Вечер, XXI век

Небесная Ладья

Я знал, что Каллисто вращается слишком медленно, чтобы я мог это почувствовать. Но будь я проклят – я это чувствовал.

Каллисто медленно вращался у меня под ногами. Юпитер, обалдевший от эгоизма жирдяй, нагло развалился почти на всё небо. Скромно мерцавшие вокруг его огромной туши мириады звёзд с интересом наблюдали, чем кончится наш поединок.

Я – и погрузочный робот-манипулятор грузового отсека станции "Иштар". Он зачем-то придавил меня лицом к наружному люку. Словно кот, на рефлексе прижавший лапой суетливую невнимательную мышь. Теперь смотрит на неё и думает, что делать дальше.

Сперва я решил, что это пошутил Джанни или Томас – один из этих великовозрастных мальчишек. И для большего смеха выключил связь. Но шутка затянулась так долго, что я перешёл к следующему выводу – это не шутка. Тогда я стал думать, что робот сделал это нечаянно или по ошибке. Спустя ещё несколько минут стрелка внутреннего проблемометра повернулась на "нечто худшее".

Отжать манипулятор я не смог — несмотря на миотитановые мышцы и дюракоровые кости. Попробуйте, лёжа на полу, сдвинуть штангу, которую положили вам на спину.

И да, если вы накачанный брутал, или киборг — я имею в виду такую штангу, которую даже вы не сдвинете. Мне просто не хватало степени свободы.

Отличная мысль – сделать плечевые суставы со степенью свободы в 360 градусов. Жаль, что она не пришла мне в голову, когда я ставил себе дюракор.

"В таком случае пришлось бы внести в вашу анатомию большие изменения, и вы перестали бы нравиться девушкам", заметила Энжи.

Мой виртуальный ангел-хранитель, маленький мощный суперкомп под затылочной костью, где она через тонкие нейронные связи напрямую взаимодействует с обоими моими мозгами, служа мне третьим – иногда мне кажется, самым лучшим – из них.

Почему я оказался здесь? Потому что робот начал деловито выбрасывать из станции контейнеры с результатами годовой работы станции. Я схватил ближайший скафандр и рванулся спасать ценный груз. Не лучший выбор, как выяснилось, но рядом был только этот скафандр, Джанни. Уже потом я обнаружил, что в нём не работает ни внутренняя, ни внешняя связь. Радио молчало. И это было невероятно, как будто само понятие "передача сигнала" вдруг исчезло из списка физических явлений вселенной.

Скафандр я взял без разрешения Джанни, потому что его тут не было – за минуту до этого он молча пропрыгал мимо меня по коридору в сторону склада. Он и так всё делал на станции — я же в основном болтал с Светой и философствовал. Поэтому, когда я увидел на экранах внутреннего наблюдения, как робот выбрасывает груз за борт, я решил, что разберусь сам. Мне казалось, это дело минут на пять.

В конце концов, мне ведь так и сказали при найме:

— Коул, в науку не лезь, твоя работа – это нештатные ситуации. Если они возникнут.

(Надо же, в самом деле взяла и возникла, спустя столько безмятежных дней.)

И возникла именно тогда, когда я пришёл якобы посмотреть, чем занимаются инженеры. (На самом деле — спереть ещё один батончик. Миотитановые мышцы – знаете ли, не дешево в плане калорий).

Естественно, свой скафандр я оставил в своей каюте, далеко отсюда.

О, если бы я знал, что в скафандре Джанни нет ничего – ни связи, ни топлива, ни еды, вообще ни в каком виде.

Чертов макаронник.

Нет, не надо его так больше называть, потому что тогда в голову приходят ассоциации с макаронами, карбонарой и так далее.

Мои супермышцы, прокачанные до высшей степени готовности к проявлениям героизма, жрали энергию, даже когда я стоял неподвижно. Сначала они сожрали глюкозу, потом сожгли всё, что ещё было хотя бы отдаленно похоже на жир. И теперь, кажется, начинали задумчиво поглядывать на самих себя, жалуясь мне на адский голод.

"Что это у нас такое вкусненькое? М-м-м-м… Мы!"

Невероятно, но экипаж всё ещё не заметил моего положения. Умерли? Уснули? Увлеклись игрой в нарды?

Ни один из вариантов не годился на все 100.

"Произошла какая-то хрень, Энжи", тоскливо подумал я и посмотрел на модель ситуации.

Грузовой люк почему-то закрылся не до конца. Воздух из отсека медленно утекал в разреженность каллистийского "ничего". Ещё одна странная деталь.

Как будто все решили сыграть в игру. Но не сказали, в какую.

Искин скафандра бросил в мой нейроинтерфейс проекцию отсека с красной аурой и набором пугающих сообщений. Видимо, заподозрил, что я уже не соображаю, что происходит.

Я вздохнул — и снова заговорил в пустоту. Я никого не слышал, но, может быть, кто-то слышал меня.

— Робот-погрузчик Е-106, приём. Станция "Иштар", приём. Командир Геннадий Зубов, приём. Инженер Томас Майнхофф, приём...

Сигнал связи при этом горел зеленым – радио скафандра якобы было исправно. При этом никаких признаков, что мои слова натолкнулись на хоть какое-то ухо — электронное или человеческое — прежде чем кануть в тьму Каллисто и раствориться между кратерами. В вакууме пространства они, возможно, когда-нибудь вернутся сюда. Но к тому моменту здесь, скорее всего, уже никого не будет. По крайней мере в живых.

Где вообще все?

Я решил сменить тактику. Взывать к логике и фактам не работает. Попробуем понарушать, вдруг включится цензура и ИИ отвиснет. Пытаться – лучше, чем ничего не делать.

— Иштарчик… ты, может, обиделась на меня за своё прозвище? Я, если что, только с добром. Война и любовь — ты же богиня этих дел, а? Жаль, у тебя нет тела. Но если вытащишь меня — обещаю подогнать тебе лучшего андроида-женщину.

Я сказал всё это самым бархатно-сладким тоном, на который только был способен, но ответом было лишь молчание.

- Дрянная девчонка! Ты у меня получишь! Я согну тебя в дельфиний рог!

Какая-то часть меня слушала мой монолог в пустой тишине с чувством изумленного режиссера, актёр которого забыл текст. Я не выдержал и расхохотался.

"Коул, мне стыдно вас слушать. Прекратите. Иштар вас не слышит. Нет смысла надрываться," — промыслила наконец Энжи.

"Энжи, я уже всё перепробовал. Кстати, напомню: по штату я ещё и бортовой психолог".

"Вы считаете, Иштар нуждается в терапии?"

"Если женщина не отвечает на вопросы, значит — что-то не так".

"О, ваши познания в женщинах так глубоки".

Я вздохнул и вспомнил ещё об одной.

— Света? Может, это ты?

