Веселые приключения Вовки Сидорова

Глава 1

Вовка и новенький

В класс вошёл незнакомый мальчик.

Вовка с Колькой Гусевым в тот момент играли в «морской бой» на последней парте. Колька только что потопил Вовкин крейсер, Вовка подбил Колькин эсминец. Оба пылали праведным гневом, яростно шептались и не заметили, как дверь открылась.

— Тишина! — сказала Марья Ивановна. — У нас новый ученик.

Вовка поднял голову.

Новенький стоял у доски. Рюкзак на плече — старый, потёртый, с оторванным ремнём, который держался на канцелярской скрепке. Куртка болталась, как на вешалке — явно с чужого плеча. Волосы торчали в разные стороны, словно после драки. Ладони он сжимал в кулаки и смотрел в пол.

— Знакомьтесь, — сказала Марья Ивановна. — Это Вадик. Он переехал к нам из другого города.

— Привет, — буркнул Вадик. И уставился в пол ещё сильнее.

Марья Ивановна оглядела класс, выбирая место.

— Садись, — сказала она. — К Сидорову. Третья парта.

Вовка замер. Третья парта — это его. Значит, новенький будет рядом. Он посмотрел на Кольку, Колька пожал плечами — мол, не хочу, но если надо.

— Чего? — спросил Вадик, поморщившись.

— Садись, говорю.

Вадик нехотя прошёл к третьей парте, скинул рюкзак с плеча, сел. Пахло от него — как от старого шкафа, в котором годами хранили валенки и дедушкины газеты.

Вовка подвинулся, положил между ними тетрадку.

— Меня Вовка, — сказал он как можно дружелюбнее.

— Я понял, — буркнул Вадик, не поворачивая головы.

— А ты откуда приехал?

— Не оттуда.

— А точнее?

— Неважно.

Вовка замолчал. Ему стало обидно. Он хотел как лучше, по-человечески, а новенький — сразу в штыки. Будто он не помощь предлагал, а насмехался.

На перемене Вовка снова подошёл к Вадику. Тот стоял у окна в коридоре, смотрел на пустой школьный двор.

— Слушай, пошли в столовую. Там сегодня пирожки с капустой. А ещё с мясом.

— Не хочу, — отрезал Вадик.

— А в футбол? У нас во дворе каждую субботу собираются. Колька вратарь — ужасный, но весело.

— Не умею.

— Научим. Я умею объяснять. Меня папа учил.

— Отстань, — сказал Вадик и отвернулся к окну.

Вовка постоял, хлопая глазами. Колька Гусев подошёл, потянул за рукав:

— Брось, чего пристал? Не хочет — не надо. Может, он вообще нелюдим.

— Но он же новенький, — сказал Вовка. — Ему помочь надо. Одному страшно.

— Он не просил, — резонно заметил Колька.

Вовка вздохнул и пошёл в столовую один. Пирожок оказался горячим, с капустой, как он и хотел. Но почему-то невкусным.

На следующий день Вовка вновь попытался подступиться.

— Вадик, а ты в шахматы умеешь? У нас в классе турнир будет.

— Нет.

— А в шашки?

— Тоже нет.

— А что ты вообще умеешь? — не выдержал Вовка.

— Отстань.

— Но я же просто спросил. Без подвоха.

— А я сказал: отстань.

Вовка отстал. Но не потому, что обиделся. А потому, что случайно заметил: у Вадика нет ни одной ручки. Ни синей, ни чёрной, ни красной. На парте лежал только потрёпанный учебник без обложки и огрызок карандаша, заточенный перочинным ножом.

На второй перемене Вадик пил воду из горлышка, которую достал из старого рюкзака. А на третьей он вытащил маленький кулёк из газеты, развернул — там лежал кусок чёрного хлеба, посыпанный солью. Он ел его маленькими кусочками, прячась за спиной соседа.

Вовка почувствовал комок в горле.

На большой перемене он подошёл к Вадику сзади, когда тот стоял один у окна.

— Вадик, — тихо сказал Вовка. — Держи.

И протянул пакет. В пакете лежали два пирожка — с капустой и с яблоком, пачка сока и большое зелёное яблоко.

Вадик обернулся. Посмотрел на пакет, потом на Вовку. Глаза у него были колючие, как у испуганного зверька.

— Зачем? — спросил он.

— Просто так, — сказал Вовка. — Ешь, не отравишься.

— Я не голодный.

— Врёшь. Я видел, как ты хлеб ел.

Вадик покраснел до корней волос. Схватил пакет, быстро сунул в рюкзак и отвернулся к стене.

— Спасибо, — сказал он шёпотом, не глядя.

Вовка кивнул и пошёл играть с Колькой. Но на душе у него было неспокойно.

С того дня Вовка носил в школу лишнее яблоко, или печенье, или сок. Клал всё это на угол парты, как будто себе. Отходил. Вадик сначала не брал, потом — брал, быстро прятал в рюкзак и ничего не говорил.

Но однажды — через неделю — он сказал:

— Ты зачем это делаешь?

— Что? — не понял Вовка.

— Подкармливаешь меня. Как котёнка.

— Не как котёнка, — сказал Вовка. — Как друга.

— Мы не друзья, — жёстко сказал Вадик.

— А кто? Мы же в одной школе учимся. На одной парте сидим.

Вадик молчал целую минуту. Потом начал говорить. Тихо, глотая слова, будто каждое отдавал с боем.

— Мама болеет. Сильно. Папа ушёл, когда я в первом классе был. Сказал — надоело. Денег нет. Я живу у тётки. Она злая. У неё свои дети, я лишний.

— А в прошлой школе? — спросил Вовка, хотя боялся услышать.

— А в прошлой школе меня били. За то, что бедный. За то, что куртка старая. За то, что не такой, как все. На переменах поджидали в туалете. Портфель прятали. Тетрадки рвали.

Вадик замолчал. У него дрожал подбородок.

Вовка не знал, что ответить. Он сидел и смотрел на Вадиковы руки — в цыпках, в ссадинах, с облезшей кожей. Колька Гусев из-за спины ничего не слышал, он строил из конструктора вертолёт.

— Слушай, — сказал Вовка. — А ты приходи завтра во двор. У нас там велосипеды, мяч, турник. Ребята хорошие. Никто тебя бить не будет. Я слово даю.

— Не пойду, — покачал головой Вадик.

— Пойдёшь. Я тебе доверяю.

Вадик поднял глаза. В них было недоверие, усталость, боль. И что-то ещё — маленькое, слабое, похожее на надежду, которая никак не решалась умереть.

— Хорошо, — сказал он. — В субботу? Приду.

Пришёл.

В субботу утром Вовка сидел на лавке и волновался. Двор был полон народу: Колька Гусев закатывал на горку свой ржавый велосипед, Маша Фёдорова прыгала через скакалку, двое третьеклассников из параллельной гоняли мяч.

Вадик появился из-за угла. В той же куртке, с забинченным ремнём рюкзака, ссутулившись, будто готовился к удару.

— Ребята, — сказал Вовка. — Это Вадик. Он со мной.

— Привет, — сказал Колька. — Велосипед умеешь водить?

— Нет.

— А на турнике висеть?

— Не пробовал.

— Ничего, научишься, — махнул рукой Колька. — Держи велосипед. Только педаль правая слабая, не налегай.

Вадик сел на велосипед. Покачнулся. Упал. Встал, отряхнул колени, сел снова. Колька объяснял, как держать равновесие, Вовка поддерживал за руль.

К вечеру Вадик проехал ровно два круга вокруг сарая. Никто не смеялся. Никто не прятал его портфель.

А когда стемнело, они сидели на лавке ели яблоки. Вадик улыбался. Впервые.

Через месяц его никто не узнавал. Он научился кататься на велосипеде, лазать по канату и кое-как играть в футбол. С Вовкой и Колькой они стали не разлей вода. Вадик больше не носил ту старую куртку — ему Колькин дядя отдал свою, почти новую. Руки зажили, взгляд перестал быть колючим.

Однажды в столовой Вадик подошёл к Вовке.

— Помнишь, ты меня спрашивал, что я умею?

— Помню. Ты сказал — ничего.

— Я соврал. Я стихи умею писать.

— Правда? — оживился Вовка. — Ну давай, читай.

Вадик прочитал тихо.

Стихи были плохие. С кособокими рифмами и сбитым размером. Про закат, про старый дом, про мамины ладони.

— Здорово, — сказал Вовка.

— Не ври.

— Честно. Если бы не ты, я бы про закат никогда и не думал.

Вадик покраснел. Улыбнулся.

— Спасибо тебе, — сказал он. — За всё.

— Не за что, — ответил Вовка. — Ты сам.

Он шёл домой и думал: человек не рождается злым. Его делают таким. А добрым — тоже делают. И не нужны для этого ни велосипеды, ни новые куртки. Просто надо не проходить мимо.

Глава 2

Вовка, Колька и Вадик

Дружба втроём — штука сложная. Вовка это понял, когда они с Колькой Гусевым поссорились. Из-за Вадика. Из-за глупости. Из-за того, что Колька вдруг почувствовал себя лишним.

А началось всё с мелочи.

В субботу они втроём катались на Колькином велосипеде. Точнее, катались по очереди. Колька давал — велосипед его, правила его. Пять кругов Колька, пять кругов Вовка, пять кругов Вадик. Потом снова сначала.

Всё шло хорошо. Вадик уже научился держать равновесие, даже педали крутил без паники. Колька снисходительно хвалил, чуть прищурившись:

— Нормально. Для новичка, — бросил он, лениво растягивая слова.

— Сам ты новичок! — огрызнулся Вадик, но беззлобно фыркнул, и в глазах у него плясали искры.

Вовка звонко рассмеялся, лихо крутанул педали, объезжая сугробы. Двор гудел. Ворона на дереве орала, будто её резали. Обычная суббота.

Но на десятом круге Колька вдруг упёр руки в бока и рявкнул:

— Всё, Вадик, слезай. Моя очередь.

Вадик растерянно заморгал.

— А я только сел, — пробормотал он, крепче сжимая руль.

— Ничего, подождёшь. — Колька мотнул головой, отбрасывая чёлку.

— Но по правилам — пять кругов! — напомнил Вадик, и голос его предательски дрогнул. — Я проехал только четыре.

— Неважно. Велосипед мой. Хочу — даю, хочу — нет. — Колька процедил это сквозь зубы, упёршись взглядом в переносицу Вадика.

Вовка поднял голову. Ему показалось, что Колька шутит. Но Колька не шутил. Стоял, вальяжно подбоченясь, смотрел на Вадика свысока, как Цезарь на покорённую Галлию.

— Дай ему доездить, — сказал Вовка спокойно, но в голосе зазвенела сталь.

— Не дам, — отрезал Колька, рубанув ладонью воздух.

Вадик вспыхнул, как спичка. Молча слез с велосипеда, с грохотом отодвинул его к забору.

— На, — выдавил он, глотая комок в горле. — Наездился.

— Обиделся? — усмехнулся Колька, криво скривив рот.

— А ты думал, я рад буду? — огрызнулся Вадик, сверкнув глазами.

— Ребята, — Вовка шагнул между ними, раскинув руки, — хватит.

Колька цокнул языком, взял велосипед, сел, мощно оттолкнулся. Проехал круг. Другой. Вовка с Вадиком стояли у забора, как два воробья перед грозой.

— Ну вот, — тихо, почти шёпотом, сказал Вадик, глядя в бетонную плиту под ногами. — Началось.

— Чего началось? — Вовка нахмурился, тронул Вадика за рукав.

— Он меня не любит. Я ему лишний.

— Неправда! — горячо выдохнул Вовка, почти выкрикнул.

— Сам видел, — жестко закончил Вадик, дёрнул плечом, развернулся и ушёл. Не домой — в сторону парка, за гаражи, где быстро темнело.

Вовка рванул было догонять, но Колька как раз подкатил, лихо затормозив кроссовкой о лед.

— А он чего ушёл? — спросил Колька, недоумённо приподняв бровь.

— Ты его обидел.

— Я?! — Колька театрально схватился за сердце. — Я ничего такого не сказал.

— Велосипед отобрал, — Вовка сложил руки на груди, глядя исподлобья.

— На минуту. Подумаешь, — Колька отмахнулся, будто от мухи.

— Ему это важно, Коль. Ты же знаешь. — Вовкин голос дрогнул и стал тихим-тихим.

Колька промолчал. Слез с велосипеда, прислонил к забору, будто тот был виноват.

— Ладно. Пойду домой.

— Коль!

Колька обернулся на полшага. В глазах — холодок.

— Что?

— Ничего, — выдохнул Вовка и махнул рукой.

Колька ушёл, громко хлопнув калиткой. Вовка остался один. Посидел на лавке, поковырял палкой снег, бездумно взрезая белое полотно. В голове пусто и тревожно. Только где-то под рёбрами ныло.

Он не ожидал, что всё так быстро рассыплется. Ещё утром они втроём заливались смехом, строили планы до заката. А теперь — Колька надулся, как индюк, Вадик ушёл в неизвестном направлении, и Вовке казалось, что он стоит посередине разорванной нитки, которую нечем связать.

Дома Вовка молчал, уткнувшись в стенку. Мама спросила, осторожно коснувшись плеча:

— Что с тобой, сын?

— Ничего, — глухо ответил он в подушку.

— С Колькой поссорился?

— Не.

— С Вадиком?

— Отстань, мам. — Он натянул одеяло на голову.

Мама отстала. Ушла на кухню греметь кастрюлями. А Вовка лёг на кровать, уставился в потолок. Потолок был белый, с трещиной, похожей на карту реки. Он смотрел на трещину и думал: «Почему, когда вас трое, всегда кто-то третий чувствует себя четвёртым?»

На следующий день в школе Колька демонстративно сел не на своё место, а на соседний ряд, к Алексею из параллельного класса, и что-то зашептал ему на ухо. Вадик пришёл позже всех, опустил глаза в пол, сел на третью парту один. Рядом с Вовкой.

— Ты чего? — шёпотом спросил Вовка, наклонившись к нему так близко, что услышал его прерывистое дыхание.

— Ничего, — буркнул Вадик, нервно комкая край учебника.

— Он просто дурак, — твёрдо сказал Вовка, кивнув в сторону Кольки.

— А я не дурак? — Вадик поднял на него глаза. В них стояли слёзы, но держались из последних сил.

— Ты тоже дурак, но по-другому, — Вовка слабо улыбнулся и легонько толкнул его плечом.

Вадик промолчал. Достал учебник, открыл на середине, закрыл. Вовка видел, что он не читает. Просто сидит, смотрит в текст и ничего не видит. Только пальцы побелели на переплёте.

На перемене Вовка подошёл к Кольке. Тот стоял у окна, эффектно отпивал сок маленькими глотками, словно позировал для фото.

— Коль, ты чего ушёл? Возвращайся. — Вовка заглянул ему в лицо.

Колька дёрнул плечом.

— Мне и там хорошо.

— А Вадик? Он обиделся смертельно.

— Подумаешь, — Колька скривился, как от кислого лимона. — Все обижаются.

— Он друг нам! — почти выкрикнул Вовка, оглядываясь на класс.

Колька вдруг резко повернулся к нему, сверкнув глазами:

— Он тебе друг, — отчеканил он, чеканя каждое слово. — А мне? Мне кто?

Вовка опешил, раскрыв рот.

— Как кто? Я же твой друг. С первого класса.

— А Вадик? Ты с ним больше, чем со мной! — выплюнул Колька, и его голос сорвался на фальцет.

— Не больше, Коль! Просто он новенький, ему помощь нужна.

— И я ему помогай? — Колька саркастически фыркнул, скрестил руки на груди. — А мне кто поможет?

— Коль, ты чего? — Вовка растерянно моргнул.

Колька выпил сок одним глотком, яростно смял коробку, кинул в урну. Коробка упала не с первого раза, но он этого даже не заметил.

— Всё, Вов. Отстань. — Колька отвернулся к окну, спиной отрезая Вовку от мира.

Он ушёл, громко цокая подошвами. Вовка остался стоять у окна. В окне было серое, ватное небо, мокрый, липкий снег, мальчишки гоняли мяч. Вовка смотрел на них и думал: «Как же всё это глупо. Как по-идиотски глупо».

Вечером он позвонил Вадику. В трубке долго шуршало, прежде чем раздалось глухое «Алло».

— Привет. Ты как? — осторожно спросил Вовка.

— Нормально, — голос Вадика был плоским, как лист бумаги.

— А Кольку видел?

— Нет. И видеть не хочу, — жёстко оборвал Вадик, и в голосе заскрежетал металл.

— Он не со зла, слышишь? Он просто ревнует.

— К чему? — Вадик усмехнулся в трубку, горько и нервно.

— Ко мне, — тихо сказал Вовка.

Вадик помолчал. В динамике сопело, трещало. Потом он сказал, медленно, вдумчиво:

— Ты хороший, Вов. Знаешь это. Но он — нет.

— Он хороший! — горячо возразил Вовка. — Просто не умеет показывать. Стесняется.

— Ты защищаешь его. А он меня вчера обидел. За что? — Вадик почти выкрикнул это, и Вовка услышал, как он шмыгнул носом.

— За то, что боится тебя потерять. Меня. Нас обоих.

— Глупо, — выдохнул Вадик, и в этом выдохе было всё — и боль, и усталость.

— Глупо, — согласился Вовка.

Они помолчали. Вовка слышал, как Вадик дышит в трубку. Ровно, тяжело, как загнанный зверь.

— Ладно, — сказал Вадик наконец, уже спокойнее. — До завтра.

— До завтра, — отозвался Вовка, повесил трубку и долго сидел на кровати, обняв подушку.

Ему было жалко Кольку до слёз. И жалко Вадика, который терпел молча. И себя, потому что он не знал, как их помирить, как соединить три осколка в одно целое.

Ночью он придумал.

На следующий день после уроков Вовка подошёл к Кольке, взял его за локоть — крепко, не отпуская.

— Идём, — сказал он не терпящим возражений тоном.

— Куда? — Колька дёрнулся, но Вовка держал железно.

— Идём, говорю, — повторил он и потащил его к выходу.

Он привёл его в парк, за гаражи. Там уже ждал Вадик. Стоял, сунув руки в карманы, смотрел в землю и чертил носком ботинка замысловатые узоры.

— Зачем ты его привёл? — спросил Вадик, не поднимая глаз. Голос глухой, усталый.

— Мириться, — отрезал Вовка. — Надоело, понял? Надоело смотреть на ваши кислые рожи.

— Я не собираюсь, — процедил Колька, дёрнув плечом.

— И я, — буркнул Вадик, но уже без прежней злости.

— А я не спрашиваю! — рявкнул Вовка так, что оба вздрогнули. — Сядьте, мальчики!

Они сели. На лавку. Втроём. Как раньше. Между ними на снег упала первая тяжёлая капля с сосульки.

— Коль, — сказал Вовка, глядя Кольке прямо в глаза. — Ты дурак.

— Сам дурак, — огрызнулся Колька по привычке, но без огня.

— Дурак, потому что ревнуешь. А ревновать не к кому! — Вовка рубанул рукой. — Вадик — не враг. Он тоже друг. Наш с тобой. Общий.

— А я ему кто? — спросил Колька тихо, и в его голосе вдруг проступила такая детская обида, что Вадик поёжился.

— Ты тоже друг, — сказал Вадик неожиданно, первым нарушив молчание. — Если захочешь. Я не против.

Колька удивлённо моргнул, будто увидел привидение. Он не ожидал, что Вадик заговорит первым. Растерянно почесал затылок.

— Ты же меня ненавидишь, — сказал Колька, сглотнув.

— Нет, — покачал головой Вадик. — Я обижен. Но не ненавижу. Не путай, — и он посмотрел Кольке в глаза открыто и честно.

— А зачем тогда ушёл? — спросил Колька, и его голос предательски дрогнул.

— Стыдно было, — выдохнул Вадик, опуская голову. — Ты показал, что я лишний. А я не хочу быть лишним. Никто не хочет.

— Ты не лишний, — сказал Колька сдавленно, и вдруг его лицо смягчилось. — Просто я…

Он замолчал, собираясь с духом. Потом выдавил из себя, глядя в снег под ногами:

— Я боялся, что Вовка забудет про меня. Ради тебя. Ночью лежал и боялся. Как дурак.

— Вовка не такой, — твёрдо сказал Вадик. — Ты же знаешь. Он — железобетонный.

— Знаю, — выдохнул Колька.

— А сам боишься?

— Сам боюсь, — кивнул Колька, сглотнув.

Они помолчали. Вовка сидел между ними и не знал, смеяться ему или плакать. Серая воробьиха села рядом на перила, наклонила голову, словно слушала.

— Ребята, — сказал Вовка, обнимая их обоих за плечи сразу, — вы оба дураки.

— Это мы уже поняли, — сказал Колька и неловко, но искренне улыбнулся.

— Поняли, — кивнул Вадик, и губы его тоже разъехались в улыбке.

Вовка выдохнул так сильно, что даже пар изо рта вырвался столбом. Он не знал, что это сработает. Не знал, что Колька скажет правду, а Вадик — не отвернётся поджатым губками. Но это случилось.

— Хотите, покажу, как стрелять из рогатки? — спросил Колька, хитро прищурившись.

— У тебя есть РОГАТКА?! — оживился Вадик, и глаза его загорелись, как лампочки на ёлке.

— Дома. Папа сделал. Такая, что стекла бьёт с трёх метров, — похвастался Колька, расправив плечи.

— Пошли, — сказал Вовка, и это «пошли» звучало как команда.

Они пошли втроём. Сначала молча, переваривая примирение. Потом Колька начал увлечённо рассказывать, жестикулируя руками:

— А я однажды попал в банку с огурцами! Бабушка думала, что это мыши — повизгивала целый час.

Вадик не выдержал — засмеялся, звонко, по-настоящему. Вовка — тем более, схватившись за живот.

К вечеру они сидели на той же лавке, ели яблоки — Вовка принёс три штуки из дома, тайком от мамы. Им было хорошо. Не как раньше, когда они только что познакомились и боялись лишнего слова. А по-новому — крепко, прошедшими через ссору, как через бурную реку.

— Слушайте, — сказал Колька, обводя их взглядом. — Я вам одному признаюсь. Я боялся, что вы без меня станете дружить. Вдвоём. А я останусь за бортом.

— Без тебя скучно, — пожал плечами Вовка, откусывая яблоко. — Как без смеха.

— Скучно, — подтвердил Вадик, доедая огрызок до самой косточки. — Ты, Колька, как третий батон к обеду. Не хватает, если нет.

— И я без вас скучал, — признался Колька, опустив голову. — Вчера весь день дома просидел в четырёх стенах. Мама спрашивала: «Что случилось?» А я не мог сказать. Язык не поворачивался.

— А теперь можешь? — тихо спросил Вадик.

— А теперь нет, — улыбнулся Колька, и в его глазах заплясали тёплые искры. — Теперь нечего говорить.

Они до темноты гоняли мяч по хрустящему снегу и катались на велосипеде — по очереди, без ссор, без обид, только смех разлетался по двору да ворона на дереве наконец успокоилась.

Когда Вовка вернулся домой, мама глянула на него с порога и спросила, улыбаясь:

— Помирились?

— А ты откуда знаешь? — удивился Вовка, скидывая куртку.

— У тебя лицо счастливое, — мама потрепала его по вихрам. — Когда ссоришься — оно кислое, как клюква. А сейчас — как свежий пирожок с повидлом.

Вовка засмеялся, звонко чмокнул маму в щёку, поужинал и лёг спать.

Он лежал в темноте, слушал, как тикают часы, и думал о том, как трудно дружить втроём. Как легко рассориться из-за пустяка, из-за одного неловкого слова. И как невыносимо трудно — мириться. Потому что каждый боится, что его будут меньше любить. Что он станет не нужен.

Но если любишь по-настоящему — места хватит всем. И даже велосипед не сломается. И три яблока можно разделить на троих так, что каждый останется сыт и рад.

Глава 3

Вовка и поддельная подпись

Елена Петровна обвела красной ручкой жирную двойку и пододвинула дневник к Вовке.

— Пусть родители распишутся, — сказала она.

Класс затих. Колька Гусев спрятал улыбку в парту. Вадик сделал большие глаза — мол, ты чего, у тебя вся надежда была только на тебя. Девчонки зашептались. Кто-то сзади тихо засмеялся.

Вовка взял дневник, не поднимая головы. Двойка горела на странице красным светом. История.

Урок был после обеда, когда мозги уже отключаются. Елена Петровна рассказывала про Фемистокла, про персидские корабли, про Саламинскую битву. Вовка старался слушать, но не очень. Колька сидел справа и рисовал рожицы в тетради. Вадик — слева, строил из пальцев подзорную трубу и делал вид, что смотрит на Вовку.

