Верхние

Глава 1

Нет, ты можешь представить, чтобы люди откуда-то сверху падали? А у нас начали давеча.

Выйдешь, бывало, из полости на гульбище - каменное крыльцо, что торчит над бездной, - спешишь на смену, а там крики, паника, будто сам Шар на носу. Тела повсюду, размолотые о твердь в кашу. Бабы гульбища от крови отмывают, куски аккуратно в запас уносят - не пропадать же добру. Первый раз глянешь - с души воротит. На пятый - прикидываешь, надолго ли мяса хватит.

А ведь до тех пор мы и не знали, что наверху, прямо над нашими головами, тоже кто-то живёт. Не над гульбищами, а совсем наверху, куда нам ходу нет: там скальная порода такая скользкая, что её и вростки не берут, - наши живые каменные помощники. А вростками мы, между прочим, вгрызаемся, как в мякоть гриба, в саму плоть Тверди. А эту - не берут. Вот и не лезли.

Мир наш прост, как жёлоб: вверх да вниз. Кишками зовём пустоты, что тянутся грибными нитями сквозь толщу, - в них и живём. Полости под жильё да клети выгрызаем снастями для размягчения тверди, гульбища из нее же выращиваем, прозрачные светыши искрим, чтоб тьму разгонять. А по кишкам, век за веком, проходит Огненный Шар - сволочь такая, что плавит камень даже глубоко внутри жилых полостей. Откуда берётся, куда девается - того не ведал никто. Знали одно: перед Его приходом светыши мигают всё чаще и чаще, и надо хорониться в соседнюю кишку, разведанную загодя.

Выжившие падальцы, мы их стали кликать "верхними", - поломанные и убогие осели у нас и давай байки травить: будто есть мир за пределами нашего, где ширь беспредельная, где идёшь вперёд и не падаешь. Мы посмеивались втихаря: кто ж поверит в мир, не сдерживаемый твердью стен. Растечется такой, как протухший гриб!

А потом старшие собрали Совет и положили запрет. Троякий, как водится. Первое: наверх не лазить. Второе: убогих не слушать. Третье - и главное: во время Прохода к Шару не приближаться и не глядеть на Него, ибо кто увидит Шар вблизи, тот прежним не воротится. Если вообще воротится.

Запрет - он ведь на то и кладётся, чтобы его преступили. Это я теперь понимаю. А тогда кивал вместе со всеми.

Молодняк наслушался у костров про ширь - и на тринадцатом Затемнении Света, на веку четыреста пятьдесят пятого Прохода, полез наверх. Чтобы свалиться потом нам же на головы. Мы только останки собирали да ревели в голос. Старшие взъярились, поскидывали убогих в бездну - на свидание с их же верой, - а на нижних гульбищах вырастили шипы да ловушки. Ну хоть мяса набрали на век вперёд: нет худа без добра.

А я преступил по-своему: пригрел верхнего, сам того не ведая. Два века прожил бок о бок с напарником - Ках его звали, камнеплав, тот кто снастями для размягчения тверди пользуется. Он-то первым и открыл соседние кишки. Любопытный был, Твердь тому свидетель. Не обязательно теперь было прятаться от огненной твари.

И вот, когда перед очередным Проходом мы с ним уползали в кишку нумер два, Ках возьми и скажи: наверх полезем, там меня уже, поди, заждались. Я аж врос в толщу аки светыш. Ты, что ли, оттуда? - и пальцем наверх тычу, а сам из сумы круговерть тяну. Штука убойная - камень режет на раз, а мягкое тело и подавно. Не любили мы верхних после гибели детей. Ох, не любили.

А Ках ползёт себе, спиной ко мне. На дружбу понадеялся. Так одно дело - вместе жить, и совсем другое - детей губить, пусть и чужой верой. Не хотел я, слышишь. Припугнуть хотел. Да забыл, дурья башка, что огнивцы перед Проходом сами собой вспыхивают. Дырень в нём проделал такую, что никакие черви не срастят своей живительной влагой, хотя переломы сращивают на раз.

Нельзя так - без Совета чужую судьбу решать. Выселили бы его на глубинные уровни, и всего делов.

Лежит Ках, хрипит, и сквозь хрип молвит:

- Наверх иди. Там вся правда откроется. Об... манывают вас Старшие: и про Шар, и про предков. Предки... ваши не просто так тут очутились - и... изгнали их сверху. За то, что были слишком… - И умер.

