Великие неудачники

Глава 1. Михаил Зощенко

10 августа 1894, Санкт-Петербург — 22 июля 1958, Ленинград

Моя литературная судьба закончена. У меня нет выхода.

Сатирик должен быть морально чистым человеком,

а я унижен, как последний сукин сын...

У меня нет ничего в дальнейшем. Ничего.

Я не собираюсь никого ни о чем просить.

Не надо мне вашего снисхождения.

Я больше чем устал.

Я приму любую иную судьбу, чем ту, которую имею.

Из выступления на собрании в мае 1954 г.

За пару месяцев до смерти Мастера, в Ленинграде его повстречал Корней Чуковский. Принялся расхваливать его произведения.

— Мои произведения… — медлительным, тяжелым голосом повторил Зощенко. — Я уже сам стал забывать свои произведения.

А когда Корней Иванович представил ему молодого литератора, Зощенко с состраданием взглянул на него:

— Профессия писателя сродни производству свинцовых белил.

Мало кто из собратьев по цеху Михаила Михайловича испытал такую оглушительную славу и такое бесславье.

«Я требую памятников для Зощенко по всем городам и местечкам. По крайней мере, как для дедушки Крылова, в Летнем саду» — писал О.Мандельштам в «Четвертой прозе».

Правая же рука И. Сталина, товарищ Жданов вопрошает ленинградских писателей на погромном собрании: «Кто такой Зощенко? Пошляк! Отщепенец и выродок! Его произведения — рвотный порошок. Пакостник, мусорщик, слякоть. Человек без морали и совести».

Почему в партайгеноссе Жданове он вызвал такую лютую ненависть? Чем же так не угодил Михаил Михайлович советской власти?

Оказывается детским рассказом «Приключения обезьяны» («Звезда», № 5–6 за 1946 г.) По мнению ОРГБЮРО ЦК ВКП(б) — «это пошлый пасквиль на советских людей. Он представил их примитивными, малокультурными, глупыми, с обывательскими вкусами и нравами».

Крохотный опус опубликованный в ангельски-невинном журнале «Мурзилка», а потом перепечатанный «Звездой» вызвал лавину обвинений. От писателя потребовали, чтобы он публично покаялся.

А Зощенко мужественно отрезал: «На любой вопрос я готов ответить шуткой. Но в докладе было сказано, что я подонок, хулиган, не советский писатель, что с двадцатых годов я глумился над людьми. Я не могу ответить шуткой на это. Я дважды воевал на фронте, я имею пять боевых орденов. Как я могу признать себя подонком и трусом?»

После этих слов путь в издательства писателю был заказан.

Возбранялось даже ставить подпись под переводами.

Чтобы свести концы с концами, Михаил Михайлович вспомнил свое давнее умение тачать сапоги. Почерневший от горя, с ввалившимися висками, волосы его поредели и поседели, он вырезал подметки и прибивал каблуки.

Но литературным стервятникам этого было мало. Они вытаскивают его на очередную идеологическую разборку.

— Да дайте же мне умереть спокойно! — воскликнул Зощенко.

Публика оледенела. Настолько непривычно звучали эти слова.

— Товарищ Зощенко давит на жалость, — звонко заметил Константин Симонов, сполна обласканный советской властью.

Как тут не вспомнить рассказ Мастера «История болезни», где врач восклицает: «Нет, я больше люблю, когда нам больные поступают в бессознательном состоянии. По крайней мере, тогда им все по вкусу. Они всем довольны. И они не вступают с нами в научные пререкания».

В идеале для лидеров компартии, народ был желателен тоже в бессознательном, полумертвом от страха виде. А тут живой, да еще фантастически талантливый, с ироническим взглядом.

Товарищ Сталин на полях произведений Зощенко начертал выразительно: «Сволочь!»

…А как же все хорошо начиналось!

В 20-е годы Михаил Зощенко был едва ли не самым популярным советским писателем. С 1922 по 1926 год вышло 25-ть сборников его рассказов. По тиражам среди писателей его можно было сравнить только с поэтом Демьяном Бедным. Популярность Зощенко росла и за счёт бесчисленных исполнений его произведений на эстраде артистами, чтений по радио.

На улицах его узнавали как кинозвезду. С ним навязчиво стремились познакомиться. Стоило ему появиться на каком-нибудь людном сборище, и толпа начинала глазеть на него, как глазела когда-то на Леонида Андреева, на Шаляпина, на Аркадия Аверченко.

Неслыханная популярность подвигла авантюристов использовать её в корыстных целях. Появились самозванцы, эдакие «сыновья лейтенанта Шмидта». Они представлялись дамам Зощенкой. Устраивали свои амурные дела, даже умудрялись поживиться за чужой счет.

Чтобы объясниться с оскорбленными дамами, Михаил Михайловичу приходилось высылать свою фотокарточку. Дескать, сличайте!

Зощенко в Крыму прожил целый месяц инкогнито, под прикрытием фамилии «Бондаревич», спасаясь от докучливых поклонников обоего пола.

Откуда такой ошеломительный успех?

Зощенко первый из писателей ввел в литературу ещё не вполне сформированную, но победительно разлившуюся по стране внелитературную речь и стал свободно пользоваться ею как своей собственной.

Язык Зощенко зафиксировал процесс возникновения и становления новой русской нации, которая не являлась наследницей прежней культуры, да и не желала её наследовать. Более того, она находилась с ней в решительном антагонизме.

Эта хамская культура была в непримиримом противоречии и с самим интеллигентнейшим Зощенко.

Не понимая этого, Корней Чуковский восклицал:

«Миша, вы самый счастливый человек в СССР. У вас молодость, слава, талант, красота — и деньги. Все население СССР должно вам жадно завидовать».

Зощенко лишь горестно опускал голову:

— А у меня такая тоска, что я уже третью неделю не прикасаюсь к перу. И никого из людей не могу видеть. У нас условленно с женою, чуть придет человек, она говорит, мол, Миша, не забудь, что ты должен уйти. Я надеваю пальто и ухожу…

Создав на развалинах прежнего словесного мира свой уникальный стиль, снайперски попав в свежеиспеченную аудиторию, Зощенко чувствовал себя глубоко несчастным. Он даже пытался полюбить стройки коммунизма, но у него ничего не вышло.

Вот как цитирует сатирика начальник 2-го Главного управления МГБ Шубняков, ведомства стукачей и живодеров:

«Я считаю, говорил Зощенко, что советская литература сейчас представляет жалкое зрелище. Господствует шаблон. Поэтому плохо и скучно пишут даже способные писатели… Я вижу сплошные неполадки вокруг... Рабочие и служащие не заинтересованы в своей работе, да и не могут быть заинтересованы, так как для этого им должны платить деньги, на которые они могли бы существовать, а не просто прикреплять их к работе... Вообще впечатление такое, точно мозг всех учреждений распался».

Последние дни Мастера были наполнены суетой выбивания пенсии. История эта продолжалась несколько лет. Пришлось обратиться к прежним приятелям, не попавшим под «железную пяту» советской власти.

И вот 2 июля 1958 года приходит извещение о назначении. 7 июля Зощенко выезжает из Сестрорецка в Ленинград за получением пенсионной книжки.

8 июля возвращается в Сестрорецк. Здоровье его резко ухудшается.

22 июля, в 0.45 он умирает от сердечного приступа.

Денежного пайка от советской власти он так и не успел получить.

Глава 2. Императрица Цыси

29 ноября 1835, Пекин — 15 ноября 1908, Пекин

То, что людьми принято называть судьбою,

является, в сущности,

лишь совокупностью учиненных ими глупостей.

Артур ШОПЕНГАУЭР

Характер императрицы был таков, что фрейлины и слуги дрожали от смертельного ужаса при каждом случае проявления ее неудовольствия.

Цыси не зря говорила: «Кто хоть раз испортит мне настроение, тому я его испорчу на всю жизнь». Мстительность ее не знала границ, как и страх перед покушением. К императорской постели была проведена слуховая труба, позволявшая слушать любой звук более чем за 100 шагов.

Система многоступенчатого контроля и слежки, во главе которой стояла сама вдовствующая императрица, охватывала весь дворец. За молодыми служанками наблюдали старые. За старыми — евнухи. За ними в свою очередь фрейлины и т.д. Сами фрейлины могли попасть в свои покои, только пройдя мимо веранды Цыси.

Правительница Цинской империи была очень высокого мнения о своих способностях и заслугах. И это несмотря на свой гневный и развратный нрав. Количество ее любовников не поддается счету. Цыси была безоговорочно уверена, что является самой умной из женщин, когда-либо живших на свете. Услужливые сановники называли ее Почтенным Буддой.

Цыси также считала себя высшим авторитетом во всех искусствах и науках, включая медицину. Когда государыня заболевала, придворные эскулапы просто писали рецепты лекарств на отдельных листках и коленопреклоненно подавали ей. Она же сама выбирала из них «наилучшие».

Императрица обожала льстивые разговоры о ее красоте и человеческом обаянии. Придворные хитрецы таким образом делали головокружительную карьеру. Правда, нужно заметить, государыня действительно казалась моложе своих лет. В 50 ей нельзя было дать и тридцати, а в 70 она выглядела сорокалетней.

Главным источниками состояния Цыси являлись подарки вороватых чиновников — министров, губернаторов… Только начальник Шанхайской области посылал ей каждый год по 100 тыс. лянов (огромные деньги в пересчете на нынешние!) на «пудру и румяна». Императрице дарили расшитые ткани, каллиграфические надписи, огромные картины, заграничные безделушки. Более же всего Цыси почему-то ценила часы и люстры. Поднесенные ей однажды четыре мешка крупного жемчуга нисколько не поразили ее воображение. Драгоценностей было и так пуды.

Несмотря на бессчетные богатства, государыня, по свидетельству летописцев, была на редкость скромна. Хотя ее ежедневное меню состояло из сотни блюд, она выбирала лишь рыбу, утку и цыпленка. Еще каждый день для сохранения молодости Цыси выпивала литровую кружку женского молока.

Для души императрица любила выводить иероглифы и рисовать. Европейского искусства не признавала и имела о нем самые дикие представления. Так Цыси не ведала, что европейские танцы происходят под музыку. Он была уверена, будто они представляют из себя бессмысленные и зверообразные прыжки мужчин и женщин. Правда, в конце жизни, оценив силу некитайской цивилизации, она стала интересоваться ее новинками и даже однажды попробовала кататься на трехколесном велосипеде.

Цыси была последней императрицей Цинской династии и обладала фантастической властью. И тем не менее, она постоянно жаловалась на то, как она одинока и несчастна.

И для таких жалоб имелись весьма серьезные основания.

Цыси была опрометчиво уверена, что китайское мироустройство — высшее проявление горнего духа. А страну окружают лишь дикие варвары.

Поначалу ничто не опровергало этого архаичного и даже безумного взгляда. Именно в эпоху Цыси богатство цинского двора более всего поражало иностранцев. Они с упоением описывали тысячи парадных платьев вдовствующей императрицы, изысканные блюда императорских пиршеств, домашнюю утварь, усыпанную алмазами. Государыню обслуживали полторы тысячи горничных, портных, ювелиров, сапожников, парикмахеров… Единственное, что, по мнению Цыси, надобно было стране для полного благоденствия, а двору для еще большего процветания — это неукоснительная верность традициям, строжайшие порядки, спокойствие и неусыпный контроль многомиллионной армии чиновников за народом.

Властная и решительная Цыси попыталась даже покончить со страшной административной заразой — системой взяточничества среди чиновников. Выстроила свою вертикаль власти, расставив преданных ей людей на ключевые посты, но все оказалось тщетным. Коррупция, продажность на всей вертикали стала еще чудовищней и непредсказуемей. Народ же все видел и молчал. Слишком жестоко при императрице подавлялись бунты. Все изменила японско-китайская война 1894 - 1895 гг. Именно она обнаружила всю хрупкость вековечной государственной модели.

Война была с позором проиграна. И по условиям договорам иностранцы получили право строить свои фабрики и заводы в Поднебесной.

Реакцией на засилье «басурман» стало рождение в 1898 г. тайного общества «Ихэтуань». Цель у него была одна — изгнать «заморского дьявола».

Члены «Ихэтуань» верили, что магические заклинания и особые приемы рукопашного боя делают их неуязвимыми для пуль иностранцев. Ненависть же к Западу принимала у ихэтуаней огульную форму отрицания всего иноземного. Они с восторгом праведников крушили машины, разбирали железнодорожные пути, рубили телеграфные столбы, ломали трофейное оружие.

Весной 1900 г. многотысячные толпы повстанцев вошли в столицу, громя по пути иностранные миссии.

Цыси восприняла движение ихэтуаней как перст судьбы. Сама разрешила высочайшим повелением вступить восставшим в Пекин. Там они вместе с правительственными войсками занялись осадой посольств, а затем объявили войну всем иностранным державам.

В ответ Англия, Франция, США, Германия, Россия, Япония, Италия и Австро-Венгрия высадили десант, который в августе 1900 г. вошел в Пекин.

Цыси была вынуждена опрометью бежать из столицы.

А потом издала указ, предписывающий правительственным войскам обратить оружие против недавних кровных союзников, ихэтуаней.

Все завершилось подписанием позорного договора с «заморскими дьяволами». Согласно ему Китай был обязан предоставить несокрушимые права иностранным подданным и выплатить державам колоссальную контрибуцию.

Китай осознал, что система его приоритетов чудовищно устарела. Нельзя жить в замшелом Средневековье. Цыси издала указы, отменяющие обычай бинтования ног китайских женщин, а также систему литературных экзаменов, дающих право на занятие денежных должностей. Но это был лишь пластырь на злокачественную опухоль.

В 1906 г. Цыси объявила о предстоящем введении в Поднебесной конституции, сохраняющей, впрочем, абсолютную власть за династией Цин.

И этот шаг не выручил ее из гибельного положения. Всё становилось только хуже и хуже.

14 ноября занедужившая императрица назначила своим приемником двухлетнего Пу И. А на другой день Цыси внезапно скончалась.

За день до кончины Цыси со слезами на глазах сказала своему зятю князю Чуню: «Вот я и состарилась… Правила несколько десятков лет, а никакой пользы Поднебесной не принесла. Уважаемый зять, никогда не позволяйте женщине править страной».

Глава 3. Мохаммед Али

17 января 1942, Луисвилл, Кентукки, США - 3 июня 2016, Скотсдейл, Аризона, США

Порхать как бабочка, жалить как пчела

Мохаммед Али

Чернокожий боксер-тяжеловес Мохаммед Али был человеком-скандалом, человеком-эпатажем. И уже с младых лет — безоговорочной легендой.

Еще бы! Например, свою олимпийскую медаль он просто выбросил в реку в знак протеста против унизительного отношения к чернокожим. Когда же Америка начала войну во Вьетнаме, спортсмен наотрез отказался идти в армию. Он стал членом радикальной мусульманской организации. Именно после вступления в ряды радикалов он сменил имя Кассиус Клей на Мохаммеда Али.

Даже пульс будущего абсолютного чемпиона мира по боксу был эпатажным. Бился с частотой 55 ударов в минуту, однако любое легкое волнение подбрасывало сердечные сокращения до 120, а кровяное давление становилось угрожающим, верхнее доходило до 190.

После первого же осмотра юного спортсмена, заикаясь от страха, врач предложил тренеру Али немедленно отвезти парня в госпиталь. Вместо такой скорбной перспективы в 1959 г. 17-летний Клей выигрывает большой любительский турнир «Золотая перчатка», входит в сборную США и спустя год в Риме становится олимпийским чемпионом в полутяжелом весе.

Слухи о необыкновенно талантливом земляке уже гуляли по Луисвиллю, родному городу Али. Местные меценаты решили сброситься, дабы юный боксер смог сделать достойную карьеру. Среди денежных мешков оказался некий Уильям Фаверхэм, он выделил солидную сумму. И это потрясло Луисвилль. Миллионер слыл фантастическим скупердяем.

Позднее Клей с юмором описывал свои встречи с луисвилльским Плюшкиным. «Он приходил на мои тренировки и подозрительно следил за происходящим, дабы убедиться, что его деньги вложены в верное дело. Он давал мне газеты с заметками о моих боксерских подвигах, не забывал взять за них жалкие центы».

В ряду эпатажных поступков Али и его визит в Москву. Это произошло летом 1978 года, на фоне самого разгара «холодной войны». Столица вовсю готовилась к проведению Олимпиады, поэтому любые спортивные контакты коммунистической верхушкой горячо приветствовались.

Именно здесь именитый Мохаммед произвел неизгладимое впечатление. Встав после перелета, в пять утра, Али из «Метрополя» отправился на пробежку, завершившуюся на Красной площади. Там он с изумленной оторопью обошел Мавзолей. Затем вплотную подошел к входу, наблюдая за марионеточной сменой караула.

По тем временам это было вопиющее ЧП. Полуголый темнокожий гигант с мрачным лицом и непонятными целями ошивается подле святая святых, усыпальницы всенародно любимого дедушки, коий всегда живее всех живых.

В грозном здании на Лубянке поднялся нешуточный переполох. Немного успокоившись, приняли решение обязать переводчика и штатного стукача, Юрия Маркова, тогдашнего ответственного секретаря федерации советского бокса, ночевать в «Метрополе» и тушировать всякого рода выходки экзотичного гостя.

Поначалу все шло хорошо. Принимали Али по высшему разряду. Об этом свидетельствует встреча порхающего тяжеловеса с генсеком КПСС Л.И. Брежневым. Грозный боксер вышел из приемной с мемуарами вождя «Малой землей» и часами «Победа». Тут же отправился на пресс-конференцию, где слёту закатил дикий разнос одному аккредитованному в Москве американскому журналисту за вопрос о Вьетнаме.

Все эти дни с Али была Вероника, его благоверная, красотка на загляденье. Когда же эта чета вернулась из Ташкента в Москву, то Юрий Марков с ужасом докладывал в Лубянку: «Вероника — это какая-то Сонька Золотая Ручка». Оказывается, после каждого приема она самым преспокойным образом тырила столовое серебро и укладывала добычу в огромный баул. Смущенные узбеки переглядывались, да замечания сделать не решались. Одним словом, почистила эта знойная дамочка узбеков изрядно. Позднее, при разводе, она с той же бесцеремонностью обобрала и Али.

Напоследок в зале «ЦСКА» Мохаммед Али провел три показательных раунда с советскими боксерами: с Горсковым, Заевым и Высоцким. В ту пору Али выглядел уже потяжелевшим, если не обрюзгшим. Раунд с Горсковым вышел невыразительным. Мохаммед все время лишь громко отфыркивался. В перерыве полотенце его секунданта стало тяжелым от пота. Али жестко отбивался от атак пылкого Заева, напоминающего бешеного фокстерьера. Интереснее всего вышел раунд с мощным Игорем Высоцким. Наш нокаутер от души хотел Али уложить. Это желание не осуществилось. Зато два мощных удара Али достигли челюсти Игоря.

И тут идиллия пребывания Мохаммед в лоне СССР внезапно оборвалась. Наши доблестные войска вошли в Афганистан, оказывать, так сказать, «интернациональную помощь». Али в беседах с репортерами самым резким образом обрушился на эту дикую акцию.

Проводы Али в аэропорту оказались весьма скромными. Особенно, если сравнивать их с пафосной встречей.

Как же к тому времени складывалась спортивная судьба Мохаммеда?

Он провел 25 титульных боев. Практически всегда оказывался победителем. Но свежесть уходила с каждым днем. Али тяжелел и не мог, как раньше, порхать бабочкой. У Али всегда был дар чувствовать себя на ринге хозяином. Даже под сорок лет, нет-нет, а старый лев в нем просыпался. И тогда взрыв, короткая, ошеломительная серия. И вся в цель! Из жертвы Мохаммед мгновенно превращался в мстителя, что заставляло зрителей заходиться в приветственных криках:

— Али, ты — непобедимый!

Потом началось страшное… Гибельное…

Он не разменял и сороковник, как его сразил жуткий недуг. Болезнь Паркинсона. Со всеми унизительными симптомами. У еще совсем недавно могучего великана стали дрожать руки, походка напоминала старческую, а речь выходила бессвязной. Иногда внешне он выглядел просто слабоумным, хотя болезнь Паркинсона и не поражает разум.

Это было трудное время для Али, пожалуй — невыносимое. Он изрядно покуролесил в личной жизни, оставив от трех браков восьмерых детей. Его жены были молодыми, эффектными и каждая их них со страстным прощальным порывом обобрала Али. Он ведь в лучшие свои годы не знал счета деньгам.

Главное теперь для Али было доказать, что он не сдается хвори, что его интеллект не затронут. И Мохаммед пришел в ярость, когда один журналюга записал интервью с ним на магнитофон, с целью продемонстрировать всему миру о гибельном распаде его личности.

Раньше его триумфы становились событием для всего человечества. Сейчас Али счастлив, если за завтраком не прольет кофе из чашки, а, закончив это действо, улыбается и подмигивает собеседнику: еще одна маленькая виктория, еще одно доказательство его дееспособности.

В свое время только ленивый не посмеивался над его увлечением исламом. Мохаммед же серьезно отнесся к своей новой вере. Он строго следует заветам Пророка, пять раз на дню молится, обратив лицо в сторону Мекки. Появилась даже его душеспасительная брошюра «Исцеление», в которой он горячо осуждает человеческую ненависть.

Вот лишь одна цитата:

«Да, я ненавидел многих. И не только своих соперников на ринге. Просто людей. Это чувство было таким жгучим, что я не мог размышлять о чем-либо другом. Сегодняшний я понимаю — это скверно и мерзко».

Теперь значительную часть своих доходов Али презентует больницам для бедных и ночлежкам.

И — напоследок…

Иногда его просят показать себя в былом устрашающем образе. «Танцующим боксером». Порхающим как бабочка, жалящим как пчела. И тогда, будто по мановению волшебной палочки, происходит чудо. Тело его сбрасывает болезнь. Руки и ноги работают как в настоящем бою, а в глазах появляется устрашающий блеск. Это длится всего лишь минуту. Потом он безжизненно падает в заботливо подставленное помощником кресло.