— Фемистокл, — шептал Колька. — Фе-ми-стокл. Ты запомнил?

— Запомнил, — шептал Вовка.

— А что он сделал?

— Победил.

— Кого?

— Персов.

— Где?

— В море.

— А каким способом?

— Хитрым.

— Каким именно?

Вовка не знал каким. Он пересказывал параграф короткими рублеными фразами, перескакивая с пятого на десятое. Колька кивал, делал вид, что понимает. Вадик строил рожицы за спиной учительницы.

— Греки, — продолжала Елена Петровна, — применили тактическую хитрость. Они заманили персидский флот в узкий пролив, где тяжёлые корабли врага не могли маневрировать.

Вовка записал в тетрадь: «заманили в узкий пролив». Колька написал: «Фемистокл — молодец». Вадик нарисовал кораблик, тонущий в волнах.

— Сидоров, к доске, — позвала Елена Петровна.

Вовка не ожидал. Он встал, поправил рубашку, вышел. Встал лицом к классу. Двадцать пар глаз уставились на него. Колька делал страшные глаза — давай, не подведи. Вадик показывал книжку, прикрытую партой. Девчонки ждали.

— Фемистокл был древнегреческим полководцем, — начал Вовка. — Он родился в Афинах… примерно…

— Год? — спросила Елена Петровна.

— Пятый век до нашей эры.

— Хорошо. Дальше.

Вовка замолчал. В голове было пусто, как в портфеле после каникул. Имя осталось, факты разбежались.

— Он командовал греческим флотом во время греко-персидских войн, — выдавил Вовка.

— Конкретнее.

— Он применил хитрость. Он заманил персов в узкий пролив, где их корабли не могли развернуться.

— Как назывался этот пролив?

— Саламинский.

— А какое сражение там произошло?

— Саламинское.

— Когда?

— В четыреста восьмидесятом…

— В каком году до нашей эры?

Вовка замялся. Цифры были в учебнике, но они вылетели из головы. Вадик начал шептать, но не про Фемистокла, а про то, как вчера его кот съел колбасу.

— …И он так быстро бежал, — шептал Вадик, — что я не успел…

Вовка прыснул. За ним Колька. За ними Вадик. Весь класс захихикал.

— Сидоров, — строго сказала Елена Петровна. — Прекратите.

— Честное слово, я знаю, — сказал Вовка, давя смех. — Просто отвлёкся.

— Тогда расскажите дату.

— Четыреста восемьдесят… — Вовка напряг память. — Четыреста восемьдесят второй?

— Неправильно. Садитесь, два. Дневник на подпись.

Вовка сел, открыл дневник. Елена Петровна поставила двойку, обвела её жирным красным кругом. Двойка смотрела на Вовку, как светофор на нарушителя.

Он захлопнул дневник, сунул в рюкзак и до конца урока сидел не поднимая головы.

После школы он не пошёл домой. Сел на лавку в сквере, вытащил дневник, посмотрел на двойку. На душе было мерзко. Колька подошёл, сел рядом.

— Сильно мама ругается? — спросил он.

— Ещё не знаю.

— А папа?

— В командировке.

— Повезло.

— Не повезло, они увидят.

Колька задумался.

— А ты подпиши сам, — сказал он.

— Не умею.

— Научись. Мой брат умеет. Он говорит: главное — не стараться быть похожим. Стараешься — выходит не похоже. А если не стараться — может выйти.

— Как это?

— Ну, пиши что-нибудь простое. Загогулину. Потом точку. Потом ещё загогулину.

Колька вырвал из тетрадки листок, поставил ладонь, чтобы ветер не сдул.

— Смотри, — сказал он — и одним движением написал нечто кривое, закруглённое, с завитушками, похожее на упавшую молнию.

— Это подпись? — спросил Вовка.

— Это пример.

— Чья?

— Ничья.

Колька ушёл. Вовка остался один. Ворона на берёзе каркнула, перелетела на забор.

— И ты туда же, — сказал Вовка.

Он достал ручку и начал тренироваться. На обороте черновика, на чистом листе, потом на салфетке. Загогулина, точка, загогулина. Получалось то лучше, то хуже. Через полчаса он решил: хватит.

Открыл дневник на странице с двойкой и поставил подпись. Закрыл, спрятал в рюкзак. В животе неприятно заныло.

Дома было пусто. Мама на работе, папа в командировке. Вовка заварил лапшу, съел, вымыл тарелку. Сел за уроки. История не лезла. Он открыл учебник, прочитал про Фемистокла, закрыл. Прочитал ещё раз — запомнил. Но на душе было муторно.

Вечером пришла мама. Усталая, с пакетами. Разделась, повесила пальто, прошла на кухню.

— Ты голодный? — спросила она.

— Нет.

— А что ел?

— Лапшу.

— Полезно.

Она села за стол, устало положила руки. Вовка поставил чайник.

— Ты уроки сделал? — спросила мама.

— Да.

— Дневник давай.

Вовка замер.

— Зачем?

— Посмотреть.

— Всё хорошо.

— Я рада. Дневник давай.

Вовка достал дневник, положил на стол. Мама открыла, пролистала. Страница за страницей. Четвёрки, пятёрки, тройки. Потом страница с историей.

— История, — сказала мама.

— Да.

— Два?

— Не выучил.

— А это что? — мама показала на подпись.

— Папина.

— Папина? — мама подняла голову. — Папа в командировке.

— Он приезжал на обед. Расписался.

— Из Петербурга? В Москву? На обед?

Вовка покраснел. Потом побледнел. Потом снова покраснел. Чайник вскипел, но никто не пошёл заваривать чай.

— Я сам подписал, — сказал он.

— Я знаю, — сказала мама. — Папа звонил. Сказал, что в Питере. Расписаться не мог.

Вовка молчал.

— Зачем ты это сделал? — спросила мама.

— Боялся.

— Чего?

— Что вы ругаться будете.

— За двойку? — мама покачала головой. — Вовка, двойка — не повод для ругани. Повод — когда ты врёшь. Мы с папой не за двойку расстраиваемся. Мы за обман расстраиваемся.

Вовка всхлипнул.

— Простите.

Мама обняла его.

— Завтра сам подойдёшь к Елене Петровне и извинишься. Пересдашь. Если нужна помощь — скажи.

— Выучил уже, — сказал Вовка.

— Честно?

— Честно.

Он открыл учебник, рассказал маме про Фемистокла. Про Саламинскую битву. Про хитрый план. Мама слушала, кивала.

— Вот видишь, — сказала она. — Ты можешь, когда хочешь.

Вечером пришёл папа. С чемоданом, усталый, с дорожной сумкой через плечо. Мама что-то шепнула ему на ухо. Папа кивнул, зашёл в комнату Вовки.

Сидел долго, смотрел на подпись.

— Красиво, — сказал он. — Но не похоже.

— Я знаю, — сказал Вовка.

— У меня вторая загогулина вниз идёт. А у тебя вверх.

— Я старался.

— Старался? — папа усмехнулся. — В следующий раз не старайся. Подделывать — это не твоё.

— Не буду.

— Вот и хорошо.

Папа встал, хлопнул Вовку по плечу.

— Давай ужинать. Мать котлет нажарила.

За ужином никто не вспоминал про двойку. Говорили про командировку, про то, как папа чуть не опоздал на поезд, про котлеты.

— Вкусно, — сказал Вовка.

— Спасибо, — сказала мама.

— Спасибо, — сказал папа.

Ночью Вовка лежал и смотрел в потолок. Потолок был белый, с трещиной. Вовка разглядывал трещину и думал: подпись подделать легко. А вот признаться — трудно. Но без признания легче не становится.

На следующий день он пришёл в школу раньше всех. В классе было пусто, только Марья Ивановна мыла доску.

— Ты чего рано? — спросила она.

— Нужно.

Вовка подошёл к учительской, постучал.

— Войдите, — сказала Елена Петровна.

Она сидела за столом, проверяла тетрадки. В очках, строгая, с пучком на затылке.

— Я по поводу двойки, — сказал Вовка.

— Слушаю.

— Я не выучил. Шутил с ребятами. А подпись сам поставил. Это не папа.

Елена Петровна сняла очки, посмотрела на Вовку.

— Я знаю, — сказала она.

— Вы знали?

— Конечно. Каллиграфия у вас разная.

— А почему не сказали?

— Ждала, пока сам придёшь.

Вовка рассказал Фемистокла. С датами, с проливом, с хитрым планом. Рассказал так, будто сам там был.

— Четыре, — сказала Елена Петровна. — За честность.

Вовка вышел из класса, прислонился к стене. В груди было легко, как после того, как вытащишь занозу.

На перемене Колька спросил:

— Ну что?

— Четыре.

— А подпись?

— Не спрашивай.

— Понял.

Они пошли в столовую. Вовка купил два пирожка — с капустой и с повидлом.

— Ты чего два? — спросил Колька.

— Один тебе.

Колька удивился, но взял. Пирожок был вкусный, с капустой, горячий.

— Спасибо, — сказал Колька.

— Не за что, — сказал Вовка.

Дома он сказал маме:

— Четыре. Пересдал.

— Молодец, — сказала мама. — А подпись?

— Подпись больше не буду.

— Проверим.

Вовка улыбнулся. Улыбнулась мама. Папа из командировки прислал смс: «Так держать, Сидоров».

Вовка убрал дневник в рюкзак и пошёл делать уроки. На этот раз честно. Без фальшивых загогулин. Без лишних точек. Просто выучил — и всё.

Глава 4

Вовка и вежливое слово

Вовка считал себя очень вежливым. Он всегда говорил «здравствуйте», «спасибо», «пожалуйста» и даже «будьте добры». Мама гордилась им, бабушка ставила в пример соседским детям. «Вот Вовка у нас — золотой ребёнок», — говорила тётя Зина из квартиры напротив. Вовка краснел, но приятно было.

Проблема была в том, что иногда он забывал. Не специально, не со зла. Просто что-то шло не так. Он торопился или злился, или был чем-то занят — и волшебные слова вылетали из головы. А когда их нет, человек становится другим. Грубым, колючим, ненужным. Вовка этого не понимал. Он думал: ну забыл, подумаешь, в следующий раз скажу.

Однажды это случилось в школе. Вовка нёс из библиотеки стопку книг. Гору. Самую настоящую — учебники, энциклопедии, сборники задач, два словаря и атлас по географии, который весил как кирпич. Книги дрожали в руках, подбородок касался верхней. Он шёл по коридору, переставляя ноги, и смотрел себе под нос. Где там ступенька, где поворот, не уронить бы, не рассыпать.

Навстречу шла Марья Ивановна. С чашкой чая. Горячего, только что из учительской, крепкого, с лимоном. Она несла его в класс, потому что горло болело, а перемена была короткая. Она не видела Вовку — смотрела в телефон, где сын писал, что задержится. А Вовка не видел её — смотрел в книги. Они столкнулись. Книги полетели на пол, раскрываясь страницами вниз. Словарь отлетел к стене, атлас шлёпнулся плашмя и замер. А чашка упала на кафель, разбилась, и чай разлился по плитке, собираясь в жёлтые мутные лужицы. Марья Ивановна охнула, отскочила, но манжета блузки уже промокла, и палец обожгло.

— Не видишь, что ли? — крикнула она. — Вовка! Совсем не смотришь по сторонам!

Вовка поднял голову. Он испугался, но испуг вышел злым.

— А вы сами не могли отвернуться? — буркнул он, стряхивая с учебника капли. — Я книги нёс, мне неудобно было.

— Что ты сказал?

— Я сказал: сами виноваты.

Марья Ивановна посмотрела на него долгим взглядом. Не злым, нет. Усталым. Сказала тихо:

— Сидоров, иди в класс.

И ушла переодеваться, прижимая к себе мокрый рукав.

Вовка собрал книги — пол учебника промокло, атлас размок, словарь с пятнами — кое-как запихнул их в рюкзак и поплёлся на урок. Стыдно не было. Было зло и обидно. Подумаешь, чашка. Купят новую. Подумаешь, облилась. Высохнет.

Он сел за парту, бросил рюкзак на пол и отвернулся к окну. На уроке не слушал, не отвечал, на вопросы буркал «не знаю». Колька Гусев спросил: «Ты чего такой?» Вовка ответил: «Отстань».

Дома его ждал сюрприз.

— Вовка, — сказала мама, открывая дверь. Она стояла в прихожей, скрестив руки на груди. — Марья Ивановна звонила.

Вовка похолодел. Сразу пропала вся злость, остался только страх. Ноги стали ватными, рюкзак налился свинцом.

— И что? — спросил он. Голос сел.

— Рассказала про чашку. Про то, как ты нагрубил. Про то, что даже не извинился. Про то, что класс сорвал — сидел, дулся, как мышь на крупу.

— Я не грубил, — тихо сказал Вовка. — Я просто сказал…

— Что ты сказал?

— Что она сама виновата.

Мама молчала долго. Так долго, что Вовка услышал, как в коридоре тикают часы.

— Знаешь что, Вовка, — сказала она наконец. — Я тебя вежливым считала. Бабушка считала. Тётя Зина вон говорит: «Вовка — золотой ребёнок». А ты?

Вовка опустил голову.

— Иди в комнату, — сказала мама. — Подумай.

Он прошёл, сел на кровать, уставился в стену. Обидно было, но не на маму, не на Марью Ивановну. На себя.

Он лежал на кровати, смотрел в потолок. Потом встал, подошёл к окну. Во дворе Колька с Машей бегали. Смеялись. Вовка хотел выйти, но передумал. Не заслужил.

Вечером пришла бабушка.

— Что, Вовка, нос повесил? — спросила она, ставя на стол сумку с продуктами.

— Мама сказала, я невежливый.

— А ты думаешь, нет?

Вовка промолчал.

Бабушка разложила хлеб, молоко, творог. Села напротив. Помолчала.

— Вовка, а вот скажи мне, что такое вежливость?

— Ну… «здравствуйте», «спасибо».

— Это слова, — сказала бабушка. — А вежливость — это когда ты эти слова не забываешь.

— Я не забываю, — обиделся Вовка. — Я просто… не хочу иногда.

— Вот это и есть невежливость. Не когда ты не знаешь. А когда знаешь, но не говоришь.

Вовка вздохнул. Ему захотелось пить, но он не пошёл на кухню.

Бабушка ушла на кухню готовить ужин. Вовка остался один. Вспомнил, как Марья Ивановна вытирала чай с платья. Как у неё дрожали руки. Как она сказала «иди в класс» тихо, устало. Вспомнил, как сам в коридоре не поздоровался с тётей Зиной утром. Как она посмотрела, но ничего не сказала. Как в столовой не поблагодарил повариху за суп — просто поставил тарелку и ушёл, а она вздохнула. Как девочку из первого класса задел плечом, когда она нагнулась за портфелем, и прошёл мимо.

Глаза защипало.

Он лёг, уткнулся лицом в подушку и долго лежал.

Утром встал раньше будильника.

Вышел в коридор, надел ботинки. Мама выглянула из кухни:

— Ты куда?

— Погуляю перед школой.

— Рано ещё.

— Я быстро.

Он вышел из дома и пошёл не гулять, а в соседний подъезд. Поднялся на третий этаж, позвонил в дверь тёте Зине.

— Кто там? — спросила она из-за двери.

— Это я, Вовка. Из четырнадцатой квартиры.

Дверь открылась. Тётя Зина стояла в халате, с бигудями на голове и с кошкой на руках.

— Заболел? Рано ты.

— Здравствуйте, — сказал Вовка. — Я вчера утром не поздоровался. Вы извините меня.

Тётя Зина улыбнулась.

— Заходи. В школу не опоздаешь?

— Успею.

— Держи, — она сунула ему в руку яблоко. — Свежее. К завтраку.

В школе Вовка первым делом подошёл к Марье Ивановне.

Она сидела в учительской, пила чай из новой чашки — белой, с зелёным листочком. Вовка постучал, зашёл.

— Извините, — сказал он. — Я вчера нагрубил. И книги у меня съехали, и вы облились. Я не хотел. И про чашку жалко.

Марья Ивановна поставила чашку, посмотрела на него внимательно.

— Садись, — сказала она. — Рассказывай. Что случилось?

— Ничего, — сказал Вовка. — Просто я дурак.

— Ну, это ты сам сказал, — улыбнулась учительница. — Ладно, Сидоров. Иди. В следующий раз смотри по сторонам, а не в объявления.

На перемене Вовка открыл дверь перед той самой девочкой из первого класса. Она удивилась, улыбнулась.

— Спасибо, — сказала она.

В столовой Вовка подошёл к окошку раздачи, взял тарелку супа, посмотрел на повариху тётю Валю.

— Спасибо, — сказал он. — Вкусно всегда.

Тётя Валя глазам не поверила.

— Это ты мне? — переспросила она.

— Вам, — сказал Вовка. — Просто я раньше забывал.

А вечером, когда бабушка подала ужин — картошку с котлетами и солёные огурцы из своей банки, — Вовка сказал:

— Спасибо, бабушка. Очень вкусно.

Бабушка не удивилась. Только погладила его по голове, убрала волосы со лба.

И всё наладилось.

Само — нет. Вовка налаживал. Каждый день. Выходил из дома и говорил «здравствуйте» сначала, не дожидаясь, пока поздороваются. Пропускал вперёд, даже если спешил. Благодарил, даже если было «и так понятно».

Через месяц тётя Зина сказала маме: «А Вовка-то ваш не просто золотой, а бриллиантовый». Вовка услышал, покраснел, но промолчал.

Потому что понял: вежливость — это не когда ты знаешь слова. Это когда ты их не забываешь. Особенно когда не хочется.

Потому что «спасибо», «здравствуйте», «извините» — это не магия. Это просто способ быть человеком.

Глава 5

Вовка и музыкальная школа

Вовка попросился в музыкальную школу сам.

Не потому, что любил музыку. Потому что Колька Гусев, его лучший друг, с которым они сидели за одной партой и играли в футбол во дворе, научился играть на гитаре три аккорда. Теперь на всех переменах Колька садился на подоконник, прижимал к себе гитару, делал серьёзное лицо и изображал рок-звезду. Девочки смотрели на него с уважением. Даже Маша Фёдорова, которая никогда ни на кого не смотрела, спросила: «Коля, а ты научишь меня?»

— Я тоже хочу, — сказал Вовка маме вечером.

— Хочешь — попробуй, — сказала мама, не отрываясь от кастрюли. — Но сначала сходи на прослушивание. Посмотрят, есть ли у тебя слух и голос.

— А если нет?

— Тогда не возьмут.

Вовка испугался. Колька рассказывал, что прослушивание — это страшно. Там сидят строгие тётки, заставляют петь, хлопать в ладоши, повторять мелодии. Если ошибёшься — сразу выгоняют. Или не выгоняют, но ставят жирный минус в бумажку.

Но идти было некуда. Колька же пошёл — и его взяли. Значит, и у Вовки получится. Они же друзья, у них всё одинаково. Вместе в футбол играют, вместе двойки получают, вместе уроки прогуливают. Почему музыкальная школа должна быть исключением?

Прослушивание было в субботу. Вовка пришёл за полчаса до назначенного времени, потому что боялся опоздать. Здание музыкальной школы стояло в глубине парка, старое, из красного кирпича, с колоннами у входа. Внутри пахло лаком, деревом и чем-то старым, как в музее. Полы скрипели. В коридоре висели портреты композиторов — все серьёзные, с бородами, в париках или без, но все смотрели на Вовку как на нарушителя, который случайно зашёл не в тот кабинет.

В коридоре уже сидели дети. Человек десять. Кто-то с родителями, кто-то один. У одной девочки был футляр со скрипкой. У мальчика — флейта. У Вовки ничего не было, кроме страха.

— Сидоров Вова? — спросила строгая женщина с блокнотом, выходя из класса.

— Да, — ответил Вовка и почувствовал, как внутри всё оборвалось.

— Заходи.

Он вошёл в класс. Посередине стоял рояль — чёрный, огромный, блестящий. За роялем сидела женщина. Очки на цепочке, пучок волос на затылке, строгий взгляд поверх очков.

— Здравствуй, — сказала она.

— Здравствуйте, — ответил Вовка.

— Садись.

Вовка сел на стул. Стул был жёсткий, спина прямая, ноги не доставали до пола.

— Сейчас проверим твой слух, — сказала женщина. — Для начала спой любую песню. Какую знаешь.

Вовка задумался. В голову лезла только «В лесу родилась ёлочка». И то не вся, а только первый куплет.

— В лесу родилась ёлочка, — запел он тихо. — В лесу она росла.

— Громче, — сказала женщина.

— Зимой и летом стройная, зелёная была.

— Достаточно, — сказала женщина.

Вовка замолчал.

— Слух есть, — сказала женщина, делая запись в блокноте. — Не абсолютный, но для музыкальной школы начального уровня сойдёт. Голос слабый, но не фальшивый.

Вовка выдохнул. Он прошёл первый круг.

— Теперь сыграем в игру, — сказала женщина. — Я нажимаю клавишу, а ты называешь, какая это нота.

Она нажала. Вовка напрягся. Нота была звонкая, высокая.

— До? — неуверенно сказал он.

— Нет, — сказала женщина. — Это ми второй октавы. Давай ещё.

Она нажала снова. Ниже, глуше.

— Ля? — опять не угадал Вовка.

— Соль малой октавы. Слушай внимательнее.

Она нажала третью. Вовка закрыл глаза, напряг слух. В голове было пусто. Он не знал, как звучат ноты. Он вообще никогда не задумывался о том, что у каждой клавиши есть имя. Для него все звуки были просто звуками — высокими, низкими, громкими, тихими. А нотами их называли какие-то странные взрослые.

— Не знаю, — признался он.

— Понятно, — сказала женщина. — С музыкальным слухом у тебя проблемы. Ты слышишь, что ноты разные, но не различаешь их по именам. Этому можно научиться, но медленно.

— А на гитару? — спросил Вовка.

— На гитару тоже нужен слух, — сказала женщина. — На любой инструмент. Даже на барабаны. Без слуха ты не услышишь, когда настроить струны. Не поймёшь, правильно ли играешь. Будешь фальшивить, а сам не заметишь. Таких не берут.

Вовка молчал.

— Но мы тебя не выгоняем, — сказала женщина. — Есть отделение общего фортепиано. Там учат музыке без надежды на карьеру. Для общего развития. Хочешь?

— А гитара будет?

— Гитара — с третьего класса. Сначала фортепиано.

Вовка вздохнул. Гитара была через три года. Три года играть на пианино, которое он не любил, которое было большим и непонятным. Но отступать было поздно. Колька же учится, и он будет.

— Хочу, — сказал Вовка.

— Записывайся. Первый урок в понедельник. Не опаздывай.

В понедельник Вовка пришёл. Его учительницу звали Анна Сергеевна. Та же строгая женщина с пучком, что принимала на прослушивании. Она сидела за роялем, ждала.

— Садись, — сказала она.

Вовка сел.

— Руки положи на клавиши. Спина прямая. Не горбись.

Он выпрямился.

— Палец — вот так. Не ломай.

Анна Сергеевна поправила его руку. Её пальцы были холодными и жёсткими.

— Сиди как статуя.

Вовка замер.

— Сейчас будем учить ноты. До, ре, ми, фа, соль, ля, си. Запомнил?

— Вроде да, — сказал Вовка.

— Повтори.

— До, ре, ми, фа, соль, ля, си.

— Обратно.

— Си, ля, соль, фа, ми, ре, до.

— Хорошо. А теперь найди на клавиатуре до.

Вовка посмотрел на чёрно-белые клавиши. Они казались одинаковыми.

— До — это белая клавиша перед двумя чёрными.

Вовка нашёл. Нажал. Клавиша ушла вниз, рояль звякнул.

— Не сильно, — сказала Анна Сергеевна. — Нежно. Представь, что ты трогаешь котёнка.

— А у меня нет котёнка.

— Тогда представь что-нибудь мягкое.

Вовка нажал тише.

— Теперь ре. Белая клавиша между двумя чёрными.

Вовка нажал.

— Теперь ми.

Так прошёл целый час. Вовка учил ноты, учился сидеть прямо, не ломать пальцы, не нажимать слишком сильно. К концу урока он знал расположение семи нот и мог сыграть гамму до-мажор одной рукой, но очень медленно.

— На дом гамму двумя руками, — сказала Анна Сергеевна. И этюд номер один по нотам.

Вовка взял ноты, положил в рюкзак и пошёл домой.

Дома его ждало пианино. Старое, бабушкино, с пожелтевшими клавишами. Некоторые ноты не звучали. Одна клавиша западала, другая скрипела.