За что "слишком" - не сказал.

Умирающий, знаешь, худого не присоветует. Повытряхивал я огнивцы из снастей, чтоб в суме не рванули, скинул тело в бездну - за спиной как раз громыхнуло: брошенные огнивцы света Шарова не сдюжили. Подкрепился на запасном гульбище Старших мясом, соврал, будто иду пособить дозорным, - и отправился. Наверх, куда ни один камнеплав не забирался.

Долго ли, коротко ли полз - а в боковом отнорке кишки нумер два наткнулся на жилье. Полость кривая, нищая, а в ней старуха из верхних. Из тех самых убогих, что Старшие вниз покидали, - одна уцелела, зацепилась за ловушку да выкарабкалась. Живёт, камень сырой сосет.

Испытала она меня, как водится, трижды. Сперва еды попросила - я отдал ей мясо, хоть у самого живот к хребту прилип. Мясо-то, может, её же товарок, - подумал я и смолчал, а она поглядела так, будто услышала. Потом спросила, кого я убил, - я не соврал. А третьим делом спросила, зачем лезу: за правдой или за прощением. Я подумал и говорю: за правдой, а прощение пусть само решает, догонять меня или нет.

Усмехнулась.

- Возьми, - говорит и суёт мне камень. Тёмный, тихий, ни искорки. - Мёртвый светыш, глухой. Света Шарова не чует, сам не вспыхнет и тебя не выдаст. Один он у меня, с самого падения берегу. Как дойдёшь до места, где две кишки в одну большую сходятся, - не свети им. Слушай его. Он молчит по-разному.

И ещё наказала - запомни, мол, накрепко: когда увидишь Шар, не отворачивайся. Запрет старших читай наоборот. Кто увидит Шар вблизи, тот прежним не воротится - так ведь за тем и идёшь.

Место, где две кишки сходятся в одну большую, оказалось не кишкой вовсе. Колодец. Яма такая, что ни дна, ни свода: наши нити впадали в неё, как ручьи в трещину. И стены её были той самой породы - скользкой, зеркальной, оплавленной. Я провёл по ней ладонью и обмер: не растёт такая порода. Такую - выжигают.

Весь наш мир, все наши кишки - прогрызены не нами. Мы селимся в старых ожогах.

Вверх по стене колодца шли жаростойкие зацепы - стёртые, древние, рукотворные. Кто-то здесь поднимался до меня, и не раз. Я отцепил каменные зубья вростков и полез по чужим следам, через границу, за которую наших не пускала Твердь. Снизу бездна, сверху бездна, а ты посерёдке, и весь твой мир - четыре зацепа.

А на середине колодца мёртвый светыш в суме шевельнулся. Молчит - а по-другому молчит, тяжело. И сверху звук идет.

Я вжался в боковую щель, врастил зубья до ладоней - и, как велела старуха, не отвернулся.

Сверху падал человек.

Понимаешь, не Шар, не гадина огненная. Маленький, тёмный, он всё падал и падал, и падение его было таким долгим, что он начал светиться. Сперва краешки, потом весь, - как светыш, в который влили слишком много света. Он пролетел мимо меня на расстоянии броска - и я увидел лицо. Спокойное. Он уже не боялся, ему не было больно: тело переставало быть телом и превращалось в свет.

Есть, оказывается, у нашей яви предельная быстрота, и живому её пересекать не положено. На моих глазах падающий пересёк её - и вспыхнул. Мясо, кости, страх, имя - всё в одно мгновение стало светом. Чистой яростью, которой некуда деться, кроме как вниз, выжигая себе путь сквозь Твердь.

Вот и весь ваш Огненный Шар, ребятки. Не зверь, не кара и не светило. Это тело того, кто падал слишком долго, - оно-то и плавит каменную плоть, прогрызая тоннель сверху вниз, век за веком, кишку за кишкой. А душа… душа в тот самый миг, на пороге быстроты, выскальзывает из нашей яви вовсе. Куда - не знаю. Старуха сказывала: в мир, где поселения растут из пышащей жаром земли и где падающих зовут "набирающими скорость". Может, врала.

Я держался в щели, покуда подо мной ревел и плавился камень, - Шар прошёл вниз, может даже к нашей новой кишке. А я ничего не мог сделать, только глядеть. Такая вот борьба: не с чудищем - с собственным неведением. Из неё живым выходят, а целым - нет.

