Вера-премудрость

От рассказчика

Что же может подумать мой читатель (если он, конечно, найдётся) об этом постыдном сентиментальном рассказе, который последует далее? Обзовёт ли он меня бессталанным бесстыдником и окончит рукопись на самом прологе или, наоборот, будет с упоением читать сей наидействительнейший и наиткровеннийший компромат, искренне возрадуясь авторскому горю и потере, испытанной им в результате приведённых ниже событий? В конце концов: «где твоё сокровище, там и твоё сердце» — и как же, чёрт возьми, это верно! Лишний раз я удивляюсь точности и мудрости сих слов, новые смыслы в которых открываю с каждым витком своей скудной жизни. И нет, нет; не обзывайте меня религиозным идеалистом, ибо всякое бывает в жизни человеческой! Пусть я хоть тысячу раз дискредитирую себя этой рукописью, этим баловством, этой юной дуростью (а я, извините, не могу не писать), но я готов на смерть биться только за право написать, за право совокупить и систематизировать все печали, впечатления и мечтания в одних этих графоманских чертыханиях. Не любите меня и плюйте, о, плюйте в лицо мне сколько хотите — я готов быть побитым, вместе с тем, за своё мнение! Итак, хватит напыщенных восклицаний и начнём эту дряннейшую историю (ох, вот ведь штамп какой нетаящийся!).

Встреча первая

В ту, уже кажущейся далёкой, пору на дворе стояла середина августа, и беспрерывно лили дожди, тем самым навевая ещё в какое-никакое лето, в некотором смысле до конца “не поспевшую” осеннюю хандру. Тогда мне очень нравилось наблюдать за чёрными и пугающими тучами, влачащимися по небу и часто испукающими дождь чуть ли не чудовищным небесным водопадом на землю, будто отверзлённые небесные двери; сейчас же сердце моё даже как-то очерствело к дождям — сам себе дивлюсь.

Впрочем, и на тот момент я не был больно занят каким бы то ни было созерцанием туч, а только наблюдал за милыми воробушком, который как-то даже играючи и налегке ковырял подсолнечную семечку возле моей лавки, в коей, при моём ближайшем рассмотрении, ничего-то кроме кожуры и не осталось. Я кинул её в мусорное ведро, стоящее неподалёку; и захотелось вдруг помочь этому воробушку, дав ему пищу и совершив тем самым благое дело. С сим намерением я направился к автомату, находящемуся чуть поодаль, на набережной возле речки, предназачавшемуся, тем не менее, для кормления уток. В автомат, для получения некоторого количества разного рода семечек и прочего кушанья, пригодного для птиц, необходимо было вставить десятирублёвую монету, которой у меня не имелось, что вызвало, к моему удивлению, недовольство граничащее с фрустрацией, которое, кажется, и стало краеугольным камнем всей дальнейшей, наверное, чудной истории. Ибо после этого — как только я не обнаружил никакой монеты ни в карманах джинс, ни в карманах толстовки — я с каким-то даже остервенением пошёл с набережной обратно и обнаружил Его, проходящего мимо.

Этот мимолётный осматривающий взгляд изумрудных глаз, быстрая походка уверенного солдата, вместе с тем, какая-то нелепая скромность и кротость в глазах — всё было очаровательно премного; но при том приземистое тело, имеющее всё вышеуказанное, было щупловатым и слабым, будто бы не подходящим для содержания такой силы и, вероятно, требующее большого количества энергии вследствие. И я правда хотел проигнорировать Его поначалу, но, когда Он прошёл мимо, я понял, что Он именно тот самый, который мне нужен.

И в этот момент я должен, может быть, изложить какую-нибудь мучавшую меня долгое время идею, которая спать мне не давала и от которой я кушал плохо, но именно Он скорее пробудил во мне это творческое и создавальческое начало и стремление к оригинальности, ибо именно тогда я осознал, что он самый нужный, самый близкий и самый ценный человек, который мог бы только попасться мне в эту секунду и который стал от этого ужасно необходим. Вы спросите: как? Очень просто: в иных людях, по крайней мере мне, очень просто приметить какую-нибудь такую черту, в которой видна вся их внутренняя глубина и даровитость, именно из-за которой тогда я и стоял на месте, пропялившись на него во всё время его прохождения мимо; правда, он нисколько даже и не заметил этого, хотя, может, и вид делал, что не заметил.