На Олимпиаде в Атланте Мохаммеду была оказана честь. В его дрожащую руку вложили факел с огнем, Али поднес его к ритуальной чаше.

Огонь в чаше жизни великого боксера будет гореть, пока жива о нем память.

Глава 4. Даниил Хармс

30 декабря 1905, СПб – 2 февраля 1942, Ленинград

– Телефон у меня простой – 32-08. Тридцать два зуба и восемь пальцев.

Даниил Хармс

Произведения этого писателя оказались на редкость востребованы в 21-м веке. Казалось бы, и написано совсем немного. Да и мода на авангард давно прошла. Однако, именно Даниил Хармс, с завидным постоянством, оказывается в топике продаж книжных магазинов.

В чем же тут дело?

А дело в усталости читателя от классического жанра литературы. Читать подробное описание страданий Анны Карениной скучно. «Война и мир», к примеру, попала в сотку самых невостребованных книг третьего тысячелетия. Да и Достоевского начинают читать только после выхода агрессивно пропиаренного сериала.

Реализм надоел. Недаром в народе пробудилась такая любовь к Воланду и коту Бегемоту Михаила Булгакова, с их весёлыми инфернальными похождениями.

Хочется читать не протокольные описания. Прорваться в другие сферы.

И тут, как нельзя кстати, подходит Хармс.

Именно его проза и стихи несут освобождающую стихию абсурда. Это гениальный бунт против логики. Этот мятеж дарит пушкинскую «тайную свободу». Свободу от устоявшихся, одеревенелых стереотипов. Многолетних клише. Образов растиражированных, как заунывный узор на обоях.

Словом, Хармс несет в себе распахнутость бездне.

Ведь человеческая логика могущественна только в локальном пространстве. Задумайтесь-ка о бесконечности Времени и Пространства. Работает ли там наша куцая человечья логика? Увы и ах…Значит, любые реалистические конструкции – это лишь тщетные потуги объять необъятное. Наивная модель гордого в свой глупости разума.

Дотошная эта модель человечество забавляла лет сто назад. Да вот сейчас как-то мимо…

Даниил Хармс с восторженным отчаянием подрывника уничтожает эти замшелые конструкции. К чертовой матери летят все декорации. Обнажается голая изнанка сцены. Неуютно. Страшно. Зато пахнет настоящей правдой.

Как привычная литература описывает человека? Даются его черты, протоколируется его биография, через речевые характеристики преподносится образ.

В вот как это делает озорник Хармс в своих «Случаях»:

«Был один рыжий человек, у которого не бы­ло глаз и ушей. У него не было и волос, так что ры­жим его называли условно. Говорить он не мог, так как у него не было рта. Носа тоже у него не было. У него не было даже рук и ног. И живота у него не было, и спины у него не было, и хребта у него не было, и никаких внутренностей у него не было. Ни­чего у него не было. Так что не понятно, о ком идёт речь. Уж лучше мы о нём не будем больше говорить».

Не правда ли, похоже на откровенную издевку? Почему же мы испытываем эстетическое наслаждение после чтения этого крошечного фрагмента?

Хармс с горькой улыбкой говорит нам, что любое описание человека приблизительно. Всегда схематично. Никогда полностью не закрывается словом. Именно об этом сигнализирует текст.

А вот как дерзкий Даниил прошелся по писателям, сочиняющим километрами историческую прозу:

«Боярин Ковшегуб, сидящий в углу харчевни и пьющий сусло, ударил кулаком по столу и вскри­чал: «Кто есть сей?» А хозяин, низко кланяясь, отве­тил боярину: «Сие есть наш патриот Иван Иванович Сусанин». «Во как!» — сказал боярин, допивая свое сусло. «Не угодно ли рыбки?» — спросил хозяин. «Пошел ты к бую!» — крикнул боярин и пустил в хо­зяина ковшом. Ковш просвистел возле хозяйской го­ловы, вылетел через окно на двор и хватил по зубам сидящего орлом Ивана Ивановича. Иван Иванович схватился рукой за щеку и повалился на бок».

А вот как проехался по беллетристам, пишущим саги вроде метафизических «Сумерек». На инфернальщине заколачивающим шальные бабки.

«Семен Семенович, надев очки, смотрит на сосну и видит: на сосне сидит мужик и показывает ему кулак.

Семен Семенович, сняв очки, смотрит на сосну и видит, что на сосне никто не сидит…

Семен Семенович, опять надев очки, смотрит на сосну и опять видит, что на сосне сидит мужик и по­казывает ему кулак.

Семен Семенович не желает верить в это явление и считает это явление оптическим обманом».

Однако довольно цитат. Иначе придется заново переписать всего Хармса.

Напоследок остается сказать, что прожил Даниил Хармс очень горькую жизнь. Взрослую прозу его категорически не печатали. Ее было бы даже странно в те мажорные годы сталинского удушья нести в «Гослитиздат». Кормиться приходилось лишь продажей детских стихов. Кормиться скудно. Иногда просто было нечего есть.

А ведь и признанные мастера, такие как Маршак, Чуковский, понимали душевный калибр этого человека. Да поделать ничего не могли. Требовались романы «Цемент», «Время, вперед!», «Поднятая целина».

Хармс же писал совсем не об этом.

А писал он о сюрреалистической жути сталинщины, когда грузовики с надписью «Хлеб» увозили людей в ночь, в смерть. Хармс писал смешно, чтобы не сойти с ума. По злой иронии судьбы накануне гибели его забрали именно в психиатрическую пыточную клинику.

Бывает просто страшно взять книгу Хармса в руки. А возьмешь — смеешься. И тут же становится стыдно за свой смех. Ведь смех этот соседствует с откровенной жутью.

Глава 5. Барон Мюнхгаузен

11 мая 1720 – 22 февраля 1997

Если вы думаете, что знаменитый барон Мюнхгаузен, прославленный своими безудержными выдумками, персонаж вымышленный, то глубоко заблуждаетесь. Человек, который носил имя Карла Фридриха Иеронима фон Мюнхгаузена – личность реальная. Он был бароном и принадлежал к одному из древних нижнесаксонских родов. Судьбе было угодно, чтобы имя этого человека стало нарицательным. Вошло, так сказать, в исторические анналы.

Очевидец вспоминал барона Мюнхгаузена:

– Обычно начинал он рассказывать после ужина, закурив свою пенковую трубку с коротким мундштуком и поставив перед собой дымящийся стакан пунша... Он жестикулировал все выразительнее, крутил руками на голове свой маленький щегольской паричок, лицо его все более оживлялось и краснело, и он, исключительно правдивый человек, в эти минуты талантливо разыгрывал свои бредовые фантазии.

Например:

«…Внезапно я услышал лай, словно лаяла целая свора, но при этом такой слабый и нежный, что я никак не мог сообразить, в чем дело. Когда я приблизился, глазам моим представилось подлинное чудо. Зайчиха на бегу произвела на свет зайчат, а сука моя ощенилась! К тому же зайчат было ровно столько же, сколько и щенят. Подчиняясь инстинкту, зайчата пустились наутек, а щенки не только погнались за ними, но и поймали. Таким образом, к концу охоты у меня оказалось шесть зайцев и шесть собак, хоть я и начал охоту с одной-единственной собакой».

В боденвердерском музее Мюнхгаузена хранится медная труба с раструбом на конце — дальний предок мегафона. В нее барон подавал сигнал слугам, что в павильоне кончилась выпивка. Пили не только пунш, в ход шли рейнские белые вина, крепкий кюммель, а иногда и шнапс, к которому барон пристрастился в медвежьей Руси.

И начиналась импровизация.

Некоторые из россказней барона своим происхождением обязаны реальным случаям. Так он вполне мог быть свидетелем забавного казуса, когда солдат по неосторожности выстрелил, забытым в стволе, шомполом прямо в ногу коня самого принца Ульриха. И вот уже литературный барон находчиво стреляет шомполом, чтобы нанизать на него за раз целых семь куропаток. А потом, изжаренных прямо в полете, тут же обедает ими.

Кстати, именно этот момент отличает небылицы Мюнхгаузена от фантастики. Цель фантастики — убедить читателя (хотя бы на время чтения) в реальности фантазии, заставить его погрузиться в другой мир. Байки же Мюнхгаузена не скрывают «подлога», а напротив, предлагают читателю вдоволь посмеяться над выдумкой, демонстративно нарушающей здравый смысл, будь то, способность поднять себя за волосы, или спускаться с Луны, отрубая каждый раз верхний конец веревки и привязывая его к нижнему.

В конце XVIII века Николай Осипов пересказал книгу, назвав ее «Не любо, не слушай, а лгать не мешай». Мюнхгаузен в один миг стал одним из популярнейших «прикладных» персонажей. Так в 1812 году на святой Руси выходила серия лубков под названием «Мюнхгаузен и Наполеон».

Однако наибольшее хождение на одной шестой части суши получил пересказ приключений Мюнхгаузена Корнеем Чуковским, сделанный для детей. Дедушка Корней ничего от себя привирать не стал, сохранив суть историй, практически, без изменений. Разве что не включил в книгу те скабрезные моменты, которые не пристало читать детишкам. Например, выпали байки о том, как барон поднимал нож на дерево с помощью заледеневшей струи мочи, как медведь буквально взорвался от своих газов, как задняя часть рассеченного коня ухлестывала за кобылицами.

«…Короче говоря, задняя половина моего чудо-коня за эти короткие мгновения успела завязать близкое знакомство с кобылами, носившимися по лугу, и, предавшись наслаждениям со своим гаремом, по-видимому, забыла все перенесенные неприятности. Голова при этом, правда, столь мало принималась в расчет, что жеребята, обязанные своим существованием этому времяпрепровождению, оказались негодными ублюдками: у них не хватало всего того, чего недоставало их отцу в момент их зачатия».

Немцы издавна слывут любителями шванок — историй с грубоватым юмором и курьезными преувеличениями. Рассказы барона были именно такими, поэтому их слушали с удовольствием. Правда, случались и казусы — какой-то офицер, услышав о стае уток, простреленной ружейным шомполом, решил, что рассказчик над ним просто издевается. Этот скандал мог легко дойти до дуэли, если бы вояке вовремя не шепнули, что господин барон слегка не в себе, он искренне верит в свои измышления.

Иероним Карл Фридрих, напротив, не выказывая никаких признаков душевного расстройства. Только вот чинная помещичья жизнь ему казалась скучной, он изо всех сил старался сделать ее занятнее. А когда его рассказам не верили, вступала в действие оскорбленная дворянская гордость. Чем больше потешались слушатели, тем неистовее барон утверждал, что все им рассказанное — правда. При этом его истории менялись в зависимости от состава гостей и количества выпитого.

Когда в 1781 году берлинский альманах «Путеводитель для веселых людей» опубликовал шестнадцать анекдотов о похождениях барона Мюнхгаузена, тот был взбешен. Подумать только, писаки посмели соединить его правду с какими-то выдумками и выпустить под его собственным, именем.

В конце 1785 года в Лондоне анонимный автор выпустил «Рассказы барона Мюнхгаузена о его необычайных путешествиях и походах в России». Это были не просто отдельные истории, а целая книга о приключениях не только в России, но и в других странах — даже на Луне, куда он забрался по бобовому стеблю.

Автором был 47-летний Рудольф Эрих Распэ, земляк барона из Ганновера. Он интересовался всем на свете — поэзией, минералогией, философией и рассказами Мюнхгаузена, послушать которые Распэ специально приезжал в Боденвердер. Позже он стал хранителем кунсткамеры гессенского ландграфа и не удержался — продал редкие монеты из коллекции, чтобы расплатиться со своими долгами. Пропажа была открыта, и ему пришлось бежать в Англию. Чтобы прокормить семью, нищий эмигрант решил взяться за перо и создал настоящий бестселлер своего времени. Похождения барона оказались такими захватывающими, что книга была сметена с прилавков за пару недель. В следующем году подряд вышло четыре ее издания! Книга становилась все толще, туда включались свежие истории. Некоторые Распэ брал из старинных сборников шванков и, слегка переделав, приписывал барону. Последнее издание вышло под названием «Возрожденный Гулливер». И действительно, ироничный и наблюдательный герой Распэ стал похож на героя Свифта, мало напоминая простоватого, хоть и родовитого, сельского бахвала.

В 1786 году книга вышла на немецком языке в Геттингене. Называлась она «Удивительные путешествия на воде и на суше, походы и веселые приключения барона Мюнхгаузена, как он сам их за бутылкой вина имеет обыкновение рассказывать». Автором этой версии оказался 38-летний профессор Готфрид Август Бюргер. Именно автором, а не переводчиком. В его изложении произведение увеличилось на треть и приобрело энергичную интонационную окраску. Бюргер был не только ученым, но и писателем — видным деятелем просветительского движения «Буря и натиск», к которому принадлежал Гёте. Он не просто развлекал читателя, как Распэ, а устами барона обличал немецких князей и церковников. К рассказу о дереве, раздавившем кацика (правителя) одного южного острова, он, например, добавил, что все чрезвычайно радовались смерти кацика, который был «гнусным тираном» — «он забирал всех молодых парней на военную службу и время от времени продавал их тому из соседних правителей, кто готов был дороже заплатить». Это был хорошо понятный современникам намек на немецких князей, продававших наемников для военных разборок в сопредельных странах.

В книге Бюргера появился и русский генерал с головой, прикрытой серебряной крышечкой, через кою улетучиваются винные пары. Образованный автор использовал мотивы народных сказок. Он сам сочинил фантастический рассказ о вояже на Луну, где люди не рождаются ординарным способом, а вырастают на деревьях, поэтому «избавлены от мук любви». Мюнхгаузен предстает типичным героем плутовского романа, который не повинуется обстоятельствам, а их подчиняет себе. Великий Доре в иллюстрациях к книге изобразил на гербе Мюнхгаузена латинский девиз «Mendace veritas» — «Истина во лжи».

Об авторстве Распэ барон так и не узнал, а вот Бюргера подозревал всерьез — жаловался на него всем знакомым, даже угрожал подать в суд. Неизвестно, были ли они знакомы — вполне возможно, что профессор слушал рассказы барона в Геттингене. Во всяком случае, судебный процесс героя книги против ее автора так и не состоялся. Мюнхгаузена отвлекла женитьба, а в июне 1794 года Бюргер скончался. Еще раньше отправился в лучший из миров Распэ — гонорары за книгу быстро кончились, дерзкий авантюрист отправился в качестве горного инженера в Ирландию, где его и скосила болотная лихорадка. К тому же, в разных странах появлялись все новые изложения похождений Мюнхгаузена. Барон не мог судиться со всеми. Здоровье его становилось все хуже. Прекратились развеселые выезды на охоту, пирушки в павильоне. Теперь Иероним Карл Фридрих сидел взаперти, вздрагивая при каждом стуке — вдруг это лезет очередной насмешник или, того хуже, почитатель, жаждущий услышать свежеиспеченную байку?

Родственник барона вспоминал, как какие-то лейтенанты начали хвастаться своими успехами у дам. Мюнхгаузен тут же заметил: «Господа, ваши виктории — сущая ерунда. Вот я…»

И тут же поведал шалую историю о вояже в санях с русской императрицей. Эти сани якобы были так громадны, что на них размещались бальный зал и множество покоев, где молодые офицеры уединялись с дамами. Барон намекал на свои особые достижения по этой части, чуть ли не на высочайшую плотскую благосклонность. Причем императрицей этой была не Елизавета, а сама Екатерина. Иероним Карл Фридрих не мог удержаться от превращения одной-единственной стародавней встречи с будущей государыней в лихую амурную историю.

Невысоко ценила барона и жена Якобина, которая занималась хозяйством, пока супруг блуждал в своем параллельном мире. Детей у них не было. По слухам, еще в России барон сильно обморозил на охоте свое достоинство и потерял способность к продолжению рода, а заодно и несколько пальцев на ногах. Правда это или нет, кто его знает.

В августе 1790 года жена скончалась в возрасте 65 лет. Вдовец грустил недолго. Через три года к нему заехал в гости помещик фон Брун с дочерью Бернардиной. Юная кокетка сразу очаровала барона своим отчаянно смелым декольте, звонким смехом и зовущим взглядом подведенных глаз. Она была совсем не похожа на степенную, добропорядочную Якобину, зато весьма напоминала одалисок из султанского гарема, якобы одарявших Мюнхгаузена своими бурными ласками. Фантазии впервые вторглись в серую реальность, и барон не устоял. Уже через полгода они отпраздновали свадьбу.

Берни сразу показала себя безнадежной мотовкой — выписала из Ганновера оркестр и накупила кучу обнов. Мало того! Она упорно не допускала молодожена к исполнению супружеских обязанностей, ссылаясь на невообразимую головную боль. К тому же она регулярно исчезала из дома.

Родной племянник Мюнхгаузен, коему должно было достаться состояние барона, забил тревогу. Он выяснил, что в городе молодая женушка уединялась в отеле с желторотым писарем Хюденом. Что она не только выпрашивала деньги у ослепленного страстью супруга, но и просто выметала их из комода. Что весь брак был задуман Берни и ее отцом, чтобы скрыть ее беременность от того же подлеца Хюдена и воспользоваться наследством доверчивого старика. Все это племянник тут же изложил дяде, и тот, остервенев, выгнал изменщицу.

Вскоре Бернардина родила девочку, объявила барона отцом и обратилась в суд, требуя нешуточных алиментов. Вся округа разделилась на сторонников и противников барона. Они с вящим блаженством посещали суд, где оглашались интимные подробности из жизни незадачливых супругов. Малютка же умерла. Берни исчезла из города и из жизни Мюнхгаузена.

Утром 22 февраля 1797 года сердце барона, не вынесшее дьявольских передряг, перестало биться. Его похоронили в соседней деревне Кемнаде, прямо под полом старинной церкви.

Лет через сто в санитарных целях из церкви решили убрать захоронения и вскрыли могилу «барона-враля». Свидетель вспоминал, что тело оказалось не тронуто тлением, Мюнхгаузен лежал как живой, «широкоплечий мужчина с грубым, добрым лицом». Кто-то открыл окно, и покойник тут же рассыпался в прах. Участники церемонии пришли в такое смятение, что забыли обозначить место, куда перенесли останки барона.

Глава 6. Жанна д’Арк

6 января 1412, Домреми, Франция — 30 мая 1431, Руан

В жизни существуют две трагедии.

Одна — когда вы не можете добиться того,

что желаете всем сердцем.

Вторая — когда вы добьетесь этого.

Бернард Шоу

Если в поисковике наберете имя Жанна д’Арк, то будете изумлены буйству разноречивых сведений об этом историческом персонаже. Самые отчаянные комментаторы доходят до полного отрицания Орлеанской Девственницы. Мол, французское войско возглавила тайная сестра короля Карла, а вместо нее сожгли на костре какую-то селянку Жанну д’Арк, скорее всего, действительно, ведьму.

Не будем вдаваться в досужие споры, а попробуем шаг за шагом проследить канву жизни легенды. Не даром же церковь ее назвала святой (какой фантастический скачок от клейма ведьмы!), ей отливают бронзовые внушительные монументы, с благоговением изображают на иконах.

Жанна родилась в шампанской деревушке. Война между Англией и Францией продолжалась уже 75 лет. После трагической для французов битвы при Азенкуре в 1415 г. страна была на краю пропасти. Безумный (по мнению историков) король Карл VI не мог управлять ни министрами, ни армией, ни народом. Герцог Бургундский, перешедший на сторону англичан, принудил Карла VI подписать вопиющую документ. Единым росчерком пера он лишил прав на престол своего сына, дофина Карла и завещал корону… английскому королю.

Религиозную и впечатлительную юную Жанну стали посещать ведения. Ей чудились голоса, призывающие к подвигу. Она жадно слушала старые пророчества. По одной из них — Францию должна спасти именно девственница.

Жанна отправляется к дофину Карлу. Тот подвергает ее допросу богословов. Репутация девушки — кристально чиста.

Тогда Карл назначает её главнокомандующим!

Такой диковинный поворот событий…

Начальником её штаба становится сам принц Алансонский.

Молва разносит вести о девушке, кою направляет сам Бог. Солдаты верят — именно такой ангел божий принесет им победу.

И те не преминули последовать одна за одной.

После виктории под Орлеаном Жанну прозвали «Орлеанской Девственницей» (фр. la Pucelle d’Orleans). Более распространённый русский перевод Жанны как «Орлеанская дева», является некорректным, так как эпитет «Дева» (фр. la Vierge) в средние века в Западной Европе применяли исключительно к Богородице.

До нас дошел единственный словесный портрет Жанны д’Арк: «Дева сия сложена изящно. Держится по-мужски. У нее приятный женский голос. Ест мало, пьет еще меньше. Ей по нраву боевые кони и красивое оружие. С неслыханной легкостью переносит тяготы ратного подвига. По шесть дней и ночей может оставаться в латах».

После ошеломительных побед, 17 июня 1429 г. дофин торжественно короновался в Реймсе.

Именно с этого дня у семнадцатилетней девушки начинается череда горестных неудач.

Жанну захватывают в плен бургундцы, предатели Франции. Полгода она сидит в узилище замка Боревуар. Карл VII, которого именно Орлеанская Девственница привела к власти, даже палец о палец не ударил, эдакий подлец, дабы спасти ее.

Бургундцы за огромную сумму продают Жанну англичанам.

В хрониках венецианца Морозини прямо сказано: «Англичане ненавидели Жанну, ибо французы преуспевали и, казалось, будут преуспевать без конца. Мнение их было такое: «Если Жанна погибнет, судьба к нам повернется лицом».

В надежде сломить волю узницы девушку содержат в ужасных условиях. Стражники её оскорбляют. Трибунал угрожает ей пытками. Но всё напрасно. Жанна отказывается признать себя виновной.

Обвинение же против нее выдвинуто дичайшее. Будто она еретичка, колдунья и ведьма.

Епископ Кошон, козырный инквизитор, понимал, что если он осудит Жанну на смерть, не добившись признания вины, то лишь создаст вокруг неё ореол мученицы.

В ходе процесса выяснилось, Жанну сломать никак невозможно.