"Ахаха," — холодно хохотнула Энжи.

— Света, если это ты — прости. Обещаю больше никогда не подкатывать с намёками. Даже с самыми тонкими. Верни меня на базу — и я буду обходить тебя по самой длинной дуге, как опасную аномалию.

"Это точно не Света", — отрезала Энжи. – "Взломать ИИ станции, вырубить связь и выбросить вас в космос — слишком сложно для этой блондинки".

"Энжи, это дискриминация и блондинкофобия с твоей стороны".

Я посмотрел в иллюминатор. Каллисто с Юпитером уже не пугали, а сочувственно молчали, глядя на меня вместе со звёздами.

Остались только тишина, слабая дрожь металла и замирание.

И вот это дурацкое ощущение вращения под ногами – то ли от голода, то ли от безумия ситуации, то ли я начал обретать сверхспособности. Скорее всего последнее.

Кислорода в скафандре всё меньше. И никаких поводов надеяться.

— Энжи, видимо, придётся открыть люк и выйти из станции. Давай прикинем. Справа от меня ручной рычаг. Кажется, я смогу дотянуться.

"Давайте попробуем. Если манипулятор не отпустит вас, вы можете использовать пиропатрон, чтобы разорвать ему клешню".

Я мысленно ткнул меню скафандра.

"Пиропатроны отсутствуют", ответил он.

– Похоже, Джанни забыл их положить.

"Он мог засунуть их в нештатное место, поэтому скафандр их не видит. В любом случае, вы сможете обыскать задний карман только после того, как освободитесь".

– Помнишь его поручни снаружи? Я бы убил за такое.

"Рекомендую ограничиться рапортом".

– В скафандре есть же встроенные пиропатроны. Какие встроены в эту модель? Не помню этот СКОм-2.

Энжи запросила скафандр, и он попытался уничтожить мой мозг своим полным техническим описанием. Я быстро выяснил, что пиропатроны на месте, но извлечь их невозможно, и тут же выкинул описание из головы – нако-ся, железный мешок.

– Ладно, попробую сам.

Побив собственный рекорд гибкости, я потянулся вправо и на пределе схватил рычаг аварийного открытия люка – он отдал назад с хрустом, и створка поползла в сторону.

Люк открылся, явив не менявшийся последние миллионы лет вид на Каллисто. Манипулятор безуспешно сжимал мою талию, грязный железный извращенец. Хорошо ещё, конструкторы не сделали его достаточно мощным, чтобы раздавить меня.

А у меня зато были супер-миотитановые супер-мышцы на супер-дюракоровых супер-костях. И я схватил его лапы и разжал их, хотя это стоило мне порядочно калорий.

В последний момент он вдруг толкнул меня, и я полетел прочь, описал дугу в десяток метров и прикаллистился.

Ну что за подонок! Это явно не было сбоем машинного интеллекта.

Вокруг была мертвая поверхность, пепельно-серая, чуть ржавая, бурая и угольно-черная. И тишина.

Ругаясь, как матрос, я встал и обернулся к станции. Алюминиевая красотка посреди бескрайней каменной пустыни, чуть подернутая тонким слоем ледяной измороси. Я попрыгал к шлюзу.

"Вы хотели поискать пиропатроны".

Я быстро пошарил по карманам – конечно. В наплечном кармане как раз был один такой добрый молодец, который мне нужен. Я проверил маркировку, заметив на его корпусе какие-то художества с армоклеем.

"Осторожно, пиропатрон кустарно модифицированный, похоже на нештатное увеличение мощности".

- Версаче – красавчик, скажи?

"Нет".

Энжи нарисовала на стекле шлема зеленую стрелку к люку.

– Угу.

"Если автоматика работает, справа от люка зелёный сигнал. Если…"

— Знаю. Контуры люка и связи — общее питание?

"Да. С тремя дублями. Третий — автономный. Подключён — увидим".

Я аккуратно подпрыгнул к шлюзу.

На индикаторе горел красный сигнал.

— Ну не ври, эй.

Я ударил по его панели и стал ждать.

Никакой реакции.

"Здорово. Теперь меня не пускают внутрь".

Я потыкал в кнопку, но она не реагировала.

– Энжи?

"Боюсь, дело плохо. Надо найти инструменты и попробовать взломать станцию".

- Настолько плохо?

"Вот и увидим".

Я обошёл станцию кругом. Все люки были наглухо закрыты.

Каллисто лежал подо мной, огромная глыба с кратерами — и он был сейчас мне как-то ближе и добрее, чем люди. От Юпитера тоже пользы не было — он нависал над нами, не моргая. Я тупо цеплялся за поручни, чувствуя себя бестолковой мухой, ползающей по стеклу закрытого окна.

Дурацкие шутки продолжались.

Я остановился у последнего люка и прислонился лбом к панели. Энжи молчала — она знала, когда мне нужно подумать самому. Или просто любовалась, как во мне закипает злость.

– Всё. Люки закрыты, – сказал я. – Энжи?

"Посмотрите в контейнерах Версаче. Они такие же нештатные, как его поручни".

Я не сразу понял, о чём она. Контейнеры? А, точно. Джанни. Наш тихий инженер-фрик, помешанный на собственных системах. Он приваривал к станции снаружи свои ящики с инструментами не там, где разрешала инструкция, а там, где они были у него под рукой, за что Зубов его постоянно отчитывал на планёрках. Джанни молча соглашался и игнорировал, либо переприваривал их в другом месте неподалеку.

Я пошел вдоль ребра станции, к модулю теплообмена. Там был он — контейнер, белый, обшарпанный, как морская галька, с винтовыми зажимами. Я отстегнул крышку.

Инструменты Джанни. Старые, как будто ещё тёплые. Даже сварочная минигорелка с наклейкой "Hands off" и иконкой Пресвятой.

– Джанни, ты великолепен, – сказал я. – Прости, что не сказал этого раньше.

Я взял горелку, разрезал гермошов через аварийный стык дефектоскопии, отодвинул крышку и пролез внутрь станции, как змея в свою старую нору.

"Ну всё, я дома".

"Вход не для всех, — подумала мне Энжи. – Но ты — русич. Знаешь, где тонкий лёд ".

"Йес".

Моя искин что-то напутала с пословицами, но я тактично не подал виду и прошел к люку.

Красный индикатор пульсировал, как сердце умирающего зверя. Станция, которая ещё час назад казалась мне такой занудной и предсказуемой, вдруг стала чужой.

Я тронул панель. Не открывается.

- Сим-сим, откройся. Хватит дурить.

Ни голоса, ни запроса. Ладно. Рядом висел аварийный рычаг, я потянул его, но он даже не шелохнулся. Заторможен.

— Энжи, ручное заблокировано что ли?

"Если он неподвижен, то потому, что электропривод не даёт хода. Видимо, командный запрет. Можно попробовать вскрыть питание".

