Венька

Глава 1

В комнатах интерната непривычно тихо. С тех пор, как закончился грохот и Венька с остальными детьми выбрался из подвала — всё изменилось. Даже бесстрашная хохотушка тётя Лена, воспитательница, которая не боялась никого, ни крикливой уборщицы, ни постоянно сердитого, надутого, как мышь на крупу, директора, притихла и не улыбалась ни разу.

Веньке жарко, но он только подтягивает лёгкое шерстяное одеяло повыше, чтоб не слезло во сне. Потому что знает: потом, под утро, будет холодно. А если сон будет глубокий и сил проснуться не будет, к рассвету можно покрыться пупырышками. Август…

В комнате всего четыре кровати. А есть комнаты, где стоит шесть, восемь кроватей. Как они спят? Венька бы ни за что не заснул в таком общежитии. Дома у него была отдельная комната, где он мог спрятаться от всех и заниматься чем угодно — рисовать, играться. У него была куча игрушек и даже маленький старый компьютер. Можно было гонять по трассе, как настоящий гонщик. Или играть в «Не верь в худо». Это игра такая была, там пластилиновый город и пластилиновый человечек — Неверхуд. За квестами Венька мог засидеться до поздней ночи. Никто бы и слова не сказал.

А потом что-то случилось. Мама что-то натворила — так сказала Веньке крепкая мужеподобная тётка, когда его забирали из дому. В чём была вина — ему никто так и не сказал. Собрали пожитки, несколько книжек — и привезли в интернат. С тех пор началась совсем другая жизнь.

Венька вздыхает. Вот бы сейчас убежать и посмотреть, что там, дома? Может, там никто и не знает, что Венька в интернате? Ищут, а найти не могут. А вдруг там, дома, в его комнате, живут уже другие дети?

Дверь приоткрывается. Тётя Лена. Венька её немножечко любит. Не так, как маму, конечно, но есть между Венькой и тётей Леной какая-то «химия». Он не помнит, где услышал это слово. Мама сказала: химия — это когда людям хочется быть вместе, и так им хорошо и радостно друг с другом, что больше в жизни ничего и не надо. В общем, это слово многое объясняло, хотя Венька так и не понял до конца, что оно означает.

Веньке частенько перепадает от других. Когда сельские ребята, попавшие в интернат по неизвестным причинам, начинают дразниться, обзывать его мать непонятным и неприятным словом «зэчка», тётя Лена молча берёт его за руку, и они отстают. Он в группе один из самых маленьких ростом. Потому и достается ему от старших ребят «на орехи». Так говорит тётя Лена. При чём тут орехи — тоже не понятно. Подножки и подзатыльники, а то и пинок под зад — это орехи?

Словарь взрослых не переставал озадачивать Веньку. Но он терпел и привыкал понимать, что ему говорят. Иначе «прилетать» будет не только от ребят, но и от взрослых. Особенно ему хотелось понимать тётю Лену. В ней он чувствовал какую-то тёплую силу, а когда она брала его ладошку в свою и уводила прочь от конфликтных стычек — то ещё и защиту. Интересно, зачем тётя Лена ночью в интернате? Ни разу такого не было.

Однажды тётя Лена позвала Веньку в кабинет и стала расспрашивать его: что он любит делать, какие кушанья любит. Потом предложила что-то нарисовать. Показывала рисунки и просила рассказать, что на них видит Венька. А он видел то птиц, то бабочек, то лицо, похожее на мамино…

Про маму расспрашивала. Про отца. Отца у Веньки никогда не было. И мама по этому поводу ничего никогда не говорила.

— Мать-одиночка, значит… — вздохнула тётя Лена.

— Нет, не одиночка, — возразил тогда Венька. — У неё есть я, подружки. ученицы-девочки… Ещё есть мамин брат, капитан дальнего плавания.

— Как зовут маминого брата?

Венька не нашёлся, что ответить. Брат у мамы был точно, но как его зовут — Венька не знал. Может, мама не говорила. А может, в одно ухо влетело, в другое — вылетело.

— Он к вам приезжает? — глаза у тёти Лены серые, красивые, почти как у мамы, хотя у мамы глаза зелёные. Никак не соврёшь, когда она так смотрит. Поэтому Венька отрицательно мотает головой.

— А зачем ты рассказывал ребятам, что приезжает? Да ещё и тропическую обезьяну привозил в подарок?

Венька опускает голову. Было дело.

— Затем…

— Ты мечтаешь о домашнем зверьке? — улыбается тётя Лена.

— Да! — обрадованно кивает Венька, и неожиданно для себя рассказывает ей, как наврал дворовым пацанам, что к ним в гости приезжал мамин брат, капитан дальнего плавания, и подарил ему маленькую ручную обезьянку Чичу. А когда ребята приступили к «допросу с пристрастием», всячески давая понять, что никто ему не верит — так заврался, что даже позволил двоим из них подняться в квартиру и предложил заглянуть под кровать. Под кроватью стояли фанерные ящики из-под посылок с каким-то старым барахлом и картонные коробки. Ребята легли на пол и стали разглядывать тёмное пространство под кроватью, засунув головы под свисающее покрывало.