В общем, я наблюдал за Ним секунд, по-моему, десять и начал как-то паниковать, когда уже начал терять Его из вида: ни о каких воробьях, тучах, скамейках и семечках я уже не мог думать в помине — мне кажется, для меня тогда это было что-то вроде преступления против Его сущности и сути, захватившей меня только при одном этом видении. Нет, правда, я готов был побежать за Ним; и я, как ни странно, побежал — вот такой вот я резвый человек. Он, впрочем, и в это время ни разу не оборотился, хотя, я уверен, напрягся очень даже знатно в силу своей природной скромности, однако и я, в свою очередь, не мог нисколько сказать хоть чего-нибудь вразумительного, чтобы обратить уже откровенно на себя Его внимание, всё желая как-нибудь, да начать льстить Ему про его одежду, обувь, даже ногти рук — а всё это, на секундочку, очень было дурно.

Одет Он был в какие-то обноски, похожие в целом на бывшие приличными когда-то пальто и брюки, — такого вот строго стиля — однако ныне пребывавшие в таком удручающем положении, что для Него бы не совестно было хоть милостыню подать. На ногах, при этом, были какие-то кроссовки и совсем не к месту, хотя я, пожалуй, уверен, что у него и другой-то обуви не было. Ногти же оказывались не стриженными, причём, кажется, давно, и очень грязные, будто Он голыми руками грядки полощет или землю роет. Короче говоря, человек, если молвить откровенно, бедный.

Но в тот момент на меня напала какая-то совсем глупая идея: я неожиданно вспомнил про автомат, про воробушков, и посему взял да спросил, схватив Его за драный рукав коричневатого, почти кофейного цвета пальто в локте:

— Десять рублей не найдётся?

Он, я думаю, был готов вырваться, находясь в каком-то тупом страхе, но лишь жалобно протянул, всё также кротко глядя:

— Простите, но нет…

Так и сказал: «простите», хотя наш возраст по виду, кажется, был примерно равен, но даже не это было важно: сам настрой и именно тон этого «простите» был таким, что я отпрянул с ужасно виноватым видом, а он повернул свою голову обратно в сторону дороги и пошёл дальше.

Тогда я тоже было хотел пойти назад, но пробудившаяся вновь идея отдёрнула всё бросить так. Я вновь начал следовать за ним, только более аккуратно и выверенно, так что он даже и не заметил меня: я проходил по людным улицам, меж магазинов и дворов, стараясь поспевать за ним и нисколько не терять его из вида, однако какие-то глупые мысли, начавшие лезть в мою голову, отвлекли меня от моего занятия и я всё-таки потерял его фигурку, уходившую куда-то далеко на перекрёстке.

Дойдя до этого самого перекрёстка и напряжённо глядя на светофоры, я подумал-подумал, да и направился домой, ибо решил, что вряд-ли мог бы отыскать Его: нужно было гадать с направлением и, вероятно, Он уже отошёл гораздо дальше, чем я мог бы предугадать, а по городу я и без того изрядно набродился; но о принятом решении всё равно жалею, хоть и только сейчас: думаю, можно было бы всё-таки попробовать поискать хоть по какой-нибудь искре или знаку, ибо «ищущий найдёт» — разве не так? Тем не менее, для меня тогда это резко перестало быть жизненно необходимым, и я, какой-то даже пустой внутри, вернулся обратно к себе, в свою каморку и в свой мир, за пределами которого шла вся та живая жизнь, частью коей я часто мечтал быть.

Ах, знаете, а идея всё-таки и была до этого, я ошибся, очень даже была! Всё это время до этой встречи я думал о ком-то или чём-то, что увлечёт меня за собой и приведёт по итогу к людям, так как я ведь очень уединённый человек, признаюсь. Я хотел себе проводника, хотел себе сообщника и праведника, так что этот бедный паренёк даже стал воплощением всего того, о чём я думал долгими бессонными ночами, лёжа в полубеспамятстве и представляя себя вне всей этой мирской суеты среди ярких и внутренне пышных людей, к каким всегда имел расположение. Меня, впрочем, не интересует мирское, — я даже готов часто не есть, живя на очень ограниченные средства — а лишь духовное, лишь самое светлое и чистое, как «слеза ангела». Ведь всё мирское преходящее и временное — ну разве не так? Мне никогда, повторюсь, никогда не нравилось жить в своём теле и, увидев Его, я, можно сказать, наконец-то нашёл себя.