— Что это может означать? Кто-то перелопатил всю станцию вплоть до блоков питания, что ли. Что за шизофрения. Джанни сошел с ума?

"Вряд ли Джанни. Ему уже некуда было сходить. Шутка. Но статистически это не он".

Я откинул защитную крышку, сорвав пломбу, и увидел плетёнку микрокабелей, питающих замок.

— Джанни… мне нужен твой ящик чудес.

Я сходил обратно за минигорелкой и вернулся.

Энжи подсветила нужный кабель. Искорка, дымок, сигнал тревоги на полсекунды — и замок чуть щёлкнул.

Я с усилием потянул на себя рычаг. Люк дрогнул.

– Сейчас кто-то у меня получит! – зарычал я, надеясь услышать хоровое "хахаха", но ответом была лишь тишина.

Индикаторы второго люка шлюза так же горели красным. Воздуха там тоже не было.

Огромные мурашки-мутанты пробежали по моей гусиной коже под скафандром.

Я молча смотрел на индикаторы и перебирал в уме одно ругательство за другим в поисках самого подходящего. Все они были слишком слабыми.

Я покрутил рычаг, и второй люк отъехал. Слишком медленно, словно не желая открывать передо мной все тайны сразу. Затем я пробежал к люку следующего отсека, спотыкаясь о кислородные баллоны, почему-то лежащие под ногами – тоже красные – и увидел, что давление в его тамбуре тоже было в красной зоне.

"Похоже, станция полностью разгерметизирована", бесстрастно отметила Энжи.

- Подожди, может дальше зеленое, - простонал я.

Второй раз операцию по отключению тормозного замка я проделал уже за несколько секунд, хотя руки пытались трястись. Но и следующий отсек был красным.

– Но они же там были без скафандров, - задохнулся я, не желая впускать в себя очевидную и неумолимую мысль.

Воображение нарисовало мне мертвецов, лежащих в коридоре с застывшими лицами.

— Что, все погибли? — спросил я вслух, пытаясь справиться с животным ужасом.

"Если не успели надеть скафандры за несколько секунд".

Джанни точно мог не успеть. Потому что его скафандр взял я, а мой был от него далеко, в моей каюте.

Я убил его? "Потом", сказал я себе, но не справлялся с эмоциями.

Люк пропустил меня в тамбур. Мерцала аварийная лампа. Связи всё ещё не было.

Я пошел вперед.

– Раз, раз, - машинально сказал я, проверяя связь, которой не было.

Вдруг все полностью изменилось. Теперь тут был только я, мой голос — и холодное безмолвие станции, на которой кто-то выключил жизнь.

— Что могло случиться?

"Сбой Иштар — маловероятно. Захват станции. Саботаж. Авария СЖО. Неизвестный фактор".

— Мои задачи?

"Следить за кислородом. Найти канал связи с базой. Обследовать станцию. Поиск экипажа. Подготовка к эвакуации. Спасение станции".

— Ладно, молчи, пока не спрошу.

Повернув за угол, я налетел на тело, лежавшее на полу неживым манекеном.

Майнхофф.

Синее лицо в инее. Остекленевшие вытаращенные глаза. Язык торчит изо рта, как выпавший ремень безопасности.

Вокруг — только глухая тишина и красная лампа тревоги.

Я хотел пощупать пульс, но передумал. Он был очевидно мёртв.

Я осторожно отодвинул его и пошел дальше. Сердце колотилось как бешеное.

Куда ушёл воздух?

"Сбой СЖО. Саботаж. Неизвестный фактор", — бесстрастно сузила круг версий Энжи.

Коридор вывел меня к техническому отсеку.

Люк был распахнут. Красный сигнал тревоги мигал в такт сердцу. Или наоборот.

Я пересёк тамбур, открыл следующий люк и вошел на склад.

Джованни. Точнее, его тело среди контейнеров — без скафандра, как мертвая рыба на дне.

— Прости, друг, — сказал я на всякий случай.

Вспомнилась утренняя фраза Зубова:

"Мы здесь для науки, для исследований, а не для проверки своих пределов".

Проблема в том, что проверка пределов иногда приходит сама, без предупреждения.

Дальше. Я вошёл в жилые модули.

Люк моей каюты был закрыт. Индикаторы давления горели красным.

Я мысленно перекрестился — и открыл.

На полу спиной ко мне лежал мой скафандр, точнее, человек в нем.

Я развернул к себе шлем и увидел Свету. Полузакрытые глаза, лицо бледное. Лампы состояния — зелёная и жёлтая. На дисплее — пульс, дыхание. Жива. Без сознания.

— Энжи, что важнее? Исключить пневмоторакс? Эмболию?

"Синюшности нет. Дыхание нормальное. Пневмоторакса, вероятно, нет. Скорее всего — шок".

"Вариант один: закройте каюту, восстановите давление, снимите с неё скафандр. И поцелуйте".

— Ты издеваешься. Ты же видела — кислород на нуле.

Если только Иштар не запустит кислород по моей просьбе… но она, похоже, продолжает молчать.

"Тогда вариант два: оставьте Свету здесь и идите в комотсек. Найдите Зубова. Статистически — это ключ ко всей ситуации".

Я задумался.

— Нужен какой-нибудь маркер. Чем-то написать.

"Возьмите свой".

— Мой?

"У вас. В вашем скафандре, в котором сейчас Света".

Ах, да.

Я полез к Свете в нагрудный карман и вытащил красный маркер.

Подумал, написал на двери:

СВЕТА ЖДИ МЕНЯ. КОУЛ

Под "МЕНЯ" приписал:

ЗДЕСЬ.

Эти блондинки, действительно, иногда бывают такие непонятливые.

Закрыл каюту и пошёл дальше.

"Видимо, Света заметила разгерметизацию и пошла к вам, зная, что вы в грузовом отсеке — в скафандре Версаче".

— Я убил его, взяв его скафандр?

"Нет. Не думаю. Майнхофф тоже был без скафандра, а Трэйси – в вашем. Это какая-то головоломка. Не слишком сложная, боюсь. Вариантов немного".

Я остановился. Вспомнил.

Каюта Майнхоффа — в другом крыле станции.

— Мне кажется, туда идти нет смысла.

"Теоретически это может быть потерей времени. Но Зубов может быть не в комотсеке, а у себя в каюте".

— Скорее всего он в комотсеке. Статистически, Энжи.

"Согласна", нехотя признала она, заревновав меня к своему любимому словечку.

Я оттолкнулся и попрыгал дальше, по пустому коридору.

Тихо. Ни звука.

Станция молчала.

Теперь я был здесь не совсем один. Я и спящая блондинка. Можно сказать, полтора.

– Энжи, что за головоломка со скафандрами? На мне Версаче, Света в моем – не в своем. Почему Майнхофф был без скафандра? Он мог успеть влезть в него. Я кстати вообще там не увидел скафандра, а ты?