— Где она? — спросил крепыш, Андрей, из соседнего дома.

— Тихо! В ящике. Спит, видишь? Рука.

Из ящика свисало что-то тёмное, продолговатое. Может, кусочек вязаного старого шарфа или маминой колготки. Но что именно — было не разглядеть.

Дети притихли, прислушиваясь к тишине, в которой явственно улавливалось сопение и дыхание.

— Дышит… — заключил Андрей.

— Ага! — радостно подтвердил Венька. — Пойдёмте на улицу, а то меня мама заругает.

И всё сошло тогда Веньке с рук. Ему поверили. Мало того — они потом и на улице рассказывали, как из ящика свисала обезьянья рука, и доносилось дыхание спящей зверушки.

Обо всём этом Венька рассказал на одном дыхании, краснея и смущаясь, но с каким-то необъяснимым хвастовством.

Тётя Лена выслушала Венькины фантазии внимательно, на ее лице даже появилось сочувствие.

— А потом? Они ведь тебя спрашивали, наверное, почему ты не берёшь свою мартышку на улицу гулять?

— Спрашивали.

— И как ты вывернулся? — насмешливо улыбнулась одними глазами тётя Лена.

— Я сказал, что она… умерла.

— Как умерла?

— Да вот так… — Венька опустил голову.

— Не стыдно было?

— Они бы со мной дружить перестали. А может и побили бы… — прошептал Венька.

Тётя Лена встала из-за стола, подошла к нему и погладила по голове. И Венька понял, что она не сердится на него.

— Эх ты… Мечтатель… — вздохнула она. — А о чём ты больше всего мечтаешь?

— Мечтаю чтобы мама нашлась… — горько шепчет Венька, и у него щиплет в носу. Не хватало ещё зареветь!

— Потерпи немножко. Обязательно найдётся, приедет и заберёт тебя отсюда.

С тех пор у Веньки и тёти Лены установились отношения, как будто воспитательница приходилась ему роднёй.

За окнами темно. На душе у Веньки тревожно. Где-то ухает, но далеко от города. Венька вспоминает, как все вместе сидели в подвале. И хотелось пить, и в туалет. Но страшно было пошевелиться, и почему-то стыдно обращаться к кому-то. Хорошо, что ухает далеко.

Тётя Лена садится на краешек кровати, всматривается в лицо Веньки. Он зажмуривается. Да спит он, спит. Раз уж так положено.

— Эй, Вень… Спишь? — шёпот тёти Лены едва слышен. Она легонько тормошит его за худое плечо.

— Нет, — честно шепчет Венька.

— Иди-ка сходи в туалет, только тихо. Умойся. На, держи, спортивный костюм твой. Оденься. А я кроссовки принесу.

Венька хочет спросить: зачем? Но тётя Лена прикладывает палец ко рту. Это значит: «Тс-с-с!». Секрет, нельзя никому ничего сейчас говорить, и нужно вести себя тише воды, ниже травы.

Через полчаса тётя Лена с Венькой едут в легковой машине по тёмным улицам, сидя на заднем сиденье.

— Теперь куда? — не оборачиваясь, спрашивает водитель.

— Направо… А там после светофора на первом повороте — налево и прямо.

— А куда мы едем? — осмеливается спросить Венька.

— Побудешь у меня дома. Пока всё утрясётся.

— А потом?

— А потом… Суп с котом.

Венька улыбается, представив себе суп, целую кастрюлю, мама всегда варила впрок, а в нём орущего кота. Всё-таки дурацкие шутки у взрослых.

Тётя Лена гладит его по голове, прижимает к себе, тревожно смотрит на дорогу.

— Потом… Видно будет. Может, мама тебя заберёт домой. Или дядя объявится. Капитан…

Глава 2

Салон машины неожиданно заливает свет от ярко освещённых витрин.

— Вот тут, чуть дальше, за магазином остановите! — машет рукой в тётя Лена шофёру. — Сколько я вам должна? Спасибо, сдачи не надо. Веня! Выходи…

Она тащит за руку задремавшего было Веньку из машины, торопит, теребит за рукав, будто чего-то боится.

— А вещи? — в ужасе вскрикивает Венька. — Мы же все вещи забыли!

— Где?! — оборачивается шофёр.

Тётя Лена прикрывает Веньке рот ладонью, смеётся и будто оправдывается:

— Из гостей едем, забыли куртку и тапочки. Думала, прохладно будет…

— Поздновато из гостей едете, мамаша… — неодобрительно бурчит себе под нос водитель.

Венька хочет возразить, мол, это не мама, но, наткнувшись на ледяной взгляд женщины, прикусывает язык. В молчании они проходят через ночной двор. Венька послушно поднимается по лестнице подъезда вслед за тётей Леной, стараясь не топать. Второй, третий этаж… На ступеньках у коричневой металлической двери сидит человек, темноволосый мужчина в светлой рубашке, с белым полиэтиленовым пакетом.

— Ох… — вздыхает тётя Лена. — Напугал… Ты так быстро приехал…

Она отмыкает дверь ключом, стараясь не шуметь, пропускает Веньку вперёд.