Она уверенно опровергала обвинения в ереси и сношениях с дьяволом, ловко обходила софистские ловушки.

Поскольку ересь не удалось доказать, суд начал концентрироваться на тех фактах, где добровольное признание Жанны и не требовалось. Например, на ношении мужской одежды, пренебрежении авторитетом Церкви. Инквизитор Кошон доказывал, что голоса, которые слышала Жанна, исходили непосредственно от Вельзевула.

24 мая 1431 года Кошон прибегнул к откровенному подлогу. Он показал узнице горящий костер. Место её предполагаемой казни. Возле бушующего пламени обещал перевести её из английской в церковную тюрьму, где ей будет обеспечен хороший уход, если она подпишет бумагу об отречении от ересей и послушании Церкви.

При этом бумага с текстом, зачитанным неграмотной девушке, была подменена другой, на которой было отречение от всех своих «заблуждений».

Кошон же и не думал выполнять своё обещание и снова отправил её в прежний острог.

Через три дня, под предлогом того, что Жанна снова надела мужскую одежду (А женская была у неё отобрана силой!) и, таким образом, «впала в прежние заблуждения» — трибунал приговаривает её к сожжению.

На голову Жанны надели бумажную митру с надписью «Еретичка, вероотступница, идолопоклонница» и повели на костёр.

Жанна просит дать ей крест.

Палач с издевкой протягивает ей… две скрещённые хворостины.

30 мая 1431 года Жанна д’Арк была заживо предана огню на площади Старого Рынка в Руане.

Вот как мученическую смерть Жанны д’Арк описал Марк Твен.

«Столб дыма прорвался сквозь поленницу вверх, закрыв ее лицо. На какое-то мгновение ее охватил ужас, она закричала: «Воды! Дайте мне святой воды!»

И тут Кошон, эта черная душа, подошел к костру и закричал:

— В последний раз говорю тебе, Жанна, покайся и моли Бога о пощаде!

— Я гибну из-за тебя! — твердо произнесла девушка.

И это были ее последние слова, сказанные при жизни.

Густые клубы дыма, прорезаемые красными языками пламени, поднялись над костром и скрыли ее из виду.

Но и в этой огненной пучине еще раздавался ее голос, вдохновенно и громко произносивший молитвы.

Временами, когда порыв ветра относил дым и пламя в сторону, можно было еще рассмотреть обращенное к небу лицо и шевелящиеся губы».

Через 25 лет по приказу Карла VII судебное дело Жанны д’Арк было пересмотрено. Она была признана полностью невиновной. Тем самым король отвел от себя подозрения, что поддерживал отношения с еретичкой, колдуньей и ведьмой.

А после оправдания последовало вознесение. Причисление к лику святых, памятники, книги, фильмы.

Машина по созданию легенды заработала в полную мощь.

От Жанны же осталась лишь горстка, унесенного ветром истории, пепла.

Глава 7. Сергей Довлатов

3 сентября 1941, Уфа, СССР — 24 августа 1990, Нью-Йорк

Все люди жестоки по-разному.

Мужчины, например, грубят и лгут.

Изворачиваются, как только могут.

Однако даже самый жестокий мужчина не крикнет тебе:

«Уходи! Между нами все кончено!..»

Сергей Довлатов

Один из самых ярких российских писателей Сергей Довлатов родился в семье театрального режиссера Доната Исааковича Мечика и литературного корректора Норы Сергеевны Довлатовой. С 1944 г. жил в Ленинграде. В 1959 г. поступил на филологический факультет Ленинградского университета (финский язык), который ему пришлось покинуть после двух с половиной лет обучения.

С 1962 по 1965 год служил в армии, в системе охраны исправительно-трудовых лагерей на севере Коми АССР. После демобилизации Довлатов поступил на факультет журналистики, работал журналистом в заводской многотиражке «За кадры верфям», начал писать рассказы.

Входил в ленинградскую группу писателей «Горожане» вместе с В.Марамзиным, И.Ефимовым, Б.Вахтиным и др. Одно время работал секретарем у В.Пановой. В 1972-1976 гг. жил в Таллине, работал корреспондентом газеты «Советская Эстония», экскурсоводом в Пушкинском заповеднике под Псковом (Михайловское). В 1976 г. вернулся в Ленинград. Работал в журнале «Костер».

Писал прозу, но из многочисленных попыток напечататься в советских журналах ничего не вышло. Набор его первой книги был уничтожен по распоряжению КГБ. С конца 60-х Довлатов публикуется в самиздате, а в 1976 году некоторые его рассказы были опубликованы на Западе в журналах «Континент», «Время и мы», за что был исключен из Союза журналистов СССР.

В 1978 году из-за преследования властей Довлатов эмигрировал в Вену, а затем переселился в Нью-Йорк, где издавал эмигрантскую газету «Новый американец». Одна за другой выходят книги его прозы — «Невидимая книга» (1978), «Соло на ундервуде» (1980), повести «Компромисс» (1981), «Зона» (1982), «Заповедник» (1983), «Наши» (1983). К середине 80-х годов добился большого читательского успеха за рубежом, печатался в престижном журнале «New-Yorker».

Умер 24 августа 1990 года от сердечной недостаточности в Нью-Йорке.

Сухая биографическая справка… Она, вроде бы, говорит все о жизни Довлатова и… совсем ничего. Именно после смерти к Сергию на родине пришла оглушительная слава. Его издают и переиздают огромными тиражами. О нем делают радио- и телепередачи. Его именем называют премию. На доме, где он родился, вешают мраморную мемориальную табличку.

Это одна сторона медали. Есть и другая. Стоит только открыть его переписку с писателем Игорем Ефимовым, и все благостное представление о Довлатове летит вверх тормашками.

30 ноября 1987 г. (менее чем за три года до смерти Сергея) Ефимов пишет своему приятелю М. Бланку: «Дорогой Миша! Ваш звонок о довлатовских гнусностях привел меня в прекрасное расположение духа. Несколько дней я не мог понять природы этого извращенного чувства. Потом, наконец, понял: исчезла боль утраты. Разрыв двадцатилетней дружбы, да еще без всяких видимых причин, на ровном месте, — дело болезненное. Но когда видишь, что твой бывший друг превратился просто в мелкую, злобную гниду — это приносит большое облегчение».

Ссора возникла на пустом месте. Довлатов не пришел на юбилей, организованный Ефимовым. На это празднество были приглашены люди крайне антипатичные Сергею. Поэтому и не пришел. Такой демарш вызвал у Ефимова взрыв яростной раздражительности. Он припомнил все, в чем Довлатов был и не был виноват.

Довлатов пробует объясниться. Однако Ефимов возвращает письмо нераскрытым:

«24 декабря 1987. Сережа! От Вашего письма я не жду ничего, кроме новых обид и несправедливостей, поэтому возвращаю его нераспечатанным. Страшно иметь неприятеля в Вашем лице, но, как выяснилось, иметь Вас в качестве приятеля — еще страшнее. Поэтому давайте прекратим наши отношения, которые обоим уже давно стали в тягость».

Спустя год Довлатов пробует все же объясниться: «6 января 1989. Дорогой Игорь! Двадцать пять лет назад Вы были первым и, говоря всерьез, единственным человеком, внушившим мне некоторую уверенность в своих силах — это с одной стороны. А с другой стороны, Вы на протяжении тех же 25 лет считали меня симпатичным, хоть и непутевым, человеком, каковым я и являюсь в действительности. Вашей роли, пышно говоря, в моей жизни я не забуду, и потому меня травмирует наша глупая ссора».

Ответ Ефимова 13 января 1989 не оставляет никаких надежд на примирение: «Людей довольных своей жизнью вы не переносите. В вас живет некое извращенное чувство справедливости. Вы считаете, что нельзя ненавидеть человека просто так, за здорово живешь. Для ненависти нужна причина. Как и суровая организация, распоряжающаяся судьбами людей на одной шестой части суши, вы «шьете дело». Обвинения, которые вы сочиняете, всегда содержат какое-то зерно правдоподобия, которое удерживает их на плаву. Кроме того, вы снабжаете их яркими литературными деталями, остроумными добавками. Получаются такие короткие новеллки про живых людей, которые каждый с удовольствием передает дальше. То есть вы сочиняете сплетни-самоходки, клевету с моторчиком, чаще всего — юмористическим. Ибо, увы, надо сказать печальную правду: вы неисправимый, заядлый, порой даже бескорыстный, талантливый, увлеченный своим делом очернитель. Всю жизнь Вы использовали литературу как ширму, как способ казаться. Вы преуспели в этом».

Конфликт мучает Сергея. Игорь Ефимов даже не здоровается с ним в коридорах радиостанции «Свобода», где они коллеги. Критик Александр Генис, подливая масло в огонь, отзывается о нем, как о «гении отточенной банальности». Эссеист Петр Вайль говорит, что Довлатов преувеличивает в своих опусах собственное великодушие.

20 января 1989 г. Довлатов отсылает последнее письмо Ефимову: «Дорогой Игорь! Вы правы в том, что я не люблю людей, которые «в ладах с собой, с жизнью, друг с другом». Вернее — не «не люблю», а просто я завидую им потому, что сам я никогда ни с чем в ладах не был, но при этом хотел бы быть и веселым, и успешным. Зависть, как известно, не очень-то побуждает к добру. Вы правы, что я неудачник. Вы правы и в том, что моими друзьями всегда, в конце концов, становились люди слабые и неудачливые, и хотя в этом смысле у меня есть знаменитый предшественник, «тот самый малый из Назарета». Но я, конечно, шучу, потому что всю жизнь мне, действительно, естественно жилось лишь в атмосфере неудачи, что и подтвердилось в результате конкретными обстоятельствами — разочарование в своих творческих возможностях, проблемы со здоровьем (увидите меня на радио — все поймете) и довольно-таки мрачный, боюсь остаток жизни впереди. Все это может быть связано у меня с какими-то детскими душевными травмами — первая жена Ася, плюс мечты о героизме при полном расхождении с возможностями по этой части, и так далее. Правы Вы и в том пункте, в котором проявили наибольшую степень проницательности. Вы пишете: «Всю жизнь Вы использовали литературу как ширму, как способ казаться». Это правда. Все мое существование сопровождается проблемой «быть-казаться», и Вы даже не можете себе представить, до каких пошлых и невероятных вещей я доходил в этом смысле. Суть в том, что мне не дано быть таким, как я хочу, выглядеть так, как я хочу, и вообще, соответствовать тем представлениям о человеке достойном, которые у меня выработались под влиянием литературы Чехова и Зощенко».

…Не стоит нам сейчас пытаться решать, кто прав, а кто виноват в этом конфликте. Но именно эта переписка высветила потаенную довлатовскую боль. Она всегда жила в его душе. Была, вероятно, истоком творчества и страшного разлада с самим собой.

Словно забыв свои бичующие слова, вот как отозвался на смерть Довлатов тот же безжалостный Игорь Ефимов: «Сережа Довлатов искренне хотел любить нас всех — своих друзей и близких. Но неизбежная предсказуемость, повторяемость, рутина, обыденность проступали в каждом из нас — и его любовь, так нацеленная только на талантливость, умирала. Он очень хотел любить себя, но и в себе обнаруживал те же черты, — и не мог полюбить себя таким, каким видел, каким знал. Поэтому что бы ни было написано в свидетельстве о его смерти, литературный диагноз должен быть таков: «Умер от безутешной и незаслуженной нелюбви к себе».

Сергей умер в машине «скорой помощи» во дворе больницы для бедных. В клинике для кредитоспособных людей ему дали от ворот поворот. По русской беспечности Довлатов не оформил страховой медицинский полис.

И напоследок. Вспоминая Сергея, нобелевский лауреат Иосиф сказал замечательные слова: «Довлатов единственный писатель, которого я могу читать с похмелья».

Глава 8. Зигмунд Фрейд

6 мая 1856, Фрайберг, Австрия — 23 сентября 1939, Лондон

Меня не оставляют мысли о смерти.

Семь из моих внутренних органов спорят,

кому из них достанется честь закончить мою жизнь.

Зигмунд Фрейд

Сегодня личность Фрейда стала легендарной, а его работы единодушно признаются вехой мировой культуры. Интерес к открытиям психоанализа проявляют философы и писатели, художники и режиссеры. Еще при жизни Фрейда выходит книга Стефана Цвейга «Врачевание и психика». Одна из ее глав посвящена «отцу психоанализа», его роли в окончательном перевороте представлений о медицине и природе заболеваний.

После второй мировой войны в США психоанализ становится «второй религией», ей отдают дань выдающиеся мастера американского кино, Альфред Хичкок и Чарли Чаплин. Один из крупнейших французских философов — Жан Поль Сартр пишет сценарий о жизни Фрейда, а немного позже голливудский режиссер Хьюстон снимает по его мотивам фильм...

Жизнь же самого Фрейда была долгой, полна трагизма и закончилась сознательным уходом.

Осенью 1873 г. он стал студентом Венского университета. В марте 1876 г. получил стипендию, которая позволила ему провести месяц в лаборатории в Триесте, на Адриатическом побережье. Профессор Карл Клаус, организовавший эту лабораторию, дал задание Фрейду исследовать половую жизнь угря и определить, есть ли у самца угря семенники. Это была его первая и определяющая всю его дальнейшую жизнь научная работа.

Фрейд продолжил свои исследования, изучая нервную систему человека. Он экспериментировал с гипнозом, с энтузиазмом изучал кокаин как терапевтическое средство, а в 1896 г. занялся частной практикой как специалист по заболеваниям нервной системы.

В конце 90-х годов Фрейд перенес тяжелый нервный срыв, вызванный агонией и смертью своего отца и потерей интереса к сексу. В процессе анализа своих кошмарных снов, он начал пользоваться психоанализом, этим «говорящим лечением».

Он сумел собрать вокруг себя многих талантливых ученых, таких, например, как Карл Юнг, Альфред Адлер.

Вскоре после смерти отца Фрейд познакомился и подружился с Вильгельмом Флиссом, крупным берлинским специалистом по болезням уха, горла и носа. Они привязались друг к другу, часто обменивались письмами.

Фрейд писал: «Жизнь моя тосклива... Только встреча с тобой может заставить меня вновь почувствовать себя лучше».

Флисс попытается Зигмунда отучить от привычки выкуривать по 20 сигар в день. Фрейд и сам утверждал, что курение, употребление наркотиков и азартные игры — лишь тщетная попытка подмены «первобытной привычки» — мастурбации.

Во время одной из дружеских встреч Фрейд упал в обморок. Позже он так отозвался об инциденте: «Основой всего этого является какое-то неконтролируемое гомосексуальное чувство».

Дружеские отношения с Флиссом прекратились в 1903 году, главным образом из-за реакции Фрейда на выдвинутую Вильгельмом теорию всеобщей бисексуальности. Вначале Фрейд отверг эту теорию, а затем стал утверждать, что каждая личность бисексуальна, и даже заявил: «В любом сексуальном акте участвует четыре самостоятельные личности».

Ходили слухи, что Фрейд и сестра его жены Минна были любовниками. Основным источником слухов был Карл Юнг, любимый ученик Фрейда.

Одному американскому профессору Юнг, в частности, сообщил, что однажды в 1907 г., когда он гостил в доме Фрейда в Вене, Минна рассказала ему о том, что Фрейд любит ее и что между ними существуют близкие отношения. Юнг был расстроен и обратился за разъяснениями к самому Фрейду. Он предложил, чтобы тот обратился к нему как к психоаналитику и стал его пациентом. Зигмунд холодно отверг это предложение.

Минна была красивее и значительно умнее своей сестры Марты. Фрейд любил беседовать с ней и рассказывать ей о своей теории психоанализа. Однажды он написал, что Минна похожа на него самого, они оба были «неуправляемыми, страстными и не слишком хорошими людьми».

Фрейд обладал ненасытным сексуальным аппетитом, но жил в соответствии с требованиями строгого морального кодекса, который сам для себя придумал.

В 1908 г. он записал в Дневнике: «Семейная жизнь перестает давать то наслаждение, которое она обещала давать. Противозачаточные средства снижают чувственное наслаждение, наносят удары партнерам по самым уязвимым местам, вызывают у них болезни».

В 1909 г. Фрейд приехал в США с Юнгом, чтобы выступить там с публичными лекциями. Однажды утром Зигмунд признался Карлу Юнгу, что ему снятся эротические сны об американках.

— Я ужасно сплю с тех пор, как приехал в Америку, — сознался Фрейд. — Мне все время снятся юные проститутки.

— Ну, так почему бы вам не предпринять что-нибудь для решения этой проблемы? — спросил Юнг. — Уличные женщины стоят недорого.

Фрейд отпрянул в ужасе:

— Но ведь я женат!

В 1923 г. судьба подвергает Фрейда тяжелым испытаниям. У него развивается рак челюсти, вызванный пристрастием к сигарам. Хирургические операции мучили его до конца жизни. Может быть поэтому, продолжая исследовать бездны бессознательного, он приходит к выводу, что два одинаково сильных начала управляют человеком: это стремление к жизни (Эрос) и стремление к смерти (Танатос). Поскольку жизни предшествует ее отсутствие, цель организма, таким образом, заключается в том, чтобы достичь неживого состояния.

12 сентября 1930 г. в возрасте 95 лет умирает его мать. Фрейд пишет другу: «Я не имел право уйти из этого мира, пока она была жива. Теперь у меня появилось такое право».

В 1933 г. в Германии приходит к власти фашизм и печатные труды Фрейда, вместе со многими другими придаются огню. На это Зигмунд с черным юмором замечает: «Какого прогресса мы достигли! В средние века они сожгли бы меня, в наши дни они удовлетворились тем, что спалили мои книги».

Фрейду, он был евреем, грозил Освенцим. Две же его сестры были высланы в концентрационный лагерь, где погибли в 1942 г.

За великого Зигмунда вступился буквально весь мир.

Всё решил звонок Бенито Муссолини (Фрейд лечил одного из его близких друзей) в ставку фюрера. Дуче лично попросил Адольфа Гитлера позволить психоаналитику уехать.

Генрих Гиммлер предложил вариант выкупа.

Одна из бывших пациенток Фрейда, внучка Наполеона Мария Бонапарт, заявила австрийскому гаулейтеру: «Я заплачу за учителя любую сумму». Нацистский генерал назвал чудовищно огромную цену. И деньги были заплачены.

В Париже, куда привезли Зигмунда Фрейда, его встретила Мария Бонапарт. Под ноги Фрейду от ступенек вагона до «роллс-ройса» постелили ковровую дорожку из красного бархата, по которой некогда ступал дед Марии Наполеон, возвратившись в Париж после победы под Аустерлицем.

В 1938 г. Фрейд перебрался в Лондон.

Чтобы избавиться от рака, ему вживили в челюсть протез. Тот причинял постоянную боль и мешал ему говорить и есть. Фрейд больше не давал публичных лекций. Его рот и челюсть регулярно подправлялись небольшими операциями. Он упрямо не переставал курить. Если он не мог открыть рот достаточно для того, чтобы вставить меж зубами сигару, он разжимал их специальной прищепкой. К тому же, протез должен был плотно прилегать, чтобы позволить втягивать в себя воздух, иначе сигара угасала.

В 1939 г. Фрейд попросил своего врача и друга Макса Шура помочь ему совершить эвтаназию, то есть добровольно уйти из жизни.

Тот после долгих колебаний дал ему смертельную дозу морфина.

Жизнь легендарного психоаналитика завершилась. Пепел его помещен в драгоценную греческую вазу, последний дар внучки Наполеона Бонапарта.

Глава 9. Сергей Есенин

3 октября 1894, село Константиново — 28 декабря 1925, Ленинград

До свиданья, друг мой,

без руки, без слова,

Не грусти и не печаль бровей,—

В этой жизни умирать не ново,

Но и жить, конечно, не новей.

Сергей Есенин

Однажды Есенин завел с извозчиком разговор:

— А скажи, дяденька, кого ты знаешь из поэтов?

— Пушкина.

— Это, дяденька, мертвый. А живых?

— Живых не знаем. Только чугунных.

Диалог вроде бы смешной… На самом же деле жуткий.

Живым Есенин был только 30 лет…

Родился он в селе Константиново Рязанской губернии в крестьянской семье, отец — Александр Никитич Есенин, мать Татьяна Фёдоровна.

Осенью 1912 года он приехал в Москву, работал в книжном магазине, а потом — в типографии И.Д. Сытина.

В 1913 году поступил на историко-философский факультет Московского городского народного университета им. Шанявского. Работал в типографии, завел контакты с поэтами московского кружка имени Сурикова. Познакомился с Анной Изрядновой. Через год у Есенина родился сын Юрий. Он был расстрелян в 1937 году.

В 1914 году в детском журнале «Мирок» впервые были опубликованы стихотворения. В 1915 году Есенин приехал из Москвы в Петроград, читал свои стихотворения А.А. Блоку.

В 1917—1921 годы Есенин состоял в браке с актрисой Зинаидой Николаевной Райх, впоследствии женой В.Э. Мейерхольда.

К 1918 — началу 1920-х относится начало долгой дружбы Есенина с Анатолием Мариенгофом и участие в группе имажинистов.

Осенью 1921 года он познакомился с танцовщицей Айседорой Дункан. Через полгода на ней женился. После свадьбы молодожены ездили в Европу и в США. Брак с Дункан распался сразу после возвращения из-за границы.

Осенью 1925 Есенин женился в третий на Софье Андреевне Толстой — внучке Л.Н. Толстого.

Именно Софья Толстая в ноябре 1925 г. договорилась с директором платной психоневрологической клиники Московского университета, профессором П. Б. Ганнушкиным о госпитализации поэта в его клинику. Причина госпитализации — жестокая депрессия на фоне алкоголизма. 23 декабря 1925 г. поэт самовольно покидает клинику, уезжает в Ленинград.

28 декабря 1925 года Есенина нашли повешенным на трубе парового отопления в ленинградской гостинице «Англетер». Последнее его стихотворение было написано кровью.

В 1990-е годы различными авторами были выдвинуты аргументы, как в поддержку версии об убийстве, так и контраргументы против нее.

