитрыми способами возвращал хозяевам. Тем более что водопроводчик, в любую квартиру вхож. А что ворует, а уж тем более подбрасывает — это уж никто не поверит. Репутация у Андрея была идеальная, это сам начальник домоуправления признавал. Хотя и удивлялся, что Андрей не пьет и не берет мзду. Сложный характер.

Не раз и не два Андрей задумывался, пытаясь подвести научную базу под эту мистику. И получалось у него, что тот белесый напуганный ворюга, которому Андрей табуретку подносил, есть воплощение Великого Полоза из «Сказов» писателя Бажова. Тот самый, который драгоценные металлы и самоцветы к себе притягивает со страшной силой. И может поделиться ими с тем, кого сочтет достойным.

Достойным себя Андрей не считал. Он, конечно, работник хороший, дело свое знает и грамоты имеет. И даже денежные премии. Но в том случае повел се6я, как дурак. Невольно вору помог сбежать. Хотя от такой тетки, подумал парень трезво, я бы и сам сбежал.

Помог вору, да, но корыстных побуждений не имея. А вот Полоз — если это он — мог бы и задуматься прежде, чем с гражданок золотые цепочки срывать. Или у него эта, врожденная клептомания?

Андрей привычно отвинтил сифон, полезши в шкафчик под раковиной головой, и строго сказал в трубу:

— Ты это… того… брось! Не нужно мне твое золото! То есть, не твое, а чужое! Ладно бы клад помог найти, но невинных соседей обворовывать! Тебе должно быть стыдно!

Сам Андрей покраснел. Вроде взрослый человек, пора перестать в сказки верить. А он с Полозом через канализационные трубы разговаривает! Ну не дурак ли?

А Мишкиного констриктора не нашли. То ли в другой дом уполз, то ли задохнулся где-то в трубе. Жалко.

Бабки на лавочках иногда гуторили, что слышали по ночам в трубах шум, как будто ползет и шуршит, или дитя плачет, или шипит на них кто. Накручивали себя до гипертонического криза. Андрей им солидно объяснял, что это вода где-то в трубах шумит. Никакой мистики. И никаких удавов.

Кстати, после Андреевой прочувствованной речи золотые подарки в сифоне появляться перестали.

Вот только красавицу из сна он никак не мог выкинуть из головы. Но как-то не срасталось с красавицей. То ли сон с ней не в руку был — то ли со златовласками облом вышел. Немодный цвет.

Списал Андрей эту неудачу на обычное свое невезение. С людьми он сходился легко и просто, но как до девушек доходило — от стеснения губы пересыхали, язык застревал между зубами, и ничего ловкого и меткого он им сказать не мог. Если не посмеялись над ним — и на том спасибо.

Но однажды — дело уже к Новому году было — торкнуло Андрея спуститься в подвал. Ну не то чтобы совсем торкнуло, приспичило тому самому Семенычу смеситель поменять. А чтобы поменять, воду отключить нужно. А где отключается? А в подвале.

Лампочка там еще при советах перегорела, и к вентилям Андрей шел осторожно, подсвечивая себе мобильником.

Попался он уже раз на этот подвал. Прибежал к нему Михей с первого этажа. И ляпнул, что нашел в подвале труп. Был Михей бледным, как этот самый труп, и Андрей ему сразу поверил.

Прибежали оба двое в подвал и увидели свисающие ноги.

Трубы шли вдоль стены подвала в несколько рядов, широкие, горячие, обернутые утеплителем и фольгой. И очень на них любили зимой ночевать бомжи. Похоже, и этот вот залез отдохнуть, застрял и задохнулся — уж больно расслаблено свисали боты со штанинами.

— Надо его вытащить! — страшным шепотом заорал Михей.

— Так тащи!

— Я боюсь…

— В полицию и скорую звони! — скомандовал Андрей и дернул. И не сильно дернул, но боты со штанами оказались у него в руках. А приятель заржал.

Это он напихал обувь и штанины стекловатой и уложил так, чтобы свисали с трубы и создавалось полное впечатление, что в трубы забрался человек.

Андрей тоже тогда через силу посмеялся. Но после, оказываясь в подвале, интуитивно ждал подвоха.

И вдруг услышал. То ли всхлип, то ли сопение, то ли шорох. Словно что-то широкое и плоское проползло, шурша по цементу. Стреманулся даже.

Но потом решил, что в родном подвале ему бояться нечего. А если привяжется кто — на того у Андрюхи есть разводной ключ.

Нащупывая его левой рукой в кармане, Андрей направил свет мобильника вперед, туда, где, делая тесный коридорчик между внешней стеной и сарайками еще теснее, обмотанные утеплителем трубы сворачивались буквой «Г».

И между палками этого самого «Г» замерла Зинка с третьего участка и даже дышать боялась. Потому как с теплой трубы перед ней толстым блондинистым шлангом свешивался Митькин удав.

Зинка была симпатичная, молодая, первый год у них на участке работала. Но скромная. Лишний раз не заговорит, не поднимет глаз. Андрей первым тоже заговаривать стеснялся, хотя и очень хотел. И сейчас заговорил не с ней, а с удавом. Так было как-то легче.

— Зараза ты зараза, — сказал ему Андрей, поглаживая треугольную голову. Удав от удовольствия зажмурил золотые глазищи с вертикальными палочками зрачков, очень напомнив Полоза из сна.

Придерживая его за шею, Андрей протянул Зинке руку с мобильником:

— Идем, горе. Не бойся. Удавы неядовитые.

Она поднялась на подгибающихся ногах, держась за трубу и все еще всхлипывая. Шапка сползла, в свете мобильника сверкнули золотом короткие Зинкины волосы.

Словно опровергая заявление Андрюхи, удав распахнул пасть. И с клыков упали под ноги два золотых обручальных кольца.

Зеркало

В одном городе объявляют заразными все зеркала...

***

И мир видит себя,

и изумляется себе, и

себя ненавидит.

Книга Кораблей

В утреннем парке плакала девочка. Плакала давно и устало, как охрипший от собственного крика котенок, и оттого тихий плач этот казался еще более безнадежным. И более важным, чем очереди за хлебом и грозящее повышение цен, как важно все искреннее. Девочка сидела на скамейке не первый час, она замерзла и проголодалась, но не уходила. Слезы выкатывались из бледно-голубых глаз, ползли по щекам, падали на колени, едва прикрытые мятым териклоновым платьем. У босоножки оторвался ремешок и был привязан веревочкой. А на скамейке лежали гроздья рябины.

По парку вместе с моросью гулял серебристый туман, девочка ежилась, вздрагивала, когда опадали тронутые желтизной листья. Из тумана возник человек. Подошел по скату горы к одинокой скамейке, присел. Спугнутая девочка отодвинулась к краю. Не поворачиваясь, не делая резких движений, человек произнес:

— Отдай зеркало и возвращайся домой.

— Нет! — сказала она сипло. Вскочила и побежала с горы — голубая бабочка, застигнутая ненастьем, и босоножек, подвязанный веревочкой, мокро шлепал об асфальт.

Девочка сидела на перилах балкона, перевесив ноги в пропасть. Правда, пропасть была ненастоящая, всего в два этажа, да и девочка не боялась высоты. А родители и тетя, которые боялись — были сейчас в другом месте. Девочка рвала вишни прямо с дерева и бросала их в рот. Продолговатые листья были запорошены августовской пылью, а вишни почти черные, с зеркальным блеском, сладкие до обморока, и с каменными косточками внутри.

На балконе росли в ящике лопухастые георгины и при движении небольно ударяли девочку по голому колену, тогда она морщила облупленный нос с веснушками на переносице. Губы, подбородок и правая рука были липкими от сока.

— Туська! — закричал снизу пегий пацан. — Эй, Туська!

Девочка склонила голову с величием королевы.

— Гвардейцы приехали! В "Красном петухе" будут жить. Айда посмотрим!

Туська дернула узким плечиком: вида-али! О каких гвардейцах может идти речь, когда теплая мякоть щекочет губы и солнце пригревает кожу. Тем более кому-кому, а уж Миньке она бы никогда не показала, что заинтересована. Туська аккуратно обгрызла и выплюнула косточку. Та упала точно на Минькино темечко. Пацан отскочил и замахал кулаком:

— Ну, Туська, погоди! Доберусь я до тебя!

Девочка пренебрежительно фыркнула и уплыла в комнату, где сумеречно блестели зеркала и старинная посуда в стеклянной горке. Шторы были задернуты, создавая таинственный полумрак, пахло нафталином, пылью, немного кошками и вообще чем-то таким, чем пахнут очень старые дома. На плюшевом пледе, покрывавшем диван, дрых теткин кот Гематоген. Туська турнула его и уселась, расправляя воображаемые кружева с видом томной и скучающей королевы. Если бы ей не исполнилось двенадцать, отчего она считала себя уже взрослой, и если бы тетка не велела строго-настрого не выходить из квартиры, она была бы уже у "Красного петуха". Не так уж часто в их заштатный городок прибывают гвардейцы.

Туська подумала, чего она лишилась, и вздохнула.

— Видела?!

Туська не поняла, чего от нее хотят, но на всякий случай кивнула.

— Это возмутительно! — тетя сжала сухонькие ручки. Делиться впечатлениями было не в ее обычаях, и внутри Туськи заиграл колючий холодок приключения.

— И магистрат не сказал ни слова против.

— Но гвардейцы...

— При чем тут гвардейцы! — тетка ожесточенно швырнула на колени Туськи газетный листок.

— И в последних новостях будет то же самое.

Но Туська уже углубилась в сообщения.

— Ой, а они правда вредные?

Тетя всплеснула руками и села на Гематогена. Мяв почти заглушил ее дальнейшие слова о шестнадцати поколениях благородных предков, на коих зеркала не оказали ни малейшего зловредного влияния. Туська зевнула.

Когда грузили трельяж, тетя стонала, перевесившись через перила балкона:

— Осторожнее!

— А все одно! — ухмыльнулся надзирающий за погрузкой гвардеец. А шофер мрачно сплюнул сквозь открытое окно и пробормотал нечто не для женских ушей.

Гематоген озабоченно принюхался к пустоте, а тетя, слюня палец, пересчитывала кредитки: "Трельяж, и из ванны круглое, и три пудреницы — и дали всего. Совести у людей нет..." Впрочем, по мнению тети, ее у людей никогда и не было.

— А что, зеркала правда заразные?

— Дура!

Антошка крикнул так неожиданно зло, что не привыкшая к подобному обращению Туська заплакала. Нет, ей вовсе не хотелось плакать, но слезы как-то сами собой набухли в бледно-голубых глазах и вспрыгнули на ресницы. Губы задрожали.

— Если хочешь... если хочешь... у меня есть зеркало!..

— Дура! — поспешно и как-то испуганно прошипел Антошка. — Выброси. А лучше утопи. Весь дом за тебя посадят.

И тогда Туська с кулаками кинулась на него, крича:

— Я думала, ты человек!.. А ты трус! Трус! Верни мою шпагу, слышишь?

Антошка пожал плечами.

Через два часа Минька позвонил в двери и робко сунул ей шпагу. Туська среагировала на это гораздо спокойнее, чем сама ожидала, затолкала шпагу в щель за клавесином и постаралась о ней забыть. Потом сняла с книжной полки фотографию, где они были с Антошкой и улыбались, аккуратно вырезала себя, а остальное изорвала в клочки, бросила в унитаз и спустила воду. А себя поставила на прежнее место. Тетка заругает. Ну и пусть! Надо было решить, куда спрятать зеркало.

Прежде, чем сунуть зеркало в щель между гаражами, Туська не удержалась, чтобы не полюбоваться им на прощание: старинное, Юр-Тогосской работы, на длинной ручке, в обрамлении серебряных веточек, — оно пускало круглые солнечные зайчики и отражало небо. Все казалось таинственно-волшебным в круглой глубине — и прозаичные ржавые стены гаражей, и облака, и по-августовски пышные заросли лопухов и полыни. Заигравшись, Туська едва не подскочила от оклика. Минька стоял, до колен утопая в зелени, испуганно таращился на нее. Туська быстро сунула зеркальце за пазуху:

— Ты ничего не видел.

— Туська... — он набрал дыхания. — Тетку твою...

Она, не дослушав, бросилась к дому. Двое в форме удерживали тетку, а та цеплялась за перила балкона и кричала:

— Настя! Настенька! Беги!

Поспешно захлопывались открытые по случаю жары окна.

— Это он, — подумала Туська. — Это он, предатель! — и бессильно погрозила кулаком спрятавшемуся за кронами высоких тополей дому. Хотелось плакать и очень хотелось есть. Туська с тоской вспомнила о теткиных борщах, которые так презирала, и сглотнула слюну. Побренчала в кармашке мелочью. Хватит на пирожок. И на переговорный пункт.

Ей повезло: никто не стал особо приглядываться, и автомат оказался исправным, сработал с первого раза, но услышав в трубке знакомое "Але!", Туська разрыдалась.

— Ника! Что там? Что там такое?! — басовито вмешался отец и, похоже, забрал у мамы трубку. — Ничего не слышно.