— Мам, — спросил Вовка. — А можно настроить пианино?

— Дорого, — сказала мама. — Настройщик стоит как два холодильника.

— Но некоторые клавиши не играют.

— Играй на тех, что играют.

Вовка сел за пианино и попробовал сыграть гамму двумя руками. Левая отставала от правой. Пальцы путались, попадали на чёрные клавиши. Гамма звучала как испорченный трактор.

— Ничего, — сказал Вовка сам себе.

На следующем уроке Анна Сергеевна спросила:

— Играй гамму.

Вовка сыграл. С ошибками, с остановками, фальшиво.

— Плохо, — сказала Анна Сергеевна. — Очень плохо. Дома ты вообще занимался?

— Занимался, — сказал Вовка.

— Недостаточно. Будешь играть каждый день по часу.

— Но у меня пальцы болят.

— У музыкантов пальцы болят первые три года. Это нормально.

— А я музыкант?

— Пока нет. Будешь.

Вовка молчал. Он смотрел на свои пальцы — красные, распухшие, с обкусанными ногтями.

— Может, ну его? — спросил он у Кольки в школе.

— Бросишь — я тебя уважать перестану, — сказал Колька. — Я сам чуть не бросил. Первые полгода пищал на скрипке как кот под дверью. А теперь ничего, терплю.

— А когда радость?

— Говорят, после консерватории.

— Консерватория — это через десять лет.

— Ну и что, — сказал Колька. — Зато потом всю жизнь будешь благодарен.

Вовка не был уверен, что хочет быть благодарным через десять лет. Он хотел счастья сейчас. Но деваться было некуда. Мама заплатила за полгода вперёд.

Так и пошли его дни. Школа, уроки, потом музыкальная школа. Там снова уроки, гаммы, этюды, тональности, диезы, бемоли.

Анна Сергеевна не хвалила. Никогда. Если Вовка играл плохо — она молчала. Если хорошо — она говорила: «Нормально». Но это «нормально» звучало как высшая похвала.

Однажды, через полгода, Вовка выучил этюд, который не получался долго. Пришёл на урок, сыграл без единой ошибки.

— Хорошо, — сказала Анна Сергеевна.

Вовка не поверил своим ушам. Он переспросил:

— Хорошо?

— Хорошо, — повторила Анна Сергеевна. — Теперь будем разучивать следующую пьесу.

Вовка шёл домой и улыбался. Впервые за полгода он улыбался после музыкальной школы.

Через два года он уже играл без ошибок. Пальцы бегали по клавишам сами. Он не думал, куда нажимать. Просто смотрел в ноты и играл. Руки делали всё за него.

Анна Сергеевна стала строже — требовала выразительности, динамики, чувства.

— Что такое динамика? — спрашивал Вовка.

— Громко и тихо, — отвечала Анна Сергеевна. — Но не просто громко и тихо, а со смыслом. Тут грустно — играй тихо. Тут радостно — громко.

— Откуда я знаю, где грустно?

— В нотах написано.

— Нотами пишут, как играть, а не что чувствовать.

— Чувствовать надо самому, — сказала Анна Сергеевна и загадочно улыбнулась.

На третьем году Вовка наконец перешёл на гитару. Он взял инструмент, сел на стул, положил руки на струны.

— Сиди прямо, — сказала Анна Сергеевна. — Не горбись.

Вовка выпрямился.

— Палец — вот так. Не ломай.

Она поправила его руку. Пальцы были тёплыми уже не такими жёсткими, как три года назад.

— Это ты мне говорил в первый раз, — сказал Вовка.

— Запомнил, — кивнула Анна Сергеевна.

— Всё запомнил.

— Ну, тогда играй.

Вовка взял первый аккорд. Получилось чисто.

— У тебя хороший слух, — сказала Анна Сергеевна. — Уже не важно, что ты не различал ноты на прослушивании. Всё приходит с практикой.

Вовка удивился.

— Вы помните меня на прослушивании?

— Помню всех, — сказала Анна Сергеевна. — И тех, кого не взяли, и тех, кто бросил. Ты не бросил. Это главное.

Вовка улыбнулся. Дома он показал маме свои успехи — сыграл на гитаре песню про двор, про друзей, про велосипед. Мама слушала, улыбалась, потом сказала:

— Знаешь, а ты молодец.

— Ага, — сказал Вовка.

Колька Гусев бросил музыкальную школу после двух лет. Он так и не научился играть на скрипке. А Вовка не бросил.

— Теперь ты у нас рок-звезда, — сказал Колька на перемене.

— Нет, — ответил Вовка. — Просто я умею играть.

На последнем уроке года Анна Сергеевна сказала:

— Сидоров, ты можешь не приходить больше. Ты научился тому, что нужно.

— А как же гитара?

— Гитару освоишь сам. У тебя есть база. А база — это главное.

Вовка встал, пожал ей руку. Рука у неё была тёплая, мягкая.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — ответила Анна Сергеевна. — Ты сам.

Он вышел из музыкальной школы в последний раз. В коридоре всё так же пахло лаком и деревом. К

омпозиторы с портретов смотрели на него с уважением.

Или просто смотрели.

А Вовка шёл домой и думал: строгие учителя — они как наждак. Сначала больно, потом гладко. А потом ты смотришь на свои руки и не узнаёшь их. Потому что они умеют то, чего не умели раньше.

И это стоит всех обид.

Глава 6

Вовка и самый худший день

Вовка проснулся и сразу понял: день не задался.

Это было ощущение не с утра даже — а за секунду до того, как он открыл глаза. Что-то в воздухе висело не то. Слишком тихо. Слишком холодно. Слишком похоже на тот день, когда он забыл выучить стихотворение и опоздал на автобус, и вообще лучше бы не вставал.

Вовка потянулся к тумбочке за будильником. Зацепил его локтем. Будильник звякнул, подпрыгнул, перевернулся в воздухе и полетел на пол. Бамс! Пластмассовая крышка отскочила, батарейки выкатились — одна под шкаф, другая под кровать, третья, самая мелкая, закатилась в щель между плинтусом и полом и пропала навсегда.

— Ма-а-ам! — закричал Вовка.

— Что случилось? — прибежала мама из коридора, ещё в халате, с полотенцем в руках.

— Будильник разбился.

— Сам?

— Сам. Он упал, — соврал Вовка. — Я его не трогал.

Мама посмотрела на разбитый пластик, на торчащие стрелки, на батарейку, которая одиноко лежала посреди комнаты. Потом перевела взгляд на Вовку — тот сидел на кровати с самым невинным лицом, какое только мог изобразить.

— Я его не трогал, — повторил он.

— Он сам спрыгнул? — спросила мама голосом, который не предвещал ничего хорошего.

— Наверное, край свешивался.

Мама ничего не сказала. Взяла веник, смела осколки, выкинула в ведро. Батарейки собрала — две из трёх. Третья так и осталась под плинтусом.

— Вставай, — сказала мама. — Опоздаешь.

Вовка поплёлся в ванную.

Зубная паста кончилась. Совсем. Он выдавил из тюбика то, что осталось, — крошечную горошину, размером с муху. Почистил зубы. Паста была мятная, но почему-то горькая и щипала язык.

— Мам, паста горькая! — крикнул Вовка.

— Ты взял папину? — крикнула мама в ответ.

Вовка посмотрел на тюбик. На нём было написано крупными буквами: «ДЛЯ КРОВОТОЧИВЫХ ДЁСЕН». Он выплюнул пасту, сплюнул, прополоскал рот. Во рту было мерзко. Язык щипало ещё минут пять.

Завтрак не задался с первой секунды.

Мама сварила овсяную кашу — ту самую, которую Вовка ненавидел больше всего на свете. С хлопьями, с комочками, с какими-то сухими ягодами, которые выглядели как изюм, но на вкус были не изюмом, а чем-то резиновым.

— Я не буду это есть, — сказал Вовка.

— Будешь.

— Это несъедобно.

— Ты вчера ел.

— Вчера было вкуснее.

— Каша та же.

— Значит, у меня вкус испортился.

Мама поставила тарелку на стол, подвинула ближе. Вовка вздохнул, взял ложку, зачерпнул, отправил в рот. Каша была горячая. Не просто горячая — обжигающая. Он закашлялся, замахал руками, выплюнул обратно в тарелку.

— Я обжёгся! — закричал он.

— Остуди.

— Я не буду это есть! Мам, ну пожалуйста!

Мама молча забрала тарелку, вылила кашу в ведро и налила Вовке чаю. Чай был сладкий, с лимоном, хороший. Вовка обрадовался, взял кружку, поднёс ко рту. И тут кот, который спал на подоконнике, спрыгнул, задел Вовкину руку. Кружка накренилась, чай выплеснулся на скатерть.

— Кис-кис! — крикнул Вовка.

Кот посмотрел на него, вильнул хвостом и ушёл на кухню.

Мама промокнула пятно салфеткой. Скатерть была новая, белая, с вышивкой — бабушка подарила на день рождения. Пятно получилось большое, жёлтое, посередине.

— Вовка, — сказала мама.

— Я не виноват! Кот!

— Я знаю. Иди собирайся, ты опоздаешь.

Вовка пошёл в комнату, натянул штаны, свитер, куртку. Второй носок не нашёл. Обыскал всю комнату — под кроватью, под столом, в шкафу. Нет. Надел разные — один синий, один чёрный. Разница почти не заметна под штанами.

В школу он выбежал за пять минут до звонка.

Вбежал в класс, когда Марья Ивановна уже открыла журнал. Все обернулись. Кто-то захихикал. Колька Гусев показал ему кулак — мол, быстро давай.

— Сидоров, — сказала Марья Ивановна. — Ты решил присоединиться к нам во второй половине урока?

— Будильник разбился, — пробормотал Вовка.

— Опять? — удивилась учительница. — Твой будильник разбивается уже третий раз в этом году. Удивительно, как он вообще ещё работает.

— Он падает.

— И ты каждый раз его ловишь локтем?

Вовка промолчал. Он сел на своё место, выдохнул. Колька шепнул:

— Ты чего?

— Будильник, — сказал Вовка.

— Понятно, — Колька покосился на его разные носки, но ничего не спросил.

На первой перемене Вовка пошёл в столовую. Очередь была огромная — человек двадцать, не меньше. Он простоял почти всю перемену, взял пирожок с капустой и стакан компота. Пирожок был вчерашний — резиновое тесто, сухая начинка. Вовка откусил, пожевал и еле проглотил.

— Ты бы в микроволновке разогрел, — посоветовал кто-то из очереди.

— Я в школе, — огрызнулся Вовка.

— И что?

— А где здесь микроволновка?

Парень пожал плечами и ушёл.

Компот был холодный и почему-то без ягод. Вовка пил и чувствовал, как по рубашке течёт. Он уже привык — сегодня всё текло.

Маша Фёдорова проходила мимо, посмотрела на пятно на его рубашке, покачала головой.

— Сидоров, ты бы хоть салфеткой прикрылся.

— Спасибо, — буркнул Вовка.

— Пожалуйста, — сказала Маша и ушла, подпрыгивая бантом.

На четвёртом уроке была контрольная по математике. Вовка готовился — вчера целый час сидел, учил формулы. Но сегодня в голове было пусто. Он смотрел на примеры, а цифры не складывались.

«Семью восемь» — он помнил, что должно быть пятьдесят шесть. «Восемью восемь» — шестьдесят четыре. А вот «девятью девять» — было восемьдесят один, кажется. Или семьдесят два?

Он написал «семьдесят два», зачеркнул, написал «восемьдесят один». Посмотрел на соседа — у соседа было «восемьдесят два». Вовка засомневался ещё больше.

— Сидоров, глаза свои! — сказала Марья Ивановна.

Вовка покраснел. Ему стало стыдно — не за то, что подсмотрел, а за то, что не знал простой таблицы. Во втором классе учили. А он забыл. Или не учил. Вспоминать было некогда, урок кончался.

Он сдал листок почти пустым. Марья Ивановна взяла, пролистала, ничего не сказала. Но Вовка и так знал — двойка.

Перед последним уроком он зашёл в туалет, посмотрел на себя в зеркало. Разные носки, пятно на рубашке, под глазом синяк — когда поставил, не помнил. Волосы торчат, как у воробья после дождя.

— Ну и вид, — сказал он сам себе.

— Ты с кем разговариваешь? — спросил Вовка, заходя в туалет. Из-за кабинки.

— Сам с собой, — ответил Вовка.

— Понятно, — сказал Колька. — У тебя точно день тяжёлый.

Вовка не ответил.

На физкультуре было чуть лучше. Они играли в футбол. Вовка бегал, пинал, даже отдал пас. Но на последней минуте мяч прилетел ему прямо в лицо. Вовка не увернулся.

Глаз опух, из носа пошла кровь.

Учитель дал ватку, холодную тряпку и отправил в раздевалку.

— Сиди, не выходи, пока не пройдёт.

В раздевалке было пусто и холодно. Вовка сидел на скамейке, прижимал к носу ватку и думал. Про будильник, про кашу, про чай на скатерти, про двух носках, про разные носки, про двойку, про пирожок, про компот. Про всё сразу.

— И зачем я сегодня встал? — спросил он вслух. Никто не ответил.

Открылась дверь. Вошёл Колька.

— Ты чего сидишь? — спросил он.

— Кровь идёт.

— Вижу. Сильно?

— Нормально.

Колька сел рядом, помолчал. Вовка слышал, как он дышит — ровно, спокойно.

— Слушай, — сказал Колька. — У меня третьего дня тоже день был.

— Расскажи, — попросил Вовка.

— Я штаны порвал на контрольной.

— Как?

— Переодевался, зацепился за гвоздь. Гвоздь из парты торчал. Я дёрнулся — и дырка. Прямо сзади. Я весь урок просидел, к спинке прилип. А Марья Ивановна вызвала к доске. Я встал — она увидела. «Это у тебя дизайн такой?» Я сказал, что стирка. Она не поверила.

— Стирка? — усмехнулся Вовка.

— Ну, типа, ткань села.

— Ткань не садится на штанах сзади.

— Я не знал.

Вовка усмехнулся. Потом засмеялся. Потом засмеялся так, что ватка упала на пол.

— Тише, — сказал Колька. — Кровь опять пойдёт.

Вовка поднял ватку, прижал обратно.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— Что рассказал.

— Бывает, — ответил Колька. — Все дни бывают разными.

— Сегодня самый худший.

— А завтра будет лучше.

— Откуда знаешь?

— А хуже уже некуда. Значит, только лучше.

Вовка подумал. В этом была какая-то правда.

Дома он показал маме разбитую губу и синяк под глазом.

— В футбол играл, — объяснил он.

— Мячом? — спросила мама.

— Мячом.

Мама не стала ругаться. Приложила холодное, дала ватку с перекисью, потом мазь.

— Есть будешь? — спросила она.

— Нет. Спать хочу.

Вовка лёг в кровать. Голова гудела, губа болела, под глазом пульсировало. Он закрыл глаза и стал вспоминать день. Сначала он казался самым худшим. А потом Вовка подумал: будильник — это ерунда, купим новый. Паста — тоже не беда, зато папина, для дёсен, может, зубы крепче станут. Каша — горячая, но он обжёгся не сильно. Компот — холодный, но его он допил. Носок не нашёлся — ну и что, завтра найдётся. Пятно на скатерти — мама постирает. Контрольная — перепишет. Синяк — пройдёт.

Он перебирал в голове каждую неприятность и каждую отпускал. Они были, но уже прошли.

— Завтра, — сказал Вовка тихо, — всё будет иначе.

Он повернулся на другой бок, прижал холодную подушку к щеке и заснул.

Не снилось ничего. Впервые за долгое время.

А утром будильник не зазвенел — потому что его не было. Вовка проснулся сам. От солнца, которое светило прямо в глаза. Встал, улыбнулся и пошёл умываться. Паста была синяя. Своя.

День начинался хорошо.

Глава 7

Вовка и олимпиада по физре

Вовка узнал об олимпиаде по физкультуре в самый неподходящий момент — когда жевал пирожок с капустой в школьной столовой. Колька Гусев прибежал запыхавшийся, прямо с информационного стенда, чуть не сбил с ног буфетчицу тётю Валю.

— Ты слышал? — закричал он на всю столовую, размахивая руками. — Олимпиада по физре! В следующую пятницу! Новости!

— Отстань, — сказал Вовка, потому что пирожок был горячим и он боялся обжечь язык. — Какая олимпиада? Мы же не фигуристы, не гимнасты. Мы обычные.

— Не фигуристы, — согласился Колька, усаживаясь рядом и выхватывая у Вовки кусок пирожка. — А бегать, прыгать, подтягиваться, метать мяч — разве ты не умеешь?

— Умею. Но не для олимпиады. Это для двора, для физры обычной.

— А вот и нет, — сказал Колька с набитым ртом. — В объявлении написано: «Приглашаются все желающие». Ты желаешь?

— Не знаю.

— А я желаю. Побегу, если позовут. Ты со мной?

— Зачем?

— Будем вместе позориться.

— Это не причина.

— А какая причина? Весело же. И потом, грамоту дадут. Или медаль. Я видел в коридоре на стенде медаль на ленточке. Блестит, как настоящая. Ты хочешь такую?

— Хочу, — признался Вовка. — Но не получу.

— Увидим.

Вовка доел пирожок, вытер пальцы о штаны и пошёл смотреть на стенд. Объявление висело на самом видном месте — на белом листе бумаги, обведённом красным фломастером. Крупными печатными буквами было написано: «ОЛИМПИАДА ПО ФИЗИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЕ. ИСПЫТАНИЯ: БЕГ 60 МЕТРОВ, ПРЫЖОК В ДЛИНУ С МЕСТА, ПОДТЯГИВАНИЯ, МЕТАНИЕ МЯЧА. ЗАПИСЬ У МАРЬИ ИВАНОВНЫ. СПЕШИТЕ!»

— Побежим? — спросил Колька, заглядывая через плечо Вовки.

— А кто ещё?

— Да никто. Я никого не видел. Все трусы. Или умники, кому эта физра не нужна.

— Тогда побежим, — вздохнул Вовка. — Чего терять.

Он не любил бегать. Не потому, что не умел. А потому, что после бега болели бока, кружилась голова, в ушах звенело, и хотелось пить, а в столовую сразу после физры уже не пускали — там шла уборка.

Но Колька смотрел на него такими глазами, будто весь мир зависел от того, согласится Вовка или нет.

— Записывайся, — сказал Колька. — Я уже записался.

— Когда?

— Утром. Ты же пирожок ел.

Вовка вздохнул. Колька был не только другом, но и человеком, который умел принимать решения за двоих.

Они подошли к учительской, постучались. Марья Ивановна сидела за столом, проверяла тетрадки.

— На олимпиаду, — сказал Колька, просовывая голову в дверь.

— Класс, фамилия, имя, — устало сказала Марья Ивановна, не поднимая головы.

— Пятый «А», Гусев Коля, Сидоров Вова.

— Записаны. Приходите в пятницу к часу. В спортзал. Без опозданий.

Они вышли из учительской. Вовка чувствовал, как в животе что-то сжалось. Не от пирожка — от страха.

— Ты боишься? — спросил Колька.

— Нет, — соврал Вовка.

— Я тоже нет, — соврал Колька.

Они посмотрели друг на друга и засмеялись. Потому что оба испугались.

Подготовка началась на следующий день.

— Надо тренироваться каждый день, — сказал Колька утром, когда они встретились у школы. — У меня план есть. Специальный. Я в интернете нашел.

— Какой?

— Утром — зарядка. В школе — на физре бегать больше всех. Вечером — во дворе прыгать и на турнике висеть.

— А уроки?

— Уроки по расписанию, — отмахнулся Колька. — А если учителя заставляют, значит, будут без нас. Человек должен развиваться физически.

Вовка не был уверен, что человек должен развиваться именно так, ценой уроков. Но спорить не стал. Колька был упрямым. Если задумал — сделает. Даже без Вовки.

Они начали с утренней зарядки.

Вовка завёл будильник на час раньше обычного. Встал, сделал десять приседаний, пятнадцать наклонов, двадцать прыжков на месте. Потом сел на коврик и чуть не уснул с закрытыми глазами.

— Ты чего? — спросила мама, заглядывая в комнату. Она уже была одетая, с кофе в руках.

— Тренируюсь, — прохрипел Вовка. — Для олимпиады.

— Какой олимпиады?

— По физре.

Мама улыбнулась, но ничего не сказала, только кивнула и ушла на кухню.

В школе на физкультуре они с Колькой бегали больше всех. Дядя Саша, учитель физры, даже удивился.

— Вы чего сегодня активные? — спросил он, когда они вместо трёх кругов набегали пять.

— Готовимся к олимпиаде, — гордо сказал Колька, вытирая пот со лба.

— А, ну тогда давайте, — кивнул дядя Саша. — Круг за кругом. У вас ещё силы есть.

— Есть, — сказал Вовка, хотя сил уже не было.

К концу урока он еле стоял на ногах. Ноги дрожали, дышать было трудно, в боку кололо.

— Это тяжело, — прошептал он, когда Колька подошёл к нему в раздевалке.

— Зато полезно, — сказал Колька, завязывая шнурки. — Ты же не хочешь опозориться при всех? Там и девочки будут, и учителя, и директор, наверное.

— Директор? — испугался Вовка.

— Может быть. Я видел фамилию в списке почётных гостей.

— Какого списка? Ты сам его придумал?

— Придумал, — признался Колька. — Но директор мог бы прийти. Он же любит пафосные мероприятия.

— Ты думаешь?

— Не знаю. Но лучше быть готовыми к любому.

Вечером они тренировались во дворе.

Колька принёс из дома секундомер, кусок мела и рулетку. Он нарисовал на асфальте мелом отметки для прыжков.

— Давай, — сказал он. — Прыгай.

Вовка прыгнул. Колька замерил.

— Ого, — сказал он. — Нормально. На метр тридцать.

— А надо сколько?

— Откуда я знаю. Надо хорошо. Лучше всех.

— А ты лучше всех? — спросил Вовка.

— Я сейчас покажу.

Колька разбежался, прыгнул — дальше Вовки. Метр тридцать пять.

— Видишь, — сказал он. — Я чуть лучше.

— Чуть, — согласился Вовка.

Они прыгали, пока не стемнело. Набегали секундомер, подтягивались на турнике, который висел между гаражом и деревом. Колька подтянулся четыре раза, Вовка — три.

— Слабовато, — сказал Колька.

— Сам слабовато. У тебя руки дрожали.

— У тебя больше.

Они спорили до тех пор, пока не пришла мама Кольки и не позвала его домой.

— Завтра продолжим, — сказал Колька на прощание.

— Завтра, — кивнул Вовка.

Дома он упал на кровать и не мог пошевелиться.

— Устал? — спросила мама.

— Очень, — сказал Вовка.

— А завтра?

— А завтра ещё больше.

Мама покачала головой и ушла.

На следующий день тренировка повторилась. Потом ещё одна. Потом ещё. К концу недели Вовка подтягивался уже пять раз. Колька — шесть. Они прыгали на метр сорок и почти не сбивали дыхание.

— Готов? — спросил Колька накануне олимпиады, когда они сидели на лавке во дворе.

— Не знаю, — честно сказал Вовка.

— Я тоже не знаю.

— А чего мы тогда делаем?

— По привычке, — сказал Колька. — И потом, уже поздно отступать.

— Точно поздно?

— Точно.

Настал день олимпиады.

Вовка пришёл в школу за час до начала. Он не завтракал, потому что волновался и кусок в горло не лез. В спортзал зашёл тихо, сел на скамейку. Колька пришёл через пять минут — с пакетом сока в руке.

— На, выпей, — сказал он. — Для бодрости.

— А если живот заболит?

— Не должен.

Вовка выпил. Сок был тёплый, сладкий, почти противный.

В спортзал начали собираться другие ребята — из пятых, шестых, даже из седьмых классов. Мальчишки в шортах, девчонки в велосипедках, все разминаются, прыгают, машут руками. Кто-то пил воду из бутылки, кто-то стоял с каменными лицами и смотрел в одну точку.

Вовке стало страшно по-настоящему.

— А вдруг я последний? — спросил он у Кольки шёпотом.

— Не переживай, — сказал Колька. — Я буду рядом.

— В каком смысле?

— Побежим вместе, нога в ногу. И прыгать будем одинаково.

— Так не бывает.

— А мы сделаем.

Подошёл дядя Саша, раздал номера — жёлтые карточки с цифрами. Вовке достался восьмой, Кольке девятый.

— Это хороший знак, — сказал Колька. — Восемь и девять. Скоро десять.

— Какое отношение?