В прихожей пахнет домом. Венька останавливается у дверей кухни и втягивает носом воздух. Так сразу и не определишь, чем именно пахнет в доме. Но это особенный запах, Венька бы его не спутал ни с чем. Там, дальше, большая комната, с деревянной стенкой, где под стеклом книжки, посуда. Красные ковры в узорах на стене и на полу. Почти как у Веньки дома. Только пианино нет. Дома стоит в углу, чёрное, лакированное, и над клавишами написано белыми буквами: «Украина».

— Иди в ванную, — командует тётя Лена, доставая из шкафа махровое полотенце. — Или тебе помочь?

— Я сам! — говорит Венька и краснеет. Не хватало ещё, чтобы она его купала.- Я дома сам купаюсь! — на всякий случай добавляет он, ему не хочется её обижать.

— Ну и слава Богу. Значит, самостоятельный. — отвечает она. — Стой! Вот, возьми ещё мыло. Смотри, какое. Специальное, для детей.

У ванной Венька останавливается и на минуту задумывается. А переодеваться во что? Но задать вопрос как-то неловко.

Мужчина смотрит на него чуть-чуть насмешливо, вытаскивает из кулька упакованное новенькое бельё, тапки, мочалку, а кулёк не пустеет, будто там что-то ещё, и этого «ещё» там много.

— На, держи! Всё новое! Новая жизнь.

И как он угадал — и с размером, и вообще? Венька намыливается, стоя под душем. Жидкое алое мыло похоже на жидкое варенье, пахнет земляникой или малиной, от этого запаха у Веньки даже слюнки текут.

Чистый, благоухающий, он выходит из ванной, рассматривая новенькие домашние шлёпанцы. Из кухни доносятся голоса и ароматы чая и чего-то сдобного.

— Иди, попей чаю, и спать… — негромко, строго говорит тётя Лена.

— А ну-ка, покажись! — говорит мужчина. — Порядок!

— А откуда вы узнали, что мне понадобятся тапки, и это… Трусы, майка?

— Я телепат. Всё знаю! — посмеивается, разглядывая Веньку.

Снова шелестит пакет. Из него появляется мягкая светлая пижама с мишками и мячиками.

— И это угадал! — удивляется Венька.

— Волшебник! — тихонько смеётся тётя Лена.

— А там ещё что-то лежит! — показывает Венька пальцем на бездонный кулёк.

— Оп! — мужчина извлекает оттуда несколько рубашек, шорты, джинсы и синий худи.

— О! — не сдерживает восторга Венька. — Я такую курточку с капюшоном всегда хотел! Как вы узнали?!

— Очень просто. Я просканировал твою голову. Заранее. И похитил оттуда все твои желания. На, держи кроссовки. Примерь.

Венька держит кроссовки на весу, хмурится, услышав незнакомое слово «просканировал». Ему становится неприятно от мысли, что кто-то запросто смог покопаться у него в голове.

— Богдан… — тётя Лена смотрит на своего гостя укоризненно. — Остановись. Шутки шутишь, ребёнка пугаешь.

Она гладит Веньку по голове и обнимает за плечи:

— Пей чай, с булочкой. Бери варенье. Не торопись. Дядя Богдан шутит.

Ничего себе шуточки, думает Венька, прислушиваясь как неожиданный страх уползает куда-то внутрь, обратно. Допивает чай, вытирает рот бумажной салфеткой, которую ему протягивает дядя Богдан. Надевает кроссовки, вертит одной ногой, потом другой. Как влитые!

— А вы правда, волшебник?

— Правда. Уровень — бог… — хмыкает дядя Богдан.

Лёжа на хрустящей простыне, под пушистым пледом, Венька ещё некоторое время изучает бегущие блики от ночника с восковыми блямбами внутри. Тёплые светящиеся пятна скользят по потолку и срываются с карниза на стены.

Из кухни доносятся голоса и Венька внимательно вслушивается. Он знает, что подслушивать нехорошо. Но ничего с собой поделать не может.

— Ты хоть понимаешь, что зря его привезла к себе? — звучит тихий баритон.

— А куда? Я же случайно узнала, что завтра всех вывезут.

— Куда?

— Разве они говорят? Сказали, чтоб готовы были. Господи, пропали дети! Ты бы видел этих… Наглые, ещё и с автоматчиком за спиной. Я подумала: ну как я его им отдам?

— И что теперь? Тебя кто-то видел, когда ты его забирала?

— Вроде нет. Только таксист, он под самое крыльцо подъезжал.

— Знаешь, можешь считать меня параноиком. Но мне кажется, его надо увезти отсюда. Раз уж ты вляпалась в эту историю.

— Куда?

— Я могу на дачу отвезти к себе. Возьми отпуск. Уволься, в конце-концов. Поживёте там. А потом видно будет. Многие в Россию едут.

— Кому мы там нужны… — вздыхает тётя Лена.

Ненадолго наступает тишина. Потом раздаётся громкий шёпот, и кажется, что она вот-вот заплачет:

— Я никак не могу к этому привыкнуть. Никаких планов невозможно построить. Не знаешь, что будет завтра. Детей жалко…

— А мать его где?