Но суть даже не в этом…

Несколько лет перед смертью жизнь Сергея Есенина напоминали бредовый кошмар.

Анатолий Мариенгоф так вспоминает последнюю встречу.

««В комнату на Богословском я внес тяжелое непокорное тело хмельного Сережи. Из-под мертвенно-землистых век сверкали закатившиеся белки. На губах слюна, словно испачкался кремом. А щеки и лоб совершенно белые. Как лист ватмана.

Есенин до последней капли выпил бутылку шампанского. Желтая муть перелилась в глаза. У меня в комнате на стене украинский ковер с красными и желтыми цветами. Есенин остановил на них взгляд.

— Вытри им носы!

— Сережа, это ковер… Это цветы…

— А! Трусишь!..

Он схватил бутылку и заскрипел челюстями:

— Размозжу! В кровь!

Я взял салфетку и стал водить ею по ковру».

Есенина кладут в клинику. Мариенгоф навещает друга. «По коридору психоневрологической клиники прошла очень красивая девушка. Голубые большие глаза, золотые, как мед, длинные волосы.

Есенин усмехнулся:

— Здесь все хотят умереть… Эта Офелия вешалась на своих волосах».

«Седовласый профессор в длинном белом халате лично подмешивал в есенинскую стопку тошнотворную пакость.

Есенин пил. Морщился. Но не больше, чем от дурного коньяка».

Мрачные мысли не оставляли поэта. Словно провоцируя его, врачи показывали в больнице кандалы и цепи, в которые заковывали буйных.

1925 год — это крещендо гибельных мыслей.

«Больше всего боялся сифилиса. Вскочит на губе прыщик, он уже ходит от зеркала к зеркалу мрачен и суров.

— Венчик Венеры! Вот, кровь идет… Первая стадия!»

Но именно поездка по Европе и Америке сорвала его с катушек.

«Он открывает крышку чемодана. А там бестолковой кучей залитые вином шелковые рубашки, разорванные по швам перчатки, кашне и шляпы в бурых пятнах.

Скорбно улыбается:

— Вот все, что нажил великий русский поэт за целую жизнь…

Всю остальную часть ночи он пил свой коктейль — водку с пивом.

В «Черном человеке» он признался с предельной откровенностью: «Осыпает мозги алкоголь».

Алкоголь осыпал мозги, осыпал… жизнь.

Есенин сам сочинил миф о себе, сам же стал и заложником этого мифа. Сначала, чтобы сойти за крестьянина самородка он появился в столице в кирзачах и поддевке.

Потом ухмылялся: «Знаешь, я и сапог-то таких рыжих никогда в жизни не носил. И поддевки такой задрипанной. Всем объяснял, что еду, мол, в Ригу бочки катать. Жрать, дескать, нечего. А в Петербург на денек, на два, пока партия грузчиков не подберется. А какие там бочки? За мировой славой в столицу явился! За бронзовым монументом!»

Есенина явно оскорбляли обстоятельства, приведшие к славе: «Таскали меня по салонам. Похабные частушки распевать под тальянку. Для вида сначала стишки попросят. Прочту два-три — зевают в кулак. А вот похабщину хоть всю ночь зажаривай! Ненавижу!»

Поэт Николай Клюев о его первых книжках отзывался крайне язвительно: «Чувствительные стишки, Сереженька! Их бы с виньеточками на веленевой бумаге напечатать. Вкруг амурчики, голубки, лиры… И в сафьян переплести. Или в парчу. И чтоб с золотым обрезом. Для замоскворецких барышень. Не стишки, а прелесть!»

Есенин заплакал.

Потом, когда слава и деньги пришли, он оделся, как лондонский денди. Все у него должно было быть класса «люкс». И одежда, и еда, и друзья. Жены тоже, не последней десятки. Одна — всемирно известная танцовщица. Другая — дочь самого Льва Толстого.

Быть или казаться? Мучительное раздвоение раздирало душу Есенина все сильнее.

«В последние месяцы своего трагического существования Есенин был человеком не больше часа в сутки.

От первой, утренней, рюмки уже темнело его сознание.

А за первой, как железное правило, шли — вторая, третья, четвертая, пятая…

Свои замечательные стихи 1925 г. он писал в тот единственный час, когда был человеком. Писал почти без помарок. Они были безукоризненны и изощренны по форме».

К концу 1925 г. решение «уйти» стало у него маниакальным. Он ложился под колеса дачного поезда. Пытался выброситься из окна, перерезать вену обломком стекла, заколоть себя кухонным ножом.

Незадолго до смерти Есенин спросил друга:

— Толя, ты любишь слово «покой»?

— Да… От него комнаты называют «покоями».

— От него и «покойник».

Гибель Есенина спровоцировала новые смерти.

3 декабря 1926 г. на могиле Есенина покончила с собой его любовница Галина Бениславская. Узнав об этом, застрелился и ее муж.

Глава 10. Эрнест Хемингуэй

21 июля 1899, Оук-Парк, США — 2 июля 1961, Айдахо, США

Что мешает писателю?

Выпивка, женщины, деньги и честолюбие.

А также отсутствие выпивки, женщин, денег и честолюбия.

Эрнест Хемингуэй

Точно так же, как Хемингуэй создавал великие книги, он сотворил и великую легенду о самом себе. Боксер, охотник, воин, плейбой… Зачастую трудно отделить миф от реальности.

Хем афишировал свои подвиги в баре с друзьями, на борту своего судна, в африканском сафари.

Но если отбросить всю браваду, как, якобы, страстный роман с Матой Хари, фигура его все равно не тускнеет, не утрачивает чарующего обаяния.

Богатство его жизненного опыта не вызывает сомнений. Его притягательность исходит не от самых внешних черт его характера, а от самых потаенных.

Сочетание твердости и нежности, гордыни и робости… Плейбойские замашки и робость перед женщиной. Именно все это, перечащее мифу, придает Эрнесту объемность и загадочную глубину.

Хемингуэй вырос с властной матерью и четырьмя сестрами, что спровоцировало его недоверие к женщинам. У него было четыре жены и бесчисленное множество ослепительных юных подруг, таких как Ава Гарднер и Ингрид Бергман, они нежно называли его «папа».

С юных лет война Эрнесту представлялась опасным и волнующим спортом. В Первую мировую он оказывается на полях сражений. Водит машину «скорой помощи», работает на полевой кухне.

Ночью 8 июля 1918 г., недалеко от городка Фоссальта-ди-Пьяве, когда он раздавал солдатам жевательную резинку, шоколадки и почтовые открытки, взорвалась бомба. Хемингуэй получил ранение, но ему хватило сил и мужества, чтобы взвалить на плечи и спасти тяжело контуженого человека.

За этот поступок он получил медаль. Именно это происшествие закрепило у него любовь к риску.

Поссорившись с родителями, настаивавшими после завершения войны на медицинской карьере, Эрнест с молодой женой оказывается в Париже. Он решил стать знаменитым писателем.

В Париже Хемингуэй, его жена Хедли и маленький Джон, которого они между собой называли Бэмби, поселились в небольшой квартирке на Монпарнасе. Именно здесь Эрнест испытал первые восторги творчества и… острую нужду. Позже писатель расскажет, как ловил голубей в Люксембургском саду и прятал их в коляске Бэмби, чтобы семье было чем поужинать.

В 1926 году Эрнест разводится с Хедли Ричардсон. И женится на Полин Пфайффер, ведущей раздела в журнале «Vogue».

Для родителей это было ударом. Мало, что их сын плюнул на их совет стать врачом, пишет бесстыдные рассказы, так он еще и жен меняет, как перчатки.

В этом же году выходит роман Хемингуэй «Фиеста», побивший все рекорды продаж и принесший настоящую славу.

Молодая, любимая жена… Творческий успех… Но тут как гром среди ясного неба приходит новость — покончил с собой его отец. Диабет разрушил его здоровье, отнял все стимулы к жизни.

Успех романа «Прощай, оружие!», опубликованного летом 1929 г., превзошел успех «Фиесты». До конца года было продано более ста тысяч экземпляров. Меж тем, в Штатах, грянул экономический кризис. На улицы выброшены 15 миллионов безработных. Эта картина тяготит Эрнеста. Он уезжает в Испанию. Посещает корриду, знакомится с матадорами и пикадорами, часами бражничает в тавернах.

Вечер Хемингуэй обычно заканчивал бурбоном. Причем в количествах неограниченных. Несмотря на то, что страдал многими заболеваниями. У него был геморрой, один глаз после военной контузии почти не видел, периодически мучили почечные колики.

Он становится раздражительным. Так, например, писателя Форда Мэдокса Форда публично обзывает импотентом. Вселюдно дает ернические советы Скотту Фитцджеральду. А когда издатель Мак-Альмон обзывает Хемингуэй геем, грозится всерьез избить его. Но больше всего разозлил его отзыв одного критика. То написал, что якобы мужественный стиль Эрнеста напоминает «накладные волосы на груди». Эрнест нашел критика и от души его отдубасил.

Не пожалел он даже старую свою приятельницу, Гертруду Стайн. Она вычеркнула романы Эрнеста из списка сенсаций. В отместку Хемингуэй заявляет, что она «извращенка пишущая для извращенцев».

В 1933 г. у Хема выходит книга «Победитель не получает ничего». Ее страницы пропитаны глубочайшим отчаянием, а самоубийство — выходом из драмы человеческого существования. Официант, герой рассказа «Там, где чисто, светло» богохульно молится: «Отче Ничто, да святится Ничто твое, да придет Ничто твое…»

Спустя несколько лет в его браке с Полин наступает кризис. И он покупает недалеко от Гаваны усадьбу Финка-Виджия, где собирается в мудром одиночестве прожить до гробовой доски.

Но именно на Кубе, после пытки затянувшегося развода и обострившихся болезней, он остро ощущает творческий кризис. Писать не о чем. Прежняя манера не устраивает, не дарит кураж.

Из кризиса выводит Вторая мировая.

Хемингуэй добивается того, что «Пилар», его рыбацкий катер, принимается на службу в морскую разведку. На катер грузятся пулеметы, гранатометы, глубинные бомбы. А сам писатель превращается в эдакого флибустьера, капитана с восьмью бравыми членами экипажа.

Эрнест писал, что никогда он еще не был так счастлив. Он выслеживал немецкие подводные лодки у карибских берегов. Враг так и не появился, но за два года патрулирования Хемингуэй вернул себе творческий тонус.

Хотя книга «За рекой, в тени деревьев» появилась только в 1950 году. В ней отразилась влюбленность Эрнеста в девятнадцатилетнюю девушку, Андриану Иванович, ставшей в то время его музой.

Критика приняла роман в штыки. И объявила, что Хемингуэй занялся самоплагиатом. Причем без особого блеска.

Бойкой прессой был вынесен окончательный вердикт — Хемингуэй закончился.

Обида на критику только раззадорила Хэма. Он берется за большое произведение, посвященное морской тематике, «Острова в океане». Но роман ему не дается. Печатать полностью его не решается, публикует лишь один фрагмент. Называет его — «Старик и море». По иронии судьбы, именно этот рассказ приносит писателю Нобелевскую премию.

Тоска и публичное одиночество продолжают мучить «старика Хэма».

Он бежит в Африку, к привычным приключениям и охоте.

В январе 1954 г. самолет, на котором он летел над Конго, терпит аварию. Эрнест отделывается вывихом плеча. Это может показаться невероятным, но через пару дней самолет опять падает. Хем получает ожоги и повреждение позвоночника. В газетах даже помещаются его некрологи.

В начале 1960 г. у Хемингуэя стали проявляться симптомы душевного расстройства. Он чувствовал глубокую подавленность. Его угнетал страх остаться нищим. Он опасался, что его посадят в тюрьму за аморальное поведение и неуплату налогов.

После победы кубинской революции Хемингуэй покинул остров и возвратился в США, Кетчум, штат Айдахо. И лег в психиатрическую клинику Майо. В качестве лечения применялась электросудорожная терапия.

Вот что писал об этом сам Эрнест:

«Какой смысл в том, чтобы разрушать мой мозг и стирать память? Стирать мой капитал. Это выбрасывает меня на обочину жизни…»

2 июля 1961 г. в своем доме в Кетчуме, после выписки из психиатрической клиники Майо, Хемингуэй застрелился из любимого ружья.

Предсмертной записки он не оставил.

Глава 11. Василий Розанов

2 мая 1856, Ветлуга, Костромская губерния — 5 февраля 1919, Сергиев Посад

Вот простая «История русского нигилизма» и России.

Жалит её немец.

Жалит её еврей.

Жалит армянин, литовец.

Разворачивая челюсти, лезет с насмешкой хохол.

И в середине всех, распоясавшись, «сам русский»

ступил сапожищем на лицо матери-Родины.

Василий Розанов

Каких собак на Розанова только не вешали. Он и богохульник, он и психопат, он и пачкун. Эдакая реинкарнация отца Карамазова Достоевского. При всем том, замечали — стилист Василий Васильевич непревзойденный, читать его, как ни странно, весьма увлекательно.

Это, быть может, единственный человек в российской литературе, эгоцентризм которого приводил читающую публику в оторопь. Первые издания книг «Опавших листьев» Розанова — «Уединенное», а затем и «Опавшие листья» были гуртово замолчаны, критики будто сжали зубы. Ни одной рецензии! Да и какие рецензии на книги автора, коий нагло заявил: «Я еще не такой подлец, чтобы думать о морали».

И вот в 90-е годы прошлого века «юродивый» Розанов задавил всех. Книги его стали выходить для философа гигантскими тиражами. Розанова узнали. Розанова полюбили. Розановым увлеклась не горстка интеллектуалов, а самые широкие массы. Потом пик его популярности прошел, но стилист Василий Васильевич цитируем и популярен. Пожалуй, это единственный философ, которого переиздали практически целиком, причем основные вещи неоднократно.

Бог непредвиденности будто готовил его к писательству. К выработке совершенно неповторимого стиля письма.

С Аполлинарией Сусловой, бывшей любовницей и злым гением Достоевского, женщиной на 17 лет старше, Розанов венчался в начале 1881 года. Брак принес писателю только несчастья. Как знать, может, злоключения были ему надобны для просветления, как нужны были Федору Михайловичу каторга и страдания?

Тогда не случайна его 40-летняя цепь случайностей. Случайно влюблялся, случайно женился, случайно попал на историко-филологический факультет, случайно нырнул в консервативное течение литературы…

Злополучный первый брак нужен был, чтобы потом в счастливом втором он понял, что семья — высшее на свете. Она стала для него почти религией: «Нужно находить великое счастье, — не великое, а величайшее, самое великое, у себя в доме, с ближайшими людьми. Нужно любить не «ближнего», а «ближайших». И вот кто нашел силы и уменье быть счастливым только с ними, тот разрешил неразрешимую проблему счастья».

Окончив Нижегородскую гимназию, а затем Московский университет и учительствуя в Брянске, Розанов пять лет пишет книгу «О понимании», издает ее на собственные средства. Много споров и насмешек вызвал этот философский опус младого мыслителя. Знаменитый русский философ Владимир Соловьёв дал резкий отзыв: «Этот труд замечателен тем, что Розанов, не читавший Гегеля, собственным умом дошел до того, до чего дошел Гегель. Я думаю, что этого не нужно было делать — проще было научиться читать по-немецки…»

С 1900 года Розанов штатный сотрудник газеты «Новое время», консервативного издания А.С. Суворина. По оценкам специалистов, для этого издания им написано около 5 тысяч статей. Являясь в политике убежденным монархистом, Розанов, тем не менее, публикует сотни статей в журналах самых разных политических ориентаций, от анархических до черносотенных и т.п., часто под псевдонимами, «для конспирации».

Запретных тем для Розанова не было. В письме ко Льву Толстому, которому он, кстати, запросто обращался на «ты», он мог заявить: «Наша цивилизация есть просто Содомская, бесстыдная и нахальная, порочная и заражённая… И не имеющая никаких надежд исправиться оттого, что она самоуверенна, счастлива добродетелью, в общем итоге оттого, что она считает себя мессианскою».

В «Опавших листьях» он набрасывается и на свое ремесло: «Не литература, а литературность ужасна; литературность души, литературность жизни. То, что всякое переживание переливается в играющее, живое слово, но этим всё и кончается — само переживание умерло, нет его. Температура (человека, тела) остыла от слова. Слово не возбуждает, о, нет! Оно расхолаживает и останавливает. Говорю об оригинальном и прекрасном слове, а не о слове «так себе». От этого после «золотых эпох» в литературе наступает всегда глубокое разложение всей жизни, ее апатия, вялость, бездарность. Писательство есть Рок. Писательство есть fatum. Писательство есть несчастие».

Розанов в изображении Андрея Белого вызывает просто рвотное ощущение: «Рыженький, маленький, слизью обмазанный, с красным блинным лицом, в заношенной одежде. Себе под нос выбрызгивая вместе с брызгой слюной свои тряские фразочки, точно вприпрыжку, без логики, с тою пустой добротою, которая форма поплёва в присутствующих. Можно ль назвать разговором варенье желудочком мозга обо всем, что ни есть. Меня поразили дрожащие кончики пальцев: как жирные десять червей. Он хватался за пепельницу, за колено Зинаиды Гиппиус, за мое. И хитрейше плясали под глянцем очковым ничтожные карие глазки. Да, апофеоз тривиальности, точно нарочно кидаемый в лоб нам со смаком, с причмоками чувственных губ, рисовавших сладчайшую, жирную, приторно-пряную линию! И мне хотелось вскрикнуть: Хитер нараспашку! При встречах меня он расхваливал до неприличия, с приторностями. Тотчас в спину ж из «Нового времени» крепко оплевывал. При встречах конфузился, делал глазки и сахарил. Значит, был плёв! Я поэтому держался от него в сторонке».

Сам Розанов себя не миловал: «Да, я коварен как Цезарь Борджиа: и про друзей своих чёрт знает что говорю. Люблю эту черную измену, в которой блестят глаза демонов. Но ужасно неприятно, что моя квартирная хозяйка распространяет по лестнице сплетню, будто я живу с горничной, и дворники «так запанибрата» смотрят на меня, как будто я уже и не барин. Я барин. И хочу, чтобы меня уважали как барина».

В начале 10-х годов начинается новый этап его творчества. Впрочем, вышедшее в 1912 году «Уединённое» знаменовало собой не только этап самого Розанова, но и этап в русской литературе вообще. Книга была настолько непривычна, что первоначальный тираж был конфискован комитетом по делам печати. За «Уединённым» последовали «Опавшие листья». По сути, исповедальная проза продолжалась до конца его жизни. Из продолжения «Опавших листьев» — «Мимолётного», при жизни опубликовано совсем немного. Да и «Апокалипсис нашего времени» — последняя крупная работа — как по духу, так и по форме является продолжением «Уединённого».

Совершенно особое место в таких книгах Розанова, как «Опавшие листья», «Сахарна», «Мимолетное», «Последние листья» занимает Гоголь. Классик из объекта исследования становится его персонажем. В «Опавших листьях» Николай Васильевич представлен как «архиерей мертвечины», «идиот», «дьявол», «манекен», «оборотень». Кроме персонажей «Страшной мести», Розанов использует образ колдуньи из повести «Майская ночь, или Утопленница»: «Проклятая колдунья с черным пятном в душе, вся мертвая и вся ледяная, вся стеклянная и вся прозрачная, в которой вообще нет ничего!»

С психиатрической точки зрения значимо такое признание Василия Васильевича: «Чувства преступности (как у Достоевского) у меня никогда не было. Но всегда было чувство бесконечной своей слабости. Слабым я стал делаться с 7-8 лет. Это странная потеря своей воли над собой, над своими поступками, «выбором деятельности», «должности». Я всегда шел «в отворенную дверь», и мне было все равно, «которая дверь отворилась». Никогда в жизни я не делал выбора, никогда в этом смысле не колебался. Это было странное безволие и странная безучастность. Меня даже глупый человек может «водить за нос», и я буду знать, что он глупый и что даже ведет меня ко вреду, наконец, «к всякой гибели», и все-таки буду идти за ним».

После смерти Розанова, его дочь Вера «производила очень странное впечатление, говорила о каких-то страшных муках, что она обречена на погибель», «ей всюду мерещились бесы, она боялась их, говорила о самоубийстве» и вскоре повесилась. Дочка Надя после этого заболела душевно, с тех пор совсем изменился ее характер, она стала шизофренически нервной. Дочку Варю уволили в 20-е гг. за танец «ню» a la Дункан перед воспитанниками. Ни одна из дочерей не держалась дома, подолгу жили в чужих семьях, детей не имели.

Михаил Пришвин, близко знавший Розанова, бросает ему в письме: «Главное, чего Вам не дано, В.В., это любви к женщине в смысле дон-жуановского святого мгновения... Семья для Вас была невсерьез, а как опыт Ваш для творчества».

Революция совершенно сломала жизнь писателя.

«Революционеры берут тем, что они откровенны», «Хочу стрелять в брюхо — и стреляют» («Опавшие листья»). Естественно, что человек с такими взглядами не мог принять Октябрь. Бегство из Питера в Сергиев-Посад. Гибель сына и дочери, тяжелая болезнь жены, потеря большей части имущества и главной его отрады — книг и коллекции старинных монет. Осенью 1918 года с ним случился инсульт.

Розанов — Горькому

20 января 1919 г., Сергиев-Посад

«…Сейчас всего больше я устал, состояние здоровья моего крайне слабо, и, кажется, безнадёжно. Странное чувство я ощущаю: прежде всего, потеря всего плана тела; я не знаю, не понимаю, как я себя чувствую, какая-то изломанность всего тела, раздробленность его. Всего лучше сравнить состояние моего тела с черными водами Стикса; оно наполняется холодной водой с самой ночи…»

Перед кончиной Розанов открыто нищенствовал, голодал, со страниц своего «Апокалипсиса» обращается с трагической просьбой: «К читателю, если он друг. В этот страшный, потрясающий год, от многих лиц, и знакомых, и вовсе неизвестных мне, я получил, по какой-то догадке сердца, помощь и денежную, и съестными продуктами. И не могу скрыть, что без таковой помощи я не мог бы, не сумел бы перебыть этот год».