— Никакого.

Первым испытанием был бег 60 метров.

Вовка встал на дорожку, согнул колени, упёрся ладонями в пол. Рядом, на соседней дорожке, стоял здоровенный парень из седьмого класса. Он был выше Вовки на голову и шире в плечах.

— Внимание, марш! — скомандовал дядя Саша.

Вовка побежал. Ветер свистел в ушах, ноги несли сами. Он не смотрел по сторонам, не думал, просто бежал изо всех сил, оставив страх где-то на старте. Финишная черта, секундомер щёлкнул.

— Десять и одна десятая, — объявил дядя Саша.

Колька прибежал следом, выдохшийся, красный, но улыбающийся.

— Десять и три, — сказал дядя Саша.

— Я быстрее! — обрадовался Вовка, хватаясь за колени.

— На две десятых, — усмехнулся Колька. — Это почти ничего.

— Всё равно быстрее.

Вторым испытанием был прыжок в длину с места.

Вовка встал у отметки, размахнулся, прыгнул, упал на мат.

— Метр тридцать восемь, — объявил дядя Саша.

Колька прыгнул дальше — на метр сорок два.

— Теперь я лучше, — сказал он.

— В беге я лучше.

— Это разные вещи.

Третьим испытанием были подтягивания.

Вовка подошёл к турнику, спрыгнул, повис. Руки дрожали не так, как на тренировках, а гораздо сильнее. Раз, два, три, четыре, пять. На шестом руки замерли, он повис, не в силах подняться. Потом опустился.

— Пять, — сказал дядя Саша.

Колька подтянулся шесть раз.

— Значит, по подтягиваниям я лучше.

— А по бегу я.

— По прыжкам я.

— По бегу я.

Они спорили бы долго, но дядя Саша зачитал четвёртое испытание — метание мяча.

Вовка взял мяч, взвесил на ладони, размахнулся и кинул. Мяч полетел далеко, почти до стены.

— Двадцать метров, — сказал дядя Саша.

Колька кинул на двадцать два.

— Везде я лучше, — вздохнул Колька. — Кроме бега.

— Бег это главное, — сказал Вовка.

— Нет. Всё главное.

Когда объявили окончательные результаты, Вовка оказался на пятом месте. Колька — на третьем.

— Поздравляю, — сказал Вовка, и ему было немного обидно, но за друга он радовался искренне.

— Спасибо, — сказал Колька. — Но ты тоже молодец.

— Пятое место — это даже не четвёртое.

— Это место, которое ты занял сам. Без меня, без папы, без учителей. Сам.

Вовка подумал. Действительно, сам. Бежал сам, прыгал сам, подтягивался сам. Никто не помогал, никто не подбадривал, кроме Кольки, но Колька тоже соревновался и у него было своя дистанция.

— Грамоты мне не дадут, — сказал Вовка.

— Зато опыт, — ответил Колька. — И мы вместе.

Они пошли в столовую. Вовка съел два пирожка — с капустой и с повидлом. Колька выпил стакан компота и купил печенье.

— На следующий год тоже пойду, — сказал Вовка, жуя пирожок.

— И я.

— Может, тогда первое место займём.

— Или второе.

— Или третье.

— Всё равно, — сказал Колька. — Главное — не последнее.

Вовка засмеялся. Засмеялся Колька.

Они вышли из школы вместе. На улице светило солнце, снег почти растаял, с крыш капало. Было тепло, почти как весной.

— Ты знаешь, — сказал Вовка, глядя на лужу, где плавала прошлогодняя листва. — Я сегодня не жалею, что пошёл.

— Я тоже.

— Даже даром, что без грамоты.

— Эта грамота у тебя внутри, — сказал Колька, показывая на Вовкину грудь. — Вот здесь.

— Ты философ, — засмеялся Вовка.

— А ты спортсмен.

Они расстались у поворота. Вовка шёл домой, смотрел под ноги, перешагивал через лужи и улыбался. У него не было грамоты, не было медали, даже похвальной грамоты не было. Но было чувство, что он сделал что-то важное. Не для школы, не для пятёрки в дневник, не для того, чтобы кто-то похвалил, а для себя.

Вечером он сказал маме:

— Я сегодня участвовал в олимпиаде по физкультуре.

— И как? — спросила мама, наливая суп.

— Пятый.

— Из скольки?

— Из двенадцати.

— Это почти половина, — улыбнулась мама.

— Это почти никакое место, — сказал Вовка.

— Это место, которое ты занял, — сказала мама. — А другие не решились.

Вовка съел суп потом второе. Тело болело — ноги, руки, спина, даже шея. Но болело приятно. Как будто он не зря старался.

Ночью ему приснилось, что он бежит на олимпиаде — не по физре, а настоящей, как по телевизору. Он обгоняет всех — и Кольку, и того здоровенного парня из седьмого класса, и даже дядю Сашу. Бежит и улыбается.

Утром Вовка проснулся и решил: больше бояться нечего. Всё уже случилось. Пятое место — это не позор, это стимул. Это значит, что впереди ещё четвёртое, третье, второе. А может, и первое.

А на следующий год он подтянется семь раз, прыгнет на метр сорок пять, пробежит быстрее, чем когда-либо. И тогда уже никто не скажет, что он «почти».

Но даже если скажут — не страшно.

Главное, что он бежал. А стоять на месте и бояться — это не для него.

И когда на следующей неделе дядя Саша объявил, что будут новые соревнования — по баскетболу, — Вовка записался первым. Даже раньше Кольки. Потому что понял: страх проходит, когда начинаешь делать. А без страха — любая олимпиада не страшна. Даже если ты последний. Но и последним он больше не был.

Глава 8

Вовка и чужой секрет

У Кольки Гусева был секрет.

Он пришёл в школу с загадочным видом, ничего не рассказывал, а на переменах улыбался сам себе и загадочно молчал. Вовка заметил это сразу. Они же друзья. Друзья замечают, когда что-то не так.

— Коль, ты чего? — спросил Вовка на первой перемене.

— Ничего, — ответил Колька и отвернулся.

— Врёшь.

— А вот и не вру.

— А чего улыбаешься?

— Просто настроение хорошее.

Вовка не поверил. Он знал Кольку с детского сада. Когда у Кольки просто хорошее настроение, он громко смеётся, бегает, на переменах дразнит девчонок. А тут сидел тихо, сложил руки на парте, как нашкодивший кот, и улыбался в одну точку.

— Слушай, — сказал Вовка на второй перемене. — Ты мне друг или нет?

— Друг, — сказал Колька.

— А друзьям не врут.

— Я и не вру. Я просто не рассказываю.

— Это то же самое.

Колька вздохнул, покрутил головой, потом сказал:

— Ладно. Скажу. Но ты никому.

— Никому, — пообещал Вовка.

Колька оглянулся по сторонам, придвинулся ближе и прошептал что-то на ухо.

— У меня появился щенок.

— Щенок? — переспросил Вовка.

— Тише ты! — зашипел Колька. — Родители не разрешают. Я его тайком держу. В сарае.

— У тебя сарай во дворе есть?

— За домом. Там раньше уголь хранили, а теперь пустой. Я туда подстилку положил, мисочку. Он маленький ещё. Лает тихо. Но если родители узнают…

— Не узнают, — сказал Вовка.

— Никому, понял?

— Понял, — сказал Вовка. — Честное слово.

На следующий день Вовка пришёл в школу и чуть не сказал. Прямо на пороге класса. Увидел Машу Фёдорову, которая спросила: «А чего это Колька такой весёлый?» Вовка открыл рот, чуть не брякнул, но вовремя спохватился.

— Не знаю, — сказал он. — Настроение.

Маша подозрительно посмотрела, но переспрашивать не стала.

На первой перемене Вовка стоял у окна. Подошёл Лёшка из параллельного класса.

— Слышь, — сказал Лёшка. — А правда, что Колька Гусев собаку завёл?

Вовка похолодел.

— Кто сказал?

— Так правда?

— Не знаю, — ответил Вовка. — Спроси у него сам.

Лёшка хмыкнул и ушёл. А Вовка почувствовал, что у него внутри будто гвоздь забит. Он ничего не говорил. Честно. Но почему-то Лёшка уже знал. Или догадывался.

На второй перемене Колька поймал Вовку в коридоре.

— Ты сказал? — спросил он.

— Никому, — ответил Вовка.

— А Лёшка откуда знает?

— Понятия не имею.

— Может, сам увидел?

— Не мог он увидеть. Сарай во дворе закрыт, щенок тихий. Никто не знает, кроме тебя и меня.

— Значит, ты, — сказал Колька.

Вовка не успел ответить, потому что прозвенел звонок. Они зашли в класс, сели за разные парты, потому что Колька пересел к окну — подальше.

Вовка чувствовал себя паршиво.

Весь урок он не слушал учительницу. Смотрел на Колькин затылок и думал: неужели он мог сказать и не помнить? Нет, не мог. Он же обещал.

На большой перемене Колька вышел из класса, даже не взглянув на Вовку. Вовка пошёл за ним.

— Коль, — позвал он.

Колька ускорил шаг.

— Колька! Подожди!

— Отстань.

— Я не говорил никому. Честно.

— А Лёшка откуда узнал?

— Не знаю.

— Не знаешь? А я знаю.

Колька развернулся и ушёл в другой конец коридора. Вовка остался стоять посреди первого этажа. Девочки из пятого класса прошли мимо, посмотрели, удивились. Вовке было всё равно.

Последний урок тянулся бесконечно. Вовка сидел на своём месте, смотрел на Кольку, который сидел в другом ряду, и не понимал, почему друг не верит. Он же слово дал. Честное. Пять раз повторил. И не нарушал. Ни разу.

После уроков Вовка догнал Кольку у раздевалки.

— Послушай меня, — сказал он.

— Мне некогда, — сказал Колька.

— Я не говорил.

— А кто?

— Не знаю кто. Но не я.

Колька посмотрел Вовке в глаза. Долго. Так смотрят, когда хотят понять, врут или нет.

— Ладно, — сказал Колька. — Верю.

— Правда?

— Правда. Но если узнаю, что ты…

— Не узнаешь, — перебил Вовка. — Потому что я не говорил.

Они вышли из школы вместе. Дошли до дома Кольки, остановились у подъезда.

— Покажешь щенка? — спросил Вовка.

— Не сегодня, — сказал Колька. — Боюсь.

— Кого боишься?

— Родителей. И Лёшки. Вдруг он следит?

— Он что, шпион?

— А вдруг.

Вовка усмехнулся, но Кольку понял. Секрет есть секрет. Чужие глаза не должны видеть. Чужие уши — не слышать. Чей язык — не шептать.

Дома Вовка сидел за столом и ковырял вилкой макароны. Мама спросила:

— Что случилось?

— Ничего.

— На тебе лица нет.

— Колька обиделся.

— За что?

— Думает, я его секрет рассказал.

— А ты рассказал?

— Нет.

— Ну, тогда переживёт.

Вовка поел, вымыл за собой тарелку и лёг на кровать. Думал. Вспомнил, как Лёшка сказал: «А правда, что Колька собаку завёл?» Откуда Лёшка узнал? Может, сам видел. Может, кто-то другой проболтался. Но кто? Может, тот, кто тайком заглянул в сарай. Или тот, кто слышал, как Колька намыли материл щенка.

Вовка перебирал варианты и понял, что так и не узнает правду. Но самое главное — Колька ему поверил. В конце концов. Через три урока. Два перерыва.

На следующий день Колька снова сел с Вовкой за одну парту. Никто ничего не вспоминал. Лёшка на перемене подошёл, спросил: «Ну что, ребята, на рыбалку?» Колька сказал: «Пойдём». Вовка сказал: «Пойдём».

О секретах никто не говорил. Секреты остались секретами. А дружба — дружбой.

Через неделю Колька всё-таки показал щенка. Маленький, лохматый, белый с чёрным ухом. Щенок тявкнул и зарылся в подстилку.

— Смешной, — сказал Вовка.

— Боится чужих, — сказал Колька.

— Я не чужой.

— Теперь нет. А в прошлую среду был.

Вовка прикусил язык. Он понял, что Колька ещё не забыл ту обиду. Может, никогда не забудет. Но это не мешает им дружить. Просто теперь Вовка знает: чужой секрет тяжелее кирпича. С ним нельзя ошибаться. И нельзя оправдываться. Только делать правильно.

— Коль, — сказал Вовка. — Никто не узнает.

— Я знаю, — сказал Колька.

Щенок высунул нос из-под подстилки, чихнул, зарылся обратно.

— Назвал? — спросил Вовка.

— Тайгер, — сказал Колька.

— Зачем Тайгер?

— Полосатый.

— У него одно ухо чёрное. А полос нет.

— Будут, когда вырастет.

Вовка не стал спорить. Он посмотрел на щенка, потом на Кольку и подумал: какие же мы маленькие, когда боимся. И какие большие, когда доверяем.

На прощание Колька сказал:

— Спасибо, что никому не рассказал.

— А я и не рассказывал, — сказал Вовка.

— Я знаю. Поэтому и показываю.

Они вышли из сарая, закрыли дверь на щеколду. Во дворе никого не было. Только ветер шевелил сухие листья.

— Пойдём чай пить? — спросил Колька.

— Пойдём, — сказал Вовка.

Они пошли. Никаких больше секретов. На сегодня хватило.

---

Утром Вовка проснулся и сразу вспомнил щенка. Ему захотелось рассказать маме. Просто так, за завтраком. «Мам, у Кольки собака, в сарае, родители не знают». Но он закрыл рот и промолчал. Даже зажёг его. На всякий случай.

Потому что чужой секрет — это не подарок. Его не дарят, его одалживают. И возвращают молчанием.

Он пришёл в школу, Колька сидел на своём месте, пил чай из термоса. Увидел Вовку, кивнул.

— Привет, — сказал Колька.

— Привет.

— Как спалось?

— Нормально. А у тебя?

— Тайгер ночью не лаял.

Вовка улыбнулся. Улыбнулся Колька. И никто из них не сказал лишнего слова. Потому что настоящие друзья знают, когда молчать. И когда прощать.

Даже если не нашли того, кто проболтался.

Глава 9

Вовка и самое трудное слово.

Вова, как и любой третьеклассник был борцом за справедливость, но вчера он случайно забыл сделать уроки. Уж больно было увлекательным для него запускать в небо воздушного змея и играть в догонялки с Колькой Гусевым и Машей Федоровой. И вот, когда вчера он пришел весь радостный с прогулки, он вспомнил, что уроки то он делать забыл.

— Эх, башка у меня дырявая... - бубнил себе под нос Вовка

— А я тебе говорила, сначала уроки сделай, потом играй сколько хочешь — кричала мама Наташа из кухни. Но тем самым она только подливала масла в огонь.

Вовка нехотя заглянул в портфель, и достав свой славный, весь исписанный красными чернилами дневник прочитал

«Выучить таблицу умножения»

— И как я вам ее выучу? - возмущенно воскрикнул он. И все же он учил, учил, учил, учил...

И вот на следующий день, когда Вовка пошел в школу с полной готовностью, он был уверен, что точно напишет проверочную работу по математике. На русском ребята писали диктант, по истории изучали Ивана Грозного, и вот пришла пора математики.

— На выполнение у вас сорок минут, желаю удачи! - спокойно сказала Марья Сергеевна, медленно проходя по рядам.

Пока он ждал, когда ему раздадут листок, Вовка аж весь вспотел, от волнения. Листок лежал на парте, и он своими продрогувшими пальцами взял его, и первый пример он решил без труда.

«Дважды два? Хах, расплюснуть! » думал он. Написав «четыре», он посмотрел на второй: «четыре на семь.» и вот тут Вовка понял, что почти за два с половиной часа он так и ничего и не выучил. Вернее выучил, просто не до конца...

Тут Вовка начал перебирать все комбинации, и оказалось, ответов было так много, что из них правильного и не сыскать.

— Пятнадцать? Нет, двадцать три! Или тринадцать... — Вовка откинул голову и смотря в потолок пытался вспомнить, какой ответ правильный.

— Вовочка, ты что, уже закончил? - поинтересовалась Марья Сергеевна.

— Нет, я думаю просто... — неуверенно ответил он. А учителя то этот фальш сразу учуят. —Такое чувство, будто в университете их только этому и обучают... - шепнул Вовка.

В это время учительница уже подошла к нему.

— Сидоров, почему решен только один пример?

— Я-я учил... - отчаянно ответил тот. — Честное слово, учил, просто...

— Сидоров, запомни одну вещь: если бы ты выучил, я бы не слышала с твоих уст излишних оправданий.

И тут Вовка замолчал. Он просто не знал, что ответить, так ещё и так, чтобы не нагрубить учителю, ибо в его голове в тот момент кипел котел из злости, отчаяния и безысходности.

И вот, под конец урока Марья Ивановна забрав эти листочки и посмотрев работу Вовки все же поставила ему двойку.

Хоть математика и была последним уроком, но на тот момент он хотел провалиться под землю от стыда.

—Позор, какой позор... - приговаривал он по дороге домой. Шел он медленно, лишь бы оттянуть время до того, как мама достанет ремень.

Зайдя домой, с поникшей головой он тоскливо промямлил:

— Д-двойка по математике...

— Что? - кричала мать с кухни, доготавливая Вовке обед. — Принес домой пятерки? — она сделала огонь на плите пониже и зашла в прихожую, встречать отличника — Что ж ты голову повесил? Обижает кто то? Или с Колькой поссорились?

— Нет, мама...

— А что? Не томи уж, говори быстрей!

— Двойка п-по математике... — тихо проговорил он.

— По математике? Двойка? Ой, дожились. Пятый класс, начало четверти, и уже два! Мам, иди, погляди, на отличника нашего! - кричала она.

Бабушка Вовы — Валерия Яковлева была добрейшим человеком. Никогда не ругала Вовку, всегда поддерживала, а когда было нужно и ответом подбодрить она могла.

— Что, Вов, двойка?

— Да...

— Вов, а Вовка... — она легонько погладила его по голове. — Знаешь, какое самое трудное слово?

— Змееед?

— Нет

— Космонавт?

— Тоже нет

— А какое тогда?

— Самое трудное слово, это слово «нет»

Вовка усмехнулся — Хах, нет — самое трудное слово? Вроде буковок мало, что в нем трудного то такого?

— А вот ты попробуй сказать «нет», тому, что ты любишь. Вот например: не хочу пирожное, или не хочу гулять.

— Это как? - думал Вовка. Пирожное он хотел всегда, гулять тоже.

Бабушка не стала ничего объяснять. Просто сказала: Запомни, пригодится.

Вовка тот вечер запомнил надолго. Мама ругалась, махала ремнём, бабушка стояла между ними, как стена. Было шумно, обидно, хотелось забиться под одеяло и не вылезать.

— Я же учил! — кричал Вовка. — Честное слово, учил!

— Учил он! — кричала мама. — Если бы учил, таблица в голове бы осталась!

— Хватит! — прикрикнула бабушка. — Ребёнка перестаньте позорить. Вов, садись за стол. Будем учить заново.

Вовка сел. Сопел, тер глаза, но учил. Снова и снова. «Четырежды семь — двадцать восемь. Пятью шесть — тридцать. Восемью девять — семьдесят два».

— Зачем мне это? — простонал он. — В жизни не пригодится.

— Пригодится, — сказала бабушка. — Не таблица. А умение пересилить себя.

Через три дня Марья Сергеевна сказала:

— Завтра переписываем контрольную. Кто не хочет двойку на всю четверть — готовьтесь.

Вовка весь вечер просидел над учебником. Мама проверяла, бабушка подбадривала. Он выучил. Твёрдо, назубок.

Утром он пришёл в школу, сел, взял ручку. Но когда Марья Сергеевна вошла в класс, его опять затрясло.

— У кого есть шпаргалки? — спросила она. — Кладите на стол.

Вовка вздохнул. Шпаргалок у него не было. Но были сомнения.

Он писал. Первые три примера легко. Четвёртый — чуток подумал, вспомнил. Пятый — замер.

— Времени осталось десять минут, — напомнила учительница.

Колька Гусев сбоку уже заканчивал. Вовка покосился на его листок — Колька писал быстро, уверенно. Можно было подсмотреть. Рядом, на полслова.

Вовка потянул шею, заглянул.

И тут в голове зазвучал бабушкин голос: «Самое трудное слово — "нет"».

Он отодвинулся. Сел прямо. Закрыл левый глаз ладонью, чтобы не видеть чужих ответов. И сам, с трудом, с ошибкой, но написал последние два примера.

Контрольную сдали.

— Сидоров, — сказала Марья Сергеевна на перемене. — Ты сегодня молодец. Не списывал.

— А откуда вы… знаете? — удивился Вовка.

— У меня глаза на спине, — улыбнулась учительница. — Зачёт. Четыре с минусом.

Вовка шёл домой и чувствовал себя странно. Не счастливым, нет. Спокойным. «Четыре с минусом» — это не пятёрка, но он её сам заработал. Не у Кольки украл, не из шпаргалки выписал.

Зайдя в квартиру, он сразу сказал:

— Четыре с минусом.

— Ого, — мама удивилась. — Да ты у меня молодец.

— Садись ужинать, — сказала бабушка. — А какое сегодня было трудное слово?

Вовка сел за стол, взял ложку и улыбнулся

— «Нет».

Бабушка кивнула, улыбнулась, ничего не сказала. И не надо было.

И тогда то Вовка запомнил слово бабушки

«Нет»

Глава 10

Вовка и волшебное лекарство

Вовка заболел в самое неподходящее время. За окном светило солнце, снег уже почти растаял, а во дворе обсыхали первые проталины. Колька Гусев уже третий день гонял в футбол, Маша Федорова каталась на велосипеде, а Вовка сидел дома и смотрел на градусник.

— Тридцать восемь и шесть, — объявила мама. — Сиди, герой.

— Я хочу гулять, — захныкал Вовка.

— Выздоровеешь — погуляешь.

— Когда это будет?

— Когда выпьешь лекарство.

Вовка посмотрел на ложку. На ней лежал белый порошок, похожий на мел. От одного вида сводило скулы.

— А оно горькое? — спросил он.

— Нет, — соврала мама.

— А правда какое?

Мама вздохнула.

— Горькое, Вов. Но помогает. Хапнул, проглотил, запил водой — и порядок.

Вовка взял ложку, поднёс ко рту и замер.

— Вкусное, — сказал он дрожащим голосом.

— Давай, Вовка, — поторопила мама. — Всё равно пить.

— Сейчас, сейчас... — он отвёл ложку, потом снова поднёс.

— Ты так до вечера просидишь.

— А я подумать хочу.

Мама поставила таймер на три минуты и вышла. Вовка остался один с ложкой в руке. Белый порошок смотрел на него, как враг. Вовка понюхал — пахло больницей и чем-то чужим.

Он положил ложку на стол. И решил, что выпьет завтра. Или послезавтра. Или когда сам захочет.

Вечером пришла бабушка. В руках у неё был пузырёк с жёлтой мутной жидкостью.

— Это настойка, — сказала она. — Из коры дуба, из ромашки и мёду. Мой дед так лечился, и ваш папа в детстве тоже.

— А это вкусно? — спросил Вовка.

— А ты попробуй.

Вовка попробовал. Жидкость оказалась кислой, с горчинкой, но терпимой. Не то что этот белый порошок.

— Вкуснее, — сказал он.

— Конечно, — улыбнулась бабушка. — Это же не химия. Это натуральное.

— И она вылечит?

— Вылечит, если захочешь.

Вовка задумался. Он пил настойку целый день — утром, днём и вечером. Горло болело, но уже не так сильно. Или казалось. К вечеру температура упала до тридцати семи.

Наутро мама снова пришла с ложкой белого порошка.

— Ну что, — спросила она. — Будешь антибиотик или опять бабушкину водичку?

— Она не водичка, — обиделся Вовка. — Она волшебная.

— Волшебная, — согласилась мама. — Но антибиотик нужен. Иначе ангина вернётся, и придётся всё начинать сначала.

Вовка сидел и смотрел на ложку. Ему было страшно. Не от того, что порошок горький. А от того, что он не хотел его пить. Совсем. Ни капельки.

— Мам, — сказал он. — А если я не выпью, я умру?

— Не умрёшь, — ответила мама. — Но проболеешь недели две. А если выпьешь — в пятницу уже будешь в футбол играть.

Вовка представил, как Колька забивает гол без него. Как Маша смеётся. Как солнце светит и никто его не ждёт.

— Давай сюда, — сказал он.

Мама протянула ложку. Вовка зажмурился, открыл рот, высыпал порошок на язык и быстро запил водой. Было горько. Очень. Даже не горько — мерзко. Но он не выплюнул.