— Посадили. Говорили, за хранение наркотиков…

— Вон оно как…

— Знаешь, я им не верю. Она — учительница музыки. Какие наркотики? Подбросили — и всё. Они так со многими делали. Чем-то она им не угодила ещё раньше, чем они сюда добрались.

— Может и так… Не расстраивайся, Лен.

Голоса ещё звучат, но слова становятся неразборчивыми, а потом и вовсе сливаются в тихий гул, в белый шум, и Венька видит облачный город, а в полупрозрачных воротах, улыбаясь, стоит огромный великан, чем-то похожий на дядю Богдана, только одет он в белую, парадную капитанскую форму. Бог наверное, думает Венька. Оглядывается, чтобы спросить у кого-нибудь, правильно ли он догадался? Но вокруг никого. Только птицы и бабочки. И густое небо, похожее на голубую воду. И облака…

Глава 3

В комнате начинает светлеть, и кто-то проходит мимо тахты мягкими шагами, а потом рядом что-то тихо клацает. Венька просыпается, но не до конца, потому пугается нависшего над ним человека.

— Тс-с-с... Спи, рано ещё...

— Я сплю... — мурлыкнул Венька, слушая, как колотится сердце.

Спрашивается, чего испугался? Это дядя Богдан выключил ночник. Спать с ночником Веньке понравилось, темноты он всегда не то что бы страшился, но побаивался. Дома тоже был ночник — в виде большой божьей коровки. Он опять занырнул в сон, где было тепло и ни капельки не тревожно.

Проснулся он окончательно, когда солнце было высоко, а из-за приоткрытой двери доносились негромкие голоса. Но вставать не хотелось. Венька лежал и вслушивался в голос тёти Лены — нервный, подрагивающий.

— Представь... Только представь... Сказали, чтобы выключили телефоны. Детей вывели, завели в автобус. Никого больше не пустили, сказали, что у них свои сопровождающие. Три амбала с автоматами. По-русски ни одного слова не слышала. Вера Тимофеевна хотела с детьми поехать, её буквально вышвырнули из автобуса. Куда их везут — не сказали.

Она заплакала.

— Тише... Не реви. Держи вот, воды выпей. Мелкого не хватились?

— Не знаю... Они там что-то сверяли, у них списки были, им директор дал. Подготовил, надо же. А я заявление написала ещё с утра, и представляешь, меня директор отпустил до пятнадцатого сентября. Почти полтора месяца. Ну а потом ушла тихонько, через кухню вышла. Не могла смотреть на это всё. Просто кричать хотелось.

— Надо уезжать отсюда. На всякий пожарный.

— Ты машину где оставил?

— В соседнем дворе, там стоянка есть. Буди его, корми, поехали. Я всё подготовил, въезжай и живи — чашки-ложки, постельное.... Так что бери самое необходимое. Соседям сказал, что привезу жену.

— А Веньку?

— Не, про пацана не говорил ничего. А какая им разница?

Венька тихонько слез с тахты, вышел в коридор. Тётя Лена обернулась:

— Проснулся? Доброе утро, иди умывайся и завтракать. Быстро. Мы скоро уезжаем на дачу. Дядя Богдан нас отвезёт. Давай бегом...

Венька заметил, что время этим утром как-то быстро летит. Все суетятся. Куда-то уходят, приходят откуда-то. Туда-сюда, и вот уже у порога две огромных клетчатых сумки. Звонок в дверь. Это дядя Богдан вернулся.

— Я ещё в магазин заехал, добил карточку, продуктов ещё накупил. Так что полтора месяца можно будет даже из дому не выходить!

Тётя Лена улыбается.

— Какой же ты молодец... Не ожидала, что ты вот такой.

— Какой?

— Хозяйственный.

— На, держи! — протягивает дядя Богдан Веньке очередной подарок. Рюкзак, а на рюкзаке — пришитый мишка.

— Ой! Это мне? Ух ты!

— Собирай свои пожитки.

Венька вытряхивает содержимое кулька, который успел с собой взять из интерната. Старательно запихивает в рюкзак карандаши, пенал, краски, альбом, маленький блокнотик, шлёпанцы... Любовно гладит рюкзак. Вздыхает. Красивый какой... И места много. Можно было положить ещё пижаму и кучу полезных вещей.

Дядя Богдан показывает какую-то книгу, останавливает его руку и расстёгивает молнию на рюкзаке.

— Вот, ещё положи...

Толстая книженция. Старая.

— Это что?

— Это классная книга. Тётя Лена почитает тебе на ночь.

— Я и сам умею читать! — самолюбиво замечает Венька. — А про что книга?

— Про мальчика-короля.

— Король Матиуш Первый... — Венька читает название, рассматривает корешок и книга исчезает в глубине рюкзака.

А потом они долго-долго едут куда-то по солнечной дороге, вдаль от города. Тётя Лена сидит на переднем сиденье, в приоткрытое окно врывается ветер, от этого светлый локон, вырвавшийся из причёски, летает и трепещет на её тонкой шее. Венька смотрит на него, как загипнотизированный.