23 января (ст. стиля) Василия Васильевича не стало. Отпет он был о. Павлом Флоренским, похоронили его в Гефсиманском Черниговском скиту.

Холодные воды подземного Стикса поглотили тело писателя.

После его смерти писатель просил не хвалить его, мол, выскочу из гроба и дам хвалителю хлесткую пощечину. Отношение у Розанова к читателям было особенным. «Уединенное» он, например, открывал там пассажем: «Шумит ветер в полночь и несет листы... Так и жизнь в быстротечном времени срывает с души нашей восклицания, вздохи, полумысли, получувства... Которые, будучи звуковыми обрывками, имеют ту значительность, что «сошли» прямо с души, без переработки, без цели, без преднамеренья, — без всего постороннего... Просто, — «душа живет»... т. е. «жила», «дохнула»... С давнего времени мне эти «нечаянные восклицания» почему-то нравились. Собственно, они текут в нас непрерывно, но их не успеваешь (нет бумаги под рукой) заносить, — и они умирают. Потом ни за что не припомнишь. Однако кое-что я успевал заносить на бумагу. Записанное все накапливалось. И вот я решил эти опавшие листы собрать. Зачем? Кому нужно? Просто — мне нужно. Ах, добрый читатель, я уже давно пишу «без читателя», — просто потому, что нравится. Как «без читателя» и издаю... Просто, так нравится. И не буду ни плакать, ни сердиться, если читатель, ошибкой купивший книгу, бросит ее в корзину. Ну, читатель, не церемонюсь я с тобой, — можешь, и ты не церемониться со мной: «К чёрту...» — «К чёрту!»

Глава 12. Максим Горький

28 марта 1868, Нижний Новгород — 18 июня 1936, Горки

В 1928 г. ЦК партии начал всесоюзную кампанию за возвращение писателя Максима Горького из Италии. Сначала объединения советских писателей стали посылать Горькому письма. Потом приглашения пошли от пионеров и школьников. Дети спрашивали, почему он предпочитает жить в фашистской Италии, а не в Советском Союзе.

Как бы поддаваясь стихийному напору масс, правительство СССР направило беллетристу теплое приглашение переселиться на родину. Горькому была твердо обещана возможность проводить в Италии зимние месяцы. Разумеется, правительство берет заботу о благополучии Горького и на себя все расходы.

Под влиянием этих призывов Горький вернулся. На Белорусском вокзале его встречали тысячи людей. Гремели оркестры. Под ноги летели цветы. Христа в Иерусалиме встречали скромнее.

С этого момента пришел во вращение маховик задабривания, выдержанный в фирменном сталинском стиле. В распоряжение Горького были предоставлены особняк в Москве и две благоустроенные виллы. Одна в Подмосковье, другая в Крыму. Снабжение писателя и его семьи было поручено управлению НКВД. Для поездок в Крым и за границу Горькому был выделен комфортабельный железнодорожный вагон. По указанию Сталина, глава НКВД Ягода ловил на лету любое желание классика. Вокруг вилл были высажены его любимые цветы, специально доставленные из-за границы. Он курил особые папиросы, заказываемые для него в Египте. По первому требованию доставлялась любая книга из любой точки Земного шара.

С первых же дней пребывания писателя в Москве Ягода принял меры, чтобы он получил возможность изучать жизнь народа на встречах с рабочими различных заводов и тружениками подмосковных образцово-показательных совхозов. Эти встречи организовывались НКВД. На заводе рабочие приветствовали Горького с восторгом, рассказывали о своей упоительной жизни.

Полностью изолированный от народа, он двигался вдоль конвейера, организованного для него Ягодой, в неизменной компании чекистов и нескольких молодых писателей, агентов НКВД. Всем, кто окружал Горького, было вменено в обязанность рассказывать ему о чудесах социалистического строительства и петь дифирамбы Сталину. Садовник и повар время от времени сообщали писателю, будто «только что» получили письмо от своих деревенских родственников, а те сообщают, что жизнь стала значительно лучше и гораздо веселей.

Зная горьковскую отзывчивость, Ягода подготовил для него своеобразное развлечение. Раз в год он брал его с собой инспектировать какую-нибудь тюрьму. Там Горький беседовал с заключенными, предварительно отобранными НКВД из числа уголовников, которых намечалось освободить досрочно. Каждый из них рассказывал Горькому о своем преступлении и давал обещание начать на свободе честную жизнь. Сопровождавший чекист доставал карандаш и блокнот и вопросительно глядел на Горького. Если тот кивал, чекист записывал имя заключенного и давал распоряжение охране выпустить его на волю.

В счастливом неведении Горький оставался до той поры, пока сталинская коллективизация не привела к голоду и к вопиющей трагедии осиротевших детей, десятками тысяч хлынувших из сел в города в поисках куска хлеба. Хотя окружавшие всячески старались преуменьшить размеры бедствия, он был не на шутку встревожен.

В 1930 г. в газетах появилось сообщение о расстреле сорока восьми человек, виновных будто бы в том, что они своими преступными действиями вызвали голодомор. Это сообщение привело Горького в бешенство. Разговаривая с Ягодой, он обвинил правительство в государственном терроре.

Но гнев его будто не заметили. Сталинские щедроты продолжали сыпаться на него как из рога изобилия. Совет народных комиссаров специальным постановлением отметил его большие заслуги перед русской литературой. Его именем было названо несколько предприятий. Моссовет принял решение переименовать главную улицу Москвы Тверскую в улицу Горького. Сталин распорядился назвать именем Горького крупный промышленный центр — Нижний Новгород. Имя Горького было присвоено Московскому Художественному театру. Все эти сталинские щедроты отмечались пышными банкетами в Кремле, на которых Сталин поднимал бокал за «великого писателя земли русской» и «верного друга большевистской партии».

Однако Горький не был так наивен, как казалось кремлевскому горцу. Писательским глазом проник он в многое. Зная русский народ, он мог читать по лицам. Видя на заводах изможденные лица недоедающих рабочих, он не верил в их пафосные речи. Глядя из окна своего персонального вагона на бесконечные эшелоны арестованных «кулаков», вывозимых в Сибирь, Горький догадывался, что за фальшивой вывеской социализма царят голод, рабство и власть грубой силы.

Больше всего терзала Горького все усиливающаяся травля старых большевиков. Многих из них он лично знал с дореволюционных времен. В 1932 г. он высказал Ягоде свое горькое недоумение в связи с арестом Каменева, к которому относился с уважением. Услышав об этом, Сталин распорядился освободить Каменева из заключения и вернуть его в Москву. Но это не успокоило Горького. Он заступался и заступался, приводя вождя всех народов в бешенство.

Как-то с Горьким, вышедшим на прогулку, заговорила неизвестная женщина. Она оказалась женой репрессированного старого большевика, которого Горький знал еще до революции. Она умоляла писателя сделать все, что в его силах. Ей с дочерью, которая больна костным туберкулезом, грозит высылка из Москвы.

Алексей Максимович позвонил Ягоде. Тот пришел на доклад Сталину. Отец народов, посасывая трубку, усмехнулся в усы: «Пора излечить Горького от привычки совать нос в чужие дела».

Изоляция классика стала тотальной. К нему допускались только отфильтрованные НКВД. В конце лета 1934 г. Горький запросил заграничный паспорт, собираясь провести будущую зиму в Италии. Ему в этом было отказано. Врачи, следуя генеральным указаниям, нашли, что для здоровья Горького полезнее провести эту зиму не на родине Леонардо да Винчи, а в Крыму.

Горький метался. Чувствовал, что попался в капкан. Лично для него Сталин устроил комфортабельный, сытный Гулаг.

Когда-то он воспел Челкаша, человека без роду, без племени. В СССР к власти пришли именно такие разухабистые челкаши. И от их беззастенчивого хамства страдал уже не крестьянский парень, герой старого рассказа, а сам Горький.

В мае 1936 г. Алексей Максимович заехал на Новодевичье кладбище, навестить могилу трагически погибшего сына Максима. День был холодный, ветреный. Вечером у него резко поднялась температура, начался сильный кашель с кровью.

После смерти Горького агенты НКВД нашли в его вещах тщательно спрятанные заметки. Закончив их читать, Ягода выругался: «Как волка ни корми, он в лес смотрит!»

Знал бы Генрих Ягода, что жизнь его скоро оборвется пулей на родной Лубянке:

«Военная Коллегия Верховного Суда Союза ССР приговорила: Ягоду Генриха Григорьевича, Левина Льва Григорьевича, Крючкова Петра Петровича к высшей мере уголовного наказания — расстрелу, с конфискацией лично им принадлежащего имущества».

Москва, 1936 г.

Урна с прахом Горького помещена в Кремлевской стене в Москве. Неподалеку от могилы… Иосифа Сталина. Теперь они навсегда вместе.

Глава 13. Махатма Ганди

2 октября 1869, Гуджарат, Британская Индия — 30 января 1948, Нью-Дели, Индия

Вряд ли даже злейшие его враги

станут отрицать,

что этот человек сделал мир духовно богаче

самим фактом своего бытия.

Джордж Оруэлл

Способность Ганди убеждать людей, помогать им меняться к лучшему казалось сверхъестественной. Для многих индусов он был Богом, сошедшим с небес, чтобы освободить Отчизну. Его назвали Махатмой — Великой Душой.

Маленький, очень худой человек, в любую погоду обернутый только куском домотканого холста, с детской улыбкой и большими оттопыренными ушами поражал своей внутренней силой, мудростью и бесконечной добротой.

Древний род Ганди принадлежал к купеческой касте бания. Дед и отец Махатмы были министрами небольших княжеств. В семье строго соблюдались религиозные обряды. Детство его было жестко регламентировано.

Ганди так вспоминал о юных годах: «Я был очень робок и избегал общества шумных детей. Единственными друзьями были книги. Я в буквальном смысле убегал из школы домой, терпеть не мог с кем-нибудь разговаривать. Да-да, я был трусом… Я боялся воров, приведений, змей. Темнота приводила меня в ужас. Сам я был не очень хорошего мнения о своих способностях. Крайне удивлялся, получая награды и стипендии. При этом был крайне самолюбив, малейшее замечание вызывало у меня слезы».

Однако робкий и застенчивый мальчик уже в 11 лет понял преступность одной из древнейших индийских традиций. Издавна в стране существовало сословие неприкасаемых. Им запрещалось посещать индуистские храмы, пить воду из одного источника с другими кастами. Они обязаны были носить на шее колокольчик, оповещающий об их появлении. Неприкасаемость передавалась от родителей к детям. Покинуть эту касту было невозможно.

В 1891 г. Ганди получил в Англии высшую адвокатскую степень и отправился в Южную Африку, навстречу своей судьбе. Именно там ему пришлось столкнуться с откровенным расизмом. Его силой выволокли из вагона первого класса. Не позволили сесть в дилижанс, где ехали белые. Потом полицейские сталкивали его на мостовую с тротуара. Тротуар не предназначался для цветных полулюдей.

Махатма вырабатывает личные принципы поведения при таких конфликтах. Он решает всякий раз оказывать произволу вежливое, но непреклонное сопротивление.

Когда два парохода с индийскими переселенцами, на одном из них был Ганди с семьей, прибыли в порт Дурбан, белое население скандировало: «Сбросим цветных в море!»

Ганди единственный осмелился сойти с корабля. Сразу же был окружен разъяренной толпой и зверски избит.

Дело получило широкую огласку. Лондон настаивал на наказании участников избиения. Но Махатма попросил не привлекать к суду обидчиков: «Виноваты не люди, а жестокие законы Южной Африки».

Махатма начинает разрабатывать свою теорию мужественного ненасилия. Он писал: «Сила происходит не из физических способностей. Она проистекает из неукротимой воли. Ненасилие — самая мощная сила, находящаяся в распоряжении человечества».

Когда сочувствующие упрекали Ганди в неясности теории, он отвечал: «Самая высокая честь, которую могут мне оказать друзья — следовать моему учению, либо бороться до него до конца, если в него не верят».

Махатма ищет название для движения и выбирает по подсказке сына такое: «Сатьяграха» — твердость в истине.

Ганди становится во главе многотысячных демонстраций. Когда правительственные войска пытались разогнать колонны, участники ложились на землю, и кони не решались ступать по лежащим.

В конце концов властям пришлось отступить. 30 июня 1914 г. было подписано соглашение, согласно которому все наиболее оскорбительные расистские законы были отменены.

Победителем Ганди возвращается на родину.

Теперь его задача одна — освободить Индию от господства англичан.

Власти Великобритании были серьезно разгневаны.

«Рано или поздно придется сокрушить Ганди, — писал Уинстон Черчилль. — И всё то, что он отстаивает».

После расстрела демонстрантов, Ганди публично возвращает вице-королю Индии все награды, полученные им за организацию санитарного отряда во время англо-бурской войны.

На несколько лет Махатма попадает в тюрьму. Именно там он разрабатывает программу новой, независимой Индии. Он призывает индусов бойкотировать английские товары. Он требует упразднить касту «неприкасаемых», порочащую великую страну.

Но Ганди не слышат. Вместо этого законодатели принимают официальное постановление о неприкасаемых.

Махатма объявляет бессрочную голодовку. Его жизнь в опасности. И произошло невероятное. Любовь к этому маленькому человеку с оттопыренными ушами оказалась сильнее убеждения, которое три тысячи лет передавалось из поколения в поколение.

Люди пошли в дома неприкасаемых и принимали из их рук пищу. Обнять неприкасаемого, побрататься с ним стало символом очищения, освобождения души.

Движение Ганди дает потрясшие весь мир результаты.

После всеобщей забастовки английские колонизаторы покидают Индию. 15 августа 1947 г. на территории бывшей колонии провозглашается независимость двух государств: Индийского союза и мусульманского Пакистана.

И тут случилось непредсказуемое. Началось паническое переселение миллионов людей. В кровавых столкновениях, от голода и болезней погибает 700 тыс. человек.

Ганди находится в состоянии тотальной подавленности. Все говорят, мол, его теория ненасилия потерпела крах. Махатма возражает — крах потерпел лично он, а не теория.

Резня и погромы вспыхивают в Дели.

Ганди объявляет шестнадцатую в своей жизни бессрочную забастовку.

И снова происходит чудо. Последнее чудо Махатмы…

Погромы сменяются митингами и демонстрациями солидарности с Ганди. Индуисты и мусульмане заключают мир.

Однако религиозные фанатики Махатме этого не простили.

30 января 1948 г. на богослужении, проходившим в Дели, к нему подошёл индус Натхурам Годзе. Он поклонился, вытащил спрятанный под одеждой револьвер, выстрелил в живот и грудь Махатмы.

Слабеющий Ганди, поддерживаемый с обеих сторон, вскрикнул: «О, Господи!.. О, Господи!»

Затем показал жестами, что прощает убийцу.

Последние слова Великой Души были выбиты на мемориале, воздвигнутом на месте выстрела.

Есть фотография, на которой можно увидеть имущество Ганди в последний период его жизни. За весь этот скарб едва ли можно было выручить больше пяти фунтов, а полное собрание его грехов — по крайней мере плотских — выглядит более чем скромно. Несколько сигарет, несколько кусочков мяса, пара медяков, украденных в детстве у прислуги, два визита в бордель (в обоих случаях он покинул заведение «ничего не совершив»), одна-единственная вспышка гнева — вот и всё.

«Возможно, грядущие поколения не поверят, что такой человек из плоти и крови ходил по этой земле», — отозвался на его смерть Альберт Эйнштейн.

Глава 14. Джек Лондон

12 января 1876, Сан-Франциско — 22 ноября 1916, Глен-Эллен

Жизнь — это игра,

из нее человек не выходит победителем.

Джек Лондон

Тридцатисемилетний Джек Лондон целую ночь стоял перед полыхавшим домом. Его домом. Домом Волка, как он его называл. Этот замок был воплощением его самой заветной мечты. Здесь будут обитать друзья. Писатели, художники, бродячие философы… Да мало ли еще кто? Всякий страждущий найдет тут обильную еду, выпивку, постель с чистой простыней.

И вот этот дом сгорал дотла.

Стройка обошлась ему в восемьдесят тысяч долларов. Нешуточные деньги по тому времени! Гораздо больше нынешних миллионов. Джек вложил в дом все средства, которые дал ему гений писателя. В 1913 году он стал самым высокооплачиваемым беллетристом, обогнавший по заработкам самого Киплинга. Именно в этот год он влез в чудовищные долги. Каждый месяц ему приходилось выплачивать проценты с длинным рядом нулей.

Мечта его превращалась в пепел, в прах.

Замок, несомненно, кто-то поджег. Он как-то загорелся весь сразу. Если бы пожар начался в одной комнате, стены из красного камня помешали бы ему так стремительно распространиться.

Четыре дня Джек мертво пролежал в постели. Его мучило отвращение к людям. Поджог совершил кто-то из тех, кого он приютил. Как страшно потерять любовь и доверие к близким.

Что теперь ему делать? Восстанавливать Дом Волка? Но за какие деньги? Его долг на сегодняшний день составляет 100 тыс долларов. Значит, нужно засучить рукава, писать и писать. Как в молодости. Давая мозгу лишь три часа сна. Взбадривая себя чаем и крепкими сигаретами.

Но что-то в его сердце в тут проклятую ночь сгорело, погибло безвозвратно.

Лондону нужно было хоть одно доброе слово, жест участия. Он пишет своей тринадцатилетней дочери Джоан, умоляя ее приехать. Девочка жила с матерью, Джек уже несколько лет был в разводе.

Дочка на письмо не ответила.

Джек пишет второе. В нем уже скорбные слова: «Неужели я лишь твой бесплатный талон на обед? Любишь ли ты меня вообще? Я болен — ты молчишь. Погиб мой дом — у тебя не нашлось ни одного слова».

Джоан ответила, мол, встречаться им незачем.

Окруженный родственниками и друзьями, один из которых поджег его дом, имея миллионы поклонников, рассеянных по всему свету, он чувствовал себя невыразимо одиноким.

А ведь именно этот, страшный год, 1913-й, оказался для него самым плодотворным. Слава и творчество его достигли зенита. В самых престижных журналах США вышли четыре романа. В издательском мире Джека рассматривали уже не как человека, а как стихийное явление.

Чтобы хоть как-то заглушить свою душевную боль, Лондон с головой окунается в работу. Он пишет свой восьмой и последний крупный роман — «Межзвездный скиталец». Нельзя без содрогания читать строки, где описываются муки заключенных, скрученных смирительными рубашками, загнанные в узилище, подобное бетонному гробу.

Джек чувствовал, что личная его катастрофа совсем рядом.

В мае 1914 г. США и Мексика стоят на грани войны. Штаты высылают линейные корабли с приказом занять Санта-Крус. Джек получает заманчивое предложение от издания «Кольерс» работать военным корреспондентом. Тысяча сто долларов в неделю плюс накладные расходы.

Но война не разразилась. Почти два месяца он провел в погоне за новостями, досталась же ему только отвратительная дизентерия.

Истерзанный болезнью, бледный и ослабший, он вернулся домой.

А тут еще редактор отказывается печатать его мексиканские рассказы, считая, что читатель и так ими сыт по горло. Тема закрыта, не актуально.

По свидетельству очевидцев, у Джека участились периоды страшной депрессии, когда великолепная его воля к жизни вовсе покидала его.

Ему все труднее удается выжимать из себя ежедневно по тысяче слов. Так он приучил себя работать с молодости. Он еще верит в себя и обещает издателю: «Моя новая вещь будет ни на что не похожа. История мировой литературы не знает ничего подобного».

Мог ли он писать иначе? Ему срочно нужны были деньги. Кредиторы хватали за глотку. Требовали изобильной кормежки и привольного житья сотни приживал, которые уже много лет кормились вокруг Джека.

Однако мозг писателя, этот мощный механизм, создавший сорок одну книгу за 14 лет, начинал сбоить.

Джек посылает дочке умоляющее письмо. Просит приехать к нему, погостить, поддержать.

Джоан ему отвечает, что отношения их закончены.

Джек запил. Он пил и раньше. Но теперь он выпивал несколько бутылок виски в день.

С глаз его будто спала пелена. Он узнал, что попрошайки-приятели ему просто морочат голову. До него дошли слова одного из них. «Денежки Джеку достаются слишком легко. Надо быть дураком, чтобы не помочь ему их истратить».

Лондон уже не затевал, как в былые годы, потешные игры, не ездил по холмам своего ранчо верхом. Глаза его померкли, утратив былой блеск. Теперь он вступал в полемику не для того, чтобы узнать что-то новое, насладиться интеллектуальной дуэлью. Он хотел непременно переспорить, жестоко ссорился.

Писать! Чтобы спастись, он должен писать!

«Если бы не необходимость, — сообщал Лондон приятелю, — я больше не выжал бы из себя ни строчки».

Лондон пьет без конца, стал совершенно другим человеком. По словам его родственницы «он разжирел, у него отекли и распухли лодыжки, лицо обрюзгло. Он, всегда имевший такой мальчишеский вид, теперь выглядел много старше своих лет – угрюмый, больной, подавленный. Утратив остатки душевного равновесия, он безвольно плыл по течению».

Он еще с молодости любил повторять: «Хочу прожить недолго, но весело. Сверкнуть по небесному своду слепящей кометой».

Оставались книги, которые он еще хотел написать. Роман «Христос». Автобиография «Моряк в седле», повесть «Дальние дали». Последняя о тех днях, когда станет остывать наша планета.

Остывала же сама душа Джека Лондона…

Он разочаровался в человеческой славе. Часто вспоминал свой комичный фурор, который он произвел на русско-японской войне, в 1904 году, работая там военным корреспондентом. Выступал на митинге в Корее. Его слова публика встретила невиданным восторгом. Устроитель после выступления попросил его еще раз выйти на трибуну. Ничего себе! Его знают и любят даже в Корее? И сюда докатилась его слава?

Оказалось толпа просила, чтобы он достал и вставил свои зубные протезы. Настоящих зубов он лишился во время «золотой лихорадки».

Джек выполнил просьбу толпы.