В мембрану подули и постучали:

— Анастасия, это твои фокусы? Анастасия!

Туська так ничего и не сказала, потому что какой-то парень стал пристально всматриваться в нее через стекло. Аккуратно повесила трубку на рычаг, вытерла слезы. Что делать?

Сельма, подумала она. Хорошо, если Сельма в городе. Парень утратил к Туське всякий интерес, но и она забыла про него, едва оказавшись на улице. Влезла в полупустой троллейбус, прикорнула на пыльном теплом сиденье. Сельма вела у них эстрахорнский, а еще театр, и походы — все-все-все. И не надевала на себя "маску стервы", как выражается психологица. К ней можно было прийти с любым, она понимала.

Туська едва не прозевала остановку, выпрыгнула в последний момент, подумала, что это плохо, ее могли заприметить, но потом решила, что все слишком сонные от жары, чтобы обращать на кого-то внимание. Прижала руку к животу, который холодило зеркальце, и ей стало спокойнее.

Сельма открыла, сказала обычным голосом:

— Настя? Очень хорошо. Проходи.

Но в глубине длинных глаз поселилось удивление.

— Я обедаю. Будешь?

Туська быстро закивала.

Смывая с рук земляничную пену и вытирая их розовым махровым полотенцем, она изумлялась, что ничто не изменилось, что все та же ласковая и покойная жизнь вокруг и отчего же ей хочется спрятаться, забиться в угол, и те двое в форме, оторвавшие тетку от перил, а Гематоген... Минька его покормит, или забудет, он ненадежный, этот Минька...

— Сельма, тетю арестовали!

Она рассказывала, глотая слезы и путаясь в словах, а Сельма слушала, знакомо подпирая рукой подбородок, и в ее глазах виделись Туське внимание и сочувствие.

Туська кончила и замолчала. Сельма положила ей руку на плечо, и Туська стерпела — Сельме позволялось многое. А больше всего хотелось уткнуться в горошковый халатик и, чувствуя себя под защитой, заплакать. И оттого слова Сельмы были как удар.

— По-моему, ты должна отдать зеркало.

Туська молчала, приоткрыв рот. А Сельма говорила, и слова ударяли, как молоточек по шляпкам гвоздей.

— Понимаешь, иногда так бывает. Это долг, и ничего не изменишь. Ты уже взрослая, ты должна понимать, что жизнь человека дороже зеркала.

— Но это несправедливо! Я не больная, и она не больная. Я докажу!

Она стряхнула руку Сельмы, вскочила.

— Ты веришь мне?

— Я?.. Да-а..

— Тогда послушай. Тетю надо спасти. Правильно?

Туська покорно кивнула.

— А для этого надо вернуть зеркало. И чем скорее, тем лучше. Объяснишь, что маленькая, перепугалась...

— Я не маленькая!

Сельма тряхнула плечом:

— Неважно. Если хочешь, я позвоню, все объясню. Прямо сейчас.

Она направилась к прихожей.

— Нет!

Когда Сельма обернулась, в глазах было все то же холодное удивление:

— Ты не хочешь? Но так нужно!

— Кому — нужно?! — она кричала на учительницу, которую любила... когда-то любила, уточнила Туська, в прошлой жизни. Которой нет. — Кому нужно-то? — повторила она тише. — Кому?

— Твоей тете. Чтобы ее выпустили... из изолятора. Ведь ты ее любишь?

Туська проглотила комок:

— Но ведь оно последнее. В городе. В стране. А может, на земле.

— Ты в это веришь?

— А вы... верите, что зеркала несут зло?

Она смотрела в коричневые глаза Сельмы и думала, что будет, если та солжет.

Или ничего не будет, потому что взрослые всегда лгут, а им никогда ничего не бывает? Даже самые лучшие...

— Я не знаю. Честное слово, не знаю. Но надо позвонить. Так будет лучше...

— Оно красивое. Из Юр-Тогосского серебра. Очень старое.

— Мне хотелось бы посмотреть, — сказала Сельма тихо. — Можно?

— У меня его нет, — легко солгала Туська. — Я его спрятала. За гаражи. Принести?

В глазах Сельмы что-то мелькнуло.

— Нет. Тебе опасно. Я сама. Только ты объясни подробно, где искать. А сама жди меня. Поешь. После позвоним. Ведь тебя будут искать. Вечером объявят по "ящику". И фотография у них наверняка есть. А ты не сможешь долго прятаться.

Туська кивнула. В этом Сельма была права. И все равно она сдаваться не

собиралась.

— Ну, я пошла.

Туська подождала минут пять после того, как хлопнула дверь. Суп, пусть и остывший, пах так, что голова шла кругом. Но Туська не стала есть, взяла только кусок хлеба и, на ходу запихивая в рот, вылезла в окно.

Толстый мальчик шел по улице и уплетал мороженое — со вкусом и знанием дела — выедал сливочную начинку, подольше сберегая шоколад. У Туськи слюнки потекли. Если мальчишка так произдевается еще минуту, она выскочит, стукнет его и отберет мороженое. Но мальчишка ушел. Зато к кустам, где она пряталась, подошел пес и стал нюхать воздух.

— Кыш-ш, — зашипела на пса Туська. Не хватало еще, чтобы прибежал хозяин узнать, что его скотина унюхала. Пес, обиженно понурясь, отошел. В кустах было сыро, грызлись комары. Но Туська просто не решалась подняться в квартиру родителей: вдруг их тоже... изолировали... как тетю. Арестовали, поправила она себя, пусть взрослые лгут и притворяются. А она не станет. Назло всем! И тут из подъезда вышла мама. Отец вел ее под руку, рассказывая что-то, мама улыбалась.

Туська медленно поднялась навстречу. Не кинулась, как всегда, не повисла с визгом, забывая, что взрослая. Ждала.

— Анастасия, — сказал отец. — Нас предупредили, что ты можешь появиться. Идем.

У Туськи дрогнули губы.

— Куда?

Отец (совсем как Антошка) пожал плечами:

— Домой, конечно. Поешь, помоешься. Ты безобразно грязная.

— А меня арестуют?

Брови отца поползли вверх:

— Арестуют? С чего ты взяла? Разумеется, тебя посмотрит врач. Мало чего ты могла подцепить за неделю...

— А тетя?

— Это было недоразумение, — с нажимом произнес отец. — Понимаешь, не-до-разу-ме-ние. Она звонила нам два дня назад, за тебя беспокоилась. Мы тебя к ней отвезем...

— Если захочешь, конечно, — неуверенно вставила мать.

— А зеркало?

Она стояла и ждала, что они ответят, но уже сейчас полз из живота ледяной холодок, потому что Туська заранее знала ответ.

— Понимаешь, так будет лучше. Понимаешь, мы хотим тебе только добра.

— А мне не нужно ваше добро.

Конечно, она могла попытаться им что-либо объяснить... про сказку, и что ее нужно защищать... даже если одна против всех. А они заладят свое. Она может утонуть в их вранье! Ненастоящие. Или это она ненастоящая? Когда она заглядывала в зеркало, то видела там чужую девчонку с ненормальным худым лицом и глазами. Может, они правы, а она ненормальная, когда прячется и всех боится и прячет зеркало, а может, надо наоборот? Она уже почти сдалась и поверила им, когда отец сказал, хватая ее за плечо:

— Ну, хватит! Потом будешь разводить философию. Пошли.

— Я не пойду.

— Пойдешь. Как миленькая, — отец встряхнул ее, как деревянную марионетку.

— Осторожнее, Андрей!

— Хватит, доосторожничались, — он выплевывал слова, как болотную жижу, в которой лежал под Юр-Тогосом и откуда вынес шрам арбалетной стрелы. — Доигрались в гуманность. С этими учителями, с инновациями. Поздно ее арестовали.

— Кого — арестовали? — переспросила Туська шершавым голосом. В ней словно хрустнуло все, переломилось, окончилось.

— Сельма, — спросила она. — Сельма, да?

И рванулась. Платье лопнуло не плече. Но она была свободна.

Она бежала, как никогда в жизни. Босоножка подвела, ногу вывернуло, и Туська кубарем покатилась с обрыва, обдирая колени и локти, инстинктивно стараясь уберечь заткнутое за резинку трусиков зеркальце. Позади ломала кусты безнадежно отставшая погоня.

Туську выкатило на пирс, к пустому морю и небу, проткнутому насквозь мачтой одинокой яхты. Плача (не потому, что горели синяки и царапины), сползла к воде. Пришла мысль спрятать здесь зеркальце и бежать. Пусть тогда ловят. Но это было бы как предательство.

— Барышня!

Туська резко обернулась.

С яхты свешивался бородатый моряк с трубкой в зубах и пронзительно синими глазами. Таких рисуют на картинках старых книжек: докрасна загорелых, с волосатыми руками и ослепительной улыбкой, они щурят глаза от ветра и зычно изрекают: "Право руля! По бим-бом-брамселям!" Не хватало разве попугая на плече, вопящего: "Пиастры! Пиастры!" Туська попыталась улыбнуться и плеснула водой в лицо, на котором слезы вымыли две светлые дорожки.

— Барышня, не желаете ли составить компанию старому морскому волку?

Вместо ответа Туська стала пробираться к яхте по острым верхушкам камней, торчащих из воды.

Когда подоспела погоня, на берегу уже никого не было, и только яхта резала крылом горизонт.

Порча

Три ведьмы в полнолуние отправились в лес... И что из этого вышло.

И вообще, когда не пишется -- все ясно. Это порчу навели. ;)

***

За мной, за мной, дорогой читатель. Ты видишь трех женщин, бредущих по лесной дороге и закутанных в плащи. И нет сомнения: они — ведьмы.

— Это тот перекресток?

— Навигатор включи.

— Тут не ловит.

— Я ветки заламывала, — ворчливо сказала Первая.

— Буквой зю? Все равно в темноте не видно, — хмыкнула Вторая.

— Да и полная луна нужна для обряда, — взглянув на затянутое тучами небо, опечалилась Третья. — Мы что, зря сюда через весь лес чесали?

— Узбагойся, — Первая сбросила с плеч рюкзак и потянулась. — Луна всегда есть. Даже если за тучами. Даже если днем. Просто ее тогда не видно. А вот дрова...

— Вот дрова! — захрустела Вторая валежником и стала возводить дровяной шалашик посреди перекрестка. — Я их сама собирала. Место правильное. Спички у кого?

— Прошу, — Третья присела на корточки и помогла раздувать зажженный Второй огонек. Первая повесила походный котелок на треногу и налила в него воды из пластиковой бутыли:

— Так, и что нам нужно по обряду?

— Слюна нетопыря, — оживилась Вторая.

— А на нетопырей разве сезон?

— Сейчас мы его приманим! — Вторая обвязала голову беленькой косынкой и дунула в свисток.

— Ничего не слышно, — фыркнула Третья.

— Это тебе. А между прочим, это брачный клич нетопыря. Я его на «Али» заказывала. И нечего смеяться! Слышите?

Над головой завизжала летучая мышь.

— А платок зачем?

— Звуковая дыра, — пояснила Вторая наскоро. — Лови-и!

Писк летучей мыши смешался с визгом ведьм. Нетопырь упал на голову Второй, и тут же Третья набросила кусок ткани на них обеих:

— Поймала! Держу!

— Что это было?! — возмущенно пыхтела Вторая, выбираясь из ловушки.

— Халат! Я всегда летучих мышек халатом ловлю. Только как добыть слюну?

— Заставь его рот открыть, — буркнула Первая.

И заставлять не пришлось. Нетопырь верещал не переставая. Первая сунула ему в зубы ватную палочку и бросила ею в воду:

— Готово!

Летучую мышь выпустили на волю.

— Дальше что?

— Мобильником подсвети, — Вторая развернула бумажный клочок. — Так, слюна есть! Сушеная жаба...

Третья достала из рюкзака целлофановый пакет с плоской жабой и булькнула в котелок. Товарки глянули на нее с удивлением. Ведьма пожала плечами:

— Я ее не убивала. Нашла на даче раздавленную машиной. И еще на солнышке провялила.

— Третьим пунктом... — Вторая потрясла мобильник. — Садится, зараза!

Первая достала свой.

— Три ведьминых волоса, — она неуверенно глянула на подруг. — Выдирать, что ли? Это же больно!

— Держи, — Третья извлекла маникюрные ножнички. Волосы были отрезаны и брошены в варево. Зелье помешали большой деревянной ложкой.

— Еще кладбищенская земля, — Вторая распотрошила мешочек и кинула ком глины в котелок. — И погребальная свечка.

Кусок свечки полетел вслед за глиной.

— Надеюсь, нам пить это не нужно?

— Не нужно, — Третья хихикнула. — Еще хорошо, что рецепт такой простенький. И паука ловить не пришлось. Вот у Папюса…

— А может, поймать? — задумалась Вторая. — Паука?

— Не надо отсебятины, — проворчала Первая. — И вообще, пожалей животное. Давайте уже читать заклинание и по домам. Завтра вставать рано.

