Вероломная вирология Лары

Глава 1

Та весна стала последней для многих. Едва не став таковой для репутации науки. И не одной лишь отечественной вирусологии, вскоре переименованной в вирологию в более полном согласии, если и не со скромными (как оказалось!) успехами обеих, то—с античным словообразованием. Как и о реальности в сравнении с материей «темной», оказалось, что, зная весьма много о вирусах, мы почти ничего о них не знаем. Практические же успехи—подобно созданию и вкручиванию лампочек вне верного ведения о природе электромагнитных волн и взаимодействий вообще—расходились с неполным постижением таксономии вирусов, вирин-виридов, а зиждились все более на самоотверженности медиков. Сутками не зная сна и заведомо подвергая организм перегрузкам, стрессу и риску заражения, они бесстрашно шагали в бездну неведения сведущих, помимо спасения жизней собирая еще и бесценный эмпирический материал.

Косвенно к таковым подвижникам, пусть и невольно, можно отнести Лару. Тихую, неприметную Лару, о течении чьей жизни (а вскоре—и болезни) мало кто догадывался, как весьма немногие были потрясены ее скорой, внезапной, наглой кончиной. А, между тем, дивиться стоило многому!

О нет, разумеется, не тому, что в редкие эпизоды посещения своей подопечной психиатры (вот и открылась первая тайна для еще не изможденного читателя; наиболее же стойкие вознаграждены будут сполна), проявив известную чуткость да внимательность, могли без труда—и не без изумления—оценить модальность ее досуга, в частности, выбора книг: двухтомник «Былого и дум», вклейки среднеанглийской поэзии Чосера, «Маленький Принц» и «Золушку» во французских оригиналах… На что посетители деликатно отмалчивались, словно видели в подобном «неприличном» выборе некое упущение, даже угрозу, если не для своих карьер, то всяко—для профессии. Которая тоже ведь известна «хромотой тестов», ускользающим определением нормальности при сохранном интеллекте пациентов и собственной склонности к частой смене агрегат-классификаций в своих мануалах. Чего еще ожидать от парадигматической чехарды, метаний меж mind-body equivalence, дарвинистской теорией игр для клеток и тканей, и упором на архитектонику мозга с акцентом на доли и зоны безотносительно от их связей?

Куда большим вниманием пользовались связи на уровне аксонов и синапсисов, что вполне пригодилось для диагносцирования у Лары деменции—не то как накопительное следствие применения препаратов, не то как один из побочных эффектов абстиненции, что могло указывать на парадоксальную необходимость в увеличении дозы. Когда она все чаще стала обнаруживать позывы к падению в обморок и забвению мудрено-архаичных текстов молитв, а тремор как аспект дискинезии требовал либо исключения всякого из роковой тройки нейролептиков, либо введения новых сочетаний, ее лечащая ограничилась ссылкой на опыт: мол, готовьтесь—время близко…

Как это—готовиться?! И это все, что может присоветовать наука? Это ли сумма исканий, надежда для любящих? О да, имеются и таковые в век охлаждения, перекочевывания в Doom Conferencing, вожделения личного комфорта паче безопасности для близких.

Ее племянник (Зайчик, как ласково звала его Лара сызмальства) места себе не находил, прошерстив Сеть в поисках решений, когда, ко всему прочему, у тети вдруг отнялись ноги, взлетела температура—и это все на фоне тревожных «сводок с фронта». А именно, борьбы с опасной стихией, пронизывающей пространство, подобно радиации. Разрывающей реальность на манер нейтронной бомбы, что поражает лишь живую силу, меняет самую жизнь, сносит институты купно с ценностными установлениями, не затрагивая имущества и объектов недвижимости, оставляя среду без внешних изменений помимо тотального опустошения, выхолощенности, почти обессмысленности…

Разузнал, в частности, что иные из «критической связки» препаратов призваны были подавлять рвотные позывы, и всякий имел одним из побочных эффектов снижение температуры. На деле же оборачивались своею противоположностью,—тем сильнее путая клиническую картину сваливания в септический шок! Может, то явилось косвенным следствием применения двух антибиотиков—так, на всякий случай, назначенных для подавления пневмококка,—что начисто выжгло микрофлору кишечника, несмотря на сопутствующий прием комплекса пробиотиков? Или, возможно, не это послужило резкому снижению аппетита, а коварный штамм, что лишает обоняния, тем самым обманывая иммунитет вдогонку к «цитокиновому шторму»? (Последний аутоиммунный атавизм в дальнейшем пересмотрен в сторону «эскалации комплексов» клеток-тканей—что, впрочем, не поспособствует росту числа и качества исследований иных взаимодействий, в том числе меж препаратами, конкурентными штаммами, котаксонами вроде фагов против бактерий и проч.)