Публика ответила радостным ревом…

Тогда у него появилась едкая мысль. Человек почти никогда не бывает знаменит тем, ради чего борется и умирает. Толпе нужны лишь погремушки.

Во вторник, 21 ноября 1916 г., Джек пораньше закончил свои дела. На другой день он по издательским делам должен ехать в Нью-Йорк.

В семь утра в комнату к родственнице писателя с перекошенным лицом влетел слуга японец:

— Скорей! Там плохо!

Джек лежал без сознания. На полу — два пустых флакона. Морфий и атропин. А на ночном столике блокнот, исписанными цифрами — вычислениями смертельной дозы яда.

Джека Лондона похоронили на самом высоком холме его ранчо. Такова была его воля. Сверху поместили громадный красный камень.

Именно из такого камня был построен дотла сожженный Дом Волка.

Глава 15. Александр Куприн

7 сентября 1870, Наровчат, Пензенская губерния — 25 августа 1938, Ленинград

Умирать нужно в России, дома.

Как лесной зверь, который уходит умирать в свою берлогу.

Александр Куприн

В 1937 году Куприн в Париже был тяжко болен. Не узнавал даже самых близких. Однажды поразил русского врача таким разговором:

— Знаете, я скоро уезжаю на родину. В Москву.

— Но ведь там большевики!

— Как, разве там большевики?

На вокзале, садясь в вагон, он сказал:

— Я готов пойти в Москву пешком, по шпалам.

В молодости Куприн жил буйно, был страшен во хмелю, злоупотреблял физической силой, проявлял бессмысленную отвагу. Однажды на спор он вошел в клетку к тигру и выпустил ему в морду папиросный дым. Это геройство ему едва не стоило жизни.

Тэффи отзывалась об Александре Ивановиче так: «Он — грубый и нежный. Его легче представить на парусном пиратском судне, чем среди рафинированных литераторов».

До революции Куприна нарасхват печатали. Острота поворота конфликта, зримость картин, грубовато-сочный язык с самого начала выделили мастера. Уважение к человеческому достоинству, защита его прав, ненавязчивость суждений, тонкий и грустный юмор поставили его в первый ряд российских литераторов. Наградили его славой и щедрыми гонорарами.

В эмиграции Александру Ивановичу жилось не сладко. Тиражи мизерные. Бунин поделился с ним деньгами от Нобелевской премии, но надолго их не хватило. В последние месяцы перед возвращением в Россию здоровье Куприна стало резко ухудшаться. К раку пищевода добавился глубокий склероз.

«Когда я встретил его на улице, — вспоминал Бунин, — то внутренне ахнул. И следа не осталось от прежнего Куприна. Он шел мелкими, жалкими шажками, плелся такой худенький, слабенький, что, казалось, первый порыв ветра сдует его с ног. Не сразу узнал меня. Потом обнял с такой трогательной нежностью, с такой грустной кротостью, что у меня слезы навернулись на глаза».

Именно тогда в его парижскую квартиру зачастили представители советского посольства, тайные агенты НКВД. Гости из Москвы рассказывали писателю, как он популярен на родине, какими миллионными тиражами издаются его книги и доходят даже до медвежьих углов.

Ему обещали в СССР полное изобилие. Бесплатную роскошную квартиру, дачу, прислугу. Убеждали, что в советских больницах и санаториях гарантируется его быстрое и окончательное выздоровление.

Еще недавний оголтелый враг совдепии, он вдруг становится ее первейшим другом. Запрещенные книги «полные идеологического дурмана», теперь в срочном порядке переиздаются десятками издательств. Больше того! Судя по советской печати, Куприн все предыдущие годы только и делал, что разоблачал «уродливую буржуазную действительность».

Из Кремля было дано указание о его творчестве писать исключительно хвалебные диссертации. И увесистые диссертации успешно защищаются недавними погромщиками его творчества.

Поистине мистерия-буфф! Цирк-шапито!

В 1937-м году сотни советских литераторов исчезают в гулаговских застенках, а ореолом почета окружается вчерашний активный ненавистник системы.

И вот Александр Иванович оказывается в Москве.

«29 мая выехал из Парижа в Москву возвращающийся из эмиграции на родину известный русский дореволюционный писатель — автор повестей «Молох», «Поединок», «Яма», Александр Иванович Куприн»

«Правда», 1937, 30 мая, №148

* * *

«31 мая в Москву прибыл вернувшийся из эмиграции на родину известный русский дореволюционный писатель Александр Иванович Куприн. На Белорусском вокзале А.И. Куприна встречали представители писательской общественности и советской печати».

«Правда», 1937, 2 июня, №150

Его с эскортом прокатили по сталинскому городу Солнца, то бишь по Москве. Его почтительно сопровождают «молодые писатели» и матерые гэбисты. Показывают усыпальницу мавзолея, затем военный парад на Красной площади.

Из столицы везут на дачу в Голицыно.

Едва сгорбленный старик с прищуренными глазами, придерживаемый с обеих сторон, вылез из автомобиля, его оглушило троекратное «ура». На волейбольной площадке оказалась, как рояль в кустах, выстроена рота из соседней войсковой части.

Потом красноармейцы устроили во дворе разудалые русские пляски под гармошку, дабы позабавить почетного гостя.

А тот вдруг заплакал и попросил оставить его в покое.

Куприн почти ничего не говорит прессе, да и не может сказать. Болезнь отняла все силы. Он возится со своей любимой кошкой Ю-ю, выходит в поле, становится на колени перед березой, целует ее шершавый пегий ствол.

Именно в это время в коммунистической прессе выходит лавина немыслимых интервью и статей самого писателя. Лейтмотив один: «Я бесконечно счастлив!» А содержание примерно такое: «Я сам лишил себя возможности деятельно участвовать в работе по возрождению моей родины. Я давно уже всем сердцем рвался в советскую Россию. Находясь среди эмигрантов, испытывал только тягостную оторванность и злую тоску».

Особенно же Мастеру понравились местные юноши и девушки. «Меня поразили в них бодрость и безоблачность. Это прирожденные оптимисты. Мне кажется, что у них, по сравнению с молодежью дореволюционной эпохи, стала совсем иная походка. Свободная и уверенная. Видимо, это результат регулярных занятий спортом».

Не слишком грамотный бодряческий стиль. Дежурная политическая риторика. Куприн никогда бы такого ни написать, ни произнести не смог бы. Даже под пистолетом.

Периодические издания в массовом, гуртовом порядке начинают исследовать творчество писателя. Они безапелляционно заявляют, что эмигрантский период был малопродуктивен. «На чужбине Куприн не создал ничего сколько-нибудь значительного».

А в действительности с 23-го по 34-й год он издал шесть книг, три большие повести, написал полсотни отличных рассказов.

Но советскую печать реальность, как таковая, нисколько не интересует. Важно показать всему миру, как блудные сыны, даровитые писатели припадают к сосцам своей отчизны, посыпая голову пеплом, проклиная свои былые заблуждения. И, одновременно, заряжаясь энергией оптимизма правильной страны.

Славословия продолжались вне всякой меры. Писателя же, вопреки заверениям в Париже, никто не лечил. Только когда ему стало уж совсем плохо, жена к нему дорогостоящих позвала врачей.

10 июля 38-го года ему сделали операцию, более года после приезда, которая была бессмысленна, а возможно, и сократила жизнь.

В советских публикациях, конечно, не было упоминаний о том, что перед смертью в ленинградской больнице (из подмосковной дачи он переехал в Ленинград, в квартиру) он попросил позвать священника. Куприн беседовал со святым отцом наедине. О чем беседовал? Кто был этим священником? В каком ранге НКВД? Под каким порядковым номером, подшитая, с серпастой печатью, легла его исповедь?

25 августа 1938 года Куприн умер.

Через пять лет, весной 43-го, его жена, Елизавета Морицевна повесилась на Гатчине. От голода, холода, тоски, бессмысленности всей жизни.

Но кого это уже волновало? Операция под кодовым названием «Возвращение Куприна» блестяще проведена. Вдова классика в планы распорядителей не входила.

Глава 16. Артур Шопенгауэр

22 февраля 1788, Данциг, Речь Посполитая - 21 сентября 1860, Франкфурт-на-Майне

Шопенгауэр женщин не любил. Да что там не любил, люто ненавидел. Когда он начинал говорить о прекрасном поле, на его губах буквально вскипала пена.

«Женщины, — писал он, разрывая пером бумагу, — убеждены, что назначение мужчин зарабатывать деньги, а их тратить, если возможно ещё при жизни мужа или же, по крайней мере, после его смерти».

Гением Артура Шопенгауэра его восхищались Л. Толстой, Р. Вагнер, Ф. Ницше, Т. Манн, А. Чехов. Откуда же такое помрачение рассудка у мудрого человека?

Попробуем разобраться.

Маленький Артур находился на попечении нянек и служанок. Мать, увлеченная успехами в свете, была к нему равнодушна. Отец начал общаться с сыном, только с восьми лет. В воспоминаниях Шопенгауэра об этих годах в Гамбурге сквозит чувство оставленности, тотального ужаса. «Однажды, возвратившись с прогулки, родители нашли меня, шестилетнего, в полном отчаянии, потому что мне пригрезилось, что они навсегда меня покинули».

Отец Артура погиб при загадочных обстоятельствах: упал из окна чердака в канал и утонул. Смерть вызвала пересуды. Одни считали это самоубийством, другие вспоминали, что в роду Шопенгауэров были часты случаи сумасбродства, что мать и старший брат покойного сошли с ума, и намекали, что тот бросился в воду тоже в припадке безумия. Третьи говорили о злосчастном случае.

После смерти мужа Анна-Генриетта почувствовала, что может, наконец, вести тот великосветский образ жизни, к которому стремилась. Она бросила купеческий Гамбург и с малолетней дочерью, сестрой Артура, отправилась в Веймар.

Обаяние и талант общения позволили ей в краткое время познакомиться и подружиться со всеми Веймарскими служителями муз.

В ее доме, поставленном на широкую ногу, по два раза в неделю собирались Гёте, Виланд, Гримм, братья Шлегели. Она добилась расположения Веймарского двора и пользовались дружбой герцога Карла-Августа и его супруги, герцогов Саксен-Кобургских, самого наследного принца Мекленбург-Шверинского.

Артур же после смерти отца продолжал ненавистную работу в торговой конторе, обложившись пыльными конторскими гроссбухами.

Угрюмый юноша скептически смотрел на материнский салон, не без основания усматривая в нем способ выбрасывания на ветер унаследованных от отца денег, а еще более скептически на литературные опыты матери.

В 1813 г. Шопенгауэр издал за свой счет первый философский труд «О четверояком корне закона достаточного основания». Книга мертво легла на прилавки магазинов. Шопенгауэр понес убытки.

Когда он преподнес один экземпляр книги своей матери, та, прочитав заглавие, имела неосторожность пошутить: «О, да тут что-то про корешки! Видать, фармацевтическая книга!» Взбешенный Артур заявил, что его сочинения будут изучать тогда, когда о беллетристических опытах Анны Шопенгауэр навсегда забудут.

Не тогда ли в мозгу философа сверкнула мысль: «Уже самый вид женской фигуры показывает, что она не предназначена для слишком большого труда ни духовного, ни телесного. Она отбывает обязанность жизни не действительным, а страдательным образом: муками родов, заботами о детях, подчинённостью мужу, для которого она должна быть терпеливого и ободряющей подругою».

Поскольку Артур еще не был совершеннолетним, мать управляла частью его отцовского наследства и дозировано выдавала ему средства на жизнь. Анна опасалась, что даже успешная карьера Артура не сможет его прокормить, и он будет проматывать отцовское наследство.

Вернувшись к матери, он застал там архивариуса Георг Мюллер фон Герстенберг. Он был моложе матери на 12 лет. Ходили слухи, что Анна собирается выйти за него замуж. Неизвестно, любила ли его она, хотя ей явно льстило, что он предпочитал ее общество.

Артур в дневнике призывал свою душу терпеть, принимая людей такими, каковы они есть. Он не умел быть терпимым, он не мог мириться с посторонним мужчиной в доме матери. Во время общих трапез Артур либо игнорировал Герстенберга, либо начинал с ним спорить.

Чтобы сдерживать взаимное раздражение, мать ввела новое правило. Теперь Герстенберг обедал соло, а она встречалась с ним, когда сына не было. В течение трех месяцев это правило действовало. Затем Анне надоели ограничения. Она выставила требование, чтобы Артур сам оплачивал все расходы, в том числе и за жилье.

Спустя годы Шопенгауэр раскаленным пером запишет: «Женщины никогда не должны свободно располагать и распоряжаться имуществом, т.е. капиталами, домами, поместьями. Им постоянно нужен какой-либо опекун. Женское тщеславие, если оно даже не больше мужского, имеет ту дурную сторону, что оно вполне направлено к материальным вещам, именно к их личной красоте, к блеску, пышности и мишуре».

Отношения матери и сына окончательно испорчены. Артур обвинил мамашу в том, что она истратила часть его доли наследства. Состоялась дикая сцена, на следующий день Анна написала сыну гневное письмо: «Двери, которые ты вчера, при твоем в высшей степени неприличном поведении, захлопнул так грубо перед твоей матерью, разделили нас. Я устала терпеть дальше твое поведение, я уезжаю за город и не вернусь домой до тех пор, пока не узнаю, что тебя там нет. Твоя подозрительность, осуждение моей жизни, моих друзей, твое отторжение от моих поступков, презрение к моему полу, твоя алчность и капризы — всё это нас разделяет. Свой долг перед тобой я выполнила... Больше я ничем тебе не обязана. Оставь свой адрес, но не пиши мне, отныне я не прочту и не отвечу ни на одно твое письмо. Итак, кончено. Ты причинил мне боль. Живи и будь счастлив, если можешь».

Шопенгауэр уехал из Веймара.

Он никогда больше не увидит матери, которая проживет еще 24 года.

Поначалу он посылал ей злые письма. Упрекал за нелюбовь к отцу, за измену его памяти. Для себя он пишет: «Женщины, как слабейшие существа, одарены от природы не силою, а хитростью: отсюда их инстинктивное лукавство и непреодолимая наклонность ко лжи. Ибо природа, снабдив льва когтями и зубами, слона бивнями, вепря клыками, быка рогами, каракатицу мутящим воду веществом, одарила женщину для самозащиты и обороны искусством притворства и всю свою мощь, выразившуюся в мужчине в телесной силе и разуме, передала женщине в форме этого дара. Поэтому притворство в ней есть врожденное качество и свойственно почти в той же мере как умной, так и глупой женщине».

Пытаясь позабыть мучительные отношения с маменькой, Артур переживает тревожный роман с юной Каролиной Рихтер. Увы, она оказалась не той женщиной, с которой можно было бы обрести положение в обществе. Она была актрисой, Шопенгауэр постоянно мучился ревностью. Каролина родила сына Карла. Не от Артура!

Подлое лицедейское племя…

Но любовь еще кипит в сердце философа.

Собираясь покинуть Берлин, он звал с собой Каролину. Однако совместный отъезд не состоялся, так как Каролина не хотела оставить сына, а Артур не хотел видеть чужеродного Карла в своем жилище.

Артур уехал один.

После публикации своего легендарного труда «Мир как воля и идея» Шопенгауэр переехал в Италию. Там он дал волю своей чувственности. Он считал, что сексуальная страсть является «наиболее четко выраженным проявлением воли». В Италии, где «единственный грех — не грешить», философ знакомится с богатой, знатной и прекрасной женщиной. До нас дошло лишь ее имя — Тереза. Он даже стал подумывать о мирной семейной жизни, взвешивая все «за» и «против». Шопенгауэр отказался от своих намерений сразу же, когда Тереза однажды на его глазах упала в обморок, увидев Байрона. Артур позже смущенно записал: «Я боялся, что мне наставят рога».

«При создании девушек, — спустя годы раздраженно замечает философ, — природа била на то, что в драматургическом смысле называется трескучим эффектом. Она с избытком снабдила их на несколько лет красотою, пышностью за счёт всей остальной их жизни именно затем, чтобы они в течение этих годов могли в такой мере овладевать воображением мужчины, чтобы он, увлекшись, принял на себя заботу об их жизни. Как самка муравья после оплодотворения лишается ненужных более (а по отношению к уходу за яичками даже небезопасных) крыльев, так и женщина после двух-трёх родов в большинстве случаев теряет свою красоту, вероятно, по той же самой причине. Вследствие этого молодые девушки считают в душе свои домашние или ремесленные занятия делом побочным и даже простою забавою: единственным серьёзным призванием почитают они любовь, победы и всё, что находится в связи с этим, как-то: туалет, танцы и т. п.»

Амурные приключения Артура закончились трагикомично. Он делает предложение семнадцатилетней девушке, которую едва знал. На загородной лодочной прогулке он одарил ее спелым виноградом. Флора Вейс (так ее звали) ничуть не обрадовалась, ей был, ой, как не мил пожилой мыслитель. Тогда предложение было категорично озвучено отцу. «Побойтесь Бога! Она еще ребенок!» — изумленно вскрикнул тот.

Успокаивая себя, Шопенгауэр записывает: «Чем благороднее и совершеннее какая-нибудь вещь, тем позднее и медленнее достигает она своей зрелости. Мужчина приобретает зрелости рассудка и духовных сил едва ли раньше двадцати восьми лет; женщина — с восемнадцатым годом. Но зато такой уж и рассудок: вполне скудно отмеренный. Поэтому женщины всю свою жизнь остаются детьми, видят всегда только ближайшее, прилепляются к настоящему, принимают видимость вещей за сущность».

Артур продолжает иметь сексуальные отношения с женщинами, но относился к ним с презрением. Он не упускал возможности очаровать какую-нибудь фифу своими восхитительными манерами, знанием языков и литературы. Он даже начинает видеть в феминах какие-то плюсы: «Не следует пренебрегать обычаем древних германцев — в затруднительных обстоятельствах призывать на совещание также и женщин. Ибо способ восприятия ими вещей совершенно отличен от нашего. Он имеет свойство подмечать кратчайший путь к цели и вообще всё близлежащее, что мы, смотря вдаль, большею частью упускаем из виду именно потому, что оно лежит у нас под носом. Поэтому самому женщины решительно трезвее нас, видя в вещах только то, что в них действительно заключается, тогда как мы, если взволнованы наши страсти, легко преувеличиваем существующее и прибавляем воображаемое».

И тут, о крещендо, появилась некая швея Каролина Маркет, знакомая его берлинской квартирной хозяйки. В августе 1821 г. она привлекла автора «Мира как воли и представления» к суду за оскорбление словом и действием. Артур громогласно спустил ее с лестницы, возмущенный досужей болтовней у дверей его квартиры. Философ вынужден писать объяснительную в отделение полиции: «Когда я ее выпроваживал, она упала, по всей вероятности, умышленно. Уверения ее, будто я сорвал с нее чепец и топтал его ногами — чистейшая ложь. Подобная дикая расправа не вяжется ни с моим характером, ни с моим общественным положением и воспитанием. Удалив Маркет за дверь, я ее больше не трогал, а только послал ей вдогонку крепкое слово».

В первой инстанции дело выиграл Шопенгауэр. Но оно тянулось еще пять лет, кончившись тем, что Шопенгауэр должен был выплачивать Маркет пожизненную пенсию по 60 талеров в год. Это продолжалось двадцать лет. В 1846 г. философ получил свидетельство о смерти, на котором начертал по латыни «Obit anus, abit onus» («Отошла старуха, свалилось бремя»).

С горечью мудрец замечает: «Женщины существуют единственно только для распространения человеческого рода, этим исчерпывается их назначение. Низкорослый, узкоплечий, широкобедрый пол мог назвать прекрасным только отуманенный половым побуждением рассудок мужчины».

Несмотря на эти отчаянные сентенции, нам представляется, что Шопенгауэр женщин, втайне от себя, очень любил. Иначе, зачем столько на них переводить бумаги? При его-то скупости. Хотя, быть может, именно его раскаленные рассуждения о феминах и принесли ему самые полновесные гонорары.

Глава 17. Венедикт Ерофеев

24 октября 1938, станция Чупа, Карелия — 11 мая 1990, Москва.

В нем жила достоевщина. У каждого человека есть подполье в душе. Венедикт с юности обожал играть с темными силами, выпуская их из подполья. Людям, которые подходили к нему слишком близко, было нелегко. Спасала только дистанция. А человеку, который эту дистанцию нарушал, не позавидуешь. Тут включались разрушительные силы.

Однажды у Венички произошла стычка с писателем Лимоновым. Во время одного сабантуя Эдуард вызвал Ерофеева на лестницу разобраться. Разобиделся на его ядовитое замечание. Лимонов спросил, читал ли он его книги. А Венедикт, не мудрствуя лукаво, ответил: «Нет… Мне блевать нельзя». Чудом всё закончилось без мордобоя.

Интерес Ерофея к знакомым всегда оказывался своекорыстным. Ему нужен был соучастник игрища. Если актеры отказывались играть по предложенным правилам, он мог быть беспощадным.

Теперь любят рассказывать, что перед Ерофеевым все трепетали. Но это далеко не так... В лицо ему многие с наслаждением говорили, мол, «Москва — Петушки» — груда отвратительных нечистот. Поэма антихристианская и оскорбительная. Часто незнакомые собутыльники относились к нему как к шуту гороховому.

Вот когда он уже лежал на одре смертельной болезни, изданный в десятках стран, многоголосо восхваленный, вокруг него ходили друзья «последнего разлива», кликушески повторяя «ах-ах, какой гениальный».

Ерофеев стремился к абсолютной свободе. Ради нее он бросил МГУ, работал грузчиком продовольственного магазина, подсобником каменщика, истопником-кочегаром котельной, дежурным отделения милиции, приемщиком винной посуды, бурильщиком в геологической партии, стрелком военизированной охраны, библиотекарем, коллектором в геофизической экспедиции, заведующим цементным складом на строительстве трассы «Москва — Пекин». Самой долгой оказалась служба в системе связи, десять лет он был монтажником кабельных линий. Единственной же работой, которая пришлась ему по душе, это должность лаборанта паразитологической экспедиции по борьбе с кровососущим окрыленным гнусом.