— А что за книжка? — спрашивает она, оборачиваясь. — Что за король?

— Матиуш Первый. Януша Корчака. Сам читал в детстве, оторваться не мог... — вполголоса отвечает за Веньку дядя Богдан. — Там книг нет. Я не сообразил. Может, позже завезу, если успею.

— Януш Корчак... — задумчиво повторяет тётя Лена. — Имя знакомое, но не помню. Не читала... Это из современных?

— Нет, это польский писатель, почти сто лет назад написал.

— Интересная?

— Очень.

— А какие он ещё книги написал? Может, вспомню.

— Честно, не помню больше ни одной. Книг у него много, но на русском издавали только эту, кажется. Да он сам как книга.

— Почему?

— Знаешь, как он погиб?

— Нет...

— Грустная история. Корчак — польский еврей. Он работал в Варшаве, в детском доме. Врачом был. В сорок втором, кажется, нацисты вывезли всех детей в Треблинку. Его могли отпустить, но он отказался. Вместе с детьми пошёл в газовую камеру.

— Он сумасшедший? — спрашивает тётя Лена. — Вот так взял и отправил сам себя на смерть?

— Почему сумасшедший. Просто у него пирамида Маслоу не сработала так, как у большинства людей.

— Но почему? Что с ним было не так? — голос тёти Лены становится нервным, как будто она опять готова заплакать.

— Ой, Лен. Всё с ним так. Это с нами что-то не так. Иногда я так думаю. Не с тобой, не со мной, я вообще... Я обо всех, о большинстве людей.

Где-то далеко что-то ухает, ещё раз, и ещё. Тётя Лена тревожно смотрит на дядю Богдана.

— Та не... Это далеко отсюда, мы в противоположную сторону едем, — спокойно отвечает он и притормаживает.

Машина останавливается посреди просёлочной дороги. По обеим сторонам — заросшее, соломенного цвета поле, в конце которого виднеется лесопосадка, подернутая голубоватой дымкой.

Дядя Богдан некоторое время сидит молча. Открывает дверцу.

— Ты чего? — спрашивает тётя Лена, и глаза у неё, точно, на мокром месте.

— Жарко.

Дядя Богдан оглядывается на Веньку. Подмигивает

— Что пригорюнился? Прощай, столица! Здравствуй, деревня! В туалет не хочешь?

— Нет.

— Ну и хорошо.

— А что мы в деревне делать будем?

— На рыбалку ходить. — отвечает дядя Богдан. И не понятно, то ли он пошутил, то ли нет. Глаза серьёзные. Даже грустные какие-то.

— Надо будет, и в деревне поживём, и рыбу половим! — деловито отвечает Венька.

— Ну тогда поехали. Чуть-чуть ещё, и будем на месте. Потихоньку. Дорога здесь плохая.

Машина не спеша трогается с места. Венька закрывает глаза и представляет себя на рыбалке. С удочкой на деревянном мостке, у воды, такой прозрачной, что глядя сверху, можно увидеть на дне каждый камешек, каждую подводную травинку и леденцовые спины рыб. А рядом тётя Лена, дядя Богдан. И мама. И все с удочками. У Веньки щипает в глазах от непрошеных внезапных слёз. Но он отворачивается и упирается лбом в стекло.

Глава 4

— Ну вот и приехали. Выгружаемся! Не ахти, конечно. Но пожить некоторое время здесь можно… — без особого энтузиазма говорит дядя Богдан, захлопывает дверцу и открывает багажник.

— Вода есть в колодце у соседей, я договорился, если что. А пока — вот… Питьевая вода из магазина… — он выгружает пятилитровые пластиковые бутыли. — Я натаскаю, сколько получится. Ну, помыться там… Посуду помыть. .Пить лучше покупную. Магазин здесь далековато, минут пятнадцать-двадцать быстрым шагом. Ассортимент так себе, но хлеб завозят приличный. Два дня в неделю завоз.

Венька осматривается вокруг. Пустой двор, под деревом раковина от умывальника, к дереву над раковиной прибита какая-то металлическая штука — наверное, для воды. И везде трава, только вокруг дома растут куцые кусты.

— Удобства на улице, вот, идёте по дорожке, за домом там, возле сарайчика.

Домишко старый, неказистый, участок зарос высокой травой так, что даже дорожки не видно. У тёти Лены лицо становится кислым.

— Зато в доме есть маленький телик и компьютер. Старенький пентиум, но с игрушками и всякими лёгкими программками. Интернета нет, может я что-нибудь придумаю, если успею. Мобильная связь есть. Электропечка есть и электродуховка. Не новые, но вполне рабочие! — дядя Богдан старается говорить бодро, но голос у него невесёлый.

— А рыбалка где? — интересуется Венька, скорее для приличия, чтобы поддержать разговор.

— До озера надо идти пешком минут сорок. Ну вам, наверное, чуть дольше. Сосед, дед, ходит на рыбалку. Удочки в сарае, ключ от сарая возле печки на гвозде. И от дома тоже. На ночь запираться на засов можно.