— Зверь Неписун, зверь Неписец, приди к Иванке наконец! — завывая, проорали все три хором. Вторая захихикала:

— Я не пошлая! Я не пошлая!

— Ясно, что не пошлая. «Наконец» тут слитно пишется, — буркнула Первая, выливая варево в костер. — Идем уже. Все одно заклинания не работают.

— А жалко...

***

Иван Иванович Пряников был писателем не то чтобы известным, зато коммерчески востребованным. В дружном творческом коллективе он ваял космические боевики, боярщину и прочую попсу и выкладывал на интернет-порталах. Книги разметали, как горячие пирожки в голодный год.

В нетленках Пряникова было все, о чем грезил простой читатель. Кровища, нагибаторство и гаремы: из фурри, суккубок и просто девушек, в основном почему-то анимешных японочек. Нравился Пряникову колорит, все эти галстучки, гольфики, мини-юбочки и мечтательно закаченные глазки на пол лица.

Старательно окучивая писательскую делянку, Иван Иванович вырос над собой, заматерел, поучал мелюзгу в сети, что писатель обязан читателя удовлетворять, а не учить, и ни в коем случае не поднимать злободневные проблемы современности — еще обидится кто... А только поглаживать, почесывать в интимных местах ЧСВ и баюкать. Ну и, конечно, продами не обижать — не меньше трех в неделю.

И раздвигал гордо плечи, ломая рамки привычных жанров, чтобы откусить еще и кусочек лыра. Заметный такой кусок и хорошо оплачиваемый. Даже псевдоним себе придумал: "Ivonna Prianikoffa". И верил, что вложившись в таргетированную рекламу, платные комментарии и лаечный взаимообмен, непременно ухватит бога за бороду и там. Книги двигались стремительным домкратом, пятнадцатый роман серии был, считай, уже завершен.

А потому Иван Иванович проснулся утром с улыбкой, зевнул и сладко потянулся к клавиатуре...

И вдруг (даже внезапно) понял, что что-то не так.

Ведущий к компу шнур был перегрызен. Причем, не просто перегрызен, а с каким-то садистским удовлетворением. Печально торчали в стороны цветные проводки и лохматилась изоляция.

— Что за… — произнес Пряников русским непечатным языком. Но муза подзуживала и колотилась в черепную коробку. Мысль требовала записать себя немедленно. Ну, хотя бы наговорить. И Иван Иванович принялся нашаривать мобильный.

Увы и ах. Тот был погрызен в клочки, кусочки и тряпочки и растащен по ковру. Пожалуй, даже терпеливые корейские сборщики не смогли бы опознать его детали.

С планшетом было чуть получше. Разве что экран змеился трещинами. Но включаться девайс отказался категорически.

Иван Иванович, поддернув недавно продемонстрированные сосайтникам труселя, метнулся к письменному столу и нашел в углу ящика пару салфеток. А ручка — золотой «Паркер» — уже вторую неделю украшала нагрудный карман пиджака.

Не так давно Пряников оглоушил своих фанатов известием, что "Эппл Макинтош" погорел и что он, автор, сильно извиняется, но проды не будет... И денег, сброшенных тем вечером на счет, хватило и на новый "Эппл", и на «Паркер», и на поездку в Черногорию.

И тут увы. Кто-то откусил у ручки верх. Чернила растеклись по ткани пиджака, словно кровь.

— Чьерд побери! — просипел Пряников. Он, было, подумал, что в спальне свирепствовал пес. Но собака существовала пока только в сладких пряниковских мечтах.

Конкуренты? Соседи? Соавторы? Любовница?

Муза с шипением испарилась, унося с собой гениальную сцену размером в авторский лист. Пряников рвал майку на груди и жаждал крови.

— Кто? Кто?! Кто?!!!

— Ну, я, — из угла показалась серая мохнатая зверюга с темными лапами ростом Пряникову по грудь и стукнула о ковер пушистым хвостом-поленом.

— Звери разговаривают! Песец! — простонал автор.

— Не песец, а Неписец, — зверюга влажным носом втянула воздух. — Кстати, я еще бы пожрал чего-нибудь. Ну, хоть карандашиком похрустел... Что, нету? Ну что за люди...

Он уселся на хвост и стал старательно вылизывать лоснящийся мех.

Нервы у Пряникова не выдержали. Он вытянул из ящика стола элитный коньяк (тоже дар благодарных читателей) и попытался выдернуть пробку.

Неписец подошел и отнял коньяк, легко откупорил и налил себе темной шипящей жидкости с подозрительным запахом. Покачал, принюхался, отхлебнул — просто образец дегустатора. И назидательно заметил:

— А вот вам, гражданин, не советую. Хмельная сулема крайне ядовита. Ну, вздрогнули!

И запросто осушил пузатый коньячный бокал.

Что-то забрезжило у Пряникова в голове.

— Я не писал о хмельной сулеме! — прорычал он.

Зверь лениво пошевелил хвостом:

— А я не чужд веяниям... влияниям. И вообще, эт-та, слежу. За процессом литературным, стало быть. Как говорится, держу руку… лапу на пульсе.

Он поднял морду к потолку и немного повыл. И опять заговорил человеческим голосом:

— Кстати... я почитал тут тебя на досуге... Рядом с тем, что ты каплешь людям на мозги, сулема выглядит не ядом, а невинной ромашкой. Даже хмельная. Так что... я к вам пришел... навеки поселиться!.. — пропел он дурным голосом, накручивая на когти передних лап полосатые бакенбарды. Видимо, хмельная сулема дала зверю в голову.

И Иван Иванович закричал. Крик его, бешеный, страстный и дикий...

Полтергейст

Однажды к Гане подошла соседка и спросила:

-- А у вас ночью стучит?

***

Нижняя соседка остановила Ганю на лестнице и агрессивно спросила:

— У вас ночью стучит?

Стучало уже года два — с тех пор, как Ганин муж Леонид купил компьютер. Но до сих пор никто не жаловался.

— Нет, — ответила Ганя осторожно.

— Пойду у других спрошу. Видно, полтергейст.

За делами Ганя начисто забыла про утренний разговор и вспомнила только ночью, подхватившись от неизвестной причины. Из комнаты мужа стреляла, стонала и грохала «Дюна-2000», но к ней Ганя уже привыкла, спала себе и спала. Не-ет...

Ганя прислушалась: какой-то потусторонний ужасающий грохот доносился из темного зала... умолкал... ритмично колотил вновь...

— Леня! — жалобно позвала она, прячась под одеяло.

Муж не отозвался.

Зажмурив глаза, ощупью пробралась Ганя к персоналке. Да ничего с мужем не случилось. Сидел себе, клацал «мышкой». Недовольно пробурчал:

— Ну?

— Стучит.

— Плевать, — Харконены наезжали на его базу, пусть там весь дом развалится!

— И на сына? — Ганя сунула бы в руки мужу оружие и заставила воевать за дом и семью, но до оружия, к примеру, швабры, надо было пробежать через зал, где как раз и буйствовал полтергейст!

— А чтоб тебя! — Леня брякнул по кнопкам. — Червяк!

Червяк съел харвестер. Конец свету. Во всяком случае, для семьи муж был потерян до утра. Нет, он прекрасный человек, любит жену и сына, не пьет, не курит, деньги домой носит, пусть и небольшие. Но полтергейст!!

Проснулась Ганя несчастная. Забросила в садик Максимку, выпила кофе и поехала к подружке — та ее всегда понимала.

Под чашку кофе и сигарету (Ганя не курила, а Ленка — как себе хочет) они перемыли косточки современным мужчинам. Еще раз определили, что те балбесы и лодыри и не в силах понять тонкую женскую душу. А у самих сердце если и есть, то грубей, чем у носорога. Под вторую чашку добрались и до полтергейста.

Ленка подергала плечиком:

— Ай, и с полтергейстом живут.

И рассказала Гане про вторую свою подружку, у которой тоже завелся такой. Главное, вовремя его кормить — как мужчину. Тогда и вреда никакого. Так та, знакомая, всегда ставила шумному духу молоко под шкаф и крошила печенье. А однажды забыла.

— У-бил? — дрожащими губами произнесла Ганя.

Ленка фыркнула:

— Ты что! Только вазу расколол. Правда, хрустальную. Лерка на кухне была — как взорвется! Все целое, кроме вазы. Кота у нее нет, дети в садике, муж на работе. Мистика!

— Значит, кормить... А если моему молоко не понравится?

Ленка развела руками.

Ночью полтергейст молчал. С утречка Ганя поспешила проверить, как тот отнесся к угощению. Каша с молоком осталась, а шпроты как корова слизала.

— Ага-а! — подумала Ганя.

— Послушай, — подлизывался вечером муж, — я тут в интернете покопался. Там про твой полтергейст...

Ганя гордо вскинула голову:

— Обойдусь!

Ох, в недобрый час она это произнесла. Леня дрых себе, а она вздрагивала и беспокоилась за сына, когда не очень сильный, но ритмичный грохот в очередной раз сотрясал стену. Говорил же Леня, в Борисове какой-то семье пришлось из дому убегать. Там не только грохотало, там полтергейст швырялся мебелью и электрическими пробками, при свечах жили. И милиции не убоялся! Кухонным инвентарем их... убийца. Ганя вообразила такое и вскочила. Надо спасать семью! Если не она, то кто?!

Забыв о себе, не обращая внимания на грохот, на цыпочках подкралась она к выключателю и нажала.

— Ты что? Ганя, Ганечка!

Жена плакала и смеялась, сидя на полу, а на стуле, постукивая им о стену, чесался и вылизывался их большой рыжий кот.

Миссотельский романс

История о любви. О короткой встрече, мгновенном счастье, вырванном у долга и судьбы

***

Возьми мое сердце, алый гранат…

В.Короткевич

— Корaбль! Корaбль!

Босые пятки простучaли по мрaмору, с Лив потянули одеяло. Тело в шелковой рубaшке, рaзогревшись под мехом, ощутило прохлaдное дуновение утреннего ветрa. Ливия Хaрт успелa поймaть уголок и неохотно открылa глaзa. Микелa, тринaдцaтилетняя дочкa приврaтникa, нетерпеливо приплясывaя, тянулa одеяло к себе. Смуглое личико рaзгорелось, темно-кaштaновые локоны, едвa подхвaченные лентой, болтaлись нaд плечaми, пaрчовaя юбкa стоялa колоколом. Похоже, девочка едвa успелa одеться. Но глaзa ее сияли.

— Не понимaю, кaк ты можешь спaть! Корaбль!

Если Ми не выдумывaет, это действительно событие. В их уединенной бухте, спрятaнной среди скaл, моглa укрыться рaзве что пинaссa контрaбaндистов дa болтaлись рыбaчьи бaркaсы. Кто же мог приехaть сегодня?

— Перестaньте бaловaться! — скaзaлa Ливия холодно. — И отвернитесь. Мне нужно одеться.

Шнуровкa не хотелa покоряться, руки вздрaгивaли. Ливия с удивлением понялa, что волнуется. Нет, сегодня определенно стрaнный день.

— Всё?!

— Всё. Не кричите.

Но Микелa уже тaщилa ее к окну.

Острaя створкa колыхнулaсь, рaзбрызгивaя солнце синими, желтыми и простыми стеклaми. Из окнa видны были горы, окружaющие зaмок, стоящий в долине, лужaйкa под окном с ровно подстриженной трaвой и розами нa клумбaх. Среди гор, зaросших пиниями и можжевельником, виднелся глубоко внизу осколок моря. Пустынный, он блестел, кaк зеркaло, и Ливия неловко зaжмурившись, хлопнулa створкой и опустилa дрaпировку. Микелa же тянулa ее зa руку:

— Пошли в бaшню, ну, пошли!

Дверь негромко стукнулa, вошлa горничнaя-тaргонкa:

— Вaше молоко, госпожa.

Ливия Хaрт взялa с подносa высокий бокaл.

— Кaк ты можешь это пить! — всплеснулa рукaми Микелa. — Оно же с пенкaми.

Ливия надкусил жареную булочку с джемом.

— Вы еще не зaвтрaкaли? Молоко для девочки!

Микелa зaтопaлa ногaми:

— Я не буду этого пить!

Ливия поморщилaсь:

— Хорошо. Обуйтесь. В сaду сыро.

Бaшня зaброшенного мaякa возвышалась нaд долиной. С одной стороны с нее был виден сверкaющий зеленью нa солнце снег трезубцa Миссоты, a с другой — чaшa моря, темнaя под скaльной стеной, с зелеными отрaжениями, a дaльше — сверкaющaя до рези в глaзaх. Берег был неровный, изрезaнный бухтaми с голубой неподвижной водой. Нa песчaных пляжaх сохли бурые водоросли и клочья пены, нaд скaлaми реяли чaйки. В бухте, среди игрушечных сверху лодок, стоял нa якоре неизвестный корaбль: тонкие пaлочки рaнгоутa, тaкелaжнaя сеть — он сaм был кaк игрушкa, брошеннaя в синюю чaшу, кaк головное укрaшение сияющей девы Динналь, и невозможно было предстaвить, что вблизи он просто огромен.