Писать, по свидетельству матери, начал с пяти лет. Первым заслуживающим внимания считаются «Записки психопата», начатые в 17-летнем возрасте. Осенью 1969 г. он добрался до собственной манеры письма, и зимой 1970 г., по собственному выражению, нахрапом создал легендарную поэму «Москва — Петушки».

Весной 1985 г. появилась трагедия в пяти актах «Вальпургиева ночь, или Шаги Командора». Начавшаяся летом этого же года болезнь, рак горла, помешала осуществлению замысла других двух трагедий.

Написал он до обидного мало. Но создав поэму «Москва — Петушки», он «поселил» в нашей литературе вечный русский тип — пьяницу-интеллигента, у которого «мало ли от чего могут руки дрожать. От любви к Отечеству, например».

А чаще совсем от другого. «Опять подступила тошнота…

— Херес есть?

— Хереса нет.

— Интересно. Вымя есть, а хересу нет!

И меня оставили. Я, чтобы не очень тошнило, принялся рассматривать люстру над головой…

Хорошая люстра. Но уж слишком тяжелая, если она сейчас сорвется и упадет кому-нибудь на голову, будет страшно больно… Тяжелая мысль. Да нет, почему же тяжелая?.. Если ты, положим, пьешь херес, если ты уже похмелился — не такая уж тяжелая эта мысль… Но если ты сидишь с перепою и еще не успел опохмелиться, а хересу не дают, и тут тебе еще на голову люстра — вот это уже тяжело…»

Веничка сам себя разрушал. Он так и считал, что жизнь — саморазрушение, самосгорание. Это жестокая цена свободы. В быте он был так же свободен, как и в писании. Он ясно видел границу, через которую переступал, когда другие в оторопи останавливались.

Ерофеев по природе своей был человеком бездомным. Его раздражала пошлость ритуалов, автоматизм обыденности. Для него настоящая игра начиналась именно со сметания роботообразных, изо дня в день привычных поступков.

Когда Веня ударно трудился грузчиком, общежитие его располагалось возле Красной Пресни. Так вот все работяги стали с подачи Ерофеева сочинять стихи и писать эссе. Ерофеев их заразил своим сокровенным интересом к литературе. Грузчики ломали автоматизм привычного ритуала: работа — портвейн — бабы. Второму и третьему они вдруг предпочли творчество. Веня даже лично составил рукописную «Антологию рабочего общежития».

Как большинство одаренных людей, он до конца своих дней не утратил детской непосредственности. Как-то попросил свою последнюю любовь, Наталью Шмелькову, покатать его на санках в Абрамцево. Попросил заговорщицки: «Только когда стемнеет. А то как-то неловко».

Ерофеев всегда мечтал жить за городом: «Хоть в каком-нибудь самом маленьком домике, на берегу самой ничтожной речки». Осенью 88-го, уже после второй тяжелейшей операции, ему наконец представилась такая возможность.

На природе он преобразился. Пилил и колол дрова. Совершал дальние походы в лес за грибами. Собирал цветы и с большим вкусом составлял букеты. По всем правилам сельской науки топил печку.

В Москву из села выбирался только в случае крайней необходимости. Только за пенсией. Государство сначала ему выплачивало 50 руб., а потом 26 руб. по случаю перевода его со второй группы инвалидности на третью. В медицинской справке так и написали: «Может заниматься канцелярской работой».

Увы, к этому времени Венедикт уже и к такой работе был мало годен. Сказывалось употребление коктейлей, подобных «Сучьему потроху»:

«Пиво жигулевское — 100 г.

Шампунь «Садко — богатый гость» — 30 г.

Резоль для очистки волос от перхоти — 70 г.

Клей БФ — 15 г.

Тормозная жидкость — 30 г.

Дезинсекталь для уничтожения мелких насекомых — 30 г.»

Этот коктейль, конечно, пародийный и… гибельный. Но нечто подобное Ерофеев в годы молодости безбоязненно пил.

Умирал он страшно. Только сильные наркотики могли на время снять мучительную боль.

По воспоминанию мемуариста, за день до смерти в палату к Вене пришла перевозбужденная жена Галина. Рассказывала какую она с Ерофеевым прожила ужасную жизнь. Вдруг яростно запела из «Вальпургиевой ночи»:

«Этот день победы порохом пропах!

Это счастье с беленою на устах.

Это радость с пятаками на глазах…»

Галину умоляли — петь потише. Веня хотя и в бессознательном состоянии, но может услышать. Галина же то надрывно хохотала, то во весь голос рыдала.

...Однажды Венедикта спросили откуда у него такое диковинное имя.

«Брата моего покойного отца так звали, — усмехнулся Ерофеев. — Он с похмелюги вместо вина шарахнул денатурата. Понятно, скончался. Вот меня в честь него и назвали».

Глава 18. Эдгар По

19 января 1809, Бостон, США — 07 октября 1849, Балтимор, США

Современная массовая литература на три четверти является порождением американского романтика Эдгара По. Он создал почти весь набор ее основных жанров. Детектив, научная фантастика, готическая проза.

Творец «Маски красной смерти» и сыщика Дюпена вдохновлял и высокую литературу. Идеями и стихами Эдгара По вскормил себя Шарль Бодлер. И весь французский символизм. Именно По явил миру чистое искусство и высокую поэзию. А между тем этот человек готов был отдать все, чтобы «воплотить хотя бы половину тех мыслей и образов, что являются в воображении». Вся его жизнь — театр, прости господи, ужасов.

Судьба Эдгара избыточна как дурной сон.

Его родители были актерами, а в те времена быть актером значило вести жизнь бродяги. Они умерли, когда сыну было два года, не то от чахотки, не то от пьянства.

Обаятельного малыша взяла на попечение семья преуспевающего табачного коммерсанта Джона Аллана.

Эдгара без меры баловали, засыпали дорогими подарками. У него была своя пони, великое множество карнавальных костюмов.

При невысоком росте и хрупком телосложении он всегда выглядел старше своих сверстников. Еще в детстве Эдгар предпочитал общество девочек-ровесниц, отчего в школе (обучение было раздельным) в первое время испытывал одиночество.

Легкий, милый, остроумный, охотник поговорить, душа компании, По всех завораживал. Он чарующе читал свои и чужие стихи.

В 17-ть лет он поступает в Виргинский университет. Именно там начинается его пагубный роман с алкоголем.

Для студенческой братии дружеские попойки — дело обычное, но на По вино оказывало странное действие. Ему достаточно было выпить несколько глотков, чтобы совершенно преобразиться. Увы, далеко не в лучшую сторону.

Он пил, резко запрокинув голову, опрокидывая стакан одним движением, а потом со стуком ставил его на стол. И становился похожим на одержимого. Демоны Эдгара вырывались на свободу. Обычно бледные щеки полыхали огнем, а речь приобретала странный, пугающий оттенок.

Он превращался в злобного, вспыльчивого человека, не знающего никаких тормозов.

«Под хмельком просыпался бес разрушения. Аура безумия вокруг него становилась просто осязаемой», — так написал в некрологе товарищ Эдгара по журнальной работе.

Всю жизнь Эдгара мучила невнятная тревожность, смертельное беспокойство. Он был подвержен мании преследования, клаустрофобии, депрессиям и неврозам. Эти мании и фобии вырастали до гомерических размеров во время запоев.

Была и еще одна слабость — пристрастие к наркотикам. Эдгар По начал регулярно принимать опий в 1832 году, но есть свидетельства, что он попробовал его уже в университете. Опий якобы стал настолько привычным спутником поэта, что он принимал его ежедневно, как таблетку аспирина, после завтрака.

В полной мере Эдгар был подвержен и психосексуальным расстройствам. Все его романы были попытками приблизиться к норме или создать хотя бы её видимость. Но даже брак его трудно признать естественным.

По женился на своей тринадцатилетней кузине Вирджинии, которая отставала в умственном развитии и до самой смерти сохраняла детские повадки. Вирджиния была болезненна и хрупка и, как пишут биографы, «не могла вполне исполнять супружеский долг».

А между тем в молодости Эдгар По был вполне здоровым человеком, служил в армии и зарекомендовал себя отличным солдатом.

В армию он после университета завербовался от бедности. Опекун не давал денег на занятия литературой, требовал «выбрать более достойное и доходное занятие». Следуя его указаниям, Эдгар даже хотел поступить в престижную военную академию в Уэст-Пойнте. Но тут отчим женился вторично, и у него родился сын — так что претендовать на наследство Эдгар уже не мог. А стало быть, не стоило и пытаться выбиться в генералы. И тогда По решил зарабатывать на жизнь пером. «Послание из бутылки» — первый рассказ Эдгара (до того он сочинял только стихи), написанный ради денег.

Эдгар был творческим безумцем и в то же время — гением расчета, математиком, логиком и утонченным мыслителем, криптографом и великим детективом.

Как знать, возможно, Эдгар По мог бы стать президентом США — он не только обладал исключительно острым умом, но был необыкновенно работоспособен, коммуникабелен и упорен. Однажды он почти получил должность в аппарате президента США Тайлера, да делу помешала очередная рюмка. По дороге в Белый дом он выпил и решил предстать перед Джоном Тайлером непременно в вывернутом наизнанку плаще. Еще одна печальная история о влиянии демона разрушения на жизнь гениального поэта.

На совести Эдгара не только чудаческие проступки. По некоторым данным, у Эдгара По было органическое повреждение мозга, вызывавшее отклонения в поведении. Есть версия, что именно По убил девицу Мэри Роджерс, исчезновение которой он столь талантливо описал в «Тайне Мари Роже». Полиция не смогла раскрыть это убийство.

Широкая публика заговорила о писателе По после «Золотого жука» (1843), а двумя годами позже его широко, на всю Америку и за ее пределами прославил его как поэта бессмертный «Ворон».

Жена По Вирджиния умерла в 1847 году, в возрасте 25 лет. Сохранилось только одно письмо Эдгара к жене. Эти слова больно читать: «Я бы уже давно потерял всякую надежду, если бы не думал о тебе, милая моя жена... Ты сейчас осталась моим главным и единственным стимулом в борьбе против этой невыносимой, напрасной и жестокой жизни...»

И этого стимула вдруг не стало.

Летом 1849 года Эдгар оказался в родном Ричмонде и провел среди близких людей счастливое и спокойное лето. Он даже посватался к Эльмире Ройстер. Давно, шестнадцатилетними, они были влюблены друг в друга, но отец девушки, испытывая неприязненные чувства к молодому поэту, оттолкнул его тогда от дочки.

27 сентября 1849 года По отплыл в Балтимор из Ричмонда в статусе жениха и благополучного человека. Из Балтимора он собирался поездом добраться до Филадельфии, между прибытием корабля и отправлением поезда — несколько часов. Они и решили судьбу писателя.

В первых числах октября одного балтиморского врача известили, что какой-то джентльмен, «весьма скверно одетый», просит его помощи.

Эдгара нашли в дешевом трактире в окружении публики самого низкого пошиба. Он был почти невменяем и беспрестанно бредил.

По воспоминаниям врача: «У него было изможденное, опухшее и давно не мытое лицо, волосы спутаны. Всем своим обликом он производил отталкивающее впечатление. Одет он был в легкое свободное пальто из тонкой черной материи, потертое и грязное, с зияющими по швам прорехами. Мешковатые и заношенные панталоны из темно-серого казинета ему явно не впору. Жилет и галстук исчезли, а сорочка была измята и сильно перепачкана»....

Одним из самых сильных страхов, всю жизнь преследовавших Эдгара, был страх преждевременного погребения. На самом же деле он еще при жизни очутился в аду. Пять дней в больнице явились днями бреда и самых уродливых галлюцинаций.

Он умер в три часа ночи, 7 октября 1849 года.

Браться за перепечатку произведений Эдгара у издателей считается дурной приметой, равно как и снимать фильмы по его рассказам. Сегодня именем По называют престижные литературные премии, сам же он скончался в нищете и полном одиночестве.

Глава 19. Иван Бунин

22 октября 1870, Воронеж — 8 ноября 1953, Париж

Трудно в это поверить, но в ознаменование 80-летия нобелевского лауреата, Ивана Бунина, друзья подарили ему… телефон. Точнее, возможность его установки. В 1950 г. это было нешуточным предприятием. Трудность заключалась не столько в стоимости новой установки, а в нехватке свободных линий. Кандидатам в абоненты приходилось ждать чуть ли не годами. Ивану Алексеевичу, после настойчивых хлопот земляков, аппарат установили вне очереди. Едва ли только сам Бунин им воспользовался. Разве что для вызова докторов и сиделок.

Вослед Льву Толстому он любил цитировать крылатую фразу Марка Аврелия о том, что «высшее наше назначение — готовиться к смерти». Однако сам к смерти явно не был готов. Хорошо, успокоительно верить в личное бессмертие, в райские кущи за порогом жизни. Веры такой у Бунина категорически не было.

«Что за бред! — вскрикивал он. — Это противоречит элементарной логике… После минутного пребывания на этой мерзкой планете мириады лет какого-то непонятного, зашифрованного существования. Раз есть начало, должен быть и конец».

В Париже писатель все чаще чувствовал себя «отвратительным больным стариком». Здоровье его не переставало ухудшаться. Малейшая простуда, а ей он был крайне подвержен, затягивалась на долгие недели и всякий раз грозила серьезными осложнениями. Кроме того, оказалось, что без хирургического вмешательства нельзя освободиться он мучавших его недомоганий. Операцию провели парижские медицинские светила на редкость удачно, однако сил Бунину она не добавила, второй молодостью не одарила.

Выход его книг оказался одной из последних литературных радостей. Сперва появились «Темные аллеи», из-за орфографии которых Бунину безуспешно пришлось воевать с издателем, да тот настоял на своем: книга вышла без ятей. Зато в старой орфографии отпечатали «Воспоминания».

В эмиграции он любил ностальгировать по Москве, обычно в каком-то бытовом разрезе. Вспоминал первый снег и езду на саночках в морозные дни. Оживлял в памяти ресторан «Прагу», с ее сочными рябчиками в черном сметанном соусе. Подлинную лирическую грусть вызывали телешовские «литературные среды», на которых собирался весь цвет русского культурного общества. На собрания приходил сам Антон Чехов, иногда приезжал Федор Шаляпин, бася: «Вот здесь меня нужно слушать, а не в Большом театре», играл свои новые опусы Рахманинов. Бунину нравился сам воздух этих «сред». И полвека спустя, со слезой на глазах, он рассказывал о высоких спорах, полночных обильных ужинах, затейливых амурных историях.

Иван Алексеевич никогда не завидовал чужой славе, деньгам, физическим данным. Зато рассказы о чужих любовных триумфах его люто угнетали. Бунин хотел, чтобы его считали донжуаном и, когда был в настроении, пространно распространялся о своих былых похождениях.

Если судить по этим рассказам, список покоренных им женщин не слишком-то длинный. В любовных делах он был, по-видимому, робок и не умел проявлять импонирующую женщинам сексуальную агрессивность. У него, как, впрочем, и у большинства мужчин, водилось больше упущенных возможностей, чем конкретных достижений.

Как-то в военные годы к Ивану Алексеевичу приехал в гости однолетка, русский художественный критик. Аккуратненький, элегантный, наодеколоненный, без единого седого волоса, с хрустальным моноклем в глазу. Зашел и за чашкой чая стал развлекать Бунина рассказом о своих умопомрачительных эротических похождениях, достойных легендарного Казановы.

Бунин слушал с большим удовольствием фривольное повествование. Он вообще обожал выслушивать такого рода «исповеди». Втихомолку посмеиваясь, иронически разглядывая маститого гостя, он не проронил ни словечка.

А когда визитер ушел, Бунин только и сказал:

— Каков враль!

Однако к вечеру спустился из своей комнаты чем-то удрученный.

— Что с вами такое? — испугался секретарь писателя.

— Вы знаете, я все время думал, ну а, может быть, всё, о чем он нам поведал, — чистая правда. Ведь он же — мой ровесник!

Бунин не мог отправиться в шальной загул не только по причине пошатнувшегося здоровья, но из-за отсутствия достойных его имени денег. Даже в дни изобилия, после получения Нобелевской премии, Иван Алексеевич стал мысленно предвосхищать, что не сумеет удержать средства и рано или поздно окажется у «разбитого корыта». В этом отношении он себя хорошо знал, и тут, несомненно, сказывалась наследственность, воспоминания о той обстановке дворянского, почти до нищеты, оскудения.

Может быть, этим и объясняется, что когда у него возникла реальная возможность за сравнительные гроши приобрести в излюбленном им Грассе небольшой домишко, чтобы впредь не думать о крыше над головой, несмотря на советы друзей и близких, он на такой шаг не решился. Ему казалось, что русскому писателю Бунину не к лицу стать каким-то домовладельцем, каким бы этот его дом не был миниатюрным. Лучше всего вольно катиться по миру, без обременительных обязательств.

Бунин горько сетует:

У зверя есть нора, у птицы есть гнездо.

Как бьется сердце, горестно и громко,

Когда вхожу, крестясь, в чужой, наемный дом

Со своей уж ветхою котомкой!

Иван Алексеевич легко мог избежать необходимости входить в «наемный» дом, особенно после премии, да ведь оседлость категорически была чужда его природе. Все годы эмигрантского житья он колесил из Парижа в Грасс, из Грасса в Париж, иногда, если представлялась возможность, непременно в одиночку, пускался и в более далекие странствия.

Деньги у Бунина, и вправду, уходили сквозь пальцы. У него всегда не хватало терпения что-то считать, складывать, производить какие-либо, хотя бы самые элементарные, арифметические действия. Пока дело касалось однозначных или, в лучшем случае, двухзначных цифр, он умел быть расчетливым, даже прижимистым. Однако если, упаси создатель, в его вычисления должны были впутаться трехзначные ряды, а то и четырехзначные, он окончательно терялся, становился беспомощным, необдуманно щедрым, искренне уверяя, что не создан для «высшей математики».

В голодные военные годы в поисках дополнительного, «некарточного» питания он иной раз в одиночестве и как бы конспиративно отправлялся с большим мешком за спиной в старый город. Там в кривых и крутых грасских улочках доставал какие-то сомнительного качества продукты, за которые, конечно, платил втридорога. Его, главным образом, интересовали яйца, колбаса и сигареты. И если он возвращался с добычей, то восторгу его не было конца-краю. По одному выражению его лица можно было безошибочно определить результаты охоты.

Тут есть одна забавная деталь. Если ему, хотя бы за полцены или того меньше, предлагали те же продукты с тем, что они будут ему доставлены на дом через день-другой, но деньги надо выложить вперед, он ни за что не соглашался. Сделка должна была завершиться тут же, при нем. Деньги и товар «на бочку». Никаких авансов он не признавал (кроме редакционных себе!) и неизменно приговаривал при этом свое любимое: «Ах, вы не знаете, злых людей очень много!»

Гнетущие мысли терзали сердце старого мастера. Вот что записал в своем дневнике секретарь Бунина, Александр Бахрах:

«После долгих разговоров о смерти, теме, к которой он то и дело возвращался с содроганием и отталкиванием, начисто отрицая возможность загробной жизни, он поднялся к себе и позвал меня. Всегда гордившийся холеностью своего тела, он теперь был чем-то явно огорчен. «До чего прекрасная была у меня когда-то правая рука, — сказал он. — Левая, та никогда не была хороша. А что теперь с ней? Покрылась гречкой. Стала дряблой. Проклятая старость…»

В этот момент я заметил на его письменном столе большой конверт, на котором стояло лишь одно слово «Сжечь». Я невольно улыбнулся, подумал, что он хочет кому-то поручить сжечь свои черновики.

— Напрасно улыбаетесь, — молвил Иван Алексеевич. — Я хочу чтобы меня сожгли после смерти.

Именно гнетущие мысли заставляли Бунина верить в приметы (в черную кошку, пустые ведра, встречного монаха…) и даже находить в русском алфавите зловещие… буквы.

«Терпеть не могу букву «ф», — говорил он. — Мне даже на бумаге выводить это «ф» противно. Вы не найдете в моих рассказах ни одного персонажа, в имени которого попадалась бы эта громоздкая буква. А ведь меня чуть не нарекли Филиппом! В последнюю минуту, священник уже стоял у купели, старая нянька сообразила и с воплем кинулась к моей матери: «Что делают?! Что за прозвище для барчука?!». Наспех назвали меня Иваном. Тоже не слишком изысканно… Ничего. Привык. Однако неужели это могло произойти? Филипп Бунин! Как это гнусно звучит! Вероятно, с такой кличкой я бы не стал печататься».

Глава 20. Александр Галич

19 октября 1918, Екатеринослав, Украинская держава – 15 декабря 1977, Париж

Прилетает по ночам ворон,

Он бессонницы моей кормчий.

Если даже я ору ором,

Не становится мой ор громче.

Александр ГАЛИЧ

За песни травили его как волка. Многократно судили на секретариате Союза Писателей СССР. А потом просто вышвырнули из своих сплоченных рядов. Заклятый друг Галича, драматург Арбузов, огласил постыдное судилище с взвизгом: «Ты присвоил себе чужую биографию!» И все потому, что Галич пел от лица узников, ссыльных, доходяг, работяг. С таким же успехом подобное обвинение можно было бросить и Высоцкому, певшему от лица разных бедолаг. Выходит, что и Николай Некрасов украл биографию русского мужика-страстотерпца. Ему бы об Английском клубе стишата кропать, где он так удачно понтировал, а он все с надрывом о пахарях, бурлаках, нищих.

Песни Галича ввели в заблуждение даже зарубежных издателей. По иронии судьбы они приписали менестрелю именно чужую биографию. Черным по белому написано: «Провел в тюрьмах и сталинских лагерях до 20 лет. После смерти Сталина был полностью реабилитирован».

Александру Аркадьевичу, по свидетельству его приятелей, всегда сопутствовала некая таинственность. Он категорически не любил говорить о делах и обстоятельствах своей жизни. Об ином человеке за рюмкой водки в первый же день такое узнаешь — хватит на целую жизнь. О Галиче же и друзья ничего толком не ведали. Загадка!