Отметина у меня осталась, как положено: правая сторона лица оплавлена, глаз затянуло. Свет Шара и через щель достал. Ношу, не прячу. По ней меня потом и признали, но об этом - дальше.

Долез я до верха колодца - а там жильё верхних. Такие же кишки, те же гульбища, только глядят все вниз со страхом, как мы - вверх. Их Старшие тоже раньше сбрасывали своих - тех, кто "слишком". Слишком злой, слишком жадный, слишком скорый на круговерть в спину. Так и узнал я, за что изгнали моих предков: за то же, за что мне себя простить надо было.

Мир на мире стоит, как гульбище над гульбищем. И между мирами одна дорога - вниз. Короткое падение - смерть на камнях. Долгое - Шар: тело обращается в свет, душа уходит в иную явь. Старшие наши всё это знали, вот что главное. Знали - и молчали, потому что на страхе перед Шаром вся их власть держалась. И тоннели наши - ожоги от чужих покойников, и "глубинные уровни" - то казнь, а не выселение, и Проход можно рассчитать наперёд: старуха научила, по молчанию мёртвого светыша.

Обратно я не полез - упал. Верхние показали как: короткими перелётами, от уступа к уступу, с сеткой из упругих жил, приспособленных особливо, чтоб предельную быстроту и близко не набрать. Падение, оказывается, целая наука.

А за мной вошёл в колодец очередной ихний добровольный покойник, решившийся познать свой предел. Мёртвый светыш в суме заворочался - а я летел от щели к щели, а за спиной наливался светом новый Шар. Слава Тверди, разошлись по разным кишкам. Так и воротился домой: с ожогом на роже и правдой в суме.

Дома меня не признали. Рожа оплавлена, глаза нет, говор чужой стал. Сел я у костра на самом большом гульбище и стал сказки сказывать. Про предельную быстроту. Про душу, что уходит на пороге в иную явь. Про то, что Шар - это чей-то сын или чья-то мать. Молодёжь слушала. Старшие хмурились: ишь, новый убогий выискался.

А я возьми да и скажи при всех: через столько-то Затемнений будет Проход. Не по светышам сказал - задолго до того, как они замигали. По мёртвому камню старухи. Не поверили, посмеялись. А в назначенное Затемнение светыши вспыхнули как бешеные, и Шар прошёл, как я и сказывал.

Отсиживаясь в нашей старой кишке, я назвал, наконец, свое имя - и узнали меня. Выложил всё: что старшие про Шар знали и молчали, что ссылка на глубинные уровни - казнь под чистые руки, что кишки наши - ожоги от мертвецов. А под конец - и про Каха. Что убил без Совета, круговертью в спину, друга, что два века со мной жил. Изобличать - так всех.

Старших судили всем миром. Вниз, правда, не скинули - хватит, наскидывались. Отправили на нижние гульбища, шипы разбирать да ловушки корчевать. Голыми руками. Пусть узнают твердь на ощупь.

А мне за Каха присудили то, что я сам у бездны выпросил: перед каждым Проходом, предупредив своих, подниматься ажно к самому колодцу и провожать падающего. Колодец широк, весь жар его серединой идёт, а по стенам лишь краем стекает - в боковой щели, коли вжаться да не высовываться, выжить можно. Та щель меня однажды уже отметила, я знаю. Оттуда и гляжу, не отворачиваясь, как чужое тело становится светом, и говорю душе вслед её имя, коли имя ведомо. Работа не пыльная, но тяжелей её у нас нет.

Шипы с гульбищ повывели. С верхними перестукиваемся через толщу: у них свой стук, у нас свой, а колодец один на всех. И когда идёт Проход, весь наш мир, как и встарь, уходит в соседнюю нить - Каху спасибо, - только теперь не дрожать по углам, а провожать. Встаём у той стены, что ближе к старому ожогу, ладони к камню - толща гудит, теплеет, светыши мигают всё чаще, - и говорим вслед уходящему сквозь твердь:

- Да не примет тебя Твердь.

А я сижу после у костра, глажу мёртвый камень и думаю про Каха. Он ведь как лучше хотел - народы наши примирить, верхних с нижними, чтоб не падали больше друг на друга, а перестукивались. А вышло вон оно как. Видно, это и был его предел.

Твердь тому свидетель.