Венька идёт по дорожке за дом. Вот и сарайчик, наполовину уходящий в землю, поросший мхом и травой. Возле него деревянное сооружение с покосившейся дверцей. И где здесь туалет? Только фанерный ящик с дыркой, и дощатый растрескавшийся пол.

— Держи туалетную бумагу, положишь на полку там… — догоняет его дядя Богдан.

Венька прикрывает за собой скрипучую дверь с щелями. Почти темно. Ему боязно пользоваться этими «удобствами во дворе». Всё кажется, вот-вот из темноты, из подземелья, выскочит что-то страшное. Змея, например. Или вампир… Сердце колотится, как сумасшедшее. Скорей отсюда! Туда, где солнечные блики пляшут на обшарпанной побеленной стене, а в кустах у дома что-то шуршит. Интересно, кто там шуршит? Крот или какой-нибудь хомяк? Кротов Венька видел только в книжке про Дюймовочку. А хомяка видел в детском саду, давно. Просил маму купить хомяка домой, но она не захотела. Сказала, с ним куча мороки и запах нехороший…

Поспешно захлопнув за собой дверь, Венька с колотящимся сердцем пробирается обратно к дому. Трава здесь по колено почти. Непривычно. И тропинки почти не видно. Его понемногу начинает разбирать досада. Как же он тут жить-то будет?

Зато вечером, когда вода из соседского колодца уже стоит в сенях в эмалированных вёдрах под крышками, а вечерний воздух, ещё пахнущий бензином, становится влажным, тётя Лена включает компьютер, и они вместе начинают разбираться, что там хранится внутри.

В доме непривычный запах, от этого запаха Веньке тревожно и неуютно. Нежилой какой-то. Чужой. И звуки. Скрипы, постукивания, шуршание, будто где-то внутри стен осыпается песок. Боковым зрением можно уловить непонятные движения, будто вдоль стенок бесшумно перемещается что-то неопознанное, лёгкое, как тень от бадминтонного мячика. А повернёшь голову — и нет ничего. Чудеса какие-то. Нехорошие чудеса, недобрые.

— А «Неверхуд» есть? — нетерпеливо спрашивает он, глядя, как тётя Лена распаковывает компьютерные папки, клацая мышкой. Компьютер Веньке нравится, хоть и старый. С большим экраном.

— Не вижу… Нет, наверное. Но можно купить…

— А пойдём купим!

— Куда? — у тёти Лены растерянное лицо.

— В магазин!

— Нет в магазине игр. Это же не городской магазин, а сельский. Да и закрыт он уже. Дядя Богдан сказал — работает только до трёх часов дня. И то, не каждый день.

— М-м… — Венька разочарованно сползает со стула.

— Вот, смотри, какая-то игра. С человечком. Садись, разбирайся. А я пока чай приготовлю. Попьём с печеньками.

Тётя Лена какая-то потерянная. Наверное, ей тоже не нравится здесь.

Венька быстро разбирается, что в этой игре и как. Примитивная, он в такие давно играл, когда маленьким был.

Человечек бежит, бежит по каким-то брёвнышкам, перепрыгивает кусты и камешки, раздавливает каких-то непонятных существ по дороге. Раз-два — вот и новый лэвл*.

Венька сосредоточенно вглядывается в изображение на мониторе и вдруг чувствует, что кто-то на него смотрит будто бы сверху. Он медленно поднимает глаза и внутри всё обрывается. Сверху, на мониторе сидит… мышь! Серая, будто пыльная, со злыми глазами-бусинками.

Венька машет на неё руками:

— Кыш! Вон пошла!

А ей хоть бы хны, только уши подрагивают.

Он вскакивает со стула, как ошпаренный и выбегает из комнаты, едва не сбив тётю Лену с ног. У неё из рук летит на пол чашка с блюдцем, печенье рассыпается по полу, а на половике растекается прозрачная чайная лужа.

_Что случилось? — пугается тётя Лена.

— Там мышь! — срывается на визг Венька. — Прямо на компьютер залезла!

— Тихо-тихо… — тётя Лена крепко прижимает его к себе. А Венька уже заливается слезами.

— Ну что ты?

— Поедем в город! — ревёт Венька, уже не стесняясь слёз.

Тётя Лена молчит, обнимает Веньку и покачивается из стороны в сторону, будто старается его убаюкать. Потом говорит:

— Хорошо. Скажи, почему ты хочешь в город?

— Там хорошо! Не то, что здесь! Там ванная, и горячая вода, и туалет человеческий! И нет никаких мышей и гадюк!

Тётя Лена властно берёт его за руку, тащит обратно в комнату, усаживает силой рядом с собой на диван.

— А ты хоть понимаешь, почему нас дядя Богдан увёз?

— Почему?

— Потому что… — тётя Лена подыскивает слова. — Потому что в городе меня могут посадить в тюрьму.

Венька замирает с открытым ртом от неожиданности.

— Как маму?

— Да. Как твою маму.

— А что ты натворила?

— Я тебя похитила из интерната.

— А зачем?

— Затем, чтоб тебя, как остальных ребят, не увезли в неизвестное место. И если бы твоя мама вернулась — она бы тебя не нашла. Никогда.

Венька притихает окончательно.