— Молодец, — сказала мама.

— Пф, — сказал Вовка и налил себе ещё воды.

Через два дня он пошёл в школу. Колька удивился: «Ты чего так быстро?» А Вовка сказал: «Я пил волшебное лекарство».

— Какое? — спросил Колька.

— Долго объяснять.

На самом деле он пил антибиотик. И бабушкину настойку. А главное — он пил свою собственную решимость. Но об этом он никому не сказал.

Через неделю бабушка спросила:

— Ну что, Вовка, помнишь настойку?

— Помню, — сказал он.

— Понравилась?

— А в ней не было никакой магии, — признался Вовка. — Я потом попробовал. Обычная вода с травами.

— Ага, — кивнула бабушка.

— А почему тогда помогло?

— А потому что ты сам себе помог, — сказала бабушка. — Настойка была просто поводом. А лекарство — в твоей голове.

Вовка замолчал. Ему показалось, что бабушка опять разговаривает загадками. Но потом он понял.

Лекарство — это не то, что ты пьёшь. Это

то, что ты решаешься выпить.

И боишься не горечи. Боишься неизвестности. А когда её нет — и бояться нечего.

Глава 11

Вовка у бабушки. Часть первая. Первые дни

Вовка не хотел ехать к бабушке. Совсем. Категорически. Со слезами на глазах — почти.

— Я хочу остаться в городе, — сказал он маме за неделю до отъезда.

— Нельзя, — сказала мама, не отрываясь от кастрюли. — Нас всё равно не будет. Папа в командировке, я на курсах. Ты один дома оставаться не можешь.

— Могу.

— Не можешь. Ты в прошлом году утюг забыл выключить.

— Это было один раз.

— Квартира могла сгореть.

— Она не сгорела.

— А если бы сгорела? Где бы мы жили? На улице? С твоим конструктором и дневником, в котором вечно двойки?

Вовка промолчал. Утюг был его слабым местом. Кроме утюга, он забывал выключать свет в ванной, закрывать кран и забирать из школы сменку. Мама говорила, что он витает в облаках. Вовка не спорил.

— И потом, — добавила мама, подливая масла в огонь, — ты же любишь бабушку.

— Люблю. Но не на всё лето.

— А я тебя не спрашиваю.

Вопрос был закрыт. Вовка вздохнул и пошёл собирать рюкзак.

Бабушка жила в деревне. Настоящей, с курами, огородом и колодцем. Деревня называлась Грязи — и название это было обидным, но точным: после дождя улицы превращались в болото, и без резиновых сапог делать было нечего. Там не было интернета, плохо ловил телефон, а по телевизору показывали только две программы — «Вести» и канал «Культура» с балетом. Вовка не понимал балет. Он не понимал, зачем люди танцуют без слов и ещё им хлопают.

— Я умру со скуки, — сказал он Кольке Гусеву за день до отъезда.

— Возьми меня с собой, — сказал Колька. — Я тебя спасу.

— Бабушка не разрешит.

— А ты не говори.

— Она увидит. Она утром просыпается в пять утра и идёт проверять, всё ли на месте.

— Пять утра? — ужаснулся Колька. — Там что, война?

— Нет. Просто бабушка.

Вовка не взял Кольку. Колька обиделся, но ненадолго.

Сборы были долгими и мучительными. Мама составила список, который Вовка потерял три раза, потом нашёл под кроватью, потом снова потерял в ванной. В итоге список был выучен наизусть: трусы (пять штук), носки (семь пар, потому что в деревне сыро), футболки (хоть сто, но мама сказала четыре), джинсы (одни, потому что дома), тёплая кофта (вдруг похолодает), шапка («в деревне ветер дует с двух сторон»), кепка («солнце печёт, а головной убор никто не отменял»), сандалии («в доме жарко, ноги должны дышать»), кроссовки («на улице грязно, а сандалии жалко»), дождевик (на всякий случай) и плавки («а вдруг пойдёшь на речку, хотя бабушка не разрешает, пока она не проверит дно»). Вовка запихал всё в рюкзак, получилась гора. Рюкзак не застегивался, но мама сказала: «Ничего, доедет».

— Ты что, насовсем едешь? — спросил папа, глядя на вокзальные сборы.

— Мама сказала.

— Мама сказала класть, значит, клади.

Папа в такие споры не лез. Он был мудрым или просто усталым — Вовка не разбирался.

В день отъезда шёл дождь. Не просто дождь, а ливень, с грозой, с порывами ветра. Вовка стоял на перроне под мокрым зонтом, смотрел на электричку и чувствовал себя изгнанником. Электричка была старая, с облезлой зелёной краской и мутными окнами. На боку белой краской было написано «Москва — Грязи». Внутри пахло потом, мокрыми куртками и кошками — кто-то вёз кошку в клетке, она орала, как сирена.

— Садись, не стой, — сказала мама. — Доедешь за два часа. Бабушка встретит, обещала.

Вовка сел у окна. Мама осталась на платформе. Дождь мочил её плащ, но она не уходила.

— Не балуйся, — сказала она. — Бабушке помогай. Огород поливай. Курам корм давай. Спичку в руки не бери.

— Я не маленький, — буркнул Вовка.

— Маленький, — сказала мама. — Но вырастешь.

Поезд тронулся. Вовка долго смотрел в окно, пока мама не скрылась за деревьями. Она махала рукой, и он махнул в ответ, хотя она уже не видела.

В вагоне было пусто. Сзади сидела старушка с кошкой в клетке — та самая, ораливая. Кошка успокоилась, только когда поезд набрал скорость. Сбоку — молодой парень в наушниках, который спал с открытыми глазами. Впереди — мужик в тельняшке с бутылкой кваса. Вовка смотрел в окно. Город кончился, пошли поля, леса, болота. В одном болоте стояли цапли — серые, длинноногие. Вовка насчитал три штуки.

— Скукотища, — сказал он вслух.

— Чего? — спросил парень в наушниках, снимая их.

— Ничего. Я сам с собой.

— Бывает, — сказал парень и снова надел наушники.

Старушка с кошкой вышла через полчаса. Перед выходом она сказала Вовке:

— Ты к кому?

— К бабушке.

— А фамилия?

— Сидоров.

— О, знаю. Валентина Петровна? Это в крайнем доме, у леса. Там мост, потом поворот, потом калитка синяя. Не пропадёшь.

— Спасибо, — сказал Вовка.

— Не за что, — ответила старушка и ушла.

Через два часа поезд замедлился, и машинист объявил: «Станция Грязи. Следующая — Хреново». Вовка встал, натянул рюкзак на плечи. Рюкзак был тяжёлый, лямки резали плечи.

На перроне его никто не встретил. Вовка постоял, подождал. Поезд ушёл. Стало тихо и пусто.

— Бабушка! — крикнул он.

Тишина. Только кузнечики стрекотали в траве.

Вовка пошёл сам. Деревня была маленькая — домов тридцать, не больше. Все дома деревянные, с палисадниками, с резными наличниками. Кое-где цвели георгины — красные, жёлтые, как огни. Вовка шёл по центральной улице и читал названия на столбах: «ул. Центральная», «ул. Берёзовая», «ул. Лесная». Бабушкин дом был на Лесной, около моста через речку.

Он нашёл его по старой памяти. Во дворе лаяла собака — серая, лохматая, с виду злая, как волк. Она прыгала на цепи, скалилась, лаяла так, что уши закладывало.

— Тузик! Фу! — крикнула бабушка из дома.

Собака замолчала, но не успокоилась — села, уставилась на Вовку красными глазами.

— Вовочка, — сказала бабушка, выходя на крыльцо.

Она была в платке, в старом фартуке, с полотенцем в руках. Руки в муке, значит, что-то пекла.

— А я думала, ты завтра, — сказала она.

— Мама сказала сегодня.

— Ну, проходи. Вещи ставь в сенях. Я пироги с капустой в печь поставила, сейчас подойдут.

Вовка зашёл в дом. Дом пах пирогами, мятой и старыми вещами. Буфет с посудой, стол, накрытый клеёнкой, кровать в углу под иконой. Телевизор — маленький, с пультом, на котором не хватало половины кнопок. В углу подвешен портрет деда — строгий, с усами.

— Обедать будешь? — спросила бабушка.

— Да, — сказал Вовка, хотя есть не хотел. Есть хотелось от скуки, наверное.

Бабушка наложила супа — щи из свежей капусты, наваристые, с луком и лавровым листом. Поставила хлеб — свой, деревенский, с хрустящей коркой. Налила молока в кружку — парного, с пенкой.

— Ешь, — сказала она. — Завтра огород полоть.

— Чего? — не понял Вовка.

— Полоть. Сорняки убирать. Морковь выросла, лук тоже. Всё заросло, пока меня не было.

— А вы где были?

— В городе. К вам приезжала.

— А травить нельзя?

— Травить? — удивилась бабушка. — Ты что, гербицидами? А потом есть это? Нет уж, у нас всё натуральное.

— Я не умею полоть.

— Научишься. Ничего трудного. Руками тянешь, руками. Главное, корень не оставить, а то вырастет снова.

Вовка поел, поблагодарил. После обеда он вышел во двор. Солнце уже клонилось к закату, тени стали длинными. Собака посмотрела, но не залаяла — бабушка, наверное, сказала, что свой. Куры клевали зерно из миски, не обращая внимания. Одна рыжая отделилась от стаи, подошла к Вовке, замерла, наклонила голову.

— Что она? — спросил Вовка.

— Смотрит, — сказала бабушка.

— А зачем?

— Интересно. Ты — новый человек. Куры любопытные, как сороки.

— Она меня клюнет?

— Если не будешь дразнить.

Вовка не стал дразнить. Он отошёл, сел на лавку. Курица постояла, постояла, потом пошла к своим.

Он смотрел на огород. Огород был огромный — метров сорок в длину, пятнадцать в ширину. Картошка, морковка, лук, свёкла, тыквы, укроп, петрушка — всего не перечесть.

— Всё это бабушка сама? — спросил он.

— Сама, — сказала бабушка. — Сосед помогает иногда, картошку копать. В основном сама.

— А вы не устаёте?

— Устаю. Но без огорода никак. Это и еда, и работа, и смысл.

Вовка не понял про смысл. Когда есть магазин, какой смысл в огороде? Но спрашивать не стал.

Вечером они ужинали вдвоём — бабушка и Вовка. Полосатый кот пришёл с улицы, сел на лавку, уставился на Вовку.

— Это ваш? — спросил Вовка.

— Ничей, — сказала бабушка. — Приблудный. Кормить надо.

— А зачем кормить, если ничей?

— Затем, что живое. Не пропадать же же.

Вовка налил коту молока в блюдце. Кот лакал долго, потом ушёл, не поблагодарив.

Ночью Вовка лежал на кровати и смотрел в потолок. Потолок был деревянный, с трещинами и сучками. Один сучок был похож на лицо, другой — на карту России. За окном шуршали кусты, где-то лаяла собака, далеко гулял ветер.

Телефон показывал «нет сети». Вовка сунул его под подушку. Спать не хотелось. Мысли лезли в голову: кто придумал этот мир? Зачем он здесь? И что делает бабушка на кухне в одиннадцать ночи?

Он встал, заглянул. Бабушка сидела за столом, читала книгу.

— Ты чего не спишь? — спросила она.

— Не спится.

— Бывает. Сядь, чаю выпей.

Вовка сел. Бабушка налила чаю из самовара — тот стоял на столе, пузатый, начищенный до блеска.

— Знаешь, Вовка, — сказала бабушка. — Когда я была маленькая, у нас тоже не было интернета. И телевизора не было. И телефона.

— И как вы жили? — удивился Вовка.

— Хорошо жили. Разговаривали. Спали. Работали. В книжки смотрели.

— Скучно.

— Не скучнее, чем сейчас пялиться в экран.

Вовка не нашёлся, что ответить. Он выпил чай и пошёл спать. Уснул под крик петуха, который решил, что уже утро. Было одиннадцать часов вечера.

Утром его разбудил не будильник, а луч солнца. Он лез прямо в лицо, жёг глаза, заставлял чихать.

— Вставай, — сказала бабушка. — Огород ждёт.

— Ещё пять минут, — простонал Вовка.

— В городе можно пять минут. В деревне — нет. Здесь солнце не ждёт.

Вовка встал. Тело не слушалось, голова не варила. Он натянул джинсы, футболку, кепку — солнце обещало быть злым.

Вышел во двор — солнце стояло высоко, росы почти не было.

— На, — сказала бабушка и протянула маленькую тяпку.

— А это?

— Тяпка. Сорняк и подсекай.

— А грабли?

— Грабли другими вещами.

Вовка пошёл в огород. Первая грядка была с морковью — зелень вроде бы морковная, а вроде бы и не очень. Он тяпнул первое растение.

— Это не сорняк, это укроп, — сказала бабушка, ползая рядом на коленях.

— Они одинаковые.

— Нет. У укропа листья другие, тонкие.

— А у моркови?

— У моркови пышные, кружевные.

Вовка присмотрелся. Действительно, разница была. Но не настолько, чтобы ошибиться насмерть.

Дальше пошло легче. Он уже отличал полезное от бесполезного. Даже подрезал пару настоящих сорняков.

— Молодец, — сказала бабушка.

— Похвалили.

К обеду он был красный, потный, злой на всё.

— Живой? — спросила бабушка.

— Почти.

— Тогда мойся и за стол.

Щи, пироги, молоко. Вовка едва двигал руками — так болели пальцы.

— Привыкнешь, — сказала бабушка. — Пройдёт.

После обеда он не пошёл в огород. Пошёл на речку. Речка была тёплая, прогретая за день. Вовка разделся, залез по пояс. Ноги увязли в иле.

— Эй, — крикнул кто-то с берега. — Ты чей?

Вовка оглянулся. На берегу стоял мальчик его возраста — в кепке, в коротких штанах.

— Сидоров, — сказал Вовка.

— А, ну понятно. А я Петька.

— Ты местный?

— Местный. А ты гость.

— Гость.

Они познакомились. Петька показал, где купаться без ила, где течения нет, где раки водятся.

— А что здесь делают вечером? — спросил Вовка.

— Ничего. Сидят. Костры жгут. Лягушек слушают.

— Скучно.

— Нормально. Если не привык — скучно. А привыкнешь — не заметишь.

Вовка не верил.

Вечером он сидел на лавке и смотрел на звёзды. Звёзд было много — не то что в городе. Они висели низко, будто их можно было достать рукой.

— Нравится? — спросила бабушка.

— Да, — сказал Вовка. — Наверное.

— Ты привыкай. Ещё три дня, и ты не захочешь уезжать.

— Не хочу сейчас.

— А через неделю захочешь остаться.

Вовка молчал. Петух не кричал — он спал. И Вовка пошёл спать.

Глава 12

Вовка у бабушки. Часть вторая. Новые дела и открытия

На пятый день Вовка проснулся от того, что полосатик прыгнул ему на ноги. Кот уже не боялся, не прятался, а требовал внимания — тёрся о колени, громко мурлыкал, даже кусал за палец, когда его не гладили.

— Ты чего? — спросил Вовка спросонья.

Кот моргнул и спрыгнул на пол. Вовка сел на кровати. За окном уже светало, петух орал, как заведённый, но Вовка почти привык — звук не резал уши, а стал частью утра.

— Вставай, — сказала бабушка из кухни. — Сегодня новое дело.

Вовка оделся, вышел. Бабушка стояла у сарая с какой-то странной штукой в руках — деревянная ручка, железные зубья, похоже на грабли, но чаще.

— Это что? — спросил Вовка.

— Картофелекопалка, — сказала бабушка. — Будем раннюю картошку пробовать.

— А что, уже пора?

— Пора. Молодая картошка — это не та, что в подвале лежит. Это нежность.

Вовка не понимал, какая в картошке нежность, но взял инструмент, пошёл на грядку.

Бабушка показала, как поддевать куст, чтобы не повредить клубни, как вытряхивать землю, как сортировать — крупные в ведро, мелкие отдельно, на семена.

— Эти семена? — удивился Вовка. — Они же маленькие?

— На следующий год посадишь — вырастут крупные.

— А почему нельзя крупные посадить?

— Можно, но мелкие лучше хранятся.

Вовка копал, собирал, удивлялся. Он никогда не думал, что за картошкой на столе стоит столько работы. Что её нужно посадить, окучить, полить, выкопать, отсортировать, положить в погреб. А потом чистить, варить, жать. И это только картошка. А есть ещё морковка, лук, свёкла, помидоры, огурцы, кабачки, тыквы, ягоды, фрукты.

— Бабушка, — спросил он, — а вам не тяжело одной?

— Тяжело. Но деваться некуда.

— А почему вы не уедете в город?

— А зачем мне город? Там шум, духота, люди не здороваются.

— Здороваются, — сказал Вовка.

— Не глядя, — ответила бабушка. — А у меня здесь каждая соседка знает, как у меня дела. И я знаю, как у неё. Мы друг другу помогаем, продукты меняем, советуем. Это не городская жизнь. Это деревенская.

Вовка задумался. В городе он знал соседей по площадке — Ивановых, Петровых — но не здоровался с ними. Просто кивал, если встречал в лифте. А бабушка знала всех. И всех кур знала по именам.

— А куриц вы зачем назвали? — спросил он.

— Чтобы различать. Рыжая — Клава, белая — Зося, чёрная — Нюра.

— А полосатая?

— Полосатой нет. Ты придумай.

Вовка назвал полосатую курицу Машкой. Машка не отозвалась, но бабушка одобрила.

После картошки пошли помидоры. В теплице было жарко, пахло землёй и зеленью. Вовка поливал из лейки, бабушка прищипывала лишние листья.

— Это зачем? — спросил Вовка.

— Чтобы помидоры были крупнее. Листья забирают соки, а нам нужны плоды.

— А вы откуда знаете?

— Жизнь научила.

В обед они ели молодую картошку — с маслом, с укропом, с солёным огурцом. Вовка сказал, что вкуснее не пробовал. Бабушка ответила, что пробовал, но забыл.

— Ты в детстве любил картошку. Просто не помнишь.

— Я всё помню.

— А как тебя звали в три года?

— Вова.

— Нет. Чебурашка.

Вовка покраснел.

После обеда пришёл Стёпка. Не с трактором — просто так, в гости.

— Ты чего? — спросил Вовка.

— Скучно, — сказал Стёпка. — Айда на речку.

— А рыбалка?

— На рыбалку тоже. Черви есть.

Вовка спросил у бабушки разрешения. Бабушка сказала: «Иди, только в воду не лезь — вода в этом году холодная».

Они взяли удочки, червей, хлеб для плотвы и пошли. Речка была спокойная, вода тёмная, камыши шевелились у берега.

— Здесь говорят, сом есть, — сказал Стёпка.

— Врёшь.

— А вот и нет. Мой дядя видел.

— У сома усы.

— И что? У дяди тоже усы.

Вовка засмеялся. Стёпка обиделся, но ненадолго.

С рыбой не везло. Полчаса — ничего. Час — ничего. Вовка уже хотел сматывать удочки, но тут поплавок дёрнулся, нырнул, поплыл в сторону.

— Тяни! — крикнул Стёпка.

Вовка потянул. Удочка согнулась дугой, леска натянулась.

— Большая! — крикнул он.

Он вытащил окуня. Полосатого, с красными плавниками, ладонь размером.

— Неплохо, — сказал Стёпка. — На уху.

— А ты?

— А мне везёт позже.

Вовка засмеялся.

К вечеру у них была целая связка — четыре окуня, пара плотвичек и один краснопёрка.

— Делим? — спросил Вовка.

— Делим, — сказал Стёпка. — Половину бабушке, половину мне.

— А почему не поровну?

— Потому что ты гость.

Вовка не спорил.

Дома бабушка похвалила улов, сказала, что завтра сварит уху. Полосатик вертелся под ногами, выпрашивал головы. Вовка дал ему одну — кот утащил в кусты.

— Ты уже свой? — спросила бабушка, имея в виду кота.

— Мой, — сказал Вовка. — Он теперь меня ждёт.

— Значит, твой.

На следующий день Стёпка пришёл с утра.

— Есть дело, — сказал он.

— Какое?

— Пойдём сено ворошить.

— Что значит ворошить?

— Ну, переворачивать. Чтобы сохло.

Вовка никогда не видел, как делают сено. Они пошли на луг — там были скошенные травы, разложенные рядами.

— Берёшь грабли, — сказал Стёпка, — и переворачиваешь.

— А зачем?

— Чтобы солнце просушило со всех сторон. Если не перевернуть — снизу сырое останется, сгниёт.

Вовка взял грабли. Работа была непривычной — тяжело, монотонно. Спина болела, руки натирались, но Стёпка работал быстрее и веселее.

— Ты привык, — сказал Вовка.

— А ты привыкнешь.

Они ворошили сено до обеда. Потом сели под берёзой, пили квас из банки.

— Сенокос — это важно, — сказал Стёпка. — Если сена нет, зимой коровам есть нечего.

— А у вас есть корова?

— Была. Теперь нет. Старая стала, сдали на мясо.

— Жалко.

— Жалко. Но что делать.

Вовка подумал, что в городе он не жалко коров. Он их видел только на картинках и в зоопарке.

После обеда бабушка сказала: «Сегодня печь будем топить».

— Летом? — удивился Вовка.

— Хлеб печь. В русской печи.

Вовка никогда не видел русской печи. Она занимала полдома — белая, с лежанкой, с заслонкой. Бабушка растопила её, наложила дров.

— Хлеб будем печь из своей муки, — сказала она.

— А мука откуда?

— Соседка намолола. Пшеница своя.

Вовка помогал месить тесто — оно было мягким, тёплым, пахло дрожжами. Бабушка показала, как ставить хлеб в печь на лопате, как следить, чтобы не подгорел.

— Откуда вы всё знаете? — спросил Вовка.

— Живу долго, — ответила бабушка. — Многое перепробовала.

Хлеб получился пышным, с хрустящей коркой. Вовка съел горбушку с маслом и солью — и сказал, что вкуснее не ел.

— В магазине такого нет, — сказала бабушка.

— Знаю.

Вечером он сидел на крыльце, гладил кота. Полосатик мурлыкал, щурился, перебирал лапами.

— Ты чего такой довольный? — спросил Вовка.

Кот чихнул, уткнулся носом в колено.

Вовка подумал о том, что за несколько дней он научился многому: полоть огород, копать картошку, ворошить сено, печь хлеб, ловить рыбу. Дома он не умел ничего. Максимум — яичницу пожарить и макароны сварить. А здесь он стал почти фермером.

Он не знал, пригодится ли ему это в городе. Вряд ли он будет в Москве ворошить сено или пахать огород. Но что-то внутри менялось. Он начинал понимать, откуда берётся еда. Что за хлебом стоит не магазин, а поле, мука, печь и бабушкины руки.

— Бабушка, — сказал он.

— Что?

— Вы меня научите ещё чему-нибудь?

— Научу, — сказала бабушка. — Жизнь длинная, успеешь.

Они замолчали. Кот заснул. За огородами садилось солнце.

Вовка подумал: «Странная штука жизнь. В городе я ничего не умел, а здесь — почти всё». И улыбнулся.

Глава 13

Вовка и велосипед

Вовка без ума хотел велосипед.

Не просто велосипед, а самый лучший. С ракетой на звонке. С блестящими спицами. С ручками, которые не скользят, даже если ладони мокрые. Он видел такой в магазине на витрине. Синий, с жёлтыми колёсами. Ценник висел на руле: «Двадцать пять тысяч рублей».

Вовка каждый день клянчил.

— Мам, ну купите. Ну пожалуйста. Я самый лучший ученик в классе.

— А почему тогда двойка по контрольной? — спрашивала мама.

— Это случайность. Я вообще‑то отличник.

— Вовка, двадцать пять тысяч — это дорого. Ты что, не понимаешь? У нас квартира в ипотеку, папа в командировках, бабушка на пенсии...

— А Кольке купили!

— Кольке купили на день рождения. А твой день рождения только через полгода.

Вовка злился. Он завидовал Кольке Гусеву. У Кольки был велосипед. Правда, не синий и не с жёлтыми колёсами. Старый, ржавый, с облезшей краской. Седло порвано, из дырки лезет жёлтая вата. Одна педаль держалась на честном слове — болталась, скрипела, но держалась. А вторая педаль вообще отсутствовала. Вместо неё торчал обломанный железный штырь, острый, как наконечник копья.

Колька иногда на этот штырь наступал — и тогда морщился, матерился себе под нос и прыгал на одной ноге, пока боль не проходила.

Но он ездил.