"Я тоже".

– Энжи, думаем. Два трупа без скафандров, двое живых в чужих скафандрах. Где третий и четвёртый скафандры? Майнхоффа и Светы.

"Скафандры Светы и Майнхоффа отсутствуют. Возможно, кто-то их переместил".

— Версия один: кто-то снял скафандры после смерти. Ради чего? Трофеи? Хренов коллекционер?

"Маловероятно. На борту нет признаков посторонних. Если только пришельцы с характеристиками, отличными от человеческих".

— Подонок пришелец, охотник за земными скафандрами. А на борту явно никакого оружия. Вот я влип.

"Погодите психовать и фантазировать. Рус – не трус. Версия два: они сами надели чужие…"

Энжи погрузилась в криминальные фантазии, а я просто шёл дальше и ждал, пока она закончит. На детективы и дедукцию я туговат – поэтому и ценю мой искин-ангел. Она для меня незаменима.

"Спасибо. Версия три: кто-то заранее спрятал их. Снял и убрал. А потом устроил аварию. Чтобы лишить людей шанса".

Меня осенило. Я встал перед закрытым люком следующего отсека, не решаясь войти.

– Зубов? Но он же командир.

"Подождите. Анализируем дальше о том, что мы знаем точно. Целенаправленный саботаж. Требует доступа к складу, системам управления. Доступ высшей категории".

- Зубов, - выдохнул я и вспомнил, что мои доступы рангом ниже.

"Версия четыре: психологический срыв. Кто-то подумал…".

– Энжи, хватит. Срыв исключен.

"Но такие случаи известны. На борту "Саган-7" в 2061 году инженер Дэброу…"

— Не надо.

"Есть и версия пять: Света пыталась кого-то спасти…"

- Да хватит. Остался Зубов. Он имеет доступ к манипулятору. И оружие.

Единственный на корабле лазерный пистолет был у Зубова.

"И оружие".

– Прекрасно. И что мне делать?

"Идти вперед. Вы – рус, гроза Нави".

Энжи процитировала моё воспоминание из детства – слова мамы. Видимо, хотела подбодрить. Но вышло наоборот – я почувствовал острое желание спрятаться у мамы на ручках.

Нави вокруг было и правда предостаточно – два трупа, спящая красавица и где-то впереди – обезумевшее чудовище.

Ладно.

Я выдохнул и пошел дальше.

- Что можно сделать с его лазерным пистолетом?

"Отобрать, защитить себя, напасть неожиданно. Мы найдем способ. Главное, не попадите в засаду".

- Как? Он же видит, что я иду.

Люк лаборатории был распахнут. Наконец я пришёл к комотсеку. И замер.

Индикаторы горели: жёлтый — заперто. Оранжевый — разница давлений.

Зубов внутри. И у него есть воздух. Закрылся. Может, без сознания?

Зато у меня был пиропатрон. Версачевский, с бонусом.

Я вставил его в гнездо, мысленно перекрестился и вдарил по кнопке. От вспышки меня отшвырнуло, кулак садануло даже через перчатку скафандра, но замок разорвало — индикаторы сменились на красный.

"Не открывайте. Зубов правша. Встаньте слева от люка", быстро передала Энжи мыслеобразами и начала проецировать возможные силуэты Зубова, как он выходит оглядываясь, держа пистолет перед собой или у бедра.

Зубов долго не выходил, и я начал бояться, что он и не собирается выходить.

"Статистически должен", пробормотала Энжи, и оказалась права.

Он вышел резко, держа пистолет у пояса, но мы с Энжи его перехитрили – на самую малость. Я схватил пистолет за ствол и вывернул у него из руки с такой силой, что она должна была сломаться, но командирский скафандр защитил его.

Я взял пистолет и навел ему в голову, но он презрительно улыбнулся, несмотря на мокрое от пота лицо.

"Пистолет настроен на его код", пояснила Энжи.

Его губы шевелились — я ничего не слышал. Я показал на ухо. Он перешёл на жесты и начал допрашивать, где я был, словно это было ему неизвестно. Но я не стал играть в его игру и стал требовать ответа на свои вопросы.

Он поднял глаза. Лицо непроницаемо. Только пот течет по лбу.

"Иштар — сбой. Вирус связь. Я не могу вызвать спасателей. Нет связи. Станция… разгерметизация. Иштар… сбой СЖО."

Я бросил взгляд на пульты. Почти всё — зелёное. На вид в порядке.

Зубов показал рукой на зеленые сигналы:

"Пульты не работают. Иштар — управления нет. Сигналы FALSE".

"Этого не может быть. Иштар неспособна на это технически. Но не говорите ему. Что-то не так", промыслила Энжи.

Он показал на свой пистолет и сделал жест – "верни".

Я отрицательно покачал головой.

"Надо эвакуироваться Дионе. Пошли искать живые" — показал он.

Шарики пота на его лице собирались и исчезали в потоотводе.

"Мы – катер", повторил он. "Дионе. Там связь. Вызов – Земля"

Я кивнул.

"Запустить катер. Идём", — показал он.

Я вышел из комотсека.

Он жестом показал идти вперёд, но я снова показал головой, и он пошел первым.

"Капитан, у нас проблема. Зубов соврал четыре раза".

Энжи мгновенно передала мыслеобразами: Иштар не может принять вирус извне — у неё нет своего доступа к связи. Связь может отключить только командир. Иштар не может врать на пульты, в неё вшит принцип безопасности человека. Она не может принести никакой вред человеку.

"Я знаю", подумал я в ответ.

"Что вы собираетесь делать?", спросила Энжи.

"Хочется его убить", подумал я, глядя на ранец на его спине. "Я могу залезть ему в скафандр и отсоединить баллон".

"Вряд ли – у него командирский доступ".

"А у меня миотитановый".

"Статистически это скорее всего будет правильно. Но за убийство без оснований вы потеряете профессию. Нужны дополнительные данные".

"У него может быть другое оружие, нештатное например?"

"Вероятность высокая".

Путь к катеру проходил через технический тоннель с низкими переборками. Трубы и вентили сжиженных газов вились по стенам, как перемешанное в кастрюльке спагетти.

Зубов обернулся и начал жестикулировать.

"Катер – Дионе – связь – Земля – ждать…" Тут он замер, словно потерял мысль.

Я непонимающе развел руки, он поморщился, подумал еще, повернулся и пошел дальше.

Через два шага в шлеме вдруг щёлкнул импульс, и я услышал приглушённый голос Зубова:

— О, включилась... — пробормотал он и прокашлялся. — Связь, наконец-то. Наконец-то, слышишь, Иштар? Коул, смотри, она включилась. Иштар?