— Но… Если ты хочешь, мы вернёмся в город завтра же. Я попрошу дядю Богдана и он нас отсюда заберёт… — твёрдо и раздельно говорит тётя Лена.

— Нет! — Венька вдруг опять заливается слезами и обнимает её так крепко, будто хочет вжаться в неё и исчезнуть, стать невидимым.

— Я не хочу! Не хочу, чтобы тебя посадили в тюрьму!

Она высвобождается из его цепких рук.

— Тогда давай без слёз, мне тоже тут не нравится. Если я начну закатывать по этому поводу истерики, что с нами будет?

— Пропадём… — горестно шепчет Венька.

— Точно… — она улыбается, перебирает его пшеничные волосы, приглаживает вихры. — А насчёт мышей… Я сама их боюсь. Ужасно! Хочешь, заведём кошку? Или кота?

Глава 5

Венька спит, но чутко к утру, беспокойно, и сквозь сон слышит, как кукарекают петухи где-то вдалеке, и лязгающий стук — кто-то стучит железным дверным кольцом о дверь снаружи. За окошками, занавешенными белым ситцем, светает. Венька прислушивается к приглушённым голосам, потом слезает с высокой кровати босиком на пол. Всё затянуто голубой рассветной дымкой, а сквозь проём приоткрытой двери видно, что происходит в соседней комнате. Посреди комнаты, в облаке молочного света, стоит мама в пёстром летнем платье. Венька срывается с места, бежит ей навстречу, бежит, бежит, но мама почему-то не становится ближе, а наоборот, только отдаляется. Кто-то невидимый тормошит его, ерошит волосы.

— Вень, пойдёшь на рыбалку? — голос тёти Лены вынимает Веньку из тягостного сна. — Там сосед пришёл, дедушка, обещает котёнка принести. И спрашивает, идём мы или нет. Я не иду. Не могу. А ты, если хочешь, сходи. Заодно узнаешь дорогу до озера.

Венька приоткрывает глаза. Идти никуда не хочется. Но слово «рыбалка» засело в голове, как неотложное дело. Приедет дядя Богдан, Венька ему веско заявит: «А я на рыбалку ходил!» Не зря же удочки в сарае лежат. В голове у Веньки уже сложилась картина, где он, как бывалый рыбак, идёт по деревне с ведёрком свежего улова. А ещё ему хочется, чтобы тётя Лена сварила уху из самолично наловленной Венькой рыбы. Венька никогда ухи настоящей не ел. Но слышал, что она вкусная. Объяснить самому себе, почему у него возникло такое желание, Венька бы не смог. Просто это было бы круто — и всё.

Он приподымается на кровати и сидит ещё полминуты с закрытыми глазами.

— Может, не пойдёшь?

— Пойду.

— Тогда умывайся, быстренько, а я бутерброды сделаю — поешь там, на озере. Чаю выпей, на столе стоит, горяченький. Умывальник во дворе. Или согреть водички тебе?

— Не, я так…

Венька выходит во двор, тело обдаёт влажной свежестью утреннего воздуха. Мелкими шажками семенит к раковине у дерева, подносит ладошку к поршню умывальника. Удивляется, как удобно и разумно он устроен. Конечно, кран лучше. Но умывальник — прикольней. Вода холодная с утра, свежая, от неё по коже бегут колкие, ледяные обжигающие мурашки.

К хлипкому низкому забору подходит старик в соломенной шляпе и вылинявшей клетчатой рубахе.

— Здоров! Как тебя зовут?

— Вениамин, — с достоинством отвечает Венька, вытирая лицо мягким махровым полотенцем.

— А меня Тимофей Михалыч. Пойдёшь на рыбалку со мной, Вениамин? После обеда, к вечеру, кошку принесу, мышеловку. Надо вам чем-то кормить её будет. Рыбка свежая — в самый раз.

— Это да… — соглашается Венька.

— Ну так давай, не чухайся, а то вся рыба уплывёт.

Веньке обидно от грубого слова «не чухайся». Но он не хочет возражать и ссориться. Рыбалка важнее. И кошка. А грубость можно и перетерпеть поначалу.

Выйдя на дорогу, Венька оглядывается. Тётя Лена стоит на пороге и смотрит вслед. Дорога до озера кажется долгой, бесконечной. В руках у Веньки пластмассовое ведёрко, на плече удочка. Тяжёлая… Рядом шагает сосед с рюкзаком на спине, с ведром и какими-то хитроумными снастями.

— Если что, называй меня дедушка.

— Если что — это что?

— Если кого встретим на озере, или кто будет интересоваться, кто ты да что ты. Домовылысь, рыбак?

— Домовились, — повторяет Венька. — Надо говорить — договорились, а не домовились.

— Это в городе надо. А здесь кто как хочет, так и говорит, — улыбается старик.

У озера Тимофей Михалыч вынимает из рюкзака складной стульчик с брезентом на алюминиевом каркасе.

— Садись.

— А вы?

— А я так… На травке посижу.

Он расстилает какую-то дерюжку и плюхается рядом. На подстилке появляется жестяная коробка с крючками, какие-то неизвестные блестящие штуки, поплавки — и большая консервная банка.