То ли вирус и впрямь, мутировав, поумнел, а то ли представлял нечто вроде рукотворного микрокомпьютера, чья преизбыточная РНК едва ли могла явиться простой фиксацией наиболее удачных стечений. Так или иначе, неформальная максима as if (лат. ut si: «как если бы»),—а она заставляет ученых «на голубом глазу» моделировать неживые системы как живые и разумные («природа позаботилась, муравьи знают…»), отказывая в подобной промыслительности силам высшим,—словно бы сама оживала, представая этаким франкенштейном от знания.

Пусть успешное применение парацитокинола указывало на отклик ЦНС—притом, что и гипертермия могла быть связана с гипоталамусом психосоматически, независимо от виральной инвазии. Но следовало ли из сего, что она не заражена; что от вируса не только не было средств, но таковые были бессмысленны? Возможно ли в принципе было преодолеть эти: нейтропению, фебрильную кататонию, расслоенную клинику?..

Так или иначе, вне обнаружения ответов, температуру спустя пару недель побороли. Кашля же и насморка у Лары и не бывало! Что же все сие означало? Поневоле во всем этом неумолимом, непротивимом сквозило нечто мистически не/о/познаваемое. Подобно медленно падающей вазе, которую видишь, но подхватить не успеваешь, жизнь ее истаивала на глазах, а поделать никто ничего не мог. Муниципальные бригады выбивались из сил, и дело было не в циничных анекдотах о невыезде к пожилым пациентам как почти обреченным. Провалились, как сквозь землю, и частники!

В основном консультируя в режиме Doom (в самом этом наименовании сквозила обреченная предопределенность!), несколько раз наведывалась та самая участковая, особа весьма грамотная паче юного возраста—посещала вопреки протестам мужа. Если таковой имелся: трудно себе представить спокойствие супругов, в любое время рискующих «заносом». (Ах, как же сей термин созвучен «зоонозу», также участившемуся климатическим потеплением, когда зло стало особенно стохастичным и взрывным в своем зловеще-причудливом многообразии!) Замерив оксисатурацию и найдя 91-92% уровнем, «приемлемым» для сидяче-лежачего пациента, доктор удалилась с очаровательной улыбкой, сулившей нашему Зайчику шансы не только на выздоровление любимой тетушки.

Оба яруса надежды рухнули с ее внезапной смертью, грянувшей во время кормления. Пищу, прием которой и без того превратился в пытку—для Лары, чей завидный аппетит был усилен той самой роковой тройкой препаратов, которые не то продлевали, не то подтачивали ее жизненные и душевные силы,—эту самую пищу можно было расценить последним сопутствовавшим фактором. Причиной смерти? Поводом к пересмотру? Обвинению? Саморефлексии, терзаниям, бессоннице—тем самым, депрессии и, наконец, деменции, что и съели несчастную?..

А теперь он сидел в кабинете совсем другого специалиста. Разумеется, «нынче мы все» вирологи, но… Ему нужны были решения и средства иного рода. Не окажется ли, что распроклятый Doom, который многих развлек и нагрузил работой, но мало кого утешил, способен на большее? Собеседование перед заключением пользовательско-консультативного соглашения, казалось, лишь расширило круг вопросов, всколыхнув темы, о коих ранее и не «помышлялось».

—Скажите, причем ответьте сами себе: чего вы сами ждете от пользования данной опцией?—казалось, этот консультант позиционировал себя, если и не как столичный лектор, случайно занесенный ветром в местный колледж, то уж неким узко-всеведущим гуру, самотождественно уникальным в рамках своего метода, могущего знать и лучшие альтернативы.—Видите ли, здесь возможен конфликт интересов: всякие завышенные или иррелевантные чаянья заведомо обрекают на неуспех, разочарование…

—Не стоит беспокоиться, доктор…

—HotDoc. Обращайтесь ко мне сетевым авторским именем, если вас этак не смутит.

—Да-да. Так вот, главный вопрос у меня один. Кстати, и к вам у меня будет один, наиболее важный, вопрос вопросов, мета-…. Но всякий ли вопрос в принципе смогу я задать? Смогу ли задать ей?...

Консультант прищурился, видя матрицу столь же простодушную, сколь и требовательно-пытливую. Такого не проведешь, и карты лучше выложить сразу: огорченное сердце честного человека невольно, молча выдаст на-гора компромат впоследствии: что на незадачливого, наспех окрещенного в инфекционисты парамедика (возможно не вколовшего даже адреналина в рамках мер по реанимированию), что на автора приложения, зарабатывающего на горе и надежде не смирившихся.