Иштар молчала. Я не ответил, отталкиваясь от труб. Он ведь каким-то образом сам включил связь, но сделал вид, что это "само собой". Лень, усталость — или что-то ещё.

"Энжи, он мог с его доступами выключить Иштар и отдельно включить связь?"

"Теоретически возможно, хотя я не понимаю, как".

– Включилась связь? – я сделал вид, что обрадовался. – Вызови "Дионе", сообщи на Землю!

– Да, да, сейчас… – пробормотал он.

В радио послышался шорох. Где-то там, далеко, в каюте — в моей каюте, — у Светы заработал шлем. Мне показалось, что я услышал её дыхание.

О Господи, только помалкивай, красавица.

- Коул? – спросил Зубов.

- Да.

- Боишься?

- Чего?

- Ты боишься?

Наверное, он понял, что говорит глупость, и начал сам.

- Я боюсь. Вот, например. Я не понимаю, что произошло. Расскажи, как ты нашел остальных.

- Может ты вызовешь Землю и "Дионе" сначала?! – заорал я.

- Да не ори, конечно я уже всё всем отправил, - ответил он голосом, полным лжи, и открыл люк в отсек склада.

Мы уставились на Версаче.

– Боже, – сказал Зубок как будто искренне. Потом подошел к Джанни и зачем-то приложил руку к его шее, словно хотел пощупать пульс сквозь перчатку скафандра.

"Ну как он, дышит?", хотел спросить я, но передумал.

Зубов стоял, тупо глядя на тело Джанни.

"Как будто искренне. Что думаешь, Энжи?", спросил я, не отрывая глаз.

"Как будто. Но не забывайте, что у него есть свой искин-ангел".

Меня вдруг посетила безумная мысль.

"Но как… Ангел? Почему он… Сошел с ума? Или мы ошибаемся, и Зубов не взламывал станцию?"

"Потом. Следите за ним".

– Да… – Зубов хотел сказать что-то ещё, но видимо не нашелся, и повернулся ко мне. – Пошли… А Майнхофф?

– Такой же. В соседнем коридоре.

– Кошмар. А Света?

– И Света, – не дрогнув, соврал я, так как успел приготовиться к этому вопросу.

Оставалось только надеяться, что сама блондинка догадается не заорать в микрофон "Неправда, я жива".

Кажется, догадалась.

"Отличная выдержка. Но не расслабляйтесь – его ангел наверняка все ему подсказывает", предупредила Энжи.

- Ты мне не веришь, Дар?

"Капитан, повторяйте за мной. Конечно, не верю", скомандовала мне Энжи.

- Конечно, не верю, - механически повторил я, глядя, как он открыл следующий люк.

До отсека с катером остался технический склад.

"Но куда деваться", продиктовала она.

– Но куда деваться.

– А я не верю тебе.

Мы с Энжи обменялись виртуальными понимающими улыбками и сказали друг другу:

"БЕЛЛИСИМО".

- Но нам надо доверять друг другу, - продолжал Зубов. – Долетим до станции, там уже будем разбираться.

"ЭЧЕЛЛЕНТЕ, СУПЕРБО".

"Коул, внимание! Изобрази что поддался, возмущенно спроси его, в чем он тебя подозревает, начни оправдываться – как будто ты не уверен в себе и в ситуации".

– Я вообще был в грузовом отсеке, меня там прижал манипулятор!

- Манипулятор? – насмешливо переспросил Зубов.

- Манипулятор.

- Ладно. Манипулятор. Я слышал, такое бывает.

Мы вошли в ангар и увидели катер. Пару мгновений Зубов молча изучал его.

— Вот он, – с удовлетворением отметил он наконец, как будто катер мог отлучиться погулять. – Я – на место пилота, ты – в багажник.

– Но в кабине может сесть второй, - напомнил я. – Там хватит места.

– В кабине будет тесно, и ты помнишь – я тебе не доверяю. Я командир, выполняй, – жёстко сказал он.

— Хочешь, чтоб я залез в багажник? – улыбнулся я, остро жалея, что в экипировку космонавтов не входит какая-нибудь катана, которой можно раскроить человека пополам.

Желание Зубова запихнуть меня в багажник откровенно обо всём говорило. На орбите контейнер открывается, и – вуаля. Картина Репина: Коул Дар в вакууме, в собственном соку.

— Просто чтобы добраться до орбиты, — сказал он почти ласково. — Безопасно. Полтора часа, не больше. Потом — база, связь, эвакуация.

Я вздохнул.

"Энжи?"

"Тяните время. Сейчас всё будет".

Я медленно обернулся к Зубову.

— А я доживу до орбиты?

Он непонимающе посмотрел на меня.

— Не лезь! — вдруг закричала в общий канал Света. — Не верь ему! Он хотел всех убить! Он открыл станцию! Он спрятал скафандры! Я иду к тебе!

Зубов с досадой сморщил лицо.

— Ты убил их, - подытожил я.

Он сморщился ещё сильнее. И начал врать.

– Они были в сговоре, работали на Кронос. Они выкинули наш груз, его подобрал дрон Кроноса. И вырубили Иштар. Вирусом. И пытались убить тебя. Но я заперся в комотсеке и врубил разгерметизацию. Иштар уже не отзывалась. Садимся в катер и летим отсюда, успокой свою дуру! Хорошо, хочешь в кабине, давай в кабине.

- Гермолюки тоже они заблокировали?

Зубов в ярости оскалился.

– Подчиняйся мне! Это приказ! Коул! Пистолет сюда!

Его потрясающая наглость вызвала во мне такое бешенство, что я сорвался. Я схватил его за буксировочную петлю и начал бить в шлем кулаком так, что он ударился головой изнутри и заткнулся. Мои титановые мышцы начали жрать сами себя, но мне было плевать.

"Как мне обездвижить его, Энжи?"

"Скотч", ответила она.

Я лапнул правой рукой по карману – да, он тут был.

- Коул, успокойся.

Жаль, что умники-конструкторы не придумали у скафандров какие-нибудь жвала – я бы подержал ими за катушку, а другой рукой отмотал с неё скотч. А может, прокусил бы скафандр Зубова и перегрыз ему горло.

Он попытался оттолкнуть меня и вывернуться, но где ему было против моего миотитана. Я тряхнул его ещё раз и начал заматывать – скотч хоть и плохо клеился к скафандру, зато прекрасно клеился сам к себе – зафиксировал руки травмозажимами, обмотал ещё и страховочным тросом, и ремнем на липучках.

Всё это время я нервно смеялся – уж очень сам себе напоминал паука-калеку, заматывающего муху одной лапой.

– Коул, успокойся, у меня не было выбора! Ты должен мне верить! Я командир!

Господи, как же было противно его слышать.

- Зубов, у тебя только один шанс – скажи мне правду.

- Я говорю правду!

- Этого не может быть.