— Ой! — вскрикивает Венька. — Там черви! Фу, какие противные.

— А как же ты рыбу-то собрался без червей ловить? На тесто она здесь клевать не будет. Дурных нэма. На, держи, насаживай червячка. Смотри, как надо.

Дед проворно надевает извивающегося розового червяка на изогнутый крючок. Веньку тошнит от увиденного, но он мужественно досматривает всё до конца.

— Давай, давай! Попробуй. Не торопись. Шо, сдрейфил? Они не кусаются!

Венька дотрагивается до банки, где копошатся земляные червяки, с брезгливостью и опаской.

— Ухи хочешь?

— Хочу.

— Ну тогда делай. Без червя рыбы не поймать. А без рыбы ухи не сваришь.

Позади шелестят кусты, из них выныривает крепкий коренастый дядька в камуфляже, негромко здоровается.

— Михалыч, привет. Клюёт?

— Ещё не знаю, — не оборачиваясь, отвечает дед Тимофей.

— А это кто?

— Правнук мой. С мамкой приехал из города.

— А ты не говорил, что у тебя внучка в городе.

— Так родычи дальние, седьмая вода на киселе. Шо говорить. Вспомнили про деда — а дед и рад. Поселил их на соседской дачке, через забор.

— Тесно?

— Та ты ж видел, у нас не разбежишься. А они ж городские.

Дядька бесцеремонно рассматривает Веньку, сверху вниз, глядя из-под козырька серо-болотной бейсболки.

— Ладно… Пошёл я дальше, поближе к пирсу. С лодки половить хочу.

— Давай… — усмехается Михалыч.

Венька провожает дядьку взглядом, пока он не исчезает за шелестящими кустами. Тихо спрашивает, насупившись:

— А зачем придумывать, что вы мой дедушка? Мы же не родные.

— Так лучше, меньше расспрашивать будут, меньше носы совать в ваши дела.

— А врать нехорошо! — недовольно морщится Венька.

— Иногда наоборот, хорошо, — отрезает дед.

— Почему?

— Так надо и всё. Слушай, что говорю.

Венька вздыхает и с отвращением принимается нанизывать прохладного влажного червя на крючок. Дед смотрит с усмешкой, потом встаёт и закидывает удочку подальше от берега.

— Получилось?

— Ну так… — уныло отвечает Венька, глядя на подрагивающего истерзанного червя. — Криво…

— Нормально для первого раза. Натренируешься — они сами к тебе на крючок будут насаживаться. Ты это… съешь чего-нибудь. Достань в рюкзаке там… Колбаса домашняя, хлеб, яичко вареное.

— У меня бутерброды свои.

— Вононо как. Свои… — хмыкает Михалыч.

— У меня руки грязные… — ворчит Венька, рассматривая свои испачканные ладони, кривится, вспоминая противных червей.

— Так помой.

— Где?

— В озере, где ж ещё!

— Там же микробы!

— Ну, раз микробы — то конечно. Тогда не мой. Только воду не вари.

— Какую воду?

Михалыч смотрит на него насмешливо, но дружелюбно.

— Ну, в том смысле что — нервы не мотай. Это такое выражение.

Венька некоторое время стоит в сомнениях, потом слезает с обрывчика на узкую полоску земли, садится на корточки, склоняется над водой и осторожно суёт руки в озеро. Разглядывая руки в воде, вспоминает, как ездил с мамой на речку. Зачем понадобилось вредничать? Чтобы досадить этому незнакомому деду? Веньке становится немножко не по себе. Капризничает, как маленький. А дед ему ничего плохого не сделал. Всё из-за червяков. От них всё настроение испортилось.

Время течёт медленно, солнце припекает всё сильнее. Михалыч уже надёргал рыбы полведра. А у Веньки какой-то малёк полудохлый плавает в ведёрке. И то, дед помог вытащить.

— У меня рыба не ловится! — расстроенно сообщает он Михалычу. Тот молча скручивает старую пожелтевшую газетку, получается что-то вроде бумажного колпака.

— Надень-ка от солнца. Напечёт голову. И говори тихо, рыбу распугаешь. Терпи, на рыбалке надо терпеть.

Венька вздыхает и неприязненно глядит на замерший в воде поплавок. Ну и день! День терпения. Сегодня приходится только и делать, что терпеть. Но когда нетерпеливое ожидание угасает, а на смену ему приходит равнодушие к тому, что происходит или должно произойти, на душе у Веньки вдруг становится хорошо и спокойно. Кажется, он может теперь хоть до ночи сидеть и смотреть на поплавок, на солнечные блики, вспыхивающие над водой — не надоест. И в этот миг леска, вздрогнув, натягивается, дергается, и Михалыч возбуждённо шепчет:

— Клюёт… Подсекай. Есть! — и обхватывает Венькины руки своими узловатыми лапами, уводя удочку в сторону. На траву шлёпается и подскакивает тяжёлая рыба. Венька не верит своим глазам.

— Ох ты, крупный какой окунёк! Везёт же некоторым! — с искренней завистью в голосе говорит дед. — Вот тебе и уха!

Продолжение следует