Ведущий Цирка...

Prologue

Позвольте представиться. Я — Ведущий.

Не тот, кто объявляет номера, а тот, кто открывает двери и отходит в сторону.

Я не пришёл вас удивлять. Вы уже здесь. Билет вы купили давно, сами того не заметив, — когда впервые улыбнулись чужой беде и назвали это шуткой.

Смотрите.

На площади, где когда-то спали короли, вырос купол. Не приехал. Не построился. Вырос, как растёт молчание между двумя людьми, которым нечего сказать.

Внутри пахнет жжёным сахаром. От этого запаха кружится голова, и ноги сами несут вперёд, и вы идёте, не спрашивая, куда и зачем. Так и должно быть. Так всегда было. Просто раньше это называлось иначе. Подберите слово сами, у вас получится лучше.

Я не судья. Мне платят не за приговор, а за представление.

Но запомните, пока не погас свет: в моём цирке нет зеркал. Всё, что вы увидите, — ваше. Всё, что услышите, — тоже ваше. И если вам покажется, что вы узнали кого-то из артистов, — не пугайтесь.

Это вы.

А пока — попкорн. Подписка. Себя.

Свет гаснет.

chapitre 1

Биарриц просыпался так, как просыпаются старики: долго, с паузами, прислушиваясь к себе. Солнце поднималось из океана и тянуло по воде золотую дорожку к самому берегу. Волны приходили одна за другой, без спешки, и каждая оставляла на песке тонкую пену, которую следующая тут же забирала обратно. Так было вчера. Так было сто лет назад. Город был построен на этом ритме, как дом на сваях, и никто здесь не помнил, чтобы он хоть раз сбился.

Когда-то Биарриц знал королей. Теперь он знал туристов в шортах, старух с собачками и казино, где зеркала потускнели, а крупье по утрам играли друг с другом в карты. Никто на него не жаловался. Он просто выцветал, медленно и красиво, как фотография на подоконнике.

На улице Гамбетта мадам Лефевр открывала ставни пекарни. Она делала это тридцать лет подряд: не глядя, одной рукой, пока другая шарила в кармане фартука в поисках ключей. Хлеб уже стоял в корзинах, ещё горячий, с тонкой коркой, которая потрескивала, остывая. Этот звук она любила больше любой музыки. Хлеб разговаривал с ней по утрам, разговор у них был недлинный, но до сих пор не надоел.

***

В казино на набережной к девяти зажигали только половину ламп. За пустым рулеточным столом сидели двое крупье, старый Анри и молодой парень, которого все звали Малышом, и играли в карты на спички. Зеркала за их спинами потускнели так давно, что никто не помнил, какими они были раньше. В них отражалось что-то серое и усталое, и это серое все привыкли называть залом.

— Твой ход, — сказал Анри.

— Знаю.

— Так ходи.

— Сейчас.

Малыш держал карту и не смотрел на неё. Он смотрел в зеркало. Ему показалось, что в отражении кто-то стоит у двери: маленький, с красным пятном в руке. Он обернулся. У двери никого не было. Он снова посмотрел в зеркало. Там тоже никого не было.

— Ходи, — повторил Анри.

Малыш сходил.

***

Мадам Дюран выходила на набережную в семь сорок, минута в минуту, и вела на поводке карликового шпица по имени Бижу. Одиннадцать лет, с тех пор как умер муж, она ходила одним маршрутом: до скамейки с бронзовой табличкой, постоять, обратно. В то утро Бижу дошёл до скамейки и сел. Не залаял, не потянул поводок, а просто сел, подняв одно ухо, и стал смотреть в сторону площади.

— Пойдём, милый, — сказала мадам Дюран.

Он не пошёл.

Она постояла рядом, потом подёргала поводок, потом наклонилась и погладила его по тёплой макушке. Бижу даже не повернул головы. Он слушал. Она послушала тоже, но услышала только океан.

Далеко внизу, у кромки воды, стояла девочка с красным шариком. Мадам Дюран подумала, что надо бы спросить, где её мать, и тут же забыла об этом, как забывают о мелком деле на пути к большому. Когда она снова посмотрела туда, на пляже уже никого не было.

***

Жюльен вёл автобус девятого маршрута и в начале десятого вдруг поймал себя на том, что не помнит последние четыре остановки. Он проехал их, открывал и закрывал двери, говорил что-то в микрофон, но память была пустой, как запотевшее стекло, на котором забыли что-то написать. Он тряхнул головой, списал всё на недосып и поехал дальше. В салоне сидели трое: студентка, мужчина с портфелем и старик, который ездил по этому маршруту просто так, чтобы было куда ехать. Никто не разговаривал. Было так тихо, что Жюльен слышал, как работает мотор, а двадцать лет он этого не слышал.

А потом замолчали чайки.

Заметили это не сразу. Тишину обычно замечают позже, чем звук, как замечают, что перестали капать часы. Но в какой-то момент мадам Лефевр, нёсшая к витрине корзину с багетами, остановилась и подняла голову. Над крышами, над набережной, над всем городом висело небо без единой птицы. Ни крика, ни хлопанья крыльев. Как будто кто-то выключил их все разом.

И тогда пришёл запах.

Не хлеб, не кофе, не океан. Жжёный сахар. Тёплый, тягучий, с тонкой ниткой дыма, которая тянулась откуда-то с площади и вплеталась в утренний воздух, как нитка в ткань.

Корзина оказалась на земле. Мадам Лефевр не помнила, как поставила её. Багеты лежали ровно, аккуратно, словно их опустил кто-то другой, более бережный, чем она.

Так пахло на ярмарке за городом, куда она возила сына каждую осень. Ему было пять, и он тянул её за рукав сквозь толпу, мимо качелей и палаток, прямо к старику, который варил карамель в медном котле. «Ещё один леденец, ну мам, ещё один». Она покупала. Он держал леденец обеими руками, как что-то хрупкое, и лизал осторожно, чтобы не сломать. Потом сын вырос. В восемнадцать уехал в Париж «на время». Писал сначала каждую неделю, потом каждый месяц, потом на праздники, потом перестал. Она не обижалась. Просто однажды заметила, что больше не вздрагивает на телефонные звонки, и поняла, что ждать нечего. Так перестают смотреть на часы, которые остановились.

Но запах не остановился. Запах помнил.

Она плакала молча, не вытирая лица. Только когда слеза упала на фартук, поняла, что плачет. Потом сняла фартук, аккуратно сложила его на прилавке, оставила дверь пекарни открытой и пошла на запах.

***

На улицах было странно тихо. Открытые двери кафе, недопитый кофе на столиках, перевёрнутая газета, придавленная стаканом. Хозяин цветочной лавки стоял посреди тротуара с лейкой, из которой тонкой струйкой лилась вода, и не замечал, что поливает собственный ботинок. Он не обернулся, когда она прошла мимо. Все шли в одну сторону, не торопясь, как идут на звук знакомого голоса: мужчины в рабочих куртках, женщины с пакетами, подросток, не снявший наушники, хотя в них давно ничего не играло.

На углу, у витрины кондитерской, мелькнуло что-то красное. Мадам Лефевр повернула голову и успела увидеть краешек шарика, уплывающий за угол. Она хотела окликнуть, но не знала, кого и о чём.

Мадам Дюран шла за общим потоком, держа на руках Бижу. Тот не вырывался. Он дрожал мелкой дрожью, прижимаясь к её пальто, и смотрел на площадь не так, как смотрят на опасность, а так, как смотрят на то, что слишком хорошо знаешь.

Анри и Малыш вышли из казино, не договариваясь. Карты они так и унесли в руках. Малыш не помнил, чья была очередь.

Жюльен остановил автобус посреди дороги, потому что дорога вела на площадь и дальше ехать было некуда. Пассажиры вышли сами. Он вышел последним, обернулся на пустой салон, и ему показалось, что на заднем сиденье кто-то сидит. Но когда он вгляделся, это оказалась просто тень от занавески.

***

На площади, где ещё вчера лежала пустая брусчатка, стояли стены.

Дымчатые, прозрачные, как стекло, в которое подышали. Они поднимались вокруг старого фонтана, изгибались и смыкались наверху, и вот уже над площадью висел купол, красно-белый, полосатый, огромный. Он медленно поднимался и опускался. Дышал.

Цирк.

Он не приехал. Не построился. Он стоял здесь так, словно был здесь всегда и просто ждал, когда на него обратят внимание.

Толпа собралась по краю площади и дальше не пошла, как люди останавливаются у кромки воды. Никто не кричал. Мужчина в футболке «I love Biarritz» сказал: «C’est quoi, ça…» — и не договорил. Женщина рядом прошептала: «Пахнет вкусно», хотя её саму эти слова испугали.

— Это реклама, — громко заявил Жюльен, протискиваясь вперёд с видом человека, который сейчас всё объяснит. — Передвижной парк. Сейчас приедет полиция, и всё это свернут. Это вообще незаконно.

Никто с ним не спорил. Он постоял ещё, повторил: «Я серьёзно», — но запах уже добрался и до него, и Жюльен замолчал на полуслове. Лицо у него стало таким же, как у всех: испуганным и счастливым одновременно.

Только одна девочка не боялась. Лет десяти, в светлом платьице, она стояла чуть впереди остальных, одна, без родителей, с красным шариком на нитке. Смотрела на купол так, как смотрят на дом, в котором выросли. Мадам Лефевр, подошедшая к толпе, увидела её и узнала. Не лицо, а шарик: это он мелькал на углу. Она хотела подойти, но купол засветился.

Мягко, изнутри, словно там зажгли лампу. Двери, огромные, деревянные, с резными лицами, открылись сами. Лица на резьбе были разными, но каждое было чуть-чуть похоже на кого-то из тех, кто стоял на площади. Мадам Лефевр нашла среди них свои глаза и отвела взгляд.

На пороге появился он.

Высокий, в чёрном пальто, в белых перчатках. Лицо у него было там, где ему положено, но взгляд не задерживался на нём, соскальзывал, как с мокрого стекла. Запомнить его было нельзя. Он не улыбался и ничего не изображал. Просто стоял и ждал, как швейцар, который знает, что все придут.

— Добрый день, Биарриц, — сказал он негромко. Но каждый услышал так, будто эти слова сказали только ему. — Имя моё вам ни к чему. Зовите меня Ведущим.

Он чуть посторонился, и за его спиной стала видна темнота, глубокая, как колодец, в котором вместо воды стоит тишина.

— Заходите. Вход бесплатный. Выход тоже.

Пауза.

— Если найдете выход...

***

Первым пошёл Малыш, потому что не успел подумать. За ним Анри, с картами в кулаке, ворча, что молодёжь вечно лезет вперёд. Потом мужчина в футболке, потом женщина, которой было страшно. Мадам Дюран шагнула в двери с Бижу на руках, и пёс уткнулся мордой ей в плечо. Подросток выдернул наконец наушники, и они повисли на шее, тихо шипя. Цветочник так и вошёл с лейкой. Из лейки всё ещё текло.

Жюльен задержался. Он стоял на краю площади и говорил, что это незаконно, говорил тихо, себе под нос, и не двигался. Потом посмотрел на Ведущего, а Ведущий посмотрел на него, и Жюльен вдруг понял, что возразить ему нечего. Он шагнул в двери. Последним словом, которое он успел сказать снаружи, было «незаконно».

Мадам Лефевр вошла почти в самом конце. Она не оглядывалась на пекарню. Но у порога вспомнила про корзину с багетами, оставленную на тротуаре, и на секунду ей стало очень жаль хлеба, как бывает жаль чего-то маленького и очень важного. Потом темнота приняла её, и жалость тоже осталась снаружи.

Площадь опустела. Остались только фонтан и купол, который дышал, и тишина над всем городом, в которой не кричала ни одна чайка.

Девочка с красным шариком дождалась, пока скроется последний человек. Только тогда она двинулась к дверям, неспешно, зная, что её здесь ждут. Поравнявшись с Ведущим, она не подняла глаз. А он едва заметно наклонил голову, как здороваются с тем, кого давно не видели.

У порога девочка разжала пальцы. Красный шарик поднялся над куполом, поднимался долго и лопнул где-то высоко-высоко. Тихо. Как выдох.

На улице Гамбетта остывал хлеб.