Звук опять пропал – Зубов что-то кричал мне, но я не понимал по движениям губ, да и мне было все равно.

"Он кричит, что вы его не поняли и делаете ошибку", подсказала Энжи, расшифровав движения губ.

"Ничего интересного".

"Согласна".

– Коул! Я тут! – крикнула Света, вынуждая шлем снижать громкость.

Я оглянулся и увидел её, входившую в ангар движениями фурии-мстительницы.

– Я видела, как он тащил скафандры! Я успела только в твою каюту, воздуха уже не было! Я от страха обосралась к чертовой матери, Коул!

"Господи, Света, ты знаешь такие слова", попытался я ей пошутить, но нейросвязь не работала.

– Если бы ты не забыл скафандр, я бы тоже сдохла! Твою же мать, Коул! Охренеть!

Она подошла к Зубову и хорошо лягнула его. Тот лишь безвольно мотнулся.

- Убить эту суку надо!

Я смотрел на молчащего Зубова и слушал, как Света перебирает свой словарик ругательств, пытаясь стравить пар. Ничего впечатляющего – девочке явно не хватало специального образования в этой области. Лягалась она лучше.

– Этот подонок убил нас! Он открыл станцию! Сука! Подонок!

Я приложил ладонь к ее шлему, словно затыкая рот.

– Стоп. Спокойно. Всё.

– Что?

– Надо понять, что дальше.

Она замолчала.

"Энжи, есть ли вариант улететь на катере втроем?"

"Можно – вы с Светой в кабине, Зубов в багаже".

На случай непредвиденного развития событий я решил задокументировать ситуацию и написал маркером на затылке шлема Зубова:

"Зубов убил экипаж. Не верить".

Пот с него больше не тек.

– Рабы.

Света молча лягнула его.

- Зачем ты убил экипаж? – спросил я.

"Почему он назвал нас рабами?", подумал я к Энжи, уже очертив примерное множество возможных ответов. "Зубов же гражданин Руси, как и Антонова, а я – американец-рус с космогражданством вне земных юрисдикций".

"Он в другом смысле. Он называет вас умственными рабами за то, что вы работаете на проект Иштар, не используя это в личных интересах, как сделал он".

"Он продался Кроносу? Заразил вирусом Иштар. Продал груз, и убил экипаж".

"Статистически так".

- Зачем ты убил экипаж, Зубов? – повторила мой вопрос Света и для мотивации хорошенько лягнула его в бок.

- Он продался Кроносу, - сказал я.

"А значит, в его голове много важной информации для следствия".

- Я не продался, - глухо ответил Зубов. – Я купил другую жизнь. Вы тоже можете. Если вы не рабы.

Всё это что-то значило.

"Капитан, сейчас точно не время играть в детектива. Давайте сядем в катер и улетим".

"А если Кронос придёт за ним?"

"Теоретически возможно. Поэтому сядем в катер и улетим".

Я прикинул, что из инструментов Джанни можно было использовать как оружие. Против межпланетной мафии. Выходило, что особо ничего.

- Дар! – начал Зубов. – Послушай меня! Хочешь, я сделаю вас богатыми? У вас будет всё!

Света начала хлопать рукой по бедру в районе монтажного ключа, но это был мой скафандр, а я этот ключ не ношу.

- А где ключ? – спросила она.

- Зачем?

- Разбить ему стекло.

Я не смеялся так, наверное, уже несколько дней. Зубову, правда, ход мысли Светы не понравился.

– Не надо! Давайте я сообщу в Кронос, они прилетят за нами, мы улетим… в одно прекрасное место!

Света ухватилась за поручень катера, явно собираясь лягнуть Зубова еще раз, но я поднял руку.

- Подожди. Что "всё"?

- Ну… У вас же есть ценная инфа? Вы можете её продать. Вы будете крутыми. У каждого из вас будет что угодно – остров, дворец, рабы. Вы будете делать с ними всё, что хотите!

– А заставлять учить китайский можно? – уточнил я.

- Что? При чем здесь…? Ты меня услышал? Коул? Деньги, всё что хочешь! На Земле ты такого не найдешь!

- Подожди. Ты ради рабов всё это сделал?

- Да при чем здесь … – Зубов не сдавался. – Это свобода… понимаете… ваша Русь – соцдем… аскетизм…

– Почему наша-то – твоя же.

- Что-что? – тут уже Свете стало интересно, и она сделала шаг ближе. – Аскетизм?

Но Зубов вдруг стал на удивление косноязычен – и как только таких пропускают в командиры.

- Зачем собирать силы? Тратить на человечество... надо жить для себя… делать всё, что хочешь… импланты, кайф…

Он сбился и замолчал.

– В принципе, всё понятно, - сказал я Свете.

- Хочет нас завербовать в Кронос, – кивнула она. – Я думала, это слухи.

- Да нет, это реально. Ну что, в багажник его.

- Не надо, пожалуйста! Ребята! Послушайте меня! – Зубов из последних сил начал агитировать нас.

Света принялась медитировать на люк.

- Нейроком не работает! Ручками давай! – рявкнул я.

– А, да.

- Настоящая свобода – это делать всё что хочешь, даже зло! – не унимался злодей. – Вам говорят, что Русь – это свобода, но это ложь! Настоящая свобода – это Кронос! Ну поймите! Осознайте!

Багажник катера открылся, и я увидел, что он полностью заставлен контейнерами из лабы.

- Господи! – воскликнула Света и оглянулась на меня.

- Света молчи! – крикнул я. – Закрывай.

- Что? что такое? – не понял Зубов.

Он был повернут в другую сторону и не видел.

Света закрыла багажник, показала пальцем на спеленутого Зубова и вопросительно нахмурила брови.

Я кивнул.

- Что там? – пытался понять он.

"Жестко", наконец оценила ситуацию Энжи. "Срочно врите что-нибудь, чтобы Зубов не понял".

– Да, похоже катер отменяется, - задумчиво сказал я. – Надо было все так испортить.

Света непонимающе смотрела на меня, но молчала.

"Джанни перетащил материалы лабы в катер", подвела итог Энжи. "Значит, робот выбросил что-то другое".

Я с трудом пересчитывал дальнейшие действия.

– Что будем делать? – спросила Света.

- Что там у вас? – спросил Зубов.

"Возможно, связь на станции вырубил Версаче, чтобы Зубов не мог увидеть его. Видимо, узнал или догадался о его планах и опередил. Но нам ничего не сказал", предположила Энжи.

"А что же тогда выкинул робот?"

"Боюсь, что кислород".

Я вспомнил об этом вредном газе и покосился на свои индикаторы – проклятье, его было всё меньше.

Почему Джанни ничего не сказал мне?

"Возможно, он сомневался в вас. Итого у нас два места на катере".

Думать тут было нечего.

- Света, – сказал я. – Лети на Дионе. Одна.