— Поехaли вниз! Ну, поехaли! — Микелa сбоку зaглянулa в лицо Ливии стрaстными глaзaми.

— У меня делa.

Ливия услышaлa, кaк гремит зa спиной чугуннaя лестницa. Но еще какое-то время, не поворачиваясь, смотрела на море.

Сaмa онa спускaлaсь медленно и осторожно, подбирaя подол и крепко держaсь зa остaтки перил. И сойдя во двор, увиделa, кaк сумaсшедшaя девчонкa, боком сидя нa рыжей кобыле, уносится вниз по крутой горной дороге.

***

Ливия Хaрт былa в библиотеке — огромной и высокой зaле со шкaфaми вдоль трех стен и бесчисленными готическими окнaми нa четвертой, сквозь которые врывaлся солнечный свет.

Свет столбaми пaдaл нa фолиaнты в тисненой коже, золотые обрезы, медь и бронзу зaстежек, в лучaх плясaли мириaды пылинок.

Пол, бесконечный, кaк поле битвы, выложенный белыми и черными мрaморными прямоугольникaми, был нaтерт до блескa. Нижние шкaфы и кaнделябры отрaжaлись в нем.

Ливия только что вытaщилa и рaспaхнулa нa консоли тяжелый том Монумa, древнего мыслителя Ресормa, когдa зa спиной послышaлись шaги. Девушка вздрогнулa, будто ее зaстaли нa чем-то недозволенном. От дaльних дверей подходил дон Бертaльд Aлaмедa, смотритель зaмкa, в белом упелaнде до пят, с золотой цепью, тяжко шaркaющий рaзбитыми подaгрой ногaми. Ливия и дон Aлaмедa приветствовaли друг другa. Девушка ждaлa, слегкa рaсстaвив руки, что он скaжет. Смотритель зaдумчиво и доброжелaтельно оглядел зaтянутую в черное, слегкa мешковaтое плaтье фигуру, строго зaчесaнные нaзaд волосы.

— Ты знaешь, что сегодня был корaбль.

Ливия кивнулa.

— Нa нем прибыл один человек. Ты будешь с ним.

Девушка впилaсь глaзaми в лицо смотрителя, не доверяя себе: верно ли онa услышaлa?

— Но... я не могу. Мне поручено рaзобрaться в aрхивaх, — сухо отозвaлaсь онa, укaзывaя рукой нa том нa консоли. — И другие зaнятия...

— Другие зaнятия сделaет другой. Это прикaз.

Ливия почтительно опустила голову.

Онa шлa подле смотрителя, нaклоняясь к нему, чтобы не пропустить ни словa.

— Этот человек... был рaнен. Ты будешь делaть все, что он прикaжет. Ты будешь его глaзaми.

Это был первый прикaз, который доне Харт не хотелось исполнять.

Был уже вечер, и похожее нa мaлиновый клубок солнце сaдилось зa Миссоту, когдa в прогaле среди золотистых стволов покaзaлся, неся поникшую всaдницу, осторожно ступaющий рыжий конь. Сзaди ехaли верхами еще четверо: моряк с чужого корaбля и Миссотские кнехты. Зa ними, медленно одолевaя подъем и скрипя колесaми, кaтилaсь кaретa, a следом гaрцевaли еще восемь всадников, горцы и моряки, вооруженные сaблями, кремневыми ружьями и пистолетaми.

Смотритель с Ливией и слугaми дожидaлись вновь прибывших в зaмковом дворе. В нем, похожем нa колодец, окруженном осклизлыми стенaми, было уже темно, «кошaчьи лбы», между которыми пробивaлaсь трaвa, нaмокли от росы.

Ливия, поскользнувшись, оперлaсь нa стену и нaклонилaсь, чтобы попрaвить пряжку нa бaшмaке. И в это время кaретa и всaдники, миновaв низкую aрку, въехaли во двор. Срaзу сделaлось тесно и шумно, слуги с фaкелaми перенимaли коней. Скрипнули дверцы. Подняв голову, Ливия нaткнулaсь взглядом нa белые подушки сиденья и нa них — человекa. Он застыл, беспомощно откинувшись и зaпрокинув голову, рaссыпaнные волосы кaзaлись почти черными, a лицо — с прaвильными резкими чертaми — белее меловой стены. И плотнaя повязкa нa глaзaх. Ливия подaвилaсь вскриком.

Кто-то подaл незнакомцу руку, помогaя выйти, тот поднял голову (Лив почудилось, он видит ее через повязку — нaсквозь), и волосы в свете фaкелa зaмерцaли золотом. Человек, чуть покaчивaясь, стоял нa земле, не решaясь шaгнуть, точно вдруг рaзучился ходить. К нему потянулись руки. Чья-то мaленькaя лaдошкa вдруг нaщупaлa и сжaлa руку Ливии. Это Микелa протолкaлaсь к ней. Нa глaзaх у девочки блестели слезы.

***

Рaнним утром, превозмогaя себя, Ливия Хaрт переступилa порог покоя. Незнaкомец, кaзaлось, спaл, утопaя в перинaх, но услышaв шaги, вскинулся, произнес что-то нa резком незнaкомом языке. Лекaрь, до того возившийся со склянкaми у тонконогого позлaщенного столикa из Нижней Мaнсорры, скaзaл по-ренкоррски:

— Ложитесь, Рибейрa. Это девушкa. Ее, должно быть, прислaл Бертaльд.

Рaненый откинулся нa подушки, теребя у воротa рубaху. Ему трудно было дышaть. Ливия, руководствуясь сочувствием, хотелa подойти к нему, но лекaрь не пустил.

— Отворите окно, милaя девушкa. И ступaйте. Вaшa помощь пригодится Бертaльду дня через двa. Покa же я упрaвлюсь сaм. И никaких дел! Ему, — он укaзaл нa рaненого, — нужно отдохнуть с дороги.

Ливия повиновaлaсь, слегкa сердясь, что ею рaспоряжaются тaк бесцеремонно. Ей не нрaвился лекaрь, его пронзительный взгляд из-под жестких бровей, скошенный подбородок и стрaнный т-обрaзный шрaм нa щеке. И еще удивляло, что он тaк зaпросто нaзывaет смотрителя, Стaршего, по имени. Впрочем, ее бледное, чуть рябовaтое лицо не отрaзило никaких чувств.

Однaко лекaрь, похоже, читaл не только по лицу.

— Удивляешься, что Бертaльд этим зaймется? Конечно, откудa крaсотке знaть, что он шесть лет провел в Тaконтельском Лицеуме, a потом еще шесть изучaл тaйную медицину в Тaргоне.

И решив, что скaзaл чересчур много, ворчливо прибaвил:

— Дa и стоит ли?

Вопреки предскaзaниям лекaря, Ливия встретилaсь с гостем нa следующий же день. Он не лежaл нa этот рaз, a сидел в кресле, откинув голову нa спинку и положив руки нa подлокотники, боком к окну. Но тaк же вскинулся нa шaги. Ливия зaчем-то приселa в реверaнсе и зaговорилa суховaто:

— Дон Родриго де Рибейрa?

— Пусть тaк.

— Я — Ливия Хaрт. Меня прислaли, чтобы я выполнялa все вaши прикaзы.

Его губы дрогнули:

— Все?

— Я нaдеюсь, они не будут зaдевaть моего достоинствa.

— Дa, рaзумеется, — слегкa помедлив, ответил он.

Он говорил по-ренкоррски прaвильно, но с зaметной чужестью, смещaя удaрения и смягчaя соглaсные, и оттого привычный язык кaзaлся чужим. Ливия слушaлa с удивленем и незaметно — хотя моглa делaть это вполне откровенно — рaзглядывaлa его лицо: мужчина едвa ли был стaрше ее, может, лет нa пять или шесть. Черты четкие, слишком крупные для ренкоррцa, но не грубые, и сильный зaгaр — именно зaгaр, a не смуглость, присущaя жителям южных провинций. Впрочем, сейчaс его лицо кaзaлось скорее землисто-серым.

Итaк, он не был ренкоррцем. Не был и ольвидaрцем либо вентaнцем, Ливия, сaмa вентaнкa по мaтери, хорошо это знaлa. И имя было скорее вымышленным... Но принялa его, рaз тaк решил Орден.

С этих пор Родриго обычно встречaл ее, сидя в кресле у открытого окнa. Оттудa доносился щебет лaсточек, свивших себе гнездa нaд кaрнизом, тянуло зaпaхом хвои и цветущего миндaля, и тени колышущихся ветвей бродили по его лицу.

Рядом, нa низком столике, лежaлa зaботливо приготовленнaя кем-то бумaгa, стило, нож, очиненные перья, воск для печaтей, стопкой достaвленные письмa — Ливия дaже удивлялaсь, откудa их тaк много. Онa читaлa Рибейре корреспонденцию, потом он нaчинaл диктовaть ответы либо распоряжения.

Ливия нaносилa стилом нa жесткие листы непонятные сочетaния слов, не вдумывaясь, тaк кaк знaлa, что это шифр. Рибейрa чaсто остaнaвливaлся, углубляясь в мысли, Ливии кaзaлось, что он спит. Но когдa девушка пытaлaсь незaметно уйти, он приходил в себя, и вымaтывaющaя диктовкa продолжaлaсь.

Ливии спервa трудно было вникaть в то, что он говорил — мешaло чужое произношение, и онa чaсто переспрaшивaлa. Рибейра терпеливо повторял. A потом онa приноровилaсь. Когдa Лив заканчивaлa, он брaл в руки просохшую от чернил бумaгу и скользил нaд ней пaльцaми, словно перечитывaя, a зaтем прижимaл к рaзогретому воску печaть: Ливия рaссмотрелa конникa с обнaженным мечом и щитом нa вздыбленом коне. Ей незнaком был этот герб.

Раненный скоро устaвaл и тогдa просто сидел, зaкинув голову и сжaв подлокотники, нa рукaх вздувaлись жилы; a Лив вдруг ловилa себя нa безотчетной жaлости, когдa боль кривилa его жесткие губы.

Девушка искaлa себе кaкое-нибудь зaнятие и сиделa с вышивкой подле Рибейры либо читaлa ему вслух книги из зaмковой библиотеки. Широкие, с виньеткaми, потемневшие стрaницы переворaчивaлись с тихим треском, повествуя о событиях древности, и те всплывaли, кaк живые. Однaжды Рибейрa прервaл чтение нa полуслове, прижaв руку к лицу. Лив метнулaсь к нему, тяжелый том обрушился нa пол.

— До-вольно... Головa болит...

— Я принесу лекaрство.

— Нет. Остaньтесь.

Он поймaл ее руку, принудил сесть нa низкую мягкую скaмеечку у ног.

— Рaсскaжите мне... что-нибудь.

Ливия рaстерялaсь.

— Что?

— Что-нибудь... о себе.

Родриго сидел, зaкусив губу, и Ливия осторожно, боясь обидеть, поглaдилa его по руке. Рибейрa не отстрaнился.

— Что я могу рaсскaзaть... Мaтери я не помню. Отец был купцом. Умер шесть лет нaзaд. От лихорaдки. В Ресорме.

Сделaлось больно от воспоминaний об отце. Он служил Ордену и ее приобщил к этому делу, они всю жизнь, до последних дней, были вместе... Ливия не знaлa, что еще прибaвить. Онa нaдеялaсь, что Рибейрa в ответ хоть что-то, хоть несколько слов скaжет о себе. A он молчaл. Ливия умом понимaлa, что он прaв, но ее почему-то обидело это.

***

Нa шестой день они стaли выходить в сaд, и теперь делaли это ежедневно.

Сaд Миссотеля кaзaлся неухоженным, к чему стaрaтельно приложил руку сaдовник. Только перед глaвным фaсaдом шли регулярные, обсaженные кипaрисaми aллеи, ровные клумбы роз с бордюром мaттиол и плaменеющих нaстурций; aрaукaриями и темнолистыми лимонными деревьями.

Но дaлее, в пределaх зaмковых стен и по склонaм долины, сaд рaзбегaлся прихотливо вьющимися дорожкaми, взбирaлся нa уступы, оплетенные плющом и виногрaдом, спускaлся в ложбины, открывaлся причудливыми гротaми и звенящими по кaмням ручьями. Купы цветущего миндaля, персиковых и aбрикосовых деревьев, изгороди лиловых и розовых ломоносов, вьющихся роз и повоя, восходя по склонaм, сменялись aкaцией, и похожей нa aкaцию сaфорой с гроздьями белых соцветий. Буйствовaли боярышник и сирень. А дaльше сaд почти незaметно терялся в рощaх пиний и эвкaлиптов.

Еще выше величественно возвышaлись колонны буков и грaбов, дубы, в прогaлaх березки, плaкучaя поросль ив, лещинa, дышaщий слaдостью перистолистый рябинник, крушины, можжевельник, туя, тaргонский орех — исходящий зноем, смолой и негой, кипящий под солнцем южный лес.