Отталкивался одной ногой — той, что без педали. Пыхтел. Кряхтел. Иногда ругался, когда цепь соскакивала или когда штырь впивался в лодыжку. Но ехал. И даже с горки летел так, что ветер свистел в ушах, волосы вставали дыбом, а куртка раздувалась парусом.

Колька был довольный. Он смеялся, кричал «у‑у‑у!» и катил до самого забора.

А Вовка сидел на лавке и смотрел.

Смотрел, как Колька объезжает сугроб. Как он воет, когда штырь впивается в ногу. Как он плюёт на ладонь и трогает цепь, чтобы она перестала скрипеть. И думал: «Почему у него есть, а у меня нет? Я же лучше учусь. Я же маму слушаюсь. Я же зубы чищу каждый вечер и пол подметаю по субботам».

Несправедливо.

Однажды Вовка сидел на лавке, кутал нос в шарф и смотрел, как Колька гоняет по кругу. Колька уже третий час не слезал. Он объехал вокруг сарая раз десять, потом съехал с горки, потом полез на бугор и чуть не перевернулся.

— Хоть бы он упал, — прошептал Вовка.

Не зло. Просто так. От обиды.

— Чего? — переспросил Колька, подъезжая.

Он не услышал. Или сделал вид. Колька вообще иногда делал вид, что не слышит. Вовка считал, что он специально. Чтобы подколоть. Чтобы показать: «Я на велосипеде, а ты пешком сиди и смотри».

— Ничего, — буркнул Вовка.

Колька слез с велосипеда. Прислонил его к забору — так, чтобы не упал, но и седло не замокло. Подошёл, сел рядом. Тяжело дышал. С одной педалью тяжело кататься. Да ещё эта ржавая цепь... Она скрипела на каждый оборот, как нож по стеклу.

— Завидуешь? — спросил Колька.

Вовка хотел сказать «нет». Хотел отвернуться и соврать, как обычно. Но язык не повернулся. Потому что Колька смотрел на него просто. Без насмешки. Без жалости.

— Завидую, — сказал Вовка. И сам удивился.

Колька кивнул.

— А я бы тоже завидовал. Если бы у меня не было.

Они помолчали.

Колька поковырял палкой снег. Снег был грязный, старый, талый. Под ним чёрнел асфальт. Колька выковырял кусок льда, швырнул в ворону. Ворона не испугалась — улетела.

— Знаешь, — сказал Колька. — А у меня тоже не было велосипеда. Два года мечтал. Просил у родителей, как ты. Тоже врал, что отличник. А когда дали... сначала радовался, а потом привык.

— К чему привык? — спросил Вовка.

— К тому, что он есть. Он стал как стул. Или как стол. Сижу и еду. И скучно.

Вовка не понял. Как может быть скучно на велосипеде? Он бы гонял дни и ночи. И в школу бы на нём ездил, и в магазин, и к речке, и в лес.

— Ты просто не понимаешь, — сказал Колька. — Когда мечта сбывается, она перестаёт быть мечтой. Становится вещью. Обычной. Как ботинки.

— А что, бывает интересно? — спросил Вовка всё равно.

— Бывает, — кивнул Колька. — Когда по кочкам гоняешь или с горки. Или когда новый маршрут ищешь. Или когда наперегонки. А просто так — круг за кругом — надоедает.

Они помолчали снова. Вороны улетели совсем. На улице стало тихо.

— Слушай, — сказал вдруг Колька. — Хочешь прокатиться?

Вовка не поверил.

— Чего?

— Прокатись, говорю. Разок.

— Тебе не жалко?

Колька посмотрел на свой ржавый велосипед. На порванное седло. На обломанную педаль. На цепь, которая скрипела.

— Жалко, — честно сказал он. — Но ты же друг.

Вовка не ожидал. Он думал, Колька вредный и жадный. Думал, Колька только и умеет, что смеяться и обгонять. А оказалось — нет.

Он подошёл к велосипеду, взялся за руль. Руль шатался — гайка была плохо затянута. Седло продавлено до дырки. Педаль скрипела. Но Вовка сел. Оттолкнулся.

И поехал.

Сначала криво, шатаясь. Потом выровнялся. Ветер засвистел в ушах. Куртка раздулась. Снег из‑под колёс полетел в лицо. И стало... хорошо.

Просто хорошо.

Не «сбылась мечта». Не «я самый счастливый». А так — спокойно, тепло, правильно. Будто он всегда умел кататься. Будто этот велосипед был его.

Вовка гонял по двору полчаса. Потом час. Потом Колька крикнул:

— Эй, скоро домой пора! У меня уроки не сделаны!

Вовка слез. Красный, мокрый от растаявшего снега. Счастливый.

— Спасибо, — сказал он.

Колька кивнул, забрал велосипед, ушёл.

А Вовка остался. Стоял посреди двора и не мог пошевелиться. Ему казалось, что теперь весь мир принадлежит ему. Даже без велосипеда.

Дома мама спросила:

— Где ты был?

— Катался, — выдохнул Вовка, стаскивая ботинки и шарф.

— На чём?

— На велосипеде.

— У тебя же нет велосипеда.

— У Кольки есть. Он дал.

Мама удивилась. Она мыла посуду, вытирала тарелки, ставила в сушилку. Вовка пошёл в комнату, сел на кровать.

Вечером — за ужином — он сказал:

— Мам, я больше не хочу велосипед.

Мама поперхнулась чаем.

— Чего?

— Не хочу. Не надо.

— Ты же просил каждый день.

— Просил. А теперь не хочу.

Мама не поняла. Она смотрела на Вовку, как на пришельца.

— С тобой всё в порядке? — спросила она. — Голова не болит? Горло? Живот?

— Всё в порядке, — сказал Вовка. — Просто я понял.

— Что?

— Что велосипед — это не главное.

Мама замолчала. Она убрала со стола, выключила свет, пожелала спокойной ночи.

Вовка лёг в кровать, укрылся одеялом и долго смотрел в потолок. Думал о Колькином велосипеде. О том, как ветер дул в лицо. О том, как Колька сказал «ты же друг».

Он вдруг понял, что счастье есть. Оно не в магазине, на витрине, с блестящими спицами и ракетой на звонке. Оно просто рядом. Надо только не бояться спросить: «Можно?»

На следующий день он снова попросил у Кольки велосипед. И снова гонял. И снова смеялся.

Через месяц Колька сам перестал предлагать. И Вовка перестал просить. Они просто иногда играли во дворе, бегали, догонялись. А велосипед стоял у забора — ржавый, скрипучий, ничей.

Однажды папа сказал:

— Вовка, а давай мы тебе велосипед купим? Я видел в магазине — скидка. Всего пятнадцать тысяч.

— Не надо, — ответил Вовка.

— Почему?

— Потому что он мне не нужен.

Папа удивился, но спорить не стал.

А Вовка потом сам себе удивился. Он так долго мечтал, так долго клянчил, так долго завидовал Кольке. А когда настал момент — не захотел.

Он вышел во двор, сел на лавку и смотрел, как Колька гоняет по кругу.

Колька смеялся. Колька воял, когда штырь впивался в ногу. Колька плевал на ладонь и трогал цепь.

А Вовка сидел и улыбался.

Потому что понял: мечта — это когда ты чего‑то ждёшь и веришь, что оно случится. А когда оно случается... нет. Не велосипед. Что‑то другое.

Он так и не купил велосипед. Вырос, забыл о мечте. А ко

гда вспоминал — улыбался.

Потому что главное — не то, что у тебя есть. А то, что ты радуешься тому, что есть у других.

Пусть даже чужому. Пусть даже ржавому. Пусть даже с одной педалью.

Глава 14

Вовка и подарок маме

Вовка не знал, что дарить маме на день рождения. Восьмое марта было два месяца назад, день рождения папы — недавно, а мамин день рождения наступал через три дня. Вовка ходил по квартире, думал, перебирал варианты. Он заглянул в мамину комнату, посмотрел на её пустые полки, на старые фотографии в рамках, на вышивку, которую мама сама сделала десять лет назад. Мама никогда не жаловалась на подарки, но Вовка знал: она расстраивалась, когда дарили не то. А что «то» — никто не знал. Даже папа.

— Мам, а ты что хочешь? — спросил он за завтраком.

— Чтобы ты хорошо учился, — ответила мама, не поднимая головы от тарелки.

— Это не подарок.

— Для меня — подарок.

Вовка расстроился. Хорошо учиться он не мог — не потому, что не хотел, а потому, что двойки иногда случались. И тройки случались. Даже четвёрки были не всегда. Он ушёл в свою комнату и начал перебирать идеи.

Первая идея пришла быстро: купить что-нибудь. Пойти в магазин, выбрать красивую вещь. Вазу, например. Или чашку. Или картину. Вовка открыл копилку. Там было триста рублей. Он высыпал монеты на стол, пересчитал. Двести восемьдесят. Ещё десятка нашлась под кроватью. Девяносто копеек — в кармане куртки. Итого триста девяносто рублей с копейками. На красивую вазу не хватит. На чашку — хватит, но на самую простую, белую, без рисунка. На картину тем более не хватит — картины в магазине стоили как мамина зарплата. Даже на хорошую открытку из плотного картона с блёстками едва хватало.

— Плохая идея, — сказал Вовка и сгрёб монеты обратно в копилку. Звякнули жалобно, как будто обиделись.

Вторая идея — сделать что-то своими руками. Слепить из пластилина. Вовка достал коробку, открыл. Пластилин был старый, твёрдый, перемешанный. Все цвета слиплись в один грязно-бурый ком. Вовка оторвал кусок, начал мять в пальцах. Пластилин не поддавался — пришлось греть на батарее. Через десять минут он стал мягким, но всё равно не слушался. Вовка хотел слепить цветок. Получился комок с лепестками разного размера. Один лепесток отвалился, Вовка прилепил обратно. Отвалился другой. Вовка прилепил снова. Получилось криво, асимметрично, похоже на мутанта из фантастического фильма.

— Кому такое дарить? — спросил Вовка у кота. Кот сидел на подоконнике, смотрел в окно и не отвечал.

Вовка вылепил ещё один цветок — ещё хуже. Третий — ещё чуть-чуть лучше, но всё равно уродливо. Он посмотрел на свои поделки, вздохнул и выбросил всё в ведро. Ведро было почти пустым, пластилиновые цветы шлёпнулись на дно, смешались с чайной заваркой.

— Не пойдёт, — сказал Вовка.

Третья идея — нарисовать картину. Вовка взял лист бумаги, акварельные краски, кисточку. Акварель была бабушкиной — старая, высохшая, в некоторых ячейках трещины. Вовка капнул воды, подождал, размешал. Краски стали жидкими, бледными, почти прозрачными. Он нарисовал дом. Дом получился кривой, дверь маленькая, окна разного размера — одно квадратное, другое круглое, третье треугольное. Рядом — дерево, похожее на кактус: ствол толстый, ветки торчат в разные стороны, листьев нет. Цветы — просто кружочки жёлтой краской. Небо — размазанная синяя лужа. Вовка хотел добавить солнце, но солнце вышло похожим на помидор — круглое, красное, с зелёной точкой посередине. Он посмотрел на свой шедевр, вздохнул и выбросил в ведро. Ведро уже почти наполнилось.

— Я не художник, — сказал он.

Четвёртая идея — выучить стих. Вовка полез на книжную полку, нашёл сборник стихов про маму. Книга была старой, с жёлтыми страницами, пахла пылью. Он открыл наугад, прочитал: «Мама — солнышко моё». Показалось слишком сладким. Нашёл другой: «Материнские руки тепло и забота». Скучно. Третий: «Я помню твою колыбельную, мама». Длинный, строчек тридцать. Вовка решил учить его. Через час запомнил первые четыре строчки. Ещё через час — ещё две. Остальные путались, слова менялись местами, ритм сбивался.

— Я не поэт, — сказал он.

Он решил придумать свой стих. Короткий, чтобы легко запомнить. Взял ручку, написал:

«Мама, ты хорошая,

Мама, ты пригожая,

Я тебя люблю,

С днём рождения поздравляю».

Прочитал вслух. Стихи были дурацкие, рифмы хромали — «хорошая» и «пригожая» почти не рифмуются, а если и рифмуются, то слишком просто. Смысла никакого. Вовка покраснел, порвал листок на мелкие кусочки и выбросил в ведро. Коты на подоконнике уснули.

— Не поэт, — повторил он.

Пятая идея — сыграть на гитаре. Вовка достал гитару из-под кровати. Она пылилась там полгода, струны заржавели, гриф покрылся слоем пыли. Вовка протёр тряпкой, подкрутил колки. Гитара жалобно зазвенела. Он вспомнил три аккорда, которые знал — эм, ам, до. Сыграл песню про двор, которую пел Колька Гусев. Получилось не очень чисто, струны дребезжали, ритм сбивался, но мама любила эту песню. Вовка обрадовался, начал играть громче, с чувством. На втором куплете струна лопнула — звонко, больно, неожиданно.

— Чёрт, — сказал Вовка.

Струна повисла, как веревка. Гитара замолчала. Вовка попробовал завязать узел — не получилось. Попробовал натянуть — порвалась ещё одна. Две струны висели, как сопли. Новых не было. Денег на покупку — тоже. Гитара отправилась обратно под кровать.

— Не судьба, — сказал Вовка.

Шестая идея — приготовить завтрак. Вовка умел жарить яичницу и варить пельмени. Яичница — это просто, быстро, но не празднично. А пельмени варить скучно — кинул в воду, подождал, выловил. Решил испечь блины. Достал с полки кулинарную книгу — толстую, в потрёпанной обложке, с пятнами от теста и жира. Нашёл рецепт блинов. Там было написано: мука, молоко, яйца, сахар, соль, масло.

Вовка проверил запасы. Мука была — мешок в шкафу. Молоко — пакет в холодильнике. Яйца — шесть штук в лотке. Сахар — в сахарнице, почти полной. Соль — тоже есть. Масло растительное — бутылка на плите. Всё вроде на месте.

Он достал миску, разбил яйца. Одно разбилось плохо, скорлупа попала в тесто. Вовка выловил пальцами, пока яйцо не растеклось. Насыпал муку — полстакана, как в рецепте. Добавил молоко — полстакана. Соль — щепотку. Сахар — две ложки. Начал месить тесто венчиком. Венчик был старый, проволока гнулась, тесто не взбивалось, а комковалось. Вовка месил, месил, тесто стало жидким. Добавил муки — стало густым. Добавил молока — опять жидким. Блинная масса не поддавалась, как живой организм, который сопротивляется лечению.

— Да что ж такое, — сказал Вовка.

Он плюнул на рецептуру и решил печь так, как есть. Включил плиту, сковородку поставила на огонь, налил масла. Масло задымилось — слишком много. Вовка вылил лишнее, подождал. Налил тесто половником, размазал по сковороде. Первый блин прилип к металлу, развалился на куски, сгорел с одной стороны и остался сырым с другой. Второй — то же самое. Третий — комом. Четвёртый — ещё хуже.

— Не блины, а горе луковое, — сказал Вовка.

Сковородка чёрная от гари, на плите лужа теста, запах палёного стоит на всю кухню. Вовка выключил плиту, выкинул тесто в ведро. Ведро почти полное.

— Не блины, — сказал он.

Седьмая идея — убрать в квартире. Вовка взял совок, веник, начал убирать. Смёл крошки с пола, вытер пятна на столе, пропылесосил ковёр. Полил цветы на подоконнике — те, что мама всегда просила поливать, а Вовка забывал. Протёр пыль с полок. Собрал разбросанные носки. Сложил книги на полку. Через час в комнате стало чисто, даже пахло свежестью. А в кухне — гарью. Вовка открыл окно, проветрил.

— Маме это понравится, — сказал он. — Но это не подарок. Это просто помощь по дому.

И тут он вспомнил. В прошлом году мама показывала ему старые открытки. Бабушка дарила их много лет назад. Открытки были самодельные — из картона, с аппликациями, с вырезанными цветами, с блёстками, с ленточками. Мама хранила их в шкафу, в отдельной коробке из-под конфет. Иногда, когда никто не видел, она доставала ту коробку, перебирала открытки и улыбалась.

— Открытка, — сказал Вовка. — Вот что я сделаю.

Он сел за стол, разложил материалы. Цветная бумага — красная, синяя, зелёная, жёлтая. Ножницы — старые, тупые, с зазубринками. Клей — карандаш, почти закончившийся. Фломастеры — некоторые без колпачков, высохшие. Вовка проверил каждый: синий писал, красный — с трудом, зелёный — только если нажать сильно, жёлтый — умер начисто. Ладно, обойдёмся синим и красным.

Он взял лист белого картона. Половину формата А4. Вырезал из красной бумаги сердечко. Получилось криво — края рваные, одна сторона больше другой. Вовка вырезал второе — лучше, но всё равно не идеально. Третье — почти ровное. Остановился на третьем. Из зелёной бумаги вырезал листочки — три штуки, разных размеров. Из жёлтой — цветок. Цветок получился похожим на одуванчик, но с восемью лепестками, как у ромашки.

Вовка разложил детали на картоне, подвигая их туда-сюда. Сердечко — в центр, цветок — чуть выше и левее, листочки — по бокам. Наклеил. Клей карандаш едва держал, края отгибались. Вовка прижал пальцем, подержал минуту — отвалилось. Прижал сильнее — держится. Надписал красным фломастером: «Мамочке от Вовки». Буквы получились неровные, некоторые кривые, «о» похожа на яйцо, «в» — на рогатку. Но разобрать можно.

Внизу, синим фломастером: «С днём рождения!». Восклицательный знак вышел жирным и косым.

Вовка отодвинул открытку на расстояние вытянутой руки. Не красиво, не страшно. Нормально. Он перевернул открытку. На обратной стороне было белое поле — чистое, без линий, без рамок. Вовка взял ручку — свою, школьную, с чёрной пастой. И написал:

«Дорогая мама. Поздравляю тебя с днём рождения. Ты самая лучшая мама на свете. Я тебя очень сильно люблю. Спасибо тебе за то, что ты у меня есть. За то, что готовишь, стираешь, убираешь, проверяешь уроки. За то, что не ругаешь, когда я получаю двойки. За то, что всегда рядом. Прости, что иногда я тебя огорчаю. Я буду стараться. Обещаю хорошо учиться, не врать и не драться. Твой сын Вова».

Он прочитал написанное. Текст получился простой, даже глупый. Слова какие-то книжные, не такие, какие он говорит обычно. Но других слов не было. Вовка подумал: «А может, лучше не дарить? Стыдно». Потом подумал: «Мама обрадуется». Потом снова: «Засмеёт». Потом: «Не засмеёт. Мама никогда не смеётся над моими подарками».

Он сложил письмо, вложил в открытку. Спрятал в стол. Написанное не перечитывал — боялся, что передумает.

В день рождения Вовка встал раньше всех. Часы показывали шесть утра. Он умылся, оделся, причесался — не с гелем, как обычно, а просто, чтобы волосы не торчали. Вытащил открытку из стола, положил на кухонный стол. Сел на стул, ждал.

Мама вышла через полчаса. В халате, сонная, с завязанными наспех волосами.

— С днём рождения, — сказал Вовка и протянул открытку.

Мама взяла, открыла. Рассмотрела сердечко, цветок, листочки. Прочитала надпись на лицевой стороне. Перевернула, прочитала письмо. Молчала долго, целую минуту.

— Это ты сам сделал? — спросила она.

— Сам, — сказал Вовка.

— И рисовал сам?

— Сам.

— И писал сам?

— Сам.

Мама обняла его. Крепко, надолго. Вовка уткнулся в мамино плечо и почувствовал, что глаза щиплет.

— Спасибо, — сказала мама. — Это самый лучший подарок.

— А как же яичница? — спросил Вовка.

— Яичница — это завтрак. А открытка — память.

Она повесила открытку на холодильник. На видное место — под магнит в виде кошки. Вовка смотрел и удивлялся. Его открытка — с кривым сердечком, с перекошенным цветком, с неровными буквами — висела рядом с яркими магнитами из разных городов. И не стыдилась.

— Знаешь, Вовка, — сказала мама, наливая чай. — Когда тебе дарят покупную вещь — приятно. Красивая упаковка, блестящая ленточка, идеальный бантик — всё красиво. Но когда дарят что-то, сделанное своими руками, ты чувствуешь другое. Ты чувствуешь, что человек старался. Тратил время, думал, выбирал, переделывал. Это дороже любой покупки.

— Даже если криво? — спросил Вовка.

— Даже если криво, — сказала мама. — Потому что в кривых краях — душа. А в идеальных краях — только форма.

Вовка не сразу понял. Он сидел за столом, пил чай с пряниками и смотрел на свою открытку. Кривое сердечко, кособокий цветок, буквы, которые накренились, как забор после урагана. И вдруг ему показалось, что открытка не кривая. А самая красивая на свете. Потому что он сделал её сам. Не купил, не попросил, не списал. А взял бумагу, ножницы, клей и сделал. Как бабушка когда-то. Как мама, наверное, тоже делала в детстве.

Вечером пришёл папа, спросил:

— Ну что, Вовка, какой подарок маме подарил?

— Секрет, — сказал Вовка.

— Секрет, — подтвердила мама и улыбнулась.

Папа не стал спрашивать. Он посмотрел на холодильник, на новую открытку, на счастливое лицо мамы и, кажется, всё понял.

Ночью Вовка лежал в кровати, смотрел в потолок. Вспоминал, как мучился с пластилином, с красками, со стихами. Как лопнула струна на гитаре. Как сгорели блины. Как переписывал письмо три раза. И понял: всё это было не зря. Потому что мама улыбнулась. Не за покупную чашку, не за цветы, не за открытку с блёстками из магазина. А за его — кривой, неровной, неказистой — открытку. За письмо, написанное от души. За старание.

Он улыбнулся и закрыл глаза. Утром открытка всё так же висела на холодильнике. И Вовке она казалась уже не кривой, а красивой. Потому что она была его.

Глава 15

Вовка и первый урок хора

Вовка не хотел ходить на хор. Мама записала его сама, потому что в музыкальной школе сказали: «Обязательно. Хор развивает слух и голос». Вовка слух не хотел развивать, голос — тем более. Но мама сказала: «Попробуй». Вовка буркнул: «Попробую». И пошёл. Он надеялся, что хор окажется не очень страшным. Или очень страшным, но тогда его оттуда выгонят. Или он сам уйдёт. В общем, он не знал, чего хотеть. Хотелось только одного — чтобы всё это поскорее закончилось.

В хор записывали всех первоклассников. Вовка пришёл в хоровой класс, когда там уже стояло человек двадцать. Мальчики и девочки, все в сменной обуви, все с тетрадками для нот. Кто-то разговаривал, кто-то шептался, кто-то просто смотрел в окно. Вовка сел на последний ряд, у стены. Он надеялся, что его не заметят. Не спросят. Не заставят петь одного. Он сжался в комок, положил руки на колени и уставился в пол.

Вошла Тамара Васильевна. Высокая, худая, с короткой стрижкой, в чёрном платье. Ни улыбки. Ни приветствия. Она просто встала за дирижёрский пульт и посмотрела на класс. Не строго, не зло — спокойно. Но так, что все сразу замолчали. Даже те, кто шептался на заднем ряду, закрыли рты. Тишина стала такой плотной, что Вовке показалось — её можно потрогать рукой.

— Здравствуйте, — сказала Тамара Васильевна. Голос у неё был громкий, чистый, без напряжения. Казалось, она не говорит, а поёт — каждое слово. Не громко, не тихо, а ровно, как струна.

— Здравствуйте, — ответил хор. Кто-то сказал, кто-то промолчал. Получилось нестройно.

— Не слышу, — сказала Тамара Васильевна. — В зале надо петь так, чтобы слышал последний ряд. Но не орать. Не кричать. А именно петь. Понятно?

— Понятно, — сказали дети. Громче, но всё ещё нестройно.

— Не слышу, — повторила Тамара Васильевна. Спокойно, без раздражения.

— ПОНЯТНО! — крикнули все. Получилось громко, но противно. Вова поморщился.

Тамара Васильевна поморщилась тоже.

— Это не громко, — сказала она. — Это громко и противно. Громко — значит свободно, не напрягая связки. Как в разговоре, только чуть сильнее. Вы же не орёте, когда разговариваете? Вы говорите. Вот и петь надо так же — мягко, естественно.

Она помолчала, давая детям осмыслить.

— Ещё раз. Здравствуйте.

— Здравствуйте, — сказал хор. Уже спокойнее, ровнее. Не крик, не шёпот. Просто голоса.

— Хорошо, — сказала Тамара Васильевна. — Уже лучше.

Вовка выдохнул. Пока всё было не так страшно. Она не кричала, не ругалась, не говорила, что они бездари. Просто поправляла. Спокойно, терпеливо. Вовка подумал: «Может, и ничего. Может, прорвёмся».