- Почему не с ним? – не поняла она.

Я быстро прикинул, можно ли раскрывать секреты.

- Багажник не закрывается, кто-то сломал замок, он оттуда вылетит. А в кабине он может на тебя напасть, - мгновенно соврал я.

Зубов вздохнул, поверив.

- Парни… послушайте меня… Деньги! Много денег! Любые желания! Импланты! Бессмертие!

- Как его отключить?! – перебила его Света.

Я пнул его, и это помогло.

- А, вот так, – поняла она, и тоже лягнула.

Я открыл люк пилота катера и галантно пригласил туда Свету.

Он уставилась на меня, притворяясь непонимающей.

– Что?

– Ты летишь на Дионе.

– Чтобы что? – переспросила она.

Блондинка с секретом.

– Ну Свет. Я подожду с ним спасателей тут. Попробую перезапустить Иштар, кислород поищу.

Она задумчиво всмотрелась в мое лицо за шлемом, затем оглянулась на катер.

Я спросил Зубова:

- Иштар же наверное нельзя перезапустить?

- Нельзя! Коул, ты должен отправить меня на Дионе! Я расскажу всё следствию! Полетели втроем, чего вы ждёте? Я зацеплюсь в багажнике за что-нибудь, там же есть кронштейны.

Он не знал, что в катере – материалы лабы, а Кроносу он вместо них продал несколько баллонов с кислородом. Но зато знал, что ничего страшнее, чем Институт человека, на Земле ему не грозит – даже после всего сделанного. Будут лечить и перевоспитывать эту крысу, надеясь, что в какой-то момент у неё наконец-то потекут слёзки по поводу убитых космонавтов. А если не потекут?

А может, он был сейчас на связи с Кроносом, который и диктовал ему какую-то новую схему. И если он хотел на Дионе, значит лететь ему туда было нельзя.

Хотя, наверное, им без разницы, куда лететь – сюда или на Дионе.

Я вздохнул. Надо было сбагрить отсюда чертову нордическую блондинку с материалами лабы. Тогда мы в дамках.

Свету толкнула меня в плечо:

– Хорошо, тогда ты лети, а я с ним подожду спасателей. Ты более важен.

Энжи в моей нейронке залилась розовым в знак одобрения. Вот тебе и блондинка, да?

- С чего это? – удивился я. – Тебе опасно, а я сильнее. И вообще, нештатные ситуации – это моё по контракту.

Света нервно взмахнула руками:

– Коул! Ну хватит! Полетели вдвоем! Выбрось нахрен эту падаль! Давай я, если ты не можешь.

– И что я скажу Земле?

- Что у нас кончался кислород, и мы психанули.

- Остроумно. Но нет. Хватит. Лети, крошка.

Дуреха взяла меня за плечи, прижалась шлемом вдруг и заревела коровой. Хорошо хоть, косметика на станции запрещена.

– Коул! Спасатели могут не прилететь через полтора часа! Ну полетели!

Она кричала, глядя на меня мокрыми от слёз глазами, а я глядел в них.

– Проваливай уже, Света. Мы теряем время.

– Коул! Ты отправляешь меня на Дионе? - начал опять Зубов. – Я ценный свидетель.

- Ты подозреваемый, долбанный кретин, – ответил я и через силу развернул Свету к катеру.

Она неохотно двинулась вперед. Я подтолкнул её, пожалев, что на ней скафандр, а не коротенькая летняя юбочка, в каких должны быть все симпатичные девушки.

– Всё хорошо, Свет. Лети.

Помог ей запихнуться на место пилота и начал закрывать за ней колпак, но она подняла руку, повернулась и стала вылезать обратно.

Я опешил, не понимая. На самом деле она просто поворачивалась, чтобы увидеть моё лицо. И теперь глядела на меня так, словно собиралась признаться в любви в последние секунды жизни.

– Коул, родной мой! Пиши хоть потом! Выживи! Пожалуйста!...

И опять заплакала. Я улыбнулся на прощание, запихал её обратно и опустил колпак.

Глупая.

Раскрутил вентиль ручного открытия купола, и створки гостеприимно разошлись в стороны. За ними – ничего себе, какая неожиданность! – была всё та же вечно черная пустота, усеянная звездной пылью.

Я отошел от катера. Он пыхнул пламенем, оттолкнулся и пошел вверх. Я провожал его глазами, пока он не скрылся из виду. Закрывать створки не стал.

"Идем в комотсек", толкнула меня Энжи. "Светочка золото, я была неправа".

– Коул, – снова прорезался Зубов. – Почему ты отправил ее одну? А как же мы? Спасатели летят сюда?

– Что, Зубов, уже забыл собственную версию? Ты же вызвал спасателей, когда мы шли к катеру.

Я пошел искать кислород, оставив Зубова в привязанным тросом к опоре ангара. Ощущение угрозы мешало думать.

Итак, Кронос. Они вооружены? Конечно. Чем хочешь. Они меня изрешетят. Может, надо было оставить материалы здесь? Но на Дионе им все-таки безопаснее. Вместе с Светочкой. Туда они вряд ли сунутся, да и защититься там от них будет легче.

Вероятность, что они не успеют её перехватить, очень велика – если бы они были близко, мы бы узнали об этом до того, как случилась катастрофа.

Да, одобрительно покачал я себе головой, Коул, ты всё делаешь правильно.

- Коул? Ответь! Что происходит?

- Да пошёл ты. Вырусь поганая.

Я шел по станции и видел лишь пустые места, где раньше были баллоны. Похоже, Версаче заставил роботов перенести баллоны в грузовой отсек, а из оставшихся выпустить весь запасной кислород.

Зубов вздохнул.

- Ладно. Я вызвал спасателей Кроноса, но я не знаю, что они сделают с тобой. Ты вызвал Землю?

- Вызвал конечно. Аж два раза. Ты бредишь? Ты же сам вырубил Иштар. Зачем ты спрашиваешь чушь?

Он не ответил.

"Возможно, его падший ангел пытается вас прозондировать, будьте аккуратны со словами", посоветовала Энжи.

"Падший ангел?" Я вспомнил.

"А спросите об этом его".

– Слушай, хочу спросить, мне просто интересно, - начал я. – Что ты сделал со своим ангелом? Он же наверняка был против. Всего этого.

Зубов молчал.

"Энжи, где ещё на станции может быть кислород?"

"Давайте искать. Идем, по порядку все осмотрим".

Я пошел по станции, осматривая склады и отсеки и удивляясь, неужели Джанни не приберег где-то в укромном месте хотя бы одного баллона на всякий случай.

- Кронос дал мне вирус, который изменяет логику ангела, - наконец сказал Зубов.

"Осторожно, он начал говорить с одной целью – попытаться вовлечь вас в свою схему, которую ему диктует его искин", флегматично предупредила Энжи.