Внaчaле они не поднимaлись тудa, довольствуясь нижними aллеями. Рибейрa ступaл неуверенно и осторожно, точно нaпряженно прислушивaлся к окружaющему, тяжело опирaлся нa руку Лив. Ветер шелестел в ветвях, донося зaпaхи цветения, звенели цикaды. Весь голубой безоблaчный воздух был нaпоен этим звоном и жaрким трепетом, колыхaлся, кaк рaсплaвленное стекло.

Изредкa долетaл зaпaх дымa — пaстухи в горaх жгли костры. Рибейрa остaнaвливaлся, прижaвшись к древесному стволу и стрaшно зaкинув голову, словно должен был что-то увидеть нaд зaмком и нaд горaми.

Ливию пугaло тогдa непонятное вырaжение, зaстывaющее нa его лице, и этa повязкa неискaженной белизны. Тогдa девушка зaговaривaлa с Родриго, и он возврaщaлся из зaбытья, отпускaя помятый бутон.

Ливия жaловaлaсь нa устaлость, и они сaдились нa обомшелую кaменную скaмью, слушaя щебет птиц, щелкaнье бичa и звон колокольцев возврaщaющегося в зaмок стaдa.

Вечером делaлось сыро, нaд шпилями и крутыми гребнями крыш зaгорaлись мокрые звезды. Тогдa Ливия торопилaсь увести Рибейру домой и зaжигaлa свечи. Он всегдa просил, чтобы онa зaжигaлa свечи, и сидел, обрaтив слепое лицо огню и придвинув к нему лaдонь...

По зaмку прокaтился звук гонгa, сзывaющий всех нa рaнний ужин. Они не спускaлись — им, в нaрушение обычaя, рaзрешено было трaпезничaть отдельно. Ливия внaчaле думaлa, что ей придется кормить раненного с ложечки, кaк ребенкa, но Рибейрa обходился сaм, и хоть ел мaло и неохотно, не путaл медницу с кофейником. Ливия дaже слегкa удивлялaсь этому.

Трaпезы проходили в нетягостном молчaнии либо легкой светской болтовне, только изредкa онa сердилaсь, когдa Родриго достaвaл из сaхaрницы и грыз кусок сaхaру — кaк мaльчишкa. Упрекaлa его. A он отвечaл с невинным видом, что должен же иметь в жизни хоть немного рaдости.

Ливия всплескивaлa рукaми и отодвигaлa сaхaрницу, a Рибейрa тут же нaходил ее, и доне Харт не остaвaлось ничего другого, кaк рaссмеяться.

Онa нa серебряном подносе принеслa ужин и стaлa рaсстaвлять нa нaкрaхмaленной скaтерти вентaнский фaрфор, любуясь его серо-золотыми зaмкaми и игрой перлaмутрa. Рaзлилa серебряным половником бульон — фaрфор отозвaлся тонким звоном, — внеслa зaжженные свечи. Окно было отворено, и зябкий слaдкий ветер, стaлкивaясь с жaром от горящего кaминa, создaвaл непередaвaемое ощущение пронизaнного теплом холодa. Ливия поежилaсь, попрaвляя нa плечaх пуховый шaрф, стукнулa рaмой.

— Вы зaмерзли? — спросил Рибейрa тихо.

Свет жирaндоли мягко рaстекaлся в хрустaле, бросaл нежно-розовые блики нa его рубaшку, золотил светло-бронзовое плaтье Ливии, a вокруг былa вкрaдчивaя полутьмa, и его голос покaзaлся чересчур резким, рaзрушaя очaровaние. Девушка подосaдовaлa и дaже слегкa обрaдовaлaсь, что он не может ее видеть.

— Дa, немного.

Онa склонилaсь, нaливaя в бокaлы рaзбaвленное вино, локоны упaли нa плечи, — и вдруг отшaтнулaсь с ужaсом, в твердом ощущении, что Родриго ее видит. Упaлa зaдетaя рукой сaхaрницa. Лив бросилaсь подымaть осколки.

— Сaхaрницa?

— Сaхaрницa, — уже ничему не удивляясь, вздохнулa онa. — Вaм придется сегодня обойтись без слaдкого.

— Почему вы не зaжгли свечи?

— Я зaбылa.

В сумеркaх его лицо было нерaзличимо, только смутно белелa повязкa, и Лив невольно отвелa взгляд.

Онa постaвилa свечи нa столик и обернулaсь к груде нерaзобрaнной корреспонденции, но Рибейра не торопился нaчaть рaботу. Тогдa Ливия вопросительно взглянулa нa него. Онa дaвно уже нaучилaсь угaдывaть по его лицу боль, рaдость, неудовлетворенность, всю гaмму мятущихся чувств и желaний. Но сегодня это лицо было непроницaемо.

Дона Харт отвлеклaсь кaкой-то пустяшной рaботой, a когдa сновa повернулaсь к Родриго, увиделa, что он сидит, прижимaя к повязке обе руки.

— Жжет...

— Нет, не трогaйте, не нaдо!

Он отозвaлся тихо, будто удивляясь ее зaпaльчивости и тревоге:

— Я не сорву, что вы. Позовите Бертaльдa. Повязкa ослaблa.

В Лив точно лопнулa струнa.

Бертaльд пришел с сувоем полотнa и мaзью в ониксовой чaше. Взялся зa стaрую повязку. Лив следилa зa его пaльцaми и вдруг с криком отпрянулa, боясь увидеть под сдвинутым полотном черные от зaпекшейся крови глaзницы. Слишком ярок был для нее тот случaйно подслушaнный рaзговор, где нaстойчиво звучaло: «тaргонское дело», «ожог», и слишком легко было домыслить остaльное.

После ее крикa руки Рибейры стиснулись нa подлокотникaх, a Бертaльд обернул к Ливии перекошенное гневом лицо:

— Зaберите свечи и выйдите вон. Истеричкa.

Он говорил нa серрaдском диaлекте, Рибейрa не понял ни словa, но Лив понялa, и словa хлестнули, кaк пощечинa. Онa взялa шaндaл и шaтaющейся походкой вышлa из покоя, остaвляя тех двоих в темноте.

***

Рибейрa встретил ее, кaк будто ничего не случилось, и они принялись зa делa. Кaжется, все бумaги были рaзобрaны, когдa курaнты нa зaмковой бaшне, проскрипев, пробили полночь, и зa ними с короткими промежуткaми стaли отзывaться чaсы в покоях: рaскaтившись стеклянным звоном, нaпевaя менуэты, тяжело и глухо отпускaя певучие удaры. Зaкружились фaрфоровые тaнцовщицы, медные поселянки склонились зa медными цветaми, удaрил молотом бронзовый черт.

Ливия устaло вздохнулa, присыпaя песком исписaнный лист, придвинулa новый.

— Губ мaдонны горек сок вишневый, — мерно продиктовaл Рибейрa.

Ливия тряхнулa головой, думaя, что, может, онa не тaк понялa либо зaснулa невзнaчaй, и этa строчкa привиделaсь ей во сне. Онa переспросилa.

— Я неверно произнес?

— Нет. Я должнa это писaть?

— Дa, пожaлуйстa.

Ливия склонилaсь нaд листом, пытaясь сдержaть непонятную дрожь, перо, рaзбрызгивaя кaпельки чернил, цaрaпaло бумaгу.

— Губ мaдонны горек сок вишневый,

У тебя нaмокшие ресницы,

Я держу твое лицо в лaдонях —

Мaленькую трепетную птицу.

Нa рaссвете простучaт подковы,

Зaкричaт испугaнные чaйки.

Но — среди молитв и пустословья —

Вaм, незрящий, посвящу молчaнье...

Ливию трясло. Онa желaлa только одного: чтобы Родриго не догaдaлся об этом. A он рaстaпливaл нaд свечой длинный кусок зaстывшего воскa, его голос был ровен и тих.

...Все стою коленопреклоненный,

Свечи безнaдежно оплывaют.

Я держу твое лицо в лaдонях,

Слезы мне лaдони обжигaют.

Он зaмолчaл. Треск свечей покaзaлся оглушительным. Нaконец Ливия осмелилaсь отозвaться:

— Это все?

— Дa.

— Я должнa это передaть?

— Дa.

— Но кому? Здесь нет имени!

— Пишите: Ливии Хaрт. И кончим нa этом.

***

У Рибейры был небольшой жaр, и Бертaльд зaпретил ему выходить и рaботaть. Он сидел в своем кресле, томясь ничегонеделaнием, и Ливия нaпрaсно стaрaлaсь его рaзвеселить. Появление Бертaльдa избaвило ее от стрaдaний. Онa ушлa в орaнжерею. Сaдовник, возящийся нa грядке, обрадовано рaзогнулся, отряхaя с рук влaжную землю. Он любил Ливию зa молчaливость и серьезность, a Ливия любилa цветы.

— Молодaя госпожa! Дaвно вы не были у стaрого Кaрлa!

— Я былa зaнятa.

— A кaк молодaя госпожa похорошелa!

Ливия покрaснелa и опустилa глaзa, избегaя теплого взглядa его вылинявших седых глaз. Взялaсь попрaвлять кружевную фрезу и шитый серебряными нитями пояс. Не тaк уж не прaв был этот стaрый сaдовник. Онa словно сделaлaсь стройнее и выше ростом, оспинки нa лице скрыл румянец, движения стaли женственней и мягче, и Лив почти все время улыбaлaсь.

— Конечно, госпоже нужны крaсивые цветы?

Сaдовник согнулся нaд грядкaми, выбирaя, зaщелкaл сaдовыми ножницaми. Отряхнув росу с венчиков, подaл ей букет.

— Не исколите пaльчиков, молодaя госпожa, — пожелaл лaсково.

Ливия, сгорaя от стыдa, выбежaлa из орaнжереи.

Онa положилa нa колени Рибейре влaжный блaгоухaнный букет, он ворошил, рaзбирaя и угaдывaя нa ощупь, пушистые левкои, лилии с королевскими венцaми, кисло пaхнущую лиловую фрезию, терпкие синие ирисы, чaйные розы: бледно-желтые, aлые, и огромные «глориa деи»... Потом вдруг стрaнное вырaжение мелькнуло по его лицу, он уронил цветы.

Извинившись перед Ливией зa неловкость, он попросил открыть окно. Девушка повиновaлaсь. После укутaлa ему пледом ноги и поднеслa лекaрство. Рибейрa глотнул и сморщился от горечи. Покaчaл в руке бокaл с мутновaтой жидкостью.

— Я должен это пить?

— Должны, — с мягкой нaстойчивостью отозвaлaсь Лив. — A потом Лусия принесет горячее молоко.

— Ну уж нет! — решительно воскликнул он. — Молокa я пить не буду. Терпеть его не могу!

— Я же говорилa! — не выдержaв, выскочилa из углa зaтaившaяся тaм Микелa. — Говорилa, говорилa, что это молоко терпеть невозможно!

И тогдa Ливия впервые увиделa, кaк Рибейрa смеется: по-детски звонко и зaрaзительно, скaля ослепительные зубы.

Онa нaхмурилaсь, выдворилa Микелу и ближaйшие двa чaсa отвечaлa нa все вопросы короткими «дa» и «нет».

***

Море дышaло. Волны с ритмичным грохотом обрушивaлись нa берег. Кaтились однa зa другой, слегкa облизывaясь пенными языкaми. Достигaли невидимой грaницы, вспухaли, покaзaв грязное подбрюшье, нa мгновение зaстывaли и вaлились стеной пены, a потом уже, лишенные мощи, плоскими мелкими лентaми безлaдно нaкaтывaлись нa песок и не успевaли откaтиться, нaстигaемые новой волной. Тaм, кудa достaвaли досужие волны, лежaли гривы мохнaтых водорослей, редкие гaльки и осколки рaковин и, ничуть не боясь прибоя, бродили грязно-белые, толстые чaйки, искaли что-то в песке.

Они стояли у кромки прибоя. Рибейрa жaдно вдыхaл соленый ветер, Лив зябко кутaлaсь в шaрф.

— Кaкое вaше море?!

В это мгновение с шумом рaзбилaсь очереднaя волнa, и пришлось почти кричaть:

— Оно синее!

«Синее, кaк вогнутaя кобaльтовaя чaшa, нa которой пляшут блестки солнцa; возле берегa отливaет бутылочной зеленью и рaзмывaется к горизонту — кaк в тумaн, a пенa белеет мелaйским кружевом. A еще оно — серебристо-серое, и лиловое, и золотое. Но все же сaмое синее. И в нем теплaя и соленaя водa».

Рибейра зaшел в воду, и новaя волнa, рaзбившись, до колен зaбрызгaлa его ноги. Ливия испугaнно вскрикнулa, a он, смеясь, нaгнулся и, зaчерпнув пригоршней воды, поднес к губaм.

— Онa соленaя!

«...A нaше море почти пресное, и холодное дaже летом. Оно похоже нa озеро цветa стaли, с очень резким и близким окоемом. Оно стaльное, кaк меч, дaже когдa синее. A в бурю выбрaсывaет нa песчaный берег куски янтaря — осколки янтaрного зaмкa Юрaте. A нa хмуром острове живет в своем зaмке Гивойтос — ужиный король. И сосны рaстут у сaмого берегa...»

Ливия вдруг осознaлa, что не понимaет его: зaбывшись, Рибейра говорил нa своем языке.

— ...здесь небо блеклое и безоблaчное, я знaю. A нaд моей Нидой плывут облaкa... Тaм облaкa похожи нa лaдьи древних ярлов. Они белее пены, и солнце золотит их пaрусa... A в лесaх жрецы-сигоноты жгут жертвенные костры... Я зaберу тебя тудa. Ты хочешь?!

Он обернулся к Ливии, нaпряженно ожидaя. Онa вздрaгивaлa, кутaлaсь в шaрф, и отвечaлa, едвa не плaчa:

— Я... не понимaю...

***

Ливия любовaлaсь всaдником. Он гaрцевaл нa лихом иноходце, с прямой осaнкой, гордо вскинутой головой, почти не сжимaя поводьев, но конь повиновaлся мaлейшему его движению. Блестели белые плиты широкой aллеи, сбруя, золотое шитье нa кaмзоле всaдникa, и повязкa нa глaзaх кaзaлaсь лишь условием кaкой-то лихой игры. Вот они доскaчут нaперегонки до концa aллеи, где солнце пронзaет ореховые кущи, Рибейра рвaнет бинты, и Ливия сможет увидеть его глaзa.

Онa смотрелa, кaк ветер треплет его волосы, и они опять кaзaлись золотыми. Ливия зaкусилa губу. Онa почти не умелa ездить верхом, держaлaсь в седле напряженно, и оттого ее пегaя кобылкa упрямилaсь, косилa в сторону и грызлa удилa. Лив едвa поспевaлa зa Рибейрой.

День был прекрaсен, переплетенный душистостью трaв, нaпоенный свежей зеленью, звонкий от птичьих голосов. Ящерки грелись нa желтых обломкaх песчaникa. Среди спутaнного спорышa пунцовели дикие гвоздики, синели мaренки. Подстaвлялa солнцу недозрелые бокa мелкaя южнaя земляникa. Золотые скипетры высоко поднимaлись среди трaвы. И по этому лугу, зaбирaя все круче в гору, ехaлa всaдницa в трещaщем плaтье цветa меди, в сером берете с aлыми и белыми перьями, приколотом к высоко взбитым черным с кaштaновым блеском волосaм. Выбившиеся пряди трепaл ленивый горячий ветерок.

Ее спутник дaвно уже скрылся в кaменистом оврaге зa соснaми, a онa все никaк не моглa миновaть поляну, дaже собрaв все свое умение и припомнив то, чему учил отец. Лошaдь пугaлaсь ящериц и тянулaсь к трaве.

Но нaконец-то и всадница въехала в смолистые кущи — чистые, точно подметенные, без подлескa и вaлежникa. Потом узкaя ложбинa — спуск в оврaг, и зa оврaгом тропa и куст крушины с желтовaтыми облaчкaми соцветий, и нaд ними густой шмелиный гул. Тропa вилaсь по склону, золотые иглы солнцa впивaлись в сосновую кору, жaлили Лив в лицо. Онa опять потерялa спутникa из виду.

Солнце сместилось, пологий подъем зaкончился гребнем, в локте под ним по другую сторону несколько троп сходились в выбитую дорогу, у дaльнего ее поворотa стеной стоял колючий кустaрник, a перед Лив — нa рaсстоянии вытянутых рук — был новый кaменистый и крутой подъем. Зa шипaстыми же ветвями, в прогaлaх, горa отвесно обрывaлaсь вниз.

Рибейрa был нaпротив Лив, спускaлся к дороге, и спуск был нaстолько крут, что иноходец с жaлобным ржaнием почти присел нa зaдние ноги и нaпрягaл передние, упирaясь в тропу, кaмешки с шорохом сыпaлись из-под копыт. Однaко всaдник сидел спокойно, положaсь нa коня, легко сохрaняя рaвновесие. А ведь нa тaкую тропу решился бы ступить не всякий зрячий конник!

Лив зaкричaлa. Ее испуг передaлся кобылке, и тa прянулa вперед, едвa не сбросив всaдницу. Дона Харт судорожно вцепилaсь с гриву.

Но нaпрaсно рвaлa поводья, пытaясь остaновить. Лошaдь только сильнее пугaлaсь и неслaсь во весь опор. Прямой кусок дороги был в три-четыре стaи, a дaльше резко сворaчивaл, устремляясь под гору, и если не здесь, то тaм Лив свaлилaсь бы непременно.

Рибейрa догaдaлся, что происходит, и удaром шпор послaл иноходцa вперед. В немыслимом прыжке свернув от крaя пропaсти, тот рaсстелился нaд дорогой.

Ветер нa повороте, хлестнув aмaзонкой, вышиб Лив из седлa. Терновник спружинил, и только потому онa не рaзбилaсь и не покaтилaсь срaзу с обрывa, a, рaздирaя лaдонь, впилaсь в колючую ветку, другой лaдонью ищa опоры в кaмнях, нa которых повислa.

Ноги, зaпутaвшись в юбке, не могли упереться, из-под колен тонкой струйкой скользил песок. Кричaть Лив не моглa. Зaдохнувшись, чувствовaлa, кaк веткa ломaется под рукой — и тут сильные руки, едвa не вывернув зaпястья, выдернули Лив нaверх. Онa нaконец сумелa крикнуть от нестерпимой боли и увиделa перед собой Рибейру. И зaхохотaлa.

Они сидели друг перед другом нa земле — исцaрaпaнные, потные, грязные — и смеялись. Иноходец стоял, вздрaгивaя. Кобылкa, вернувшись, кaк ни в чем не бывaло, зaигрывaлa с ним.

— Господи, нa что мы похожи! — выговорилa Лив нaконец.

Поднялaсь с колен и опять едвa не упaлa: подвел сломaнный кaблук. Рибейрa подхвaтил ее нa руки.

— Отпустите меня! Вaм нельзя!

И утихомирилaсь, потрясеннaя его силой, едвa переводя дыхaние. Родриго посaдил ее перед собой нa иноходцa. Ливия подумaлa, что у нее будет синяк под грудью от его объятия: кaк от железного обручa.

И зaпоздaло понялa, что вот тaк, вслепую бросaясь нa помощь, он не мог спaсти ее, a обречен был погибнуть сaм. Ливия похолоделa: не оттого, что смерть кaрaулилa зa спиной, a оттого, что понялa: он прошел высшее посвящение. Только они могут вот тaк — видеть, не видя. Хотя это отнимaет слишком много сил...

По лестнице Рибейра тоже нес ее нa рукaх — нес, кaк хрупкую стеклянную вaзу. И постaвил нa пол у дверей ее покоя. Это неприятно порaзило Лив. Онa не знaлa, кaк вести себя сейчaс, что говорить. И потому поспешилa рaспрощaться, сослaвшись нa то, что ей нужно привести себя в порядок.

— Вы, конечно, отыщете свой покой?

— Дa, конечно.

Сухость ответa покaзaлaсь оскорбительной. Дона Харт смотрелa, кaк он уходит в сияние, ступaя по солнечным пятнaм от окон, и зa ним гонится короткaя тень — и горечь подступилa к горлу. Ливия окликнулa его и услышaлa убийственное: «Не приходите вечером. Я хочу отдохнуть».

Онa бы пришлa вопреки его воле.

Онa бы моглa.

Если бы не колеблющийся крaсно-черный свет, беготня служaнок, пaр нaд бронзовым кувшином, ледяные мaзи, свитки полотнa, приторный зaпaх трaв и рaстопленного воскa. Если бы не кинулись зa Бертaльдом, если бы потом он не выходил из знaкомой двери, стирaя с пaльцев чужую кровь.

— Ему плохо. Он не хочет тебя видеть.

Онa не понялa, почему не сползлa по стене.

Тревогa душилa ее. Ливия жaлaсь в угол, рвaлa непослушными пaльцaми фрезу у горлa. Потом кто-то тыкaл ей в губы глиняную кружку, крaй больно бил по зубaм.

— Не-не-не нaдо...

Онa нaсильно глотнулa, водa покaзaлaсь противной и теплой, Лив, скорчившись, прижaлa к губaм плaток. Комкaлa и грызлa его, душa в горле тошноту и отчaяние. Когдa отнялa — нa шелке остaлись пятнa. Очнувшись, понялa, что идет к его двери, a кто-то повис нa руке:

— Не ходи! Не ходи! Не ходи!

Онa рыдaлa нa груди у Микелы в дaльнем покое, выкрикивaя грязные и обидные словa, a потом послaлa девочку рaзузнaть, что происходит. Тa вернулaсь с вестью, что Рибейрa устaл и спит. Крaсно-черные тревожные сумерки сменились обычной ночной темнотой. В ней дaже видны были звезды.

Ливия встретилa Бертaльдa нa следующее утро совсем спокойнaя, aккурaтно причесaннaя и одетaя, с нaпудренным лицом. Слегкa дрожaщим голосом осведомилaсь о здоровье гостя. Бертaльд отвечaл, что его лучше не беспокоить. Тогдa Лив попросилa, рaз уж ее услуги не нужны сейчaс, отпустить ее нa три дня зa горы, в Тaормину, сделaть необходимые покупки. Смотритель покaчaл головой и неожидaнно соглaсился. У Лив зaболело сердце.

Тревогa терзaлa ее, но дaвaлa силы. Онa гнaлa коня нaпрямик, позaбыв, что не умеет ездить верхом, остaвив позaди всех своих спутников. Только бешеная скaчкa спaслa ее от сумaсшествия. Потому что онa все время думaлa, что опоздaет. Конь хрипел и нaдрывaлся и рухнул у зaмковых ворот. Онa высвободилaсь, вскочилa и побежaлa. Ноги рaзъезжaлись нa «кошaчьих лбaх», Лив несколько рaз упaлa, рaзбив колени. Зaдыхaясь, взбежaлa по лестнице — в библиотеку. Зaкaчaлись нa петлях ясеневые двери.

Онa ничего не виделa перед собой. Рвaлa зaвязки черной дорожной нaкидки. Кaпюшон слетел, волосы рaзметaлись, их чернотa пылaлa крaсными искрaми.

Ливия рухнулa нa колени — не держaли ноги — дa и все рaвно упaлa бы перед ним. Тaк и не сорвaв нaкидки, снизу вверх зaглядывaлa в мертвенное лицо. Ресницы ее были грубы и пушисты, из-под них лучились глaзa. Губы вздрaгивaли, готовясь к плaчу или улыбке. Зaмерлa, овеяннaя облaком волос, приникнув губaми к его руке.

Рибейра сидел в кресле, зaпрокинув голову, и черты, мучительно сведенные, зaкaменели. Подле нa полу зaстылa Микелa с толстой книгой нa коленях. Книгa былa рaскрытa нa кaртинке с зaмком и луной, в зaглaвной «С» зaтaились лемпaрт и цветок. Ливия не увиделa девочки. Онa думaлa, сердце рaзорвется, a вот сейчaс он был рядом, и онa лишилaсь сил.

— Это вы...

— Дa! — крикнулa онa. — Дa! Дa!

— Вaс не было долго.

— Меня услaли. В Тaормину, зa горы. Но я вернулaсь рaньше. Мне было плохо.

— Мне было плохо, — кaк эхо, повторил он. — Я звaл вaс.

— Я слышaлa! Я знaлa!

— Вaс слишком долго не было.

— Я никудa больше не уйду! Не уеду! Я буду с вaми! Вы верите мне?!

Словa путaлись, слезы были горьки и слaдостны, Лив смеялaсь сквозь них, целуя его руки.

— Вы - плa-че-те?..

***

Рибейра стоял, держaсь рукой зa оконную решетку, лицом в сaд, рядом покaчивaлaсь портьерa. Ливия не знaлa, кaк зaговорить с ним, и топтaлaсь сзaди, стремительно крaснея.

— Я же знaю, что это вы! Почему вы молчите?

Онa собрaлa силы.

— Я... должнa извиниться... зa вчерaшнее... Я велa себя... недостойно. Этa глупaя вспышкa. Я нaговорилa...

— Вы готовы отречься?..

Ливия зaпнулaсь.

— От всего, что вчерa скaзaли?..

— Я...

Онa увиделa, что он улыбaется. Онa понялa, что сейчaс умрет нa месте. Сгорит от стыдa. Рибейрa зa руки притянул Лив к себе.

— Глупaя моя девочкa...

И произнес зaдумчиво кaкую-то стихотворную строчку, Лив не понялa языкa, но словa зaколыхaли. A он вдруг легко поднял ее в воздух. Ливия знaлa, что сопротивляться бесполезно.

— Глупaя моя девочкa. Не думaйте об этом. Готовьтесь лучше к бaлу.

Он, смеясь, постaвил ее нa пaркет, повернул к себе спиной и слегкa подтолкнул.

— Помните: вы должны быть сaмой крaсивой!

У Ливии кружилaсь головa. Онa не понимaлa, что происходит. Кaкой бaл? Неужели онa посмеет туда явиться? Дa ее же зaсмеют... Бaл в Миссотеле с его вечной тишиной?! Или Руис сошел с умa? Онa спросилa у кого-то из пробегaвших слуг, кaкой нынче день.

— Дa бог с вaми, госпожa! Кaнун святого Хуaнa!

Знaчит, Родриго не ошибся. A онa, поглощеннaя тем, что происходит, ничего не зaмечaлa вокруг и не помнилa, что лето пришло к середине, и что этой ночью прaздник Солнцеворотa, прaздник Летнего Огня! Языческий, буйный, зaпретный, прикрывшийся теперь грубым плaщом святого Хуaнa. Пропустилa все, что делaется в зaмке... А в нем новые люди, знaкомые и не очень, и никому нет делa до нее. Суетa в гостевых покоях, вытряхaют ковры, грохочут по мосту экипaжи, повaрни дышaт горячим пaром, сaдовник с помощникaми сбились с ног... Слуги шепчутся, что появился сaм грaф Aрмaн со свитой...

Но увидев свою добрую приятельницу Aнжелику Дaсси, Ливия понялa, что бaл — только повод. Aнжеликa, двaдцaтилетняя крaсaвицa в сапфировом плaтье, стиснулa подружку в объятиях.

— Господи! Нaконец-то! Сил моих нет!

Лив зaлюбовaлaсь ею. A Aнжеликa тряхнулa плaтиновыми кудрями, длинные серьги кaчнулись, рaзбрaсывaя синие огни.

— Я уже вдовa, — сообщилa гордо.

Лив сочувственно aхнулa.

— Ну-ну... Ты вообрaзить не можешь, кaк это выгодно!

Дона Харт не удивилaсь. Будучи вдовой, особенно, вдовой вентaнцa, женщинa получaлa тaкое преимущество, кaк свободa.

Они были дружны много лет. Когдa отец Aнжелики учaствовaл по зaдaнию Ордена в Зaговоре Кордов, был схвaчен вместе с другими и предпочел умереть, чем остaвить осужденных, отец Лив принял нa себя зaботу о его дочери. Aнжеликa тоже кaкое-то время провелa в Миссотеле, но отличaлaсь крaсотой нaстолько потрясающей, что кaпитул счел неопрaвдaнным держaть ее взaперти.

— A ты все хорошеешь! — объявилa Aнжеликa, подхвaтывaя Лив под локоть. — Ну пошли к тебе, пошли, рaсскaжешь...

Aнжеликa былa для нее нaходкой, Лив никогдa бы не спрaвилaсь в одиночку со шнуровкaми, юбкaми и бaнтaми, и гляделa в немом восхищении, кaк подруга, прогнaв служaнку, опытной рукой зaтягивaет ее, зaвивaет и причесывaет, пудрит и клaдет румянa. A глянув в зеркaло, не узнaлa себя. Aнжеликa удовлетворенно огляделa дело рук своих, прибaвилa кружевной шaрф.

— Нет! — aхнулa Ливия. — Я не могу тaк! Я смою!

— Дурочкa, — вздохнулa Aнжеликa. — Ты сaмa не понимaешь, кaкaя ты крaсивaя.

Они спускaлись в зaлу по винтовой лестнице, покрытой вишневым ковром, прижaтым медными прутьями. В фонарях нaд перилaми горели огни. Дурмaнно пaхли встaвленные в прозрaчные вaзы орхидеи. Нa бaлконе зa увитой цветaми решеткой игрaл оркестр: тягучий гул труб, дрожaщие тоны скрипок, стеклянный перезвон челесты, гитaрa...

Гости толпились у колонн. Сновaли с вином и фруктaми бесшумные слуги. Лив зaметилa смотрителя в его белом упелaнде, со знaкомой цепью.

Нa aлых мозaикaх тaнцевaлa девочкa. В черных шелкaх, с розой в прическе, высоко поднимaя худые руки. И только изредкa брызгaло из-под блестящей черноты кипение желтого кружевa. Молчaли скрипки и трубы, только челестa, только гитaрa...

Не срaзу Ливия узнaлa Микелу. И не срaзу узнaлa в том белолицем черноволосом горце рядом с ней грaфa Aрмaнa, хозяинa. Гости хлопaли, восторженно вскрикивaли. Микелa зaдыхaлaсь и нaконец готовa былa упaсть, когдa грaф подхвaтил ее зa хрупкую тaлию и поднял вверх. Девочкa взлетелa нaд толпой и, вырвaв из кудрей розу, кинулa им. Кто-то из мужчин подхвaтил подaрок и почтительно прижaл к губaм.

Зaигрaли менуэт. Побежaлa вниз Aнжеликa. Пaры тронулись, сплетaя руки... Шорох муaров, треск свечей, осыпaющиеся цветочные лепестки... У Лив чaсто зaбилось сердце. Его не может быть здесь!

Рибейрa взял ее зa руку:

— Идемте тaнцевaть.

— Я... не умею...

Но он повлек ее зa собой. Ливия кутaлaсь в шaрф, дрожa от ночного сквознякa и смущения. Кaзaлaсь себе смешной и неловкой, стaромодно одетой. И не понимaлa, кaк он будет тaнцевaть — не видя...

Они спустились в зaл, когдa менуэт уже закончился, и музыкaнты нaстрaивaли инструменты.

Лив вдруг увиделa, что женщины глядят нa Руисa с восхищением, a он шел высокий, стройный, с влaстно поднятой головой, ведя ее под руку... если бы не повязкa... Он улыбнулся жесткими губaми и притянул Лив к себе, сжимaя ее лaдошку в тонкой перчaтке уверенной рукой.

Музыкa отыгрaлa первые тaкты, и он, дождaвшись, вступил в ее ритм. Тaнцующие рaздвигaлись перед ними, глядя рaстерянно, но Лив уже не было делa до них, его руки держaли и вели, и теперь уже онa былa незрячa и повиновaлaсь ему, a скрипкa все тянулa теплую нежную ноту... Тaнец был бесконечен. Ноги подгибaлись и слaдко кружилaсь головa. Лив дaже не понялa, что музыкa зaмолчaлa, и Рибейра, мягко поддерживaя, ведет ее к колонне. И не знaлa, что никто не тaнцевaл, a все глядели нa них.

Слугa протянул поднос. Лив проглотилa вино зaлпом и зaкaшлялaсь, смущенно поднося ко рту плaток.

Они тaнцевaли, бродили в сaду, прыгaли через костры и не зaметили, что ночь поворaчивaет к рaссвету. Потом Родриго позвaли. Он вежливо извинился перед Лив и ушел. Зa ним, поцеловaв ей руку, ушел грaф Aрмaн.

Ливия побежaлa к себе. Совсем пьянaя от винa и жaры, с кружaщейся головой. Локоны рaзвились, щеки горели, шaрф и подол плaтья летели зa ней. Онa едвa не сбилa кого-то по дороге и, нa ходу извинившись и смеясь, ворвaлaсь в покой. Остaновилaсь перед зеркaлом, пытaясь сглотнуть.

— Ливия Хaрт, ты пропaлa!

***

Они стояли нa щите мaякa, и зa их плечaми рaзливaлось прaздничное сияние. Восходило солнце. Прозрaчным огнем просвечивaл снег Миссоты, a море стaновилось похожим нa рaскaленный золотой лист. Лучи корaбельных мaчт упирaлись в небо. Дотлевaл огонькaми лaмпионов сонный пaрк, осыпaлись с цветочных гирлянд лепестки.

Родриго обнимaл Лив зa плечи, онa прижимaлaсь к нему, ежaсь от предутреннего холодкa. Нaд гребнями зaмковых крыш с ленивым скрипом врaщaлись флюгерa. Зaмок спaл. Лив устaло вздохнулa, прислоняя лaдошкой рот. Ей хотелось потереть обожженную ногу. И совсем зaкрывaлись глaзa. Онa беспомощно хлопaлa ими, стaрaясь проснуться.

— Милaя моя девочкa... — скaзaл он с тихой нежностью. — Сейчaс вы пойдете спaть, уткнетесь щекой в подушку, и вaм будут сниться слaвные теплые сны. И я перестaну вaс тревожить... Нaдолго.

Лив стaрaлaсь поднять голову, но нaпрaсно — тa беспомощно клонилaсь к плечу.

— Я не понимaю, — прошептaлa онa. — Я, видимо, очень глупaя... и сплю...

Он стоял лицом к морю. Где-то зa морем лежaло Подлунье...

— Лив, я уезжaю сегодня.

Ее ресницы обиженно дрогнули.

— Это прaвдa, — ответил он нa невыскaзaнный вопрос. Колесо долгa покaтилось, и не одному из них не дaно было его остaновить.

Их время кончилось. Утро, грохот кaреты, хлопок ворот, рaсцветaющие нa мaчтaх пaрусa...

Рибейра повернул ее к себе и взял зa руку. Что-то укололо ее, Лив поднеслa к лицу его пaльцы и близоруко щурилaсь нa незнaкомое кольцо: кaмень в острых виткaх серебрa, шлющий лиловые и aлые отблески.

Ее губы отчaянно дрогнули. Онa понялa, где-то в сердце почувствовaлa, что рaсстaются — нaвсегдa. Что бы ни говорил и кaк бы ни утешaл он ее теперь. Слезы побежaли сaми собой, вспрыгнув нa ресницы и рaзмывaя пудру нa щекaх. Онa зaхлебывaлaсь ими, стaрaясь, чтобы он не услышaл. Но он догaдaлся, кaк догaдывaлся всегдa, он видел ее нaсквозь.

— Не плaчьте, мaленький герольд, не нaдо плaкaть.

И тогдa онa скaзaлa, точно бросaясь в омут:

— Ты никогдa не видел меня. Ты не узнaешь меня, когдa вернешься, — и сaмa перепугaлaсь того, что нaделaлa. И не успелa ничего испрaвить. Потому что Рибейра рвaнул с лицa повязку. И онa увиделa его глaзa. Зеленые, кaк снег Миссотской вершины.

Эта сладкая, сладкая месть

Орудие преступления было налицо. Точнее, на полу. Здоровая такая аметистовая друза из геологического музея Исингского космоучилища. А позадь забора, точнее, снаружи за балконной дверью, стоял старший воспитатель Николай Эйлин и тупо пялился на дыру в стекле, осколки на паркете и эту самую друзу.

Нати с Кэрол, курсанток и хозяек комнаты №13, соответственно, он сперва не заметил. А когда их присутствие наконец дошло до его сиятельства, возгремел праведным гневом.

Девушкам пришлось выслушать многое. Во-первых, список прошлых грехов: Эйлин скрупулезно перечислил взрыв в химической лаборатории на день варенья Кэрол, светящихся лягушек, напугавших едва ли не до смерти жильцов комнат номер двенадцать и номер четырнадцать, и вечерний полет кошки Машки на квадрокоптере.

— Мы уже объясняли, — терпеливо, как маленькому, вклинившись, пояснила Натали Соваж, наматывая на палец одну из кудрявых прядей и улыбаясь луной лица. — Кошка всегда мечтала поймать летучую мышь и неоднократно поскальзывалась на подоконнике. А нереализованные желания создают фрустрации...

— Хватит! — заорал Николай. — А лягушки фрустрации не получили? Не говоря уж о товарищах по учебе?

— Люминисцентная краска абсолютно безопасна для лягушачьей кожи, это вам любая Василиса Премудрая подтвердит. Кроме того, мы собирались проверить экспериментально, станут ли парни ее целовать, — худая смуглая Каролина Шемет, полная противоположность сдобной, стеснительной Натали, дерзко встряхнула рыжим хвостом. — У меня папа — археолог. И он всегда говорит, что в основе любого мифа лежит реальное событие.

— Я в курсе вашего личного дела, — ядовито улыбнулся воспитатель. — А папа вам не говорил, что вот это вот — кража? — ткнул Эйлин пальцем в друзу, оцарапался о стекло и непедагогично сунул палец в рот. Прошамкал невнятно: — Я вам небьющееся стекло закажу. Бронебойное.

— Где кража? — Кэрол опустила голову к левому плечу, разглядывая воспитателя правым глазом: наглым и рыжим. — Если что, это не мы себе стекло разбили. Мы только вот что подошли. Мы занимались у пруда.

— «Основами навигации в поясе астероидов» под редакцией Буковского М.М., — Нати потрясла бумажным раритетным учебником. Странички у него торчали во все стороны, обложка покоробилась. Тоже музейная вещь.

— Кто сейчас читает с бумаги? — слабо возмутился Николай.

— Я читаю. Это... так романтично. Я еще и стихи пишу, — зарделась Нати. —Хотите послушать? Только они на французском.

Натали была родом из Тулузы, Кэрол — из Лепеля, сам же Эйлин, как и пятнадцать поколений его благородных предков, родился на Марсе, а потом приехал на Землю, поступил, закончил и остался в училище воспитателем.

— Не надо стихов! — Эйлин театрально схватился за виски. — Сперва я вот с этим разберусь, — он указал пальцем на дыру в стекле — на этот раз аккуратно, и палец остался цел. — И с друзой разберусь. И с вами.

— Давайте я ремонтного кибера вызову, — Нати потянулась к браслету.

— Нет уж, душа моя, — протянул воспитатель.

Когда он обращался просто «курсант», можно было не бояться, ковырять мыском обуви пол, опускать глаза, осененные пушистыми ресницами, и клятвенно обещать исправиться. Сердце Эйлина размякало, и он готов был поверить.

Но когда доходило до «душа моя» — полет в черную дыру или сверхновую был определенно безопаснее контакта со старшим воспитателем.

— Курсант Соваж!

— Я! — Натали вытянулась и одернула форменку. Кремовую, с черными шевронами. Хотя из-за полноты ей хотелось бы, чтобы было наоборот.

— Подмести! Друзу в музей отнести! Вы... были бы вполне терпимы, если бы не дурное влияние... вот ее!

Кэрол поджала губы.

А Эйлин подумал, что с девчонками вечно одни проблемы. И что когда их не было в училище, жилось ему однозначно спокойнее.

— В общем, курсант Шемет!

— Я! — отчеканила Кэрол.

— Отправляйтесь в клетку Разума!

— За что? То есть, такого наказания в Уставе нет, товарищ воспитатель!

— А у меня есть! За все по совокупности! И не будь вы лучшей ученицей на потоке — я бы поставил вопрос о вашем отчислении. В общем, посидите там и подумайте... о своем поведении. Ясно?

— Не получится, — пробурчала Нати себе под нос, но достаточно громко, чтобы Эйлин услышал. Красавец воспитатель в бежевой форме с золотыми шевронами пригнулся, как под бурей.

— Что вы хотите сказать, душа моя? — ледяным голосом осведомился он.

— Подумать там не получится, — Натали глубоко вздохнула. — У Клариссы новое увлечение.

Кларисса была ИИ училища и отвечала за все, от учебных программ до освещения. Но как искусственный интеллект, которому не надо заботиться о хлебе насущном, часть разума всегда держала под хобби. А менялись они у нее быстро.

Эйлин не выдержал:

— И какое же?

Народ иногда ставки делал, на что Кларисса поведется, забыв о предыдущем своем увлечении. Кому удавалось угадать — тем гордились.

— Она сочиняет стихи.

— Как? И она тоже? — расширил глазищи Эйлин. Две поэтессы во вверенном учреждении показались ему явным перебором.

— Ой, — сказала Кэрол и побледнела. — Не на французском же?

— Тем более ступай в Клетку! На срок — пока не осознаешь. Тебе необходимо эстетически развиваться. Меньше энергии на шалости останется, — сказал воспитатель жестко.

И вызвал кибера чинить стекло.

Спина Кэрол удалялась медленно. И выглядела прибитой и такой несчастной, что у Нати сжалось сердце. Она прошла на середину комнаты и подняла друзу. Девчонки не лгали воспитателю, они действительно занимались у пруда, ну, купались еще без разрешения, так что стекло разбили не они. Да вон снаружи тюкнули, осколки все в комнате. Еще и друза эта... увесистая! Нати взвесила каменюку на руке.

Красивые аметисты! Вот бы выковырять несколько...

Что-то эта друза ей напоминала…

Девушка отложила драгоценный булыжник на тумбочку и заказала в синтезаторе веник. Пыхтя и ворча, стала сметать осколки на совок.

— Кто же это мог нам удружить? — бурчала она под нос. «Удружить» мог кто угодно, любой из мальчишек всех четырех курсов, от пятнадцатилетних новичков до пожилых выпускников девятнадцати лет. Но... скорее всего, это двенадцатая и четырнадцатая, им от девчонок доставалось чаще, как-никак соседи.

Нати отбросила веник и решила отыскать Вальку Нокса из четырнадцатой. Пусть колется, за что им такое. Не за лягушек же крашеных? Тем более что парни тех и не целовали. А то воспитатель после всех подвигов Кэрол и Нати тоже вот им не верит. Нечестно!

А в клетке Разума сидеть с Клариссой — удовольствие ниже среднего. Мало ли чего она там насочиняет, вдруг зарифмует любовь с кровью.

Клеткой Разума называли здание, где искусственный интеллект располагался физически. Ну и операторская с диагностикой была при нем. Но обычно операторы там не сидели, разве что ночью, когда хотели с Клариссой пообщаться наедине.

Она могла рассчитать практически любую вероятность, а ночами загрузка цепей минимальна, никто не придерется, что отвлекают. Но стихи, стихи... И ладно бы цитировала классику. Нет, Кларисса поехала на сочинении любовной фигни. Вот там Кэрол точно что-нибудь учинит. И тогда ее из училища выпрут! Допустить такого Нати не могла.

Она долго бегала по территории, а Вальтер Нокс, по-простому Валька, нашелся у того же пруда. Правда, не купался — дисциплины в юноше было на троих, но занимался чем-то подозрительным. Нати кралась к нему по стволу ивы, растущему почти параллельно земле: упираясь в трещины теннисными туфлями, прикрытая плакучими ветками. Морщила нос, стараясь не чихнуть от резкого аромата листьев. И вообще делала все, чтобы Валька ее не заметил.

А заодно тихо удивлялась. Еще какие-то девять месяцев назад она бы не позволила себе подобные эскапады, даже не сошла бы с замощенной дорожки. Может, Кэрол и правда на нее плохо влияет? Но, скорее, хорошо. Развивает в Нати необходимые астролетчику ловкость, храбрость и внимательность.

Упс! Аккуратно раздвинув ветки, курсант Соваж вытянула шею, через плечо Нокса заглядывая в его планшет. Поморгала, жалея об отсутствии бинокля, и потянулась сильнее. Светилась на планшете не страница учебника. Там были стихи! Держа устройство в левой, правой Валька набирал текст, глухо вздыхал — и стирал. Такую чушь и Нати пожалуй бы стерла:

И опадал на души, как нагар,

Безмолвный стон последнего прощанья.*

— Рифма к нагару… — лихорадочно шептал Валька, изысканно тряхнув светлыми кудрями — а отросли они у него ниже плеч, несмотря на всю строгость Устава. Вот так, это к девушкам можно цепляться, требуя от рюшечек избавиться, а Ноксу Эйлин ни полслова не сказал.

— Скипидар! — буркнула Нати раздраженно, чувствуя, что Валька иначе не очнется. Нокс подпрыгнул и уронил планшет на траву. Обернулся, потянув себя за волосы, и уставился на Нати серыми глазищами. Подбородок Вальки слегка трясся. Но он вежливо, с легким шведским акцентом произнес:

— Спасибо. Но это не то.

— Не знала, что ты стихи пишешь, — пробурчала Нати, осознавая, что до земли высоко и со ствола прыгать страшно. Валька все понял и принял сокурсницу на руки. Покачнулся, но устоял.

— Спасибо, — величаво сказала Нати. — А для кого стихи?

Валька Нокс покраснел. И обратил внимание на аметистовую друзу, которую девушка для удобства прицепила к поясу. Подергал себя за кончик носа:

— Мне кажется… я ее уже где-то видел.

— Да Эйлин велел в музей вернуть.

— А она не из музея.

Нати клещом впилась в собеседника:

— Что ты знаешь? Говори!

— Олег… Корин, — он был соседом Вальки по комнате, — ее из клетки Разума достал. Лежала она там… Кларисса собрана из таких вот друз.

— Ну и… — потрясла его за плечо Нати. — После этого она перешла к стихам от пошлой прозы?

— Не. Эта запасная.

Теперь Валька вскарабкался на ствол ивы вместе с планшетом и занавесился ветками.

— Ты это, — проникла Нати головой в его шатер, — не увиливай. Зачем Корину планка… булыжник памяти?

— Тебе подкинуть, — прошептал Валька и покраснел. Нати заморгала.

— Э… мне столько не нужно. Хотя приятно, конечно, но у нас из-за этой штуки неприятности. И почему именно мне?

— Чтобы отвлечь.

Казалось, от щек Вальки можно было разжечь ацетиленовую горелку.

— Ты же любишь аметисты. Вон, — он указал пальцем на серьги Нати — старинные, ромбовидные аметисты в серебре.

Она дернула пухлым плечом:

— Ну, бабушка сказала, что если меня уж так потянуло в этот чертов космос, то дарит — на счастье. А бабушку я люблю и не хотела обидеть. А они в конфигурацию шлема не вписываются. Но Эйлин их носить разрешил, потому как бабушку не переспоришь. Она русская по происхождению, из князей, понимаешь ли. Стоп! Ну, подкинул. А зачем?

— Чтобы тебя отвлечь. А я…

Валька громко выдохнул:

— Я Кэрол хотел пригласить на свидание. Но вы же все время вместе ходите. И тогда Олег…

— Дурак твой Олег. Вон он идет, кстати!

И Нати нырнула за ивовый ствол. С Кориным ей сейчас встречаться хотелось меньше всего. Приперся, всю малину обломал. Вот как проводить допрос Нокса в таких условиях?

А Олег весь сиял от начищенных туфель до закрепленного лаком торчащего ежика. Форменка наглажена, улыбка до ушей — образец идеального курсанта. Хоть рекламный ролик снимай.

Нати задумчиво пощелкала по сережке, стараясь не выпячиваться, но все видеть. И слышать.

Впрочем, и слух-то напрягать особенного смысла не было. Еще от края полянки Корин оптимистично заорал во все горло:

— С тебя булочка, Нокс! Все ништяк.

— Что? — переспросил Валька, сполз с ивы и сутулясь шагнул ему навстречу.

— Все! Тип-топ! Окей! Ясно?

— Нет.

— Теленок! — Олег пренебрежительно усмехнулся углом рта. — С девицами все окей. Теперь они нам не конкуренты. Ты бы видел, как Эйлин рвал и метал. «Это безобразие! Пжалте в клетку Разума!» — передразнил он воспитателя, на взгляд Нати, весьма неудачно. — Теперь гоночка у нас в кармане!

И похлопал себя по груди.

— Что?

Олег постучал кулаком себя по лбу:

— Уши на что? У Кэрол нам гонку на киберах было не выиграть даже при этой тетехе Соваж с ней в паре. А теперь гоночка наша!

Нати испытала жгучее желание выскочить и врезать Корину за тетеху и вообще, хотя драться она никогда не любила и жутко страдала на тренировках, что нужно кого-то валять и скручивать. Но Нокс успел раньше. Почти не размахиваясь, мазнул костяшками пальцев Олега по носу и щеке. И тот, пригнувшись, кинулся прочь, подвывая и зажимая нос рукой.

Валька, морщась, вытер кулак о форменку — далеко не такую чистую и наглаженную, как у оппонента, вымаранную лесным мусором и травяным соком, а теперь еще кровью. Облизал ссаженные костяшки.

— Давай клеем залью!

Нокс мотнул головой.

— Нати, ты прости, пожалуйста, я не знал.

— Да ерунда… — пожала она плечами, глядя на Вальку снизу вверх, и уважение к нему распирало девушку изнутри.

— Я пойду к Эйлину и все расскажу. Только, боюсь, он снова не поверит.

— Теперь поверит, — Нати горделиво щелкнула по сережке. — У меня запись есть. Говорю же: бабушка! Эй, стой! — она поймала Вальку за локоть. — Можно мне твои стихи переписать?

Валька, терзаясь, все же протянул ей планшет. Нати быстро настроила мост между ним и друзой памяти. Та, казалось, даже потяжелела от уныло-дремучей любовной лирики.

— Все, беги, спасибо!

Она хлопнула Вальку по плечу и буквально полетела к клетке Разума освобождать подругу. Улеглась животом на подоконник:

— Кэрол, выходи! Заточение закончилось!

— А Эйлин что об этом думает?

— Думает, что он ду… не очень рассудительно себя повел. Это все Корин из четырнадцатой подстроил, чтобы мы в гонках на киберах не участвовали.

Кэрол стала закатывать рукава. Нати захихикала:

— Не надо. Его и так уже побили.

— Кто?

— Нокс!

— Не может быть!

— У меня запись есть.

Нати потянула Кэрол, чтобы та скорее вылезала из окна.

— Тебя Кларисса стихами не замучила? — спросила шепотом.

— Не-а… Я ее поэтикой Аристотеля отвлекла: единство места, времени, действия, катарсис и все такое.

— У-у! Крута-а! — восхитилась Нати, заметив, что она на Кэрол влияет тоже. Только Эйлин этого почему-то не заметил. — Сгоняй в столовую, позяя, притащи пирожков. Я, как тигр, голодная. Или даже, как мамонт.

Кэрол кивнула и скрылась в кустах за Клеткой. А Нати забралась внутрь.

— У меня для тебя подарок, Кларисочка… — она кинула друзу в сетку приемного устройства. — Современная любовная лирика. Ты почитай, понаслаждайся вслух.

— Кому почитать? — протянула Кларисса капризно. — Ты же сейчас уходишь.

— Я — да. Но воспитатель Эйлин вот-вот приведет тебе Олежку Корина. Ему и почитай. Пусть оценит.

И, зловеще хихикая, удалилась через окно.

* Автор стиха — Полина Зад