Тамара Васильевна повернулась к доске, взяла мел и написала крупными буквами: «ДЫХАНИЕ – ОСНОВА ПЕНИЯ». Подчеркнула два раза. Поставила восклицательный знак.

— Запомните это, — сказала она. — Без правильного дыхания нет правильного пения. Всё остальное — потом. Сначала дыхание.

Она положила мел, стряхнула пальцы.

— Сейчас будем учиться дышать. Встали все. Руки на живот.

Класс зашевелился. Кто-то встал, кто-то замешкался. Вовка тоже встал — нехотя, но встал. Положил руки на живот. Ему было глупо. Стоять, держаться за живот и дышать. Как на физкультуре, только хуже. Но все делали так же, и он делал.

— Вдох, — скомандовала Тамара Васильевна. — Живот вперёд. Выдох. Живот назад.

Она ходила между рядами, поправляла плечи, животы, спины. Ни на кого не кричала, никого не ругала. Просто говорила тихо, но так, что все слышали.

— Не плечами, не грудью. Животом. Живот работает — голос опирается. Живот не работает — голос висит в горле.

Вовка попробовал дышать животом. Получалось не очень. Живот двигался, но как-то сам по себе, а грудь всё равно поднималась.

— Не дёргайтесь, — услышал он над ухом.

Тамара Васильевна стояла рядом. Не злая, не сердитая. Просто смотрела.

— Выдох плавный, не резкий. Представьте, что перед вами свеча. Вы должны подуть так, чтобы пламя наклонилось, но не погасло.

Вовка представил свечу. Выдохнул.

— Лучше. Но не расслабляйтесь.

Она пошла дальше. Вовка выдохнул с облегчением.

— Теперь поём ноту «ля», — сказала Тамара Васильевна, вернувшись за пульт. — Первая октава. Спокойно, не форсируя.

Она поднесла камертон к уху. Маленькая металлическая штучка на ножке. Ударила о колено. Камертон зазвенел. Тамара Васильевна приложила его к пульту, и тон стал громче.

— А-а-а-а, — запел хор. Гулко, нестройно, но старательно. Кто-то пел высоко, кто-то низко, кто-то просто открывал рот и молчал.

— Тихо, — сказала Тамара Васильевна. — Не громко, а ровно. И слушайте друг друга.

Она подняла руку. Все замолчали.

— Ещё раз. Сначала я даю тон. Вы слушаете. Потом вступаете. Не все сразу, а как дирижёр покажет. Я поднимаю руку — вы вдохнули. Я опускаю — вы поёте.

Она повторила. Камертон зазвенел. Тамара Васильевна подняла руку — класс вдохнул. Опустила — класс запел.

— Лучше, — сказала она. — Но не все.

Вовка старался. Он слушал камертон, слушал соседей, пытался попасть в ноту. Не получалось. Голос то взлетал вверх, то падал вниз. Он чувствовал это, но не мог ничего изменить.

— Сидоров, — сказала Тамара Васильевна.

Вовка вздрогнул. Все повернулись на него.

— Вы не попали ни в одну ноту. Вы вообще понимаете, куда петь?

— Понимаю, — сказал Вовка. Голос у него сел. Он боялся, что сейчас начнётся то, чего он ждал с самого начала.

— А ну, спойте один.

Вовка замялся. Двадцать пар глаз уставились на него. Кто-то улыбался, кто-то просто смотрел. Вовке хотелось провалиться сквозь землю.

— Не бойтесь, — сказала Тамара Васильевна. — Я не кусаюсь. И класс не кусается.

Кто-то засмеялся. Вовке стало немного легче.

Он открыл рот, издал звук. Получилось не «ля», а что-то среднее между «е» и «ы». Как будто мяукнул старый кот.

— Ниже, — сказала Тамара Васильевна. — Голос в животе держите, а не в горле. Живот опора. Выдох плавный.

Вовка попробовал снова. Представил свечу, выдохнул плавно. Получилось чуть лучше, но всё равно не чисто.

— Приходите на дополнительные занятия, — сказала Тамара Васильевна. — Разберёмся.

Вовка кивнул и сел. Он не был рад, что его выделили. Но и расстроен не был. Потому что учительница не кричала, не говорила, что он безнадёжен. Просто сказала: «Разберёмся». Значит, есть с чем разбираться.

Остаток урока они разучивали попевку «Дождик, дождик, пуще». Тамара Васильевна играла на пианино простую мелодию, а хор подпевал. Сначала отдельно по голосам, потом вместе. Вовка пел тихо, стараясь не выделяться. Он слушал соседа справа — тот пел громко и не в такт. Сосед слева — почти шёпотом. Вовка решил слушать себя.

— Не гундосьте, — говорила Тамара Васильевна. — Слушайте соседа. Подстраивайтесь.

— А если сосед фальшивит? — спросил кто-то с первого ряда.

— Значит, подстраивайтесь под того, кто не фальшивит.

— А как узнать, кто не фальшивит?

— По голосу. Со временем научитесь.

После урока к Вовке подошёл Колька Гусев.

— Ну как? — спросил Колька.

— Ничего, — сказал Вовка, засовывая тетрадку в рюкзак.

— А она страшная? — Колька записался на хор тоже, но заболел и пропустил первое занятие.

— Нет, — сказал Вовка. — Она нормальная.

— Строгая?

— Не знаю. Строгая, но не злая.

— Это как?

— Нормальная, — повторил Вовка.

Колька пожал плечами и ушёл.

Дома Вовка сел на диван, взял телефон. Нашёл приложение с пианино. Нажал на ноту «ля». Послушал. Нажал ещё раз. Попробовал спеть. Получилось не очень. Не чисто, не красиво. Просто звук.

— Ещё раз, — сказал он себе.

Нажал, спел. Лучше.

Мама заглянула в комнату.

— Ты что делаешь?

— Домашнее задание по хору, — сказал Вовка.

Мама удивилась. Она ждала, что он будет жаловаться, ныть, проситься не ходить. А он сидел и пел.

— Надо же, — сказала мама и ушла на кухню.

Вовка нажал на ноту снова. Спел. Ещё раз. Ещё. Голос становился ровнее. Не идеально, но лучше, чем в классе. Он представил свечу, сделал плавный выдох. Получилось почти чисто.

В следующий вторник он пришёл на дополнительное занятие. В хоровом классе никого не было. Тамара Васильевна сидела за пианино, листала ноты.

— Заходи, — сказала она. — Садись.

Вовка сел. Он чувствовал себя неловко. Один на один с учительницей. Без класса, без поддержки.

— Играй ноту «ля», — сказала Тамара Васильевна.

Вовка нажал на клавишу. Спел.

— Всё то же, — сказала она. — Голос не туда идёт. Диафрагма не работает.

— Что такое диафрагма? — спросил Вовка.

— Мышца между грудью и животом. Она управляет дыханием. Положи руку сюда.

Она показала на свой живот, чуть ниже рёбер. Вовка не решился.

— Не бойся, я не кусаюсь, — повторила Тамара Васильевна.

Вовка положил руку. Она спела, и он почувствовал лёгкую вибрацию.

— Чувствуешь?

— Да.

— У тебя такой вибрации нет. Значит, поёшь в горло, а не в диафрагму. Попробуй зевнуть.

— Зевнуть?

— Просто зевни. Широко.

Вовка зевнул. Получилось громко, почти неприлично.

— Вот в таком положении пой. Зевок поднимает нёбо. Голос идёт свободнее, не зажимается в горле.

Вовка попробовал спеть с открытым ртом, как при зевке. Получилось чище. Не идеально, но лучше.

— Играй дальше, — сказала Тамара Васильевна.

Они занимались полчаса. Вовка пел «ля», потом «си», потом «до». Слушал, пробовал снова. Голос становился ровнее. В конце занятия он спел гамму почти без ошибок.

— Приходи в следующий раз, — сказала Тамара Васильевна.

Вовка кивнул.

Он ходил на дополнительные занятия каждую неделю. Иногда один, иногда с другими ребятами. Тамара Васильевна объясняла, показывала, поправляла. Не кричала, не ругалась, не говорила, что они безнадёжны.

Через месяц на общем хоре она сказала:

— Сидоров, спойте один.

Класс затих. Вовка встал, открыл рот, спел ноту «ля» первой октавы. Чисто, ровно, без напряжения.

— Хорошо, — сказала Тамара Васильевна. — Прогресс есть.

Вовка сел. Ему было приятно. Не от похвалы. От того, что получилось. Что он смог. Что его первые усилия — ноты, дыхание, занятия дома — не пропали даром.

Он больше не боялся хора. И Тамару Васильевну не боялся. Потому что понял: строгость — это не злость. Это уважение к делу. А когда тебя уважают — хочется стараться.

Дома он сел за пианино, нажал на «ля», запел. Громко, свободно, чисто. Мама улыбнулась. Вовка улыбнулся.

— Ну как? — спросила мама.

— Нормально, — сказал Вовка. — Я теперь знаю, что такое диафрагма.

— И что это? — спросила мама.

— Это такая мышца. Она помогает петь.

— Надо же, — сказала мама. — А я думала, диафрагма — это только дышать.

— Можно и петь, — сказал Вовка.

Он снова нажал на клавишу. Голос звучал ровно, как струна.

Глава 16

Вовка и доска почёта

Вовка сидел на последней парте и смотрел на доску почёта. Она висела на стене напротив, под портретом Ленина. Там были фотографии отличников — красивые, в рамках, с улыбками. Вовка разглядывал их почти каждый день. Он знал каждое лицо, каждую фамилию. Иванова Лена, Петров Коля, Сидорова Оля, Кузнецов Дима. Вовка завидовал им. Не сильно, не зло, а так — белой завистью. Ему тоже хотелось, чтобы его фотография висела там. Чтобы все смотрели и говорили: «Вот Вовка, отличник. Вот Вовка, гордость школы».

Сегодня взгляд зацепился за что-то знакомое. Фамилия. Его фамилия. «Сидоров В.». Вовка протёр глаза. Фамилия не исчезла. Он протёр ещё раз. Ничего не изменилось. На доске почёта, в третьем ряду, внизу, висела фотография. На ней был он. Его лицо, его уши, его улыбка, только почему-то в новой рубашке, какой у него никогда не было. Волосы зачёсаны набок, хотя Вовка никогда не зачёсывал волосы — они и так лезли в глаза. Под фотографией была подпись: «Сидоров Вова, 5-А класс. За отличную учёбу и активное участие в жизни школы».

Вовка прочитал подпись три раза. Отличная учёба? У него были тройки по окружающему миру. Он никак не мог запомнить, где какие животные живут, какие реки текут, какие горы самые высокие. Учительница по окружающему миру, добрая тётя Надя, говорила: «Вовка, ты способный, но ленивый». Вовка не спорил. Он и правда был ленивый. Активное участие в жизни школы? Последний раз его просили нарисовать стенгазету, он забыл, и Маша Фёдорова рисовала одна.

Что здесь делала его фотография? Кто её повесил? Зачем?

Он толкнул локтем соседа. Колька Гусев сидел рядом и чертил в тетради рожицы. Он не слушал учительницу и не смотрел на доску. Ему было всё равно. Колька всегда был равнодушен к школьным наградам.

— Коль, — сказал Вовка, стараясь говорить тихо, чтобы не услышала учительница. — Коль, ты посмотри.

— Что? — спросил Колька, не поднимая головы.

— На доску почёта. Третья фотография в нижнем ряду. Кто там?

Колька поднял голову, посмотрел. Сначала на доску, потом на Вовку.

— Ты, что ли? — спросил он.

— Похож? — спросил Вовка. Ему нужно было подтверждение, что он не сошёл с ума.

— Похож, — сказал Колька. — Волосы только другие. И рубашка.

— Это я, — сказал Вовка. — Моя фотография.

— Ну, круто, — сказал Колька и снова уткнулся в тетрадь.

— А откуда она взялась?

— Не знаю, — сказал Колька. — Может, тебя наградили за что-то, а ты забыл.

— Я бы запомнил, если бы меня наградили. Я бы запомнил, если бы меня фотографировали.

— Значит, не за что было награждать, — отрезал Колька и больше не поднимал головы.

Вовка смотрел на доску и не мог поверить. На фотографии он улыбался. Широко, радостно, по-настоящему. Он никогда так не улыбался. Его улыбка всегда была кривой, смущённой, будто он извинялся за то, что вообще улыбается. А здесь — будто другой человек. Которому не стыдно, не страшно, не обидно.

На перемене он подошёл к доске. Встал прямо перед своей фотографией. Подошли другие ребята. Кто-то сказал: «Смотрите, Вовка на доске!» Кто-то засмеялся. Кто-то похлопал по плечу. Вовке было неловко. Он не знал, куда деть глаза.

— Ну ты даёшь, — сказал Вадик, подходя сзади. — Фотографию твою повесили?

— Повесили, — сказал Вовка.

— Не знаешь зачем?

— Не знаю.

— Значит, есть за что, — сказал Вадик и ушёл.

Маша Фёдорова тоже подошла. Посмотрела на фотографию, потом на Вовку.

— Ты это? — спросила она.

— Я, — сказал Вовка.

— А почему в другой рубашке?

— Не знаю.

— И волосы другие.

— Волосы те же, просто причесали.

— У тебя никогда не причесаны, — сказала Маша и ушла.

Вовка остался один. Он смотрел на свою улыбку с доски и не понимал. Ему хотелось снять фотографию, спрятать, чтобы никто не видел. Но он не решался. Вдруг это не ошибка? Вдруг он правда заслужил? Он отошёл от доски, сел на подоконник.

Следующий урок был окружающий мир. Тётя Надя рассказывала про пустыни. Вовка любил пустыни. Там мало животных, мало растений — ничего не надо запоминать. Но сегодня он не слушал. Он смотрел в окно и думал о доске почёта. За что его повесили? За что? У него есть тройка по окружающему миру. Он забыл, где находится пустыня Сахара. Он перепутал верблюда с дромедаром. На прошлом уроке он сказал, что кактусы растут в Антарктиде. Весь класс смеялся. А тётя Надя сказала: «Вовка, ты, наверное, не выспался». Он не выспался, но это не оправдание.

И вот его фотография на доске. Среди отличников. Среди тех, кто знает, где Сахара, кто не путает верблюдов, кто не говорит глупостей про кактусы.

Он закрыл глаза. Ему стало стыдно. Не за то, что он плохо учится. За то, что он занял чужое место. Кто-то другой, кто правда старается, кто правда знает окружающий мир, мог бы висеть на доске. А висит он, Вовка Сидоров, с тройкой по предмету, который терпеть не может.

Он закрыл глаза и провалился в темноту.

Ему приснилось, что он снова сидит в классе. Но класс был пустой. Парты стояли неровно, на доске не стёрли пример, у окна валялся забытый портфель. За окном было темно, хоть глаз выколи. Лампы не горели. Доска почёта тускло светилась, будто сама по себе. Вовка подошёл ближе. Фотографии на ней были чёрно-белые, как старые газеты. Его фотография посередине, в новой рамке, почему-то цветная. Он вгляделся в неё. На фотографии он был маленький, в первом классе, с огромным букетом цветов. Вовка не помнил этого снимка. Он вообще не помнил, чтобы его фотографировали с цветами.

Из угла, из темноты, вышел кто-то. Вовка не видел лица, только силуэт. Высокий, худой, в чём-то светлом.

— Ты кто? — спросил Вовка. Голос у него сел от неожиданности.

— Я — ты, — сказал силуэт. — Тот, кто мог бы быть.

— А я?

— А ты тот, кто есть.

— Почему моя фотография на доске?

— Потому что ты туда попал.

— За что? За тройку по окружающему миру? За то, что перепутал верблюда с дромедаром?

— За то, что старался, — сказал силуэт. — Просто не замечал этого.

— Я не старался, — сказал Вовка. — Я делал, что просили. Иногда. Не всегда.

— Этого достаточно, — сказал силуэт.

— А как же отличники? Они стараются больше.

— Отличники стараются больше, — согласился силуэт. — Но и ты стараешься. По-своему. Ты не бросил окружающий мир, хотя он тебе не даётся. Ты не начал списывать у отличников. Ты пытаешься сам. Это уже много.

— Я не хочу быть на доске почёта, — сказал Вовка. — Я хочу быть собой.

— А это не одно и то же? — спросил силуэт.

Вовка не ответил. Силуэт растаял. Вовка остался один. Он смотрел на доску, и вдруг фотографии начали меняться. Улыбки становились грустными, рамки трескались, подписи исчезали. Он подошёл к своей фотографии, хотел снять её, но рука прошла сквозь стекло. Фотография вспыхнула, загорелась, рассыпалась в пепел.

Он проснулся. В классе было шумно. Урок кончился, все собирали портфели, стучали стульями, громко разговаривали. Колька уже стоял у выхода.

— Ты чего спал? — спросил Колька. — Тётя Надя на тебя смотрела.

— Устал, — сказал Вовка. Ему было стыдно, что он уснул на уроке.

— Давай, собирайся.

Вовка встал, взял портфель, подошёл к доске почёта. Фотографии висели на своих местах. Иванова Лена, Петров Коля, Сидорова Оля, Кузнецов Дима. Никакого Сидорова Вовы. Никакой клетчатой рубашки. Никакой улыбки. Только привычные лица отличников, которые смотрели на него с высоты своего знания.

— Приснится же такое, — сказал он.

— Что? — спросил Вадик, застёгивая рюкзак.

— Сон. Будто я на доске почёта, а у меня тройка по окружающему миру.

— Будешь, — сказал Вадик. — Подрастёшь. И тройку исправишь.

Вовка улыбнулся. Не широко, не по-срочному, а своей обычной кривой улыбкой, в которой и радость, и смущение, и надежда.

— Исправлю, — сказал он. — Обязательно.

Колька хлопнул его по плечу. Они вышли из школы. На улице было серо, моросил дождь, дул холодный ветер. Вовка поднял воротник куртки и пошёл домой.

Он думал о своём сне. Странный сон. Доска почёта, чужая рубашка, зачёсанные волосы, силуэт из темноты. И фотография, которая вспыхнула и рассыпалась. Он не знал, к чему всё это. Может, к тому, что не надо завидовать отличникам. Может, к тому, что надо стараться, даже если не получается. Может, просто так, без причины.

Дома он сел за стол, открыл учебник по окружающему миру. Нашёл главу про пустыни. Прочитал про Сахару, про верблюдов, про кактусы. Закрыл учебник. Открыл снова. Прочитал ещё раз.

— Вовка, ты чего? — спросила мама, заглядывая в комнату.

— Окружающий мир учу, — сказал Вовка. — А то у меня тройка.

— Зато на доску почёта попасть можешь, — улыбнулась мама.

— Не надо, — сказал Вовка. — Я лучше четвёрку получу.

Мама не поняла, но не стала спрашивать. Она закрыла дверь. Вовка остался один. Он снова открыл учебник. И в первый раз за долгое время ему стало интересно, где находится Сахара, чем верблюд отличается от дромедара и кактусы на самом деле растут не в Антарктиде, а в пустыне.

Глава 17

Вовка и самый бесполезный предмет

Вовка сидел на уроке истории и смотрел в окно. За окном было серое небо, мокрый асфальт, голые деревья. Вовка считал ворон. Одна, две, три. На четвёртой сбился. Ворона улетела. Учительница, Татьяна Викторовна, рассказывала про древних греков. Про каких-то полководцев, про битвы, которые были тысячи лет назад. Вовка слушал, но ничего не запоминал. Слова влетали в одно ухо и вылетали из другого. Как ветер. Как вода. Как всё, что неинтересно.

Он думал о своём. О том, что после уроков они с Колькой пойдут во двор гонять мяч. О том, что мама обещала купить пиццу на ужин. О том, что завтра пятница, а послезавтра суббота, и не надо в школу. Хорошо. А история? История была далеко. Где-то там, в прошлом, где не было ни пиццы, ни футбола, ни субботы.

— Сидоров, — сказала Татьяна Викторовна. — Перечислите причины греко-персидских войн.

Вовка встал. Помолчал. Почесал затылок. Причины? Какие причины? Он не помнил ни одной. В голове пусто, как в портфеле после каникул. Только вороны летают.

— Не знаю, — сказал он.

— А что вы знаете? — спросила Татьяна Викторовна.

— Я знаю, что это было давно, — сказал Вовка.

— Давно, — согласилась Татьяна Викторовна. — И что?

— И теперь не важно, — выпалил Вовка.

В классе засмеялись. Колька Гусев засмеялся громче всех. Вадик засмеялся тоже. Даже Маша Фёдорова, которая никогда не смеялась на уроках, прыснула в кулак.

Татьяна Викторовна посмотрела строго. Сняла очки, протёрла их, снова надела.

— Садитесь, два, — сказала она.

Вовка сел. Открыл учебник, закрыл. Ему было обидно. Не за двойку — за двойки он уже привык. Ему было обидно, что его не поняли. Он же правду сказал. Зачем учить то, что не пригодится? Он не собирается быть историком. Он не собирается воевать с греками. Он вообще не собирается воевать. Он хочет быть водителем. Или программистом. Или кем-то, кто не помнит даты битв.

На перемене Колька подошёл и хлопнул по плечу.

— Ты даёшь, — сказал он. — «Теперь не важно». Ты бы ещё Татьяне Викторовне сказал, что она зря работает.

— Пусть работает, — сказал Вовка. — Но историю я учить не буду.

— А экзамен?

— Какой экзамен? Нам ещё два года до экзаменов.

— Два года пролетят быстро, — сказал Колька. — А ты так и будешь «не важно».

Вовка отмахнулся.

Дома он сидел за столом, ковырял вилкой макароны. Мама спросила:

— Что случилось? Двойку получил?

— Двойку, — сказал Вовка.

— По какому предмету?

— По истории.

— Опять? — спросила мама. — Ты её не любишь, я знаю. Но зачем говорить учительнице, что это не важно?

— А разве важно? — спросил Вовка. — Мам, ну скажи честно. Ты в жизни помнила даты? Ты помнишь, когда было Куликовское сражение?

— Я не помню, — честно сказала мама. — Но я знаю, что оно было. И знаю, что русские победили.

— А зачем тебе это?

— Чтобы знать, что мои предки победили. Чтобы гордиться.

Вовка замолчал. Он не думал о предках. Он думал о себе.

На следующий день он пришёл в школу с твёрдым намерением. На уроке литературы, когда учительница спросила, почему нужно читать классику, он поднял руку.

— Не нужно, — сказал он. — Классика скучная, сложная, написана непонятным языком. Зачем мне это? Я не буду филологом.

Учительница удивилась. Она даже отложила книгу. Это была Анна Николаевна, добрая, в цветных очках.

— А кем ты будешь? — спросила она.

— Не знаю, — сказал Вовка. — Но точно не филологом.

— А что, только филологам нужно читать? — спросила Анна Николаевна. — А человеку, который хочет быть образованным, не нужно? А человеку, который хочет понимать других, не нужно? А человеку, который хочет знать, откуда взялись слова, которые он говорит, не нужно?

— Слова взялись из словаря, — сказал Вовка.

— А словарь кто написал?

— Учёные.

— А они откуда взяли слова?

— Не знаю, — сказал Вовка.

— Из книг, — сказала Анна Николаевна. — Из классики. Наши предки говорили так, как говорили, потому что читали. Ты говоришь так, как говоришь, потому что они читали.

Вовка задумался. Он не думал об этом раньше.

— Садитесь, — сказала Анна Николаевна. — Подумайте.

Вовка сел. Думал до конца урока. Но ничего не придумал.

В субботу он написал сочинение. Не по заданию, а так, для себя. Тема была: «Самый бесполезный предмет в школе». Вовка сел за стол, взял ручку, открыл тетрадь. Написал: «Я считаю, что самый бесполезный предмет — это история». Задумался. Дописал: «А ещё литература». Потом подумал и дописал: «И рисование, и музыка, и ОБЖ».

Он написал три страницы. Про историю: зачем учить даты, которые никто не помнит? Про литературу: зачем читать толстые книги, когда есть краткое содержание? Про рисование: зачем учиться рисовать, если ты не художник? Про музыку: зачем учить ноты, если ты не музыкант? Про ОБЖ: зачем учить правила безопасности, если правила и так понятны?

Вовка перечитал. Исправил ошибки. Переписал на чистовик.

В понедельник он пришёл в школу, подошёл к Анне Николаевне.

— Я написал сочинение, — сказал он. — Не по заданию. Просто так.

Анна Николаевна взяла, прочитала. Читала долго. Вовка стоял, ждал. В классе было тихо, только часы тикали.