—Доктор,—продолжая по инерции величать очередной авторитет его предполагаемым максимумом,—доктор, я пообещал. Пообещал, что найду. Понимаете? Я ей пообещал…

—Очень хорошо вас понимаю.—Хрустнув костяшками, словно пред длительной и сложной процедурой, HotDoc сфокусировал не то зрачки, не то очки на носу.—Хоть это, очевидно, игра вдолгую, путь неблизкий, и здесь вам не стоит себя корить в случае неудач. Со своей стороны, упреждая наиболее деликатный и часто повторяемый вопрос, отвечаю: сможете. Сможете спросить. Ее.

—Но я надеюсь…понимаете, этические аспекты, взгляды на одно и то же в различных…

—Конфессиях? Заверяю: речь не идет о чем-либо вроде вопрошания духов, вызова мертвых, чревовещания. Согласитесь для начала: в режиме дополненной реальности Doom условно-реальное изображение и образ, голограмма и прочее остаются эффективно неразличимыми. Желаете оспорить—предложите Тюринг-тест!

—Но каков принцип? Как могу я знать, что задаю вопросы, что общаюсь…

—Conjugate videoconferencing. Мы ведь договаривались с вами в пользовательской памятке, что мы не притязаем на восстановление чего-либо вроде «психосоматической матрицы». Мало того: таковая едва ли мыслима. То есть, звучит-то правдоподобно, и мы все давно свыклись с возможностью и даже необходимостью, и «небедные мира сего» уж полста лет как подумывают самовоспроизвестись по ту сторону Перехода как некий информационный слепок, но… Реальность такова, что проявляется человек со всеми и в разных средах многоразлично. Дело не в том, каков кто наверняка (и я тут не о восточных представлениях речь веду, тем паче что вам они могут быть неблизки), а в том скорее, как именно вы его вместите. Посему в соприкосновении с человеком, вы можете воспринимать его иначе и получить иные ответы-впечатления, нежели как «то же» сочтут другие. И в иное время, имея иной настрой, проникая в иную эпоху, культуру, ваше восприятие одного и того же психотипа может разниться—тем паче, что и он одновременно воспринимает реальность, которая может меняться. Реально и релевантно лишь то, что между вами. Остальное ненаблюдаемо, да и малоинформативно, если вообще имеет смысл. Итак, советую, начав, сосредоточиться, настроиться и не выбирать слишком отдаленного горизонта, во избежание лишней стохастики, энтропии смыслов, разброса параметров. А вот и наш Covisor!

Казалось, что название коннотирует один из наиболее, в недавнем прошлом, «злобных» штаммов вируса, коих расплодилось не менее, нежели разновидностей рака, что само по себе могло требовать адресности, специфичности, ad-hoc терапии, профилактики. И общности знания. А могло повлиять на психосоматику помимо фенотипической обусловленности либо генотипической матрицы.

—Я готов.

—Тогда мой вам «крайний» (тьфу-тьфу!) совет: сосредоточьтесь на малом—разумеется, на большем, наиболее серьезном, и без разбросу.

Очки дополненной реальности, как и ожидались, были лишь вспомогательно-трансовым средством. Все остальное вершила игра сознания и бессознательного, о коих доселе знаем куда менее, нежели о решении задачи многих тел либо сильно-запутанных квантовых систем.

Лара! Не может быть! Это ведь она… Но теперь—что скажет он ей, что ответит сама, о чем спросит? Знает ли ответ на его вопросы? Ах, да, на один-единственный вопрос: да—или нет?

—Тетя! Как ты себя чувствуешь?...Ох, дурак…нет-нет, это еще не вопрос. Я хотел сказать: как ты ощущаешь: могли мы…мы ли это…ты же понимаешь, что хотел все эти томительные месяцы и годы знать!

Это была она. Но не более «она», чем обычно: тень, согбенная тень неизменно ласковой души, обожавшей и своих близких (как бы они ни «туркали» ее за медлительную неуклюжесть, это очередное следствие приема препаратов), и домашних зверюшек («поймать и зацеловать»—одно из немногих доступных ей развлечений).

Наконец отозвалась.

—Что, Зайчик, хочешь меня спросить? Что могу я знать, когда не имела ни понимания, ни воли в том, что случилось…

—Тетушка! Лара! Ответь мне: это мы?! Это из-за нас? Мы ли недоглядели, недодали…

Он хотел продолжить: недолюбили. Недолюбили! Разве это вопрос?..

—Зайчик, ты ведь не меня—себя спрашиваешь… Прости, прощай…

Прощай, Лара! Он не подведет и сдержит слово. Найдет вирологию, пусть и не твою личную, ускользающую…