Где он учился и учился ли он вообще?.. Служил ли, или был свободным художником?.. За ним не угадывалось детства, школы. Отец у него не то заместитель министра, не то провинциальный завскладом. Мать у него, то ли поет в государственной консерватории, то ли служит там администратором. Галич сам будто с Луны свалился. Инопланетянин, да и только!

Александр Аркадьевич всегда помнил – в какой стране он живет. Всегда был настороже. Нельзя ничем не возбуждать у сограждан зависти. Уничтожат! Сотрут… Именно поэтому он никогда не позволял обстоятельствам брать верх над собой. У него было спокойное, какое-то даже застенчивое, мужество. Когда, например, сталинский антисемитизм стал доминирующим цветом времени, он написал свою лучшую пьесу «Матросская тишина», гневную отповедь юдофобам.

— Вы что же, Александр Аркадьевич, хотите, — вскричал высокопоставленный генерал от культуры, — чтобы в центре Москвы, в молодом столичном театре, шел спектакль, рассказывающий, как евреи выиграли отечественную войну?

— Именно. Мы же все сплошь интернационалисты.

Да, на сцене такую пьесу было невозможно представить. И тогда Галич принялся читать пьесу среди друзей, по домам. Тогда стал сочинять остросатирические, до перехвата горла, горькие песни.

Писатель Юрий Нагибин приводит, казалось бы, бытовой пример мужества Александра Аркадьевича.

Но как он характерен!

Как-то они с приятелями решили устроить застолье у только что вскрывшейся ото льда подмосковной речушки. Галич вдруг разделся до трусов.

— Ты с ума сошел! Вода ледяная! — все закричали.

— Ох, робята, робята… Какого удовольствия себя лишаете! — усмехнулся Галич и нырнул в реку.

Он прошел под водой метров пять-шесть, стал отмахивать саженками. Переплыл на другой берег, постоял среди голых веток ивы, снова нырнул.

Он плавал еще минут десять, не отзываясь на благоразумные призывы: «Выходи!.. Довольно форсить!.. Что за ребячество?..»

— Он что — морж! — спросил кто-то жену Галича.

— Какой там морж! Он в ванну, если температура воды меньше сорока, не полезет.

Да, не полезет. Однако здесь ему был брошен вызов. Самой природой. И он единственный, кто его принял.

Он принял вызов времени говорить талантливо, хлестко о том, о чем шепотком делились на кухнях. И это вопреки всему. Запрещались его пьесы. Киносценарии летели в мусорные корзины мосфильмовского начальства. Отменялись концерты…

В результате — инфаркт. Потом кризы зачастили просто с пулеметной скоростью. И только близкие знали, что сердечные инциденты, кидавшие барда в постель, случались от резкого повышения дозы морфия. А к наркотику он пристрастился во время первого, настоящего инфаркта, сопровождавшегося ужасными болями, которые было невозможно снять.

Однажды в Ленинграде он сделал себе укол и занес инфекцию. Страшнейшее заражение крови. В больнице врачи настаивали на ампутации руки, иначе за его жизнь не ручались.

Александр Аркадьевич категорически отказался. На всю страну звучала его гитара, лилась главная песня. Черное лицо Галича в больничной палате исказилось ужасной улыбкой:

— Вы когда-нибудь видели безрукого гитариста?

Случилось непонятное врачам и противное человеческой природе — упрямство победило.

«Какой же он сильный и смелый человек, — может вскричать гипотетический читатель, — если не смог победить пристрастия к наркотикам?».

Не стоит тут торопиться с выводами…

У власти была одна цель: заткнуть ему рот. А он пел и пел вопреки всему. Ему не давали площадок, не пускали ни на радио и телевидение, в печать, а он умудрялся быть услышанным всей страной.

Галич писал в своих воспоминаниях: «В наши времена на конюшне уже не секут, неудобно. Однако строптивость должна быть наказана. Посекут не на конюшне, а на собрании. Ошельмуют в печати. Отменят уже объявленные концерты. Лишат права участия в заграничных гастролях. Графу Шереметьеву с его крепостным театром такое в самом горячечном сне не могло бы привидится. Сотни тысяч крепостных советских музыкантов, певцов, актеров. Даже прославленные труппы Большого и Мариинского театров, даже такие великие исполнители, как Ойстрах, Гилельс, Рихтер, Ростропович, Коган — все они, по существу, отбывают самую доподлинную крепостную повинность».

Гитара и губы против железного хряка бездушной советской власти. И, казалось, хряк победил: отрыгнул Галича в изгнанничество, в гибель.

Оставить родину нелегко, однако никто, наверное, не уезжал так тяжело и надрывно, как Галич. На это были свои причины. Создавая пронзительные русские песни, он сросся с русским народом, с его бедой, загадочным смирением, непротивленчеством. Плоть народа стала его плотью. Не разорвешь.

«Сегодня я собираюсь в дорогу — в дальнюю дорогу, трудную, извечно и изначально — горестную дорогу изгнания. Я уезжаю из Советского Союза, но не из России! Как бы напыщенно ни звучали эти слова — и даже пускай в разные годы многие повторяли их до меня, — но моя Россия остается со мной. У моей России вывороченные негритянские губы, синие ногти и курчавые волосы. И от этой России меня не отлучить. Никакая сила не может заставить меня с нею расстаться, ибо родина для меня — это и старая казачья колыбельная песня, которой убаюкивала меня моя еврейская мама, это прекрасные лица русских женщин — молодых и старых, это их руки, не ведающие усталости, — руки хирургов и подсобных работниц, это запахи — хвои, дыма, воды, снега…»

Фрейд отвергал случайность в человеческом поведении. Если бы можно было спросить Александра Аркадьевича: «Зачем вы в Париже коснулись оголенного провода стереоустановки?» Ответ был бы один: так легко развязывались все узлы. Рука Галича сама потянулась к Смерти.

Юрий Нагибин приехал на могилу друга вскоре после его гибели.

«Никто не мог показать мне свежего Сашиного захоронения, — вспоминал он. — Наконец-таки какой-то замшелый дед согласился проводить меня за определенную мзду. И вот я стою у надгробья с женским именем. «Эта не та могила!» — восклицаю я. — «Недолго ей здесь лежать, — отзывается старик. — Скоро ее выселят, а Галич ваш останется один».

Галич страстно мечтал вернуться в Россию. Одна из его самых знаменитых песен так и называется — «Когда я вернусь».

Когда я вернусь — ты не смейся, — когда я вернусь,

Когда пробегу, не касаясь земли, по февральскому снегу,

По еле заметному следу к теплу и ночлегу,

И, вздрогнув от счастья, на птичий твой зов оглянусь,

Когда я вернусь, о, когда я вернусь…

Послушай, послушай — не смейся, — когда я вернусь,

И прямо с вокзала, разделавшись круто с таможней,

И прямо с вокзала в кромешный, ничтожный, раешный

Ворвусь в этот город, которым казнюсь и клянусь,

Когда я вернусь, о, когда я вернусь…

Глава 21. Оскар Уайльд

16 октября 1854, Дублин, Ирландия — 30 ноября 1900, Париж

Люди удивительно снисходительны.

Они готовы простить всё, кроме гения.

Оскар Уайльд

Оскар любил все искусственное. Оранжереи были ему милее лесов, духи запаха осенней земли. Он недолюбливал природу. Она казалась ему грубой и утомительной. Он же играл с жизнью как с игрушкой. Все, даже острая человеческая мысль, было для него лишь поводом наслаждения.

В Лондоне около дома, где жил Уайльд, стоял нищий. Его грязные лохмотья раздражали Оскара. Тогда он вызвал лучшего в Лондоне портного и заказал ему костюм из тонкой, дорогой ткани. Когда костюм был готов, Уайльд сам наметил мелом места, где должны быть прорехи. С тех пор под окнами Уайльда стоял старик в живописном и страшно дорогом рубище. Нищий перестал оскорблять вкус Уайльда.

«Даже бедность должна быть красивой», — усмехался Оскар.

Ведомый жаждой литературной славы в 1882 г. он отправился с циклом лекций по городам США и Канады. Его сопровождали ядовитые шпильки местной прессы. Мол, аристократ решил поразить простонародных янки. Однако это не мешало, а быть может, и помогло, завоевать разношерстную американскую публику.

Одетый в темно-лиловый бархатный жакет с кружевными манжетами, в коротких штанах, заправленных в черные шелковые гетры, в ботинках с блестящими пряжками, он с лихой смелостью проповедовал высокий эстетизм, искусство ради искусства.

По воспоминанию современников Уайльд был блестящим собеседником. «Он по своей прихоти мог легко вызвать у слушателей то беспечные улыбки, то слезы, мог увлечь их в мир фантастических вымыслов, мог растрогать их живым красноречием, мог возбудить у них бурные приступы хохота необузданным гротеском и фарсом».

В 1884 г. он женился на Констанции Ллойд. Свой медовый месяц провел в Париже. В 1885 и в 1886 гг. у них родились сыновья, но семейному счастью не суждено было быть долгим.

В 1886 г. Уайльд познакомился с семнадцатилетним студентом Оксфорда Робертом Россом. И о жене тут же забыл. Только творчество и молодой ненасытный любовник.

1891 г. в его биографии был плодотворным. Увидела свет и сразу же стала пользоваться сногсшибательным успехом повесть «Портрет Дориана Грея». Триумф сопровождался оглушительным скандалом. Автора обвинили в безнравственности. Два года спустя английская цензура запретила к постановке драму «Саломея», написанную на французском языке для Сары Бернар. Здесь обвинения в аморальности были куда серьезнее, поскольку в декадентскую выморочную стилистику был переведен охраняемый церковью библейский сюжет.

На пике скандальной славы и бешеных гонораров Уайльд знакомится с лордом Альфредом Дугласом. Юноша был страстным поклонником его таланта. Утверждал, что прочитал «Портрет Дориана Грея» девять раз.

Оскар был восхищен красотой двадцатидвухлетнего лорда. В одном из писем Уайльд в эротически закодированном стиле признавался: «Боуси (прозвище Дугласа) подобен цветку нарцисса — такой ослепительно-бело-золотой... Когда он возлежит на диване, он словно Гиацинт, и я преклоняюсь перед его красотой».

Характер их связи не подразумевал моногамии. В какой-то момент Дуглас приобщил Уайльда к удовольствиям в кругу молодых людей, которые за несколько фунтов и обед готовы были на многое. Уайльд назвал эти оргии «обедами в клетке с пантерой».

Всё это рано или поздно должно было закончиться скандалом.

«Первый звонок» прозвучал, когда один из приятелей Дугласа каким-то образом завладел интимными письмами Уайльда к Дугласу и начал, требуя деньги, его шантажировать. Уайльд вынужден был по сумасшедшей цене эти письма выкупить.

Спустя какое-то время часть этих эпистол все-таки попала в руки отца Дугласа, маркиза Квинсберри. Среди них было и знаменитое послание, где Уайльд восторженно сравнивал Дугласа с Гиацинтом («Твоя сотканная из тонкого золота душа странствует между страстью и поэзией. Я верю в то, что нежно любимый Аполлоном Гиацинт был именно твоим воплощением в те античные дни»).

Квинсберри был оскорблен подтверждением своих давних подозрений насчет сексуальных наклонностей эгоистичного отпрыска. Он направил Уайльду письмо, начинавшееся со слов: «Оскару Уайльду — позеру и содомиту».

Подстрекаемый Дугласом, который ненавидел своего отца, Уайльд тотчас возбудил против маркиза Квинсберри уголовное дело.

Тогда в Квинсберри представил суду доказательство в виде списка из двенадцати молодых людей, которые подтвердили, что Уайльд домогался к ним с содомитскими предложениями. Друзья посоветовали Уайльду отозвать иск из суда и срочно эмигрировать из Англии. Но он настоял на своем. И с вызовом произнес: «На этом суде буду прокурором я!»

Однако вышло все с точностью наоборот. Обвинения обернулись против Уайльда. Не успел прозвучать оправдательный вердикт суда в отношении Квинсберри, как тут же было возбуждено уголовное дело за принуждение к содомии в отношении Уайльда.

Суд над ним состоялся в 1895 году.

Уайльд защищался остроумно, но все это осталось втуне.

Когда прокурор спросил его: «Что подразумевается под «любовью, которая не смеет назвать своего имени?», Уайльд взорвался красноречием: «В этом ничего нет противоестественного. Чувство возникает между старшим и младшим, когда жизненный опыт и мудрость сливаются со счастливыми надеждами и романтическим очарованием».

25 мая 1895 г. Оскар Уайльд был приговорен к двум годам каторжных работ. Максимально возможное наказание по статье обвинения.

Завсегдатаю модных салонов тюрьма показалась сущим адом. Когда на него надели грубую тюремную робу и начали наголо сбривать его волосы, он бурно протестовал. У тюремщиков это вызвало только злорадный смех. В наказание они поставили его на самую унизительную работу. Целый день безостановочно, подобно роботу, вращать ногами колесо. Худшей пытки для эстета, наверное, нельзя было и придумать.

Жена Уайльда, Констанция, которой он принес столько горя, была единственной, кто навещал его в заключении. Рассказывала о сыновьях. Уверяла, что когда Оскар освободится, они непременно увидятся. Увы, эти мечты так и не осуществились. В 1896 г. Констанция скоропостижно скончалась от туберкулеза, а ее родственники, забрав мальчиков к себе, не позволили Уайльду с ними встретиться.

В мае 1897 г. Уайльд был выпущен из Редингской тюрьмы. Он был без средств к существованию, с подорванным здоровьем.

Писатель эмигрировал во Францию, поменял фамилию.

Здесь он даже попытался поменять и свою половую ориентацию. Поэт Эрнст Доусон взял его с собой в публичный дом в надежде, что у него появятся «более здоровые вкусы и пристрастия». Когда Уайльд вышел после кокоток улицу, он мрачно заметил: «Больше сюда не пойду! Просто отвратительно… Похоже на холодную обветренную баранину».

Уайльду сидит без денег. гонораров нет. Книги его под запретом. Пьесы сняты с репертуара. Он обращается к своему бывшему любовнику Дугласу. Ведь на подарки ему он потратил целое состояние.

Ответ юноши поверг его в шок.

«Я боготворил тебя, когда ты был молод и знаменит, — скривился Дуглас. — Теперь ты стар и растоптан. Для меня ты — никто и ничто!»

Дуглас все-таки кинул Оскару мелкую купюру на пол.

30 ноября 1900 г. в возрасте 46 лет Оскар Уайльд скончался от менингита, спровоцированного гнойным воспалением уха. Сказка о «Портрете Дориана Грея» обернулась жуткой былью.

Глава 22. Юрий Олеша

3 марта 1899, Елисаветград — 10 мая 1960, Москва

Паралитик поворачивается и смотрит мне вслед.

Это мой сверстник.

Он злится, почему меня не разбил паралич?

Юрий Олеша

Родным языком Юрия Карловича был польский. Он появился в обедневшей дворянской семье. Олешам полагался родовой герб: олень с золотой короной. В разговорах с друзьями Юрий Карлович часто упоминал, что он потомственный шляхтич.

Олеша появился на свет в Елисаветграде, но считал себя одесситом. Именно в Одессе он познакомился с блистательными Катаевым, Ильфом и Петровым, поэтом Багрицким. Именно в этом городе сделал свои первые литературные опыты.

Олеша приехал в Москву в начале НЭПа. Поселился в одной квартире с Ильей Ильфом. Комнаты, наподобие спичечных коробков, выгораживались фанерными перегородками. Поступил на работу в газету профсоюза железнодорожников «Гудок» и быстро стал популярным фельетонистом с лихой подписью «Зубило».

В 1920-е годы он написал два своих первых и последних романа: «Зависть» и «Три толстяка». Его проза оказалась ошеломительно виртуозна и вдохновенна. Можно, например, открыть наугад любую страницу «Зависти»: «Я пересекаю «Трубу», размышляя о сказочном фехтовальщике, который прошел под дождем, отбивая рапирой капли. Рапира сверкала, развевались полы камзола, фехтовальщик вился, рассыпался, как флейта, — и остался сух».

«Зависть» насчитывала 300 черновых начал, требовательный к себе Олеша остановился на 301-м.

В годы торжества садистской сталинской диктатуры Олеша не писал цельных художественных произведений. В письме жене так объяснил свой творческий тупик: «Эстетика, которая является существом моего искусства, сейчас не нужна, даже враждебна — не против страны, а против банды установившей подлую, антихудожественную эстетику».

В годы сталинских репрессий были уничтожены лучшие друзья Олеши — В. Мейерхольд, В. Стенич, И. Бабель, В. Нарбут. Сам Юрий Карлович чудом избежал ареста и гибели.

На этом пагубном фоне творить было почти невозможно.

«Я болен, — сокрушался Олеша, — у меня болезнь фразы: она вдруг на третьем или четвертом звене провисает… Я почти конкретно вижу это выгнувшееся книзу брюхо… Писательство, как писание подряд, как бег строчек одна за другой, становится для меня недоступным».

В 1936 г. на публикацию произведений Олеши и упоминание его имени в печати был наложен запрет, снятый властями только в 1956 г.

В годы войны Олеша был эвакуирован в Ашхабад, затем вернулся в Москву. Писатель с горечью называл себя в послевоенные годы «князем «Националя», имея в виду свой алкогольно-разговорный образ жизни.

А ведь он привык работать над рукописью, сидя перед огромным, с видом на Кремль, окном в кафе «Националь». Иные, видевшие тогда Олешу, говорили потом, что он был похож на Бетховена, иные — что на беглого короля Лира или на героя «бродяжку» Чарли Чаплина. По Москве шепчутся о его новом, законченном романе.

Типовой диалог:

— Это правда, что вы написали роман?

— Нет.

— Боже мой, по слухам, он такой замечательный.

— Что вы говорите?!

Себе Олеша уже признался, что писать беллетристику с действующими лицами ему противно. Зато мало-помалу накапливались дневниковые записи под девизом: «Слова, слова, слова», или «Ни дня без строчки».

Нельзя без внутреннего сострадания, горечи читать страницы дневника, где речь зачастую идет о жестоких приступах алкоголизма Олеши.

«Я не хочу быть писателем, — исповедовался в дневнике Юрий Карлович. — Быть человеком искусства, художником — большое несчастье. Это проклятие. И ни богатство, ни слава не искупают беспокойства, оторванности от обыкновенных радостей. И от постоянной устремленности в себя приходят мысли о смерти, страх смерти и желание поскорей избавиться от этого страха. То есть, пустить пулю в лоб».

Олеша выброшен на обочину. Денег на выпивку нет. Он начинает откровенно просить в долг у благополучных знакомых.

«— Дайте мне три рубля, — сказал я.

— Боже мой! Может быть, вам десятку?

— О, это прекрасно! — воскликнул я, уже научившийся всяким приемам попрошайничества. — А это не ударит вас по бюджету?

Он снял перчатку и вдвинул руку за борт шубы. Там, в боковом кармане, стояли пачкой новые десятки. Он отсоединил одну.

— Я вам отдам! Я скоро буду богат!

И я сказал ему то, что говорил всем, у кого брал деньги. Я пишу замечательную пьесу, которая скоро будет готова и тогда…»

Вместо горячки творчества начинался запой, водочная паранойя. Об этом более, чем откровенно свидетельствуют шизофренические записи:

«Я не знаю, где я родился. Я нигде не родился. Я вообще не родился. Я не я. Я не не. Не я не. Не, не, не. Я не родился в таком-то году. Не в году. Году в не. Годунов. Я не Годунов».

На похмелье нужно найти оправдания:

«Я никогда не был алкоголиком. Я пил не от любви к питью, к закусыванию, к кряканью… Я просто не знал, что делать в промежутках».

Итак, Олеша пишет дневник. Удивляется своей неспособности создать цельное произведение. Только разрозненные клочки. Качество текста тоже его не устраивает.

«Я больше не буду писателем, — горестно фиксирует свои мысли Юрий Карлович. — Очевидно, в моем теле жил гениальный художник, которого я не мог подчинить своей жизненной силе. Это моя трагедия, заставившая меня прожить по существу ужасную жизнь…»

Иногда мысли намного безысходней:

«Мне не с чем появиться перед публикой. У меня и никогда ничего такого не было. Все было втиранием очков... Я ничего не умею писать. Главное — не хочу. А что я хочу? Идти на закат».

Дойдя до края отчаяния, Олеша вдруг спохватывается, пробует успокаивать себя прошлым успехом:

«У меня есть убеждение, что я написал книгу «Зависть», которая будет жить века. У меня сохранился ее черновик, написанный мною от руки. От этих листов исходит эманация изящества».

Но этот заговор не помогает. Олеша вновь срывается в пьянство.

«На днях бросил курить. Однако мертвецки пью. Посмотрим, чем кончится это? Выберусь ли? Плохо дело…»

Незадолго до смерти его часто можно было видеть в Доме литераторов, но не выступающим в залах, а внизу в ресторане, где он просиживал со стаканом водки. Денег у него не было, удачливые беллетристы почитали за честь угостить истинного писателя.

Однажды, узнав, что существуют разные категории похорон советских писателей, он поинтересовался, по какой категории похоронят его. Его хоронили бы по самой высшей, — ответили ему, — по самой дорогой, категории, если бы в расчет брались не служение родной коммунистической партии, а истинный талант. Олеша улыбнулся: «Ах, если бы это было так! Тогда бы можно было договориться похоронить его по самой низкой категории. А разницу выплатить до триумфального погребения».

За час до смерти Олеша попросил: «Снимите с лампы газету! Это неэлегантно».

Когда его положили в гроб, в петлицу пиджака ему вдели маленькую красную розу.

«Из всех красок самая замечательная — кармин. И название ее прелестное и цвет», — как-то заметил Олеша.

Одна из последних записей в дневнике. Издатели назвали его — «Прощание с жизнью»:

«Надо помнить, смерть — это не наказание, не казнь. У меня под влиянием алкоголизма развилось именно такое отношение к смерти: она — наказание. А может быть, так оно и есть? Тогда за что? Тогда и рождение — наказание. Со своим, еще более трудно объяснимым «за что»?