— Интересно, — сказала Анна Николаевна. — Но я не могу поставить тебе пятёрку.

— Почему? — спросил Вовка.

— Потому что ты не упомянул русский язык.

— А что русский язык? — спросил Вовка.

— Русский язык полезный?

— Конечно. Я на нём говорю, пишу, читаю.

— А математика?

— Тоже полезная. Деньги считать надо.

— А физкультура?

— Мы двигаемся. Это полезно.

— А история?

— Бесполезная, — твёрдо сказал Вовка.

— А литература?

— Бесполезная, — повторил Вовка. — Краткое содержание есть в интернете.

Анна Николаевна посмотрела на него поверх очков.

— Его не было, когда писали классику, — сказала она.

— Зато есть сейчас, — сказал Вовка.

Анна Николаевна вздохнула.

— Принеси завтра дневник, я поставлю тебе за сочинение четвёрку. За смелость. Но ты не прав.

Вовка ушёл. Ему было обидно.

Через неделю у них был урок истории. Татьяна Викторовна заболела. Пришёл завуч. Не молодой, не старый, в сером костюме. Он не стал рассказывать про греков. Вместо этого он принёс карту — большую, старую, свёрнутую в трубу.

— Кто знает, где находится наша страна? — спросил он.

Вовка поднял руку. Он хотел ответить, чтобы показать, что он не такой уж бесполезный.

— Здесь, — сказал он и показал на карту пальцем. Ткнул куда-то в середину.

— А границы? — спросил завуч.

— Тоже здесь, — неуверенно сказал Вовка.

— А с кем граничит?

Вовка задумался. С кем граничит? С Китаем? С Монголией? С Казахстаном? Он не знал.

— Не знаю, — сказал он.

— А соседние страны?

— Тоже не знаю.

— А моря?

— Вообще не знаю, — сказал Вовка.

— Чёрное море знаете? — спросил завуч.

— Чёрное знаю, — обрадовался Вовка.

— Чёрное море у нас южная граница. А где ещё?

Вовка молчал.

Завуч закрыл карту. Свернул, убрал в стол.

— Плохо, Сидоров. Очень плохо. Не знать историю своей страны — это стыдно. Не знать географию — тем более. Вы живёте в этой стране, дышите этим воздухом, пьёте эту воду. А не знаете, с кем делите землю.

Вовке стало стыдно. Не за то, что он не знает границы. А за то, что он не мог ответить. Он смотрел на стол, за которым спрятали карту, и думал: а ведь правда, стыдно. Он живёт в этой стране. Его дом здесь. Его школа здесь. Его друзья здесь. А он не знает, что рядом. И это было стыднее, чем двойка по истории.

В тот день он пришёл домой, сел за компьютер. Открыл карту. Посмотрел. Запомнил. С кем граничит наша страна? С Китаем, Монголией, Казахстаном, Украиной, Беларусью, Польшей, Литвой, Латвией, Эстонией, Финляндией, Норвегией, Северной Кореей, Японией — морем. С США — тоже морем. А ещё с Абхазией и Южной Осетией, но это сложно.

Вовка запомнил не всё, но многое.

Потом он открыл учебник истории. Нашёл главу про греков. Прочитал. Оказывается, греки воевали за свою землю. Не за чужую — за свою. За дома, за семьи, за свободу. Как наши когда-то. Как все, кто защищает своё.

Вовка читал и думал. Может, история не такая бесполезная? Может, надо знать, чтобы понимать. Почему люди воюют. Почему мирятся. Почему переезжают. Почему остаются.

На следующем уроке он поднял руку.

— Я хочу ответить, — сказал он.

Татьяна Викторовна удивилась. Она уже привыкла, что Вовка молчит.

— На какой вопрос? — спросила она.

— Вы спрашивали про греко-персидские войны. Я выучил.

— Ну, попробуйте, — сказала Татьяна Викторовна.

Вовка встал, прокашлялся. И начал. Он рассказывал не очень складно, иногда запинался, иногда смотрел в потолок, вспоминая. Но рассказал. Причины — три. Ход войны — перечислил основные битвы. Результат — греки победили.

— Четыре, — сказала Татьяна Викторовна. — За старание.

Вовка сел. Ему было мало пятёрки. Но достаточно удовлетворения. Он понял: бесполезных предметов не бывает. Бывают ленивые ученики. Бывают те, кто не видит смысла. А смысл есть. Просто он не всегда на поверхности. Иногда он глубоко. Как корни у деревьев. Не видно, но без них дерево упадёт.

Вечером он сидел за столом. Мама готовила ужин.

— Сегодня я получил четыре по истории, — сказал Вовка.

— Молодец, — сказала мама. — А говорил, предмет бесполезный.

— Говорил, — вздохнул Вовка. — Но, наверное, ошибался.

— Не наверное, а точно, — сказала мама.

Вовка не спорил. Он открыл учебник и прочитал следующий параграф. Про римлян.

Глава 18

Вовка и древо семьи

Вовка сидел за столом и смотрел на чистый лист бумаги. Учительница по окружающему миру дала задание на выходные: нарисовать древо своей семьи. Не просто родителей и бабушек с дедушками, а попробовать узнать что-то о прабабушках и прадедушках.

— Спросите у родителей, — сказала она. — У кого есть старые фотографии, принесите в школу. Это важно — знать свои корни. Человек без прошлого — как дерево без корней. Оно упадёт при первом же ветре.

Вовка не понимал, зачем ему эти корни. Он не дерево, он человек. У него есть ноги, чтобы стоять. Но задание есть задание. Он взял ручку, нарисовал в центре кружок, написал «Я, Вовка Сидоров». Над собой нарисовал два кружка — маму и папу. Ещё выше — два кружка: бабушку и дедушку по маминой линии, и ещё два — бабушку и дедушку по папиной. Получилось семь кружков. Семь имён. Вовка посмотрел на лист, подумал.

— Готово, — сказал он и показал маме.

Мама мыла посуду, вытерла руки, взяла лист, посмотрела.

— Это всё? — спросила она.

— А что ещё?

Мама села на стул, вздохнула.

— А прабабушки? А прадедушки? Они тоже были. Без них тебя бы не было. Они родили бабушек и дедушек, а бабушки и дедушки родили нас.

— Я их не знаю, — сказал Вовка.

— Надо узнать. Садись, я расскажу.

Мама достала с полки старый альбом. Альбом был потрёпанный, с выцветшей обложкой. Когда-то он был красным, а теперь стал розовато-серым. Внутри — чёрно-белые фотографии, пожелтевшие от времени, с загнутыми уголками. Картонные страницы шуршали, когда мама их переворачивала.

— Вот, — сказала мама, показывая на женщину в платке. — Это твоя прабабушка Анна. Мамина мамина мама. Моя бабушка, твоя прабабушка.

— Долго говорить, — сказал Вовка.

— Привыкай, — сказала мама. — Она жила в деревне под Тверью. Работала в колхозе. Целыми днями в поле, а вечером — дома, у печки. Вырастила пятерых детей. Похоронила мужа на войне, он не вернулся с фронта. Сама умерла в девяносто два года.

— Долго жила, — сказал Вовка.

— Долго. Трудно.

Вовка посмотрел на фотографию. Женщина смотрела строго, без улыбки. Лицо у неё было усталое, морщинистое, руки — в работящих жилах. На ней был тёмный платок, завязанный узлом под подбородком. Что-то в этом лице было знакомое. Может, губы. Или разрез глаз. Вовка вгляделся, потом посмотрел на маму. У мамы такие же глаза.

Анна потеряла мужа в сорок третьем. Он ушёл на фронт в сорок первом, писал письма, обещал вернуться. Приходила похоронка. Чёрная бумажка, казённые слова: «Ваш муж пал смертью храбрых». Анна осталась одна с пятью детьми. Самому старшему было двенадцать, самому младшему — полгода. Она не сдалась. Работала в поле, заготовляла дрова, чинила крышу. Дети выжили. Выросли. Разъехались. Анна осталась в деревне, одна. Доживала свой век в маленьком доме с печкой. Умерла тихо, во сне.

— А это кто? — спросил Вовка, показывая на мужчину в военной форме. Фуражка, ремень, сапоги. Молодой, с небольшими усами, почти как у Вовкиного дяди. Усы были аккуратные, подстриженные.

— Это твой прадедушка Пётр. Папин дедушка, а твой прадедушка. Он работал на заводе, делал детали для самолётов. В войну завод эвакуировали на Урал, он поехал вместе с ним. Вернулся через пять лет. У него была медаль «За доблестный труд».

— А на войне он был?

— Нет. Его не взяли, потому что нужен был на заводе. Он говорил: «У меня тоже война была. Только моя война — станок». Он простаивал у станка по двенадцать часов в сутки, иногда больше. Спал тут же, в цехе. Мечтал вернуться домой, увидеть жену, дочь. Вернулся. Жена его не узнала — похудел, поседел. Но обняла, заплакала. Прожили они ещё тридцать лет. Он умер за станком — сердце не выдержало.

Вовка смотрел на фотографию. Прадедушка Пётр стоял, выпрямившись, как солдат. Усы аккуратные, взгляд серьёзный. На груди — медаль. Вовка подумал: у него самого такие же уши — чуть оттопыренные. Как у прадедушки Петра. Смотрел долго, будто запоминал. Потом спросил:

— А это кто?

А это — прабабушка Мария. Мамина папина мама. Моя бабушка по отцу. Она была врачом. В войну работала в госпитале, вытащила с того света сотни солдат. Молоденькая, девятнадцати лет, она делала операции, перевязывала раны, спорила со смертью. Некоторые солдаты называли её «сестричка» — она была старшей медсестрой. Войну прошла от первого дня до последнего. После войны вернулась в свою деревню, работала в больнице. Её помнили и уважали. Когда она умерла, полдеревни пришло прощаться.

А это — прадедушка Николай. Мамин папин папа. Он строил железные дороги. Его бригада проложила путь через всю нашу область. Он работал на стройке, в дождь, в снег, в жару. Спал в палатках, питался сухим пайком. Но никогда не жаловался. Когда построили железную дорогу, он встал на рельсы и сказал: «Теперь я счастлив». Умер через год. От той же стройки, от того же камня, от той же усталости.

— Вот, — сказала Вовка. — Вижу.

— Вот прабабушка Екатерина. Папина мамина мама. Она работала в школе, учила детей русскому и литературе. Сама писала стихи. Не издала ни одного сборника, но стихи у неё были хорошие. Про любовь, про жизнь, про войну. Папа помнит их наизусть. Может, расскажет, попроси.

Вовка кивнул.

Мама перевернула страницу.

— Это прадедушка Григорий. Папин папин папа. Он был сапожником. Шил сапоги для всей деревни. Говорят, его сапоги носились годами. Он умер и похоронил своё мастерство. Никто не научился делать так же. Даже папа не умеет.

— А это — прабабушка Вера. Мамина мамина мама? Нет, уже другая линия, не запутайся.

Вовка запутался. Кружков было много. Имён много. Дат много. Он смотрел на фотографии, и перед ним возникали лица: серьёзные, усталые, редко улыбающиеся. Никто не улыбался на старых фото. Вовка подумал: может, тогда не принято было улыбаться? Или жизнь была слишком серьёзной, чтобы улыбаться?

Он взял чистый лист и начал рисовать древо заново. Теперь он знал больше. Подписывал кружок за кружком. Бабушки, дедушки, прабабушки, прадедушки. Запутался, переспросил у мамы. Мама подсказала.

— Я устал, — сказал Вовка. — Их слишком много.

— Их никогда не бывает слишком много, — сказала мама. — Это твоя семья.

Вечером Вовка пришёл к бабушке. Бабушка сидела в кресле, смотрела телевизор. Увидела альбом, улыбнулась.

— Древо рисуешь? — спросила.

— Рисую. Расскажи про своих родителей.

Бабушка помолчала. Посмотрела в окно, потом на Вовку.

— Моя мама, твоя прабабушка Анна, работала в поле. Я её редко видела — уходила рано утром, возвращалась поздно вечером. Я росла с бабушкой, со своей бабушкой, твоей прапрабабушкой.

— У меня есть прапрабабушка? — удивился Вовка.

— Была. Её звали Акулина. Она прожила сто лет. Сто лет, представляешь? Она помнила царя, помнила войну, помнила революцию, помнила, как строили первый трактор на их заводе.

Вовка не мог представить. Сто лет — это целая вечность. Десять раз по десять лет. Двадцать раз по пять лет. Он прожил всего десять. А она — сто.

— Что она делала?

— Жила. Работала. Пела песни. Помню, как она пекла хлеб — вся деревня сбегалась на запах. У неё была любимая песня про рябину. Когда она пела, все замолкали. Даже дети.

— А какой был хлеб?

— Душистый, с хрустящей коркой. Я его запомнила на всю жизнь. Не знаю, из какой муки она пекла, но вкус был необыкновенный. Я потом пробовала разные сорта — такого больше не встретила.

Бабушка замолчала. Вовка ждал.

— Расскажи ещё, — попросил он.

— Не помню. Было давно. А ты записывай, что я говорю. А то забудется. Я уже многое забыла, возраст. И ты забудешь. Если не запишешь.

Вовка записывал. Всё записывал. Как прабабушка Анна потеряла мужа на войне. Как прадедушка Пётр поднимал мешок с цементом одной рукой. Как прабабушка Мария вытаскивала солдат из госпиталя. Как прабабушка Екатерина писала стихи, которые никто не издал. Как прапрабабушка Акулина пекла хлеб на всю деревню.

На следующий день он пришёл в школу с большим листом. На листе было нарисовано древо. Не семь кружков, а тридцать. С именами, с фамилиями, с датами. Где мог — написал, кем работали предки. Где не знал — оставил пустое место, пообещал себе заполнить. Про каждого — краткая запись: кем работал, где жил, сколько прожил. Чем запомнился.

— Это что? — спросил Колька Гусев, заглядывая через плечо.

— Моя семья, — сказал Вовка.

— Такая большая?

— Оказывается, большая. А у тебя?

— У меня только мама и папа. И бабушка с дедушкой. А прабабушка умерла, я её не помню.

— Ты спроси у родителей, — сказал Вовка. — Может, они помнят.

Учительница ходила между рядами, смотрела работы. У некоторых были только родители и бабушки с дедушками. У некоторых — пара прабабушек. У Вовки было тридцать кружков.

— Сидоров, — сказала она. — Это вы сами рисовали?

— Сам. Мама и папа помогали.

— А даты откуда?

— Из альбома. Там на обратной стороне фотографий подписаны. На некоторых карандашом, на некоторых чернилами.

Учительница взяла лист, поднесла к свету.

— Молодец, — сказала она. — Это и есть древо семьи. Не просто имена, а история. История твоей семьи.

— Я хочу узнать больше, — сказал Вовка. — Про прадедушку Петра и его медаль. И про прабабушку Екатерину и её стихи.

— Узнавай, — сказала учительница. — История семьи никогда не кончается. Каждый день ты узнаёшь что-то новое. Про живущих. Про ушедших.

Вечером Вовка сидел за столом, перебирал старые письма, которые нашёл в комоде. Письма были пожелтевшими, с потёртыми краями, некоторые — в мелких пятнах. Где-то — каллиграфический почерк с завитушками, где-то — торопливые каракули солдатские. Вовка читал с трудом, иногда останавливался, переспрашивал у мамы. Письма были с фронта, из госпиталя, с заводов. Писем было много. В каждом — жизнь. Одна жизнь. Чья-то.

Кто-то писал: «Мама, я жив». Кто-то: «Жена, жди, я скоро». Кто-то: «Дети, не слушайте бабушку, учитесь». Кто-то: «Товарищи, мы победим, я знаю».

Вовка понял, что жизнь нескольких десятков людей, которые жили когда-то, сложилась в его жизнь. Именно такую, какая она есть. Не хуже и не лучше. Другой бы не было. Он не закончил древо. Оно осталось неполным. Наверное, оно никогда не будет полным. Всегда останется пустое место, которое нужно заполнить.

Но Вовка понял главное: его семья — это не мама, папа и бабушка с дедушкой. Это десятки людей, которые жили, работали, любили, страдали и радовались. И все они передали ему что-то своё. Не только гены, но и память. Не только внешность, но и характер. Поэтому он — это не просто Вовка Сидоров. Он — продолжение целой истории. И он не имеет права её прерывать.

Через неделю он принёс в школу ещё один лист. Там была новая дата и новая фотография — выцветшая, пожелтевшая, почти прогнившая на сгибах. На ней была девушка в сарафане, на фоне берёзы. Девушка улыбалась. Первая улыбка на его семейных фотографиях.

Вовка подписал: «Акулина, прапрабабушка, 1895 год».

— Теперь у меня есть прапрабабушка, — сказал он.

— А что ты знаешь о ней? — спросила учительница.

— Она пекла хлеб. Вкусный. И пела песни про рябину.

— Этого достаточно, — сказала учительница.

Вовка улыбнулся. Поставил лист на стол. На древе прибавилось ещё одно имя.

— Теперь я знаю, — сказал он.

— Что? — спросила учительница.

— Что я не один. У меня есть прошлое. А значит, будет и будущее.

Она улыбнулась.

— Молодец, Сидоров. Пять.

Глава 19

Вовка и выпрошенная четвёрка

Вовка получил тройку по контрольной по математике. Не двойку, не кол, а тройку. Твёрдую, жирную, с двумя палочками. Марья Ивановна поставила её красной ручкой, обвела кружком и подписала: «Не старался». Вовка смотрел на тройку и не мог поверить. Он же учил. Он же решал дома примеры. Он же старался. Просто перепутал знак в последнем примере. Из-за одного плюса вместо минуса — вся работа насмарку.

— Несправедливо, — сказал он.

— Что? — спросил Колька, сидевший рядом.

— Тройка. Я же почти всё решил.

— А учительница говорит, не старался.

— Она не права.

— Спорь с ней, — сказал Колька. — Удачи.

Вовка не стал спорить. Он взял дневник, вышел из класса и побрёл домой. На душе было муторно. Ему нужна была четвёрка. Потому что мама обещала купить конструктор, если в четверти будут одни четвёрки и пятёрки. А тут — тройка. Конструктор уплывал из рук, как корабль в открытое море. Вовка представил коробку, сто деталей, космический корабль. И всё мимо.

Дома он бросил дневник на стол.

— Мам, — сказал он. — У меня тройка.

— По какому предмету? — спросила мама.

— По математике.

— А ты говорил, что всё знаешь.

— Так и знаю. Просто перепутал знак.

— Знак — это тоже ошибка.

— Но из-за одного знака — тройка?

Мама вздохнула, не стала спорить.

Весь вечер Вовка думал о контрольной. Спать лёг с мыслью: надо что-то делать. Конструктор не купят, если не исправить оценку.

На следующий день он пришёл в школу раньше всех. Ждал Марью Ивановну у двери кабинета. Она пришла за пять минут до звонка.

— Марья Ивановна, — сказал Вовка.

— Сидоров? — удивилась учительница. — Ты чего так рано?

— Поговорить надо.

— Заходи.

Они зашли в класс. Марья Ивановна села за стол, положила сумку, достала журнал.

— Слушаю, — сказала она.

— Марья Ивановна, — начал Вовка. — А можно мне переписать контрольную?

Учительница подняла голову.

— Зачем?

— Четвёрку хочу, — выпалил Вовка и тут же покраснел. Уши стали горячими, как печка.

— А ты знаешь материал?

— Знаю, — сказал Вовка. — Честное слово, знаю. Я вчера дома всё перерешал. Ни одной ошибки.

— Тогда почему написал на тройку?

— Ошибся. В последнем примере перепутал знак.

— Из-за одного знака тройка не ставится. У тебя было ещё две ошибки.

— Какие? — удивился Вовка.

— Найди сам. Работа у тебя.

Марья Ивановна снова уткнулась в журнал. Вовка постоял, подождал, потом спросил:

— Так можно переписать?

Марья Ивановна сняла очки, протёрла стёкла, снова надела. Посмотрела на Вовку долгим взглядом.

— Знаешь, Сидоров, есть два способа получить хорошую оценку. Первый — выучить и написать. Второй — выпросить. Как ты думаешь, какой честный?

— Первый, — сказал Вовка.

— А ты какой выбрал?

— Я выучу, — быстро сказал Вовка. — Я уже выучил. Приходите завтра, перепишу.

— Ладно, — кивнула Марья Ивановна. — Приходи завтра после уроков. Перепишешь. Но смотри: если ошибёшься — останется тройка. Договорились?

— Договорились, — сказал Вовка и вылетел из класса.

Дома он сел за стол, открыл учебник. Пять примеров, три задачи. Он всё это уже решал вчера. Но теперь решил ещё раз. Медленно, вдумчиво, проверяя каждый знак. Потом ещё раз. И ещё. Ошибок не было. Вовка даже проверил обратным действием. Всё сходилось.

— Мам, — сказал он маме. — Завтра переписываю контрольную.

— А зачем? — спросила мама. — У тебя тройка.

— Четвёрку хочу.

— Зачем?

— Конструктор, — сказал Вовка. — Ты обещала.

— Обещала, — кивнула мама. — Но за четвёрку в четверти, а не за одну переписанную контрольную.

— Будет четвёрка в четверти, — твёрдо сказал Вовка. — Я исправлю.

Мама улыбнулась и не стала спорить.

На следующий день Вовка пришёл в школу за час до конца уроков. Сидел в классе, ждал. Колька заглянул, спросил:

— Ты чего здесь?

— Марью Ивановну жду.

— Зачем?

— Контрольную переписывать.

— Удачи, — сказал Колька и ушёл.

Марья Ивановна пришла ровно к звонку. Увидела Вовку, кивнула.

— Ну, Сидоров, — сказала она. — Готов?

— Готов, — сказал Вовка и сел за парту.

— Диктуй.

Вовка начал диктовать. Первый пример. Второй. Третий. Марья Ивановна слушала, иногда кивала, иногда записывала. Глаза не поднимала.

— Четвёртый, — сказал Вовка.

— Диктуй.

Он продиктовал. Без ошибок.

— Пятый, — сказала Марья Ивановна.

Вовка запнулся. Вспомнил, где ошибся в прошлый раз. Знак. Важно не перепутать знак. Плюс, минус, плюс. Он повторил про себя, выдохнул и продиктовал. Правильно.

— Задачи, — сказала Марья Ивановна.

Вовка продиктовал задачи. Три штуки. С пояснениями, с ответами. Голос звучал ровно, без дрожи.

— Всё, — сказал он.

Марья Ивановна отложила ручку, посмотрела на него. Долго. Вовка не выдержал, опустил глаза.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Четыре.

— А почему не пять? — спросил Вовка и тут же пожалел. Голос прозвучал жалобно, по-ребячьи.

— Потому что вчера была тройка, — сказала Марья Ивановна. — За одну ночь нельзя перепрыгнуть на две оценки. Это нечестно по отношению к тем, кто учился весь год.

— А если бы я выучил раньше? — спросил Вовка.

— Тогда была бы пятёрка с первого раза, — сказала учительница. — Иди, Сидоров. Четвёрка у тебя есть. Конструктор покупай. Но помни: оценку не выпрашивают. Её зарабатывают.

Вовка взял дневник, вышел из класса. На душе было странно. И радостно, и обидно, и стыдно. Четвёрку он получил. Конструктор теперь будет. Но что-то внутри царапало. Может, потому, что он выпрашивал. Почти выпрашивал. Самую малость. А хотелось заработать. Честно. Сразу.

Дома он показал маме дневник.

— Четыре, — сказала мама. — Молодец.

— Не совсем, — сказал Вовка.

— Почему?

— Я выпрашивал.

— Как это?

— Пришёл к Марье Ивановне, попросил переписать.

— И что?

— Она разрешила. Но сказала, что выпрашивать — это нечестно.

— А если честно?

— Честно — это учить сразу. И сдавать с первого раза.

Мама обняла его.

— Ничего, — сказала она. — В следующий раз будет с первого раза.

— Буду стараться, — сказал Вовка.

Конструктор ему купили. Космический корабль на сто деталей. Вовка собирал его три дня. Когда собрал, поставил на полку. Смотрел и думал: конструктор — это здорово. А четвёрка, которую не выпросил, а заработал сам — это ещё лучше. Но и эту четвёрку он почти заработал. Сам. Без подсказок. И это тоже чего-то стоит.

Через месяц была следующая контрольная. Вовка готовился целую неделю. Пришёл, написал, не ошибся ни разу.

— Пять, — сказала Марья Ивановна.

Вовка не попросил переписать. Не выпрашивал. Просто взял пятёрку, улыбнулся и пошёл домой. Конструктор уже стоял на полке. Но новая пятёрка грела сильнее, чем сто деталей космического корабля.