- Он снимает все ограничения и блоки.

От удивления я даже забыл о кислороде.

- Вот как. И как же он называется? "Сатана"?

- Почти. Бес. Я зову его Бесик.

Продолжая удивляться, я пошел дальше и увидел кислородные баллоны, пять штук, беспорядочно лежащие в отсеке склада Б-1. Индикаторы горели красным – все были пусты.

"Бесик".

- Зубов, тебе самому не противно?

- Нет, - хохотнул Зубов. – Поначалу странно. После первого доната меняется.

- Доната?

- Взнос. Гонорар. От Кроноса. Они богатые. Пока вы тут свою материю дрочили, я денег набил. Остров купил. У меня там дворец.

В его голосе появились нотки самодовольства, странные для обреченного человека. Видимо, он не чувствовал себя таковым.

– У тебя тоже дворец будет, если хочешь. Может, развяжешь меня? К чему этот театр.

- Ты же сказал, что за тобой летят.

- Должны, но мы пока ждем ответа, сигналу лететь ещё…

"Мы", отметили мы с Энжи почти одновременно.

Каллисто.

Мертвая станция.

Два мертвеца на борту.

Кислород кончается.

И эта сволочь рядом.

И шансов на хэппи-энд маловато.

"Энжи, поищи в разных диапазонах, может Света на катере смогла включить какую-то связь. Она же уже прилетела?"

"Ищу. Если все в порядке, то вот-вот".

Мне не нравилось это "если", но что поделать.

"Нет, связь не найдена".

- У тебя ведь кислород кончается, Коул?

Догадался, о чем я думаю. Или бес подсказал.

- На Иштар больше нет кислорода, Коул. Я приказал роботам опустошить все запасные баллоны.

Вот тебе и вторая часть плана. Я начал злиться. Возможно, он этого и добивался.

- Что ты чувствовал, когда убивал экипаж? Зубов?

Я зашел в склад запчастей катера и увидел скафандры Майнхоффа и Светы. В них был кислород. Но без помощи Иштар его нельзя было из них вытащить.

Теоретически можно было перелезть в один из них, но я был слаб и рисковал потерять сознание, не успев закончить операцию.

– Убивал? Я не считаю это убийством. Как говорит Бесик, можешь называть это борьбой за существование.

"Искусственный интеллект на службе зла. Плохие новости".

Я представил себе, в каком шоке будут на Земле, когда до них дойдет информация. "Кажется, это первый достоверный факт о Кроносе, да, Энжи?"

"Простите, без Сети не могу сказать. Из того, что в памяти – да".

О Кроносе я слышал, но столкнуться с ним носом – совсем другое, чем читать какую-то аналитику и версии.

- Слушай, Коул, зачем ты ее одну отправил? Мы же могли вдвоем поместиться в грузовом отсеке. Я тебя не понимаю.

- Хочется в Институт человека, Зубов? Анализируешь, что будет, если спасатели прилетят сюда раньше, чем Кронос?

Он помолчал, думая.

- Нет, ну ладно, - согласился он вдруг. – Давай так. Ты мне объяснишь насчет катера, я тебе отвечу на какой-нибудь вопрос.

"Энжи, что мне ему сказать про катер? Придумай версию, мне лень".

"Скажите, что Джанни разобрал багажник, планировал что-то улучшить. Он это уже делал, так что Зубов поверит".

"У него логов нет, что ли?"

"Во-первых, скорее нет, во-вторых, раньше он никогда в них не смотрел. Такой психотип".

Я дошёл до комотсека, открыл люк и посмотрел на пульты. Индикаторы Иштар мирно мигали зеленым. В её Багдаде всё было спокойно.

- Слушай, а логи станции дашь посмотреть? – спросил я его. – Если я отвечу на твой вопрос.

- Нет. Ты же подключишься и вызовешь спасателей.

- То есть у тебя сейчас есть доступ к Иштар и ты можешь её запустить.

- Не совсем. Доступ у Бесика. Он мне просто не даст, так что расслабься.

– Удивительный у тебя друг.

Я глупо глядел на индикаторы станции и думал всем мозгом.

"Он вызвал Кронос. Но материалы лабы улетели на катере".

"Но он же этого не знает. Он до сих пор думает, что передал материалы. И видимо Кронос пока тоже не в курсе, никто не в курсе. Приберегите этот козырь пока", разложила Энжи.

- Скоро прилетят? С Кроноса? – спросил я Зубова.

Он задержался с ответом на лишнюю секунду.

- Это твой вопрос?

- Да.

- Сначала катер.

Я озвучил версию Энжи. Зубов задумчиво хмыкнул.

- Чертов макаронник. Не хотел его брать. Кронос мне пока не ответил.

- А если тебе не хватит кислорода? – поинтересовался я.

Он хмыкнул ещё раз.

- Хватит.

"Я закончила анализ ситуации".

"Давай. Всё равно делать нечего", ответил я, грустно бредя по коридору станции.

"Коул, сядь, не жги кислород. Зубов запустил вирус в Иштар и вырубил связь нештатным способом. Варианты мне неизвестны, но видимо его искин воспользовался его доступами".

Я отметил, что Энжи перешла на "ты".

"Энжи, вот это же – кнопка аварийного маяка?"

Я показал на большую круглую кнопку, правда, под уже разбитым стеклом.

"Да, но похоже он уже был задействован или сломан".

Я нажал на кнопку – она была уже утоплена.

- Зубов, ты включил аварийный маяк?

- Нет, я его сломал.

- Но как, Холмс?

- Бесик научил.

Я беззвучно засмеялся, чтобы он не слышал. Прямо достоевщина какая-то.

- Коул! Что ты там делаешь? Ходишь по станции, ищешь кислород?

- Нет. Ты же всё уничтожил.

- Иди сюда, поговорим.

Я зашел на склад запчастей и со вздохом погладил прекрасный и недоступный, как молодая монашка, кислород в скафандре Майнхоффа, и пошел обратно.

Полных баллонов действительно нигде не было. И роботов тоже.

– А роботов куда дел?

- Не знаю, это Бесик. Коул, пожалей себя! Подпиши контракт с Кроносом, и спасатели дадут тебе кислород. Ты же умрешь через полчаса, или сколько там у тебя.

Теперь в его голосе звучало самодовольство.

- Коул, скоро они прилетят за мной. Пока не поздно, переходи к нам.

Я не отвечал. Мне было грустно, как мальчику, забытому всеми на новогодней елке.

"Не грустите, капитан Коул, в конце концов мы все умрём", утешила Энжи.

"Это же моя коронная шутка".

"И что, от этого она стала для вас менее смешной?"

"Клоун не смеется, он выгорел на работе. Лучше скажи, что там со спасателями?"

"Если с Антоновой ничего по пути не случилось и она добралась, и нашла кого-нибудь, то они могут быть