Вишневый сок, пистолет, будущее

Глава 1

Шаверма оказалась под стать привокзальному буфету — такой же маленькой и неказистой. Из лепешки выпирали увядшие листья салата, за которыми прятались тощие обрезки мяса. Я отложил недоеденный кусок и облокотился на шаткий, грязноватый столик. Моя подопечная топталась рядом. К вишневому соку она так и не притронулась.

— Разве это можно есть? — не вытерпела она, глядя, как по моим пальцам стекает соус.

Я скосил глаза. Торчащие во все стороны обесцвеченные пряди волос, вздернутый нос с пирсингом в левой ноздре и брезгливо скривившиеся губки. Под козырьком низко надвинутой на лоб бейсболки прятались голубые глаза. Белоснежка да и только.

— Главное в шаверме — знать, где ее можно есть, а где нельзя. В первом случае получишь почти деликатес, во втором — диарею.

— Фу, гадость.

Грохоча сумкой-тележкой, в сторону перрона целеустремленно семенила бойкая старушенция. Блондинка проводила ее взглядом и обернулась к стене, в центре которой на вычурном кронштейне пристроились большие часы. Я не видел ее глаз, просто те, кого я сопровождал, всегда беспокоились и смотрели на часы.

— Мы не опоздаем?

Я не спешил с ответом.

— Бабка с тележкой опоздает, а мы нет, — спокойно сказал я.

— Но вы же не знаете, сколько сейчас времени.

— Мне это не нужно.

Я никогда не гляжу на часы. Буду смотреть — стрелка не сдвинется, и поезда я вообще не дождусь. Но я не смотрю, и везде успеваю. У меня это получается само собой. Нужно доставить человека или предмет в конкретное место к нужному времени? Будьте уверены, сделаю в лучшем виде. Я не умею управлять прошлым или тем более будущим, но настоящее подчиняется мне безотказно.

В лепешке остались ошметки зелени и подтекающий майонез — значит, пора. Я вытер руки и показал повару большой палец — мой ритуал на удачу перед дорогой. Услышав привычное «на здоровье», я повернулся к девушке.

— Идем. Сок не забудь.

Двое охранников с автоматами и непременный сканер на входе, и мы на перроне. По пути я остановился у киоска и, как обычно, купил два одинаковых номера «Известий».

В вагон мы вошли за секунду до отправления поезда. Как и всегда. Перед нами протиснулся высокий, сутулый мужчина со смутно знакомым лицом и большой спортивной сумкой в руках — надумал таки. Я заприметил его еще на вокзале — стоял с задумчивым видом в закутке с камерами хранения, словно решая, ехать — не ехать.

Я выбрал место поближе к дверям тамбура, Белоснежка устроилась возле окна. Двери закрылись, забыв на перроне бестолково мечущуюся бабку с тележкой. Я же говорил, что опоздает. Людей, которых отвергает настоящее, я отличу на раз.

Девчушка нацепила на голову наушники и уткнулась в смартфон. Я лениво просматривал газеты. Обе сразу. «Россия категорически не готова к снятию ограничений», — писала левая газета. «В ближайшее время нашу страну ждет послабление ограничительных мер», — предупреждала правая. Не спеша долистал до спортивной рубрики. «„Зенит” победил „Спартак” со счетом три — два», — сообщала одна газета, «В упорной борьбе „Спартак” сравнял счет», — возражала вторая.

— Молодой человек, — обратился ко мне дед со скамейки напротив. — Как «Зенит» сыграл?

Спросил бы у кого-нибудь другого, я на такой вопрос вряд ли отвечу. А, впрочем, что мне, жалко?

— Выиграл, — сказал я и протянул старику левую газету. — Оставьте себе.

Каким счет был на самом деле, доподлинно знали лишь очевидцы, те, кто присутствовал на матче. Да и то недолго. Уже через час после игры болельщики называли разные цифры — я был уверен в этом, а к утру так и вовсе некоторые стали думать, что выиграл «Спартак». Только забывчивость здесь была не при чем.

Нас лишили прошлого. Вернее, нас лишили единого прошлого, общего для всех. Оно стало зыбким, рыхлым, рваным, и расползалось как старое, изъеденное молью одеяло. Началось это довольно давно, скандалом с Елисеевским магазином. Однажды сотни петербуржцев решили, что раньше в магазине висела люстра, они даже рисовали ее, только почему-то ни одной фотографии люстры не сохранилось. А в две тысячи тринадцатом грянул «эффект Манделы». Помните такого? Узнав о смерти политика, многие в недоумении разводили руками: разве он не умер в конце восьмидесятых? Психологи называли это явление ложной коллективной памятью, но дело было вовсе не в памяти — изменилась сущность, основа нашего мира. Люстра с Манделой стали лишь первыми несуразностями, дальше вообще все пошло наперекосяк.

Я помню, как впервые столкнулся с этим феноменом. Произошло это на втором курсе университета возле лотка с книгами. Не знаю, что меня, отнюдь не историка, подвигло раскрыть две одинаковые брошюры на одной и той же странице, но я это сделал. Первая сообщала, что Шелонская битва привела к концу Новгородской республики, а близнец книжки, наоборот, утверждал, что в сражении победили новгородцы. «Сбой в матрице», — фыркнул я тогда и забыл о странном эпизоде, вспомнив о нем, лишь столкнувшись с подобным во второй раз, когда перед моими глазами легли две одинаковые статьи о Менделееве. По мнению одной ученому вручили Нобелевскую премию в девятьсот пятом году, другая считала, что Менделеев ее не получал никогда. Дальше подобные двойственности, тройственности и прочие «нности» попадались мне повсюду. Не то чтобы меня это беспокоило, скорее, удивляло. Еще удивляло, что никто ничего не замечал. Люди застыли в «своем», каком-то одном, мизерном клочке прошлого, который становился все меньше и эфемернее. И как та бабка с тележкой все дальше отстранялись от настоящего.

За окном мелькали деревья, шлагбаумы, складские ангары и жилые дома. Я искоса наблюдал за Белоснежкой. Меня уверили: перед поездкой ей, как и предыдущим моим подопечным, дали успокоительное, никаких эксцессов в пути случиться не должно. И пока ни разу не случалось — тьфу, тьфу, тьфу. Те, на кого я работал, промахов не допускали.

Я — наемник, курьер, проводник. Мне платят — я выполняю. Хотя проводник — это тот, кто провожает клиента к месту назначения, я же, наоборот, вывожу людей из города. Молодежь. Тех, кто только что сдал тест. Я не задаю вопросов, но что-то мне подсказывает: результат у всех был положительным. Мой наниматель узнавал о нем до приезда медиков, и я вывозил бедолагу из города. Вернуться он уже не сможет — на нем будет стоять клеймо мутанта. Говорят, жизнь за барьером не сахар, но всяко лучше, чем в «лепрозории». Я так толком и не понял, почему изолируют носителей мутировавшего гена. Какая, к примеру, опасность от этой белобрысой худышки? Впрочем, не все ли равно?

Дед закончил читать, сунул газету в карман плаща и пустился в разговоры. Я слушал вполуха, поддакивая в нужных местах. В его маленьком мирке никогда не существовало смартфонов, США подмяли весь мир кроме нас, а Солнцедар по вкусу не уступал винтажному портвейну.

Вскоре за окном показались поля, чуть дальше, над макушками елей, уже просматривались вышки силового барьера. Значит, мы почти приехали, и это было хорошо. Потому что состояние моей подопечной мне совсем не нравилось. Она вдруг стала беспокойной. Бейсболка развернулась козырьком назад, огромные васильковые глаза шарили по вагону. Она словно искала кого-то. Потом достала из рюкзачка бутылку сока и отвинтила крышку.

Вагон к этому времени почти опустел — желающих покинуть город находилось все меньше.

— Пассажирам немедленно покинуть вагоны, — раздался голос машиниста. — Поезд дальше не идет.

Девчонка неожиданно дернулась, согнулась пополам, будто получила удар под дых, и, вскочив на ноги, наткнулась на типа со спортивной сумкой в руках, торопившегося к выходу.

— Куда ты! — прошипел я, хватая ее за руку. — Спокойнее. Ни на шаг не отходи от меня и все пройдет отлично.

Вместе с другими пассажирами мы зашагали по перрону в сторону блокпоста. Мы двигались словно в глухом каньоне: слева — закрытые двери вагонов, справа — серая бетонная стена с «колючкой» по верху, под ногами — потрескавшийся асфальт.

В окошке для проверки документов маячила толстощекая физиономия Доната — я не знал настоящего имени охранника и придумал ему это прозвище. Должен же я как-то для себя называть человека, которого вижу не реже раза в неделю? Я специально выбирал смену, когда дежурил этот толстяк, — он никогда не запоминал тех, кто проходил мимо него. Иной на его месте уже давно бы задался вопросом, зачем этот тип шастает туда-сюда.

К пропускному пункту выстроилась очередь, а с моей блондинкой творилось неладное. Она нервно оглядывалась по сторонам, ее начала бить крупная дрожь. Впрочем, напрячься было из-за чего — впереди назревал скандал. Долговязый владелец спортивной сумки метался возле будки Доната, раздраженно кричал, совал в окошко бумаги, залитые чем-то красным, потом со всей силой жахнул кулаком по стеклу. Донат тоже орал, набычившись и брызжа слюной на пуленепробиваемое стекло.

Автоматчик, внимательно наблюдавший за инцидентом, что-то пробормотал в рацию и направился к окошку. Очередь подалась назад, а Белоснежка вдруг резко бросилась в самую гущу, ввинчиваясь в толпу.

И тут в руках спорщика появился пистолет. Как только пронес через сканеры? Толпа заворочалась, пытаясь сдать назад, истошно завизжала женщина с малышом на руках. Не отрывая глаз от долговязого, охранник сорвал с плеча автомат, а моя блондиночка налетела на нарушителя сзади и с силой приложила в спину. Долговязый взмахнул пистолетом, пытаясь устоять на ногах, и автоматная очередь мгновенно прошила его плечо.

Теперь дуло автомата смотрело прямо на Белоснежку. А эта дуреха рванула вдоль поезда. Я заорал охраннику «Держи толпу, я — за ней!», махнул у него перед носом пропуском на парковку и ринулся следом. Времени я выиграл немного, секунду, может две. К шуму и крикам добавилась еще одна автоматная очередь. Предупредительная. Вверх. Следующая будет в спину.

Девчонка спрыгнула с перрона в щель между вагонами, перекатилась через рельсы и исчезла за насыпью. Я с трудом поспевал за ней.

Взвыла сирена.

«Сейчас нас задержат, сейчас нас задержат», — повторял я на бегу. Но нас никто не остановил. В начавшейся неразберихе мы незаметно проскочили за барьер.

— Охренела? — набросился я на Белоснежку, когда мы отбежали подальше от блокпоста. — Нас чуть не убили!

Она тяжело дышала.

Я схватил ее за плечи и развернул к себе. Синева в ее глазах поблекла, сейчас они казались тусклыми, почти пепельными.

— Я не просила идти за мной, — едва слышно прошептала она. — Это был ваш выбор.

— Выбор?! — взвился я. — Идиотка, ты чуть не погубила нас обоих! Нас ведь могли застрелить или задержать — не знаю, что хуже…

Я был зол, обескуражен, испуган. Никогда… никогда за все время, что я переходил границу, ничего подобного не случалось.

— Какого... — голос изменил мне. Я прокашлялся. — Какого черта ты устроила все это?

* * *

Он смотрел на меня почти с ненавистью и требовал объяснений. Брови трагически подняты, губы неприятно кривятся. Он мне сразу не понравился, еще на вокзале, когда ел ту гадость. Мог бы хоть для приличия спросить мое имя, но зачем — я для него вещь, посылка, которую нужно всего лишь сдать с рук на руки. Таким объясняй — не объясняй, все равно не поймут. Но, с другой стороны, он ведь мне помогает… Зря я про него так.

— В нашем мире нет будущего, — медленно произнесла я.

Проводник продолжал непонимающе таращиться.

— Сейчас будущее существует в виде несвязанных фрагментов, как веер возможностей, — я старалась тщательно подбирать слова, словно разговариваю с умственно отсталым. — Реального и единого будущего у человечества нет, а должно быть. И прошлого из-за этого тоже нет. Ведь именно будущее определяет прошлое.

Ой, зря я это сказала, только еще больше его запутала. Всегда со мной так — говорю не то, что нужно.

Он выругался, нервно оглядываясь по сторонам.

— Ахинея какая-то. Тот тип с сумкой угрожал тебе? Ты его знаешь?

Так я и думала, ничего он не поймет. Но я ему обязана. Без него я бы сейчас не топала по обочине пыльной грунтовки, а сидела в КПЗ. В наручниках, с трещиной в ребре. И перспективой оказаться в спецприемнике. У меня с объяснениями всегда было не очень. Даже если сама понимаю, то рассказать так, чтобы понял другой, никогда не получалось. Но я попробую. Сейчас, только соберусь с мыслями.

— Нечего сказать?

Мне было что сказать: я старалась исправить то, что еще не случилось.

Мой мозг работает по-другому, не как у обычных людей. Это какой-то эволюционный выверт, мутация. Но лучше об этом поговорить с теми, кто ставит на мутантах клеймо, сажает нас за решетку, исследует как подопытных крыс. Они знают куда больше меня.

Я вижу будущее. Это как сон наяву, вернее, обрывки, клочки снов. Внезапно накатывает беспокойство, потом резкая боль разрывает нутро, и перед глазами начинает раскручиваться картинка. Понять, что мне показывают, бывает очень трудно, изображения мельтешат, наслаиваются друг на друга, не желая выстраиваться в единый, связный «фильм». Говорят, в такие моменты у меня светятся глаза. Хотела бы я посмотреть на себя в зеркало — но, увы, каждый раз не до того. Вот и сегодня меня накрыло в поезде, когда мы уже подъезжали к блокпосту. Согнуло так, что все лекарства, которыми меня накачали, оказались бесполезны. Я получила удар под дых вместе с нарезкой кадров: паника на перроне, автоматные очереди, сутулый мужчина с пистолетом в руках, и, главное, чьи-то руки, укладывающие взрывчатку в большую спортивную сумку. И нашу беготню по путям тоже видела. Тут не до разглядывания глаз — лишь бы спастись. Я вскочила с места и столкнулась с человеком, который в моем «сне» держал пистолет. У него на плече болталась та самая сумка, с взрывчаткой. От неожиданности я чуть не выронила бутылку вишневого сока — совсем забыла про нее. Даже не заметила, что сок пролился на его сумку. Дальше события развивались как в «фильме» — паника, пистолет… Потом я толкнула его под автоматный выстрел. А что мне еще оставалось?

— Ну? Пришла в себя? Больше ни на кого не набросишься?

Ничего-то он не поймет, могу не утруждать себя «лекцией». Тем более, что идти нам всего ничего — впереди за деревьями уже видна крыша санатория.

Я вздыхаю и говорю:

— Иногда я вижу будущее.

* * *

Ну и денек выдался! На перроне до сих пор беготня не угомонилась. На тоненького проскочили — за стрельбу на пропускном пункте начальство по голове не погладит. Но, с другой стороны, если моя придумка сработает, то и цацку на грудь получим, и премию. А кто все провернул? То-то же! Мальчуганы надо мной подсмеиваются — салом в стакане называют. Это они стаканом мою будку прозвали. Теперь спасибо скажут. Ага.

Но Харон-то каков! Дрищ ведь, как есть дрищ, а под поезд сиганул — ну чисто Ремба! Пожалуй, не будет он больше Хароном. Пожалуй, он теперь у нас Рембой будет. Заслужил. И бумажка у меня в будке за стеклом «оказывать содействие», наконец-то получила объяснение. Мы-то головы ломали — зачем ему наше содействие? Что у него, что у его подопечных бумаги всегда в порядке. Как ни проверяй. Зачем ему еще какое-то содействие? Ну вот, понадобилось. Пока он со своей белобрысой на буксире как заяц по кустам петлял, мальчуганы что только не делали, чтобы у него на пути не оказаться. И в следующий раз постараются. За те бумажки с красивыми цифрами, что мне каждый месяц в будку заносят, чего же не постараться.

А девка-то не из пугливых. Уж не знаю, с чего она на того длинного взъелась, привиделось чего или еще что, но скоро ее научат тявкать только по команде. Тропинка через наш блокпост аккурат в «санаторий» ведет, туда, туда ее Харон-Ремба вез.

Мне старый, еще с армии, дружок про этих мутантов много чего рассказывал, он в «санатории» охранником работает. Некоторые, говорит, реально будущее видят. И все наши тесты, обследования, зоны, блокпосты — это только для того, чтобы таких людей выявлять и аккуратно доставлять, куда надо. Их потом натаскивают — ну как собак, примерно. Только собак на наркоту или, там, взрывчатку, а их — на разведку, или, наоборот, на контрразведку, ну или еще на что. Он-то больше про телохранителей рассказывал, специфика у него такая. С таким телохранителем, говорит, клиент реально как заговоренный становится. Хоть из танка по нему пали — все нипочем. Ну и, конечно, вокруг этих уродцев постоянно какая-то мутная возня идет. Мало их, а нужно — много. Всем они нужны, кому для чего. Вот их постоянно и воруют, перекупают, переманивают. И переправляют, в том числе, через наш блокпост. Ага.

Но какова стерва! Без нее я бы того длинного обратно в город развернул и все дела. Подумаешь, пятна. Не кровь же... Это мне поначалу из-за стекла померещилось… Не удивлюсь, если она сама ему документы и заляпала. А пистолет самой обычной травматикой оказался, на такое даже наши сканеры не реагируют. Но это мальчуганы уже потом разобрались, что не огнестрел, не опасно... И что было в рапорте писать? Что весь тарарам со стрельбой и прочим шапито устроила белобрысая пигалица, которую мы еще и упустили? Ага. Как же. Я хоть и не вижу, как мутанты, будущее, зато могу на него повлиять. Этими вот руками.

Пока на перроне шум да гам был, я в сумку тому длинному аккуратненько так связку взрывпакетов подбросил, которые в караулке валялись. Они хоть и учебные, но формально — вспомогательный боеприпас, так что теперь вместо «инцидента с превышением» будет у нас «предупреждение теракта». А если лейтенант рапорт грамотно составит и нигде «тся» и «ться» не перепутает, то и вовсе будем в шоколаде. Вот так вот.

Только все равно хочется передушить гадов этих, мутантов. Вот жили же без них, нормально ведь жили. Так нет, свалились откуда-то на нашу голову. А власти вместо того, чтобы давить их по-тихому, носятся с ними, как с писаной торбой. А жить все страшнее и страшнее…

* * *

До чего же больно!

Соберись с мыслями, не отключайся. Когда окажешься на вокзале, размышлять и анализировать будет некогда. Думай сейчас, здесь, пока можешь. Только думать, когда сидишь на асфальте под дулом автомата, когда рукав пиджака промок от крови, совсем непросто.

Пятая попытка, и опять неудачная. Взять с собой травматику — лежала на всякий случай в камере хранения вокзала — оказалось не лучшей идеей. Мне и в голову не могло прийти, что девочка «увидит» пистолет. Дурочка, я же тебе не угроза, я ведь спасти тебя хочу! Если окажешься в «санатории» — все, вытащить тебя оттуда будет невозможно.

Эх, откатиться бы хоть на полдня. В детстве получалось вернуться на сутки, даже двое, а сейчас мой максимум — три часа. Дальше, наверное, будет еще меньше. А все из-за того, что наше прошлое потеряло уникальность. Скачем по времени, создаем новые реальности, треплем ткань мироздания, и вот результат — всего три часа. Мало. Очень мало. И времени у меня все меньше. Сколько раз я еще смогу прыгнуть? Надолго ли хватит сил?

Охранник закинул автомат за спину — видимо, решил, что бежать мне некуда. Ну, это мы еще посмотрим. Я переменил позу.

Как больно!

Думай, думай быстрее! Ищи, где ошибся!

Последние события промелькнули перед глазами.

Впервые я увидел ее на дороге к «санаторию», впереди уже возвышался его трехметровый забор. Она посмотрела на меня и радостно улыбнулась. Эта доверчивая, полная надежд, улыбка все и решила. Никогда раньше я не вмешивался, а тут как переклинило. Она думает, ее спасают от «лепрозория», но ей уготовили гораздо худшее будущее. Не мог я пройти мимо, видя, как эта наивная дурочка радуется, не понимая, что ее ждет за забором. Не понимая, что ей методично, месяц за месяцем будут корежить психику, пока не вылепят то, что требуется. Пока она не начнет искренне, самозабвенно верить в то, что вбитые в ее голову уродские принципы — превыше всего. Пока не станет ожившим манекеном, без свободы воли, без собственных интересов, без души. Я остановил ее и попытался объяснить все это, но она вырвалась из моих рук и бросилась навстречу гибели. И тогда я вернулся на три часа назад.

Три попытки объясниться с ней в поезде — три неудачи. Она мне не верила, да и «курьер» мешал. Я не винил ее — трудно понять, кто тебе враг, а кто друг, когда с двух сторон говорят разное. Потом я попробовал снять ее с поезда, вытолкнув на первой же остановке. Опять не вышло. Затем пытался перехватить сразу за блокпостом, но все опять пошло наперекосяк, начиная с залитых соком документов. И пистолет не помог. Наоборот….

Не смей вырубаться! Думай. Терпи и думай.

Надо начать с вокзала. Для начала убрать «курьера» — отозвать в сторону и… Да хоть припугнуть тем же пистолетом. А ей сказать, что планы изменились, теперь я ее проводник, и мы едем в другое место. Так и поступим. А если не получится, в следующий раз попробую что-нибудь еще.

Я затаил дыхание и прыгнул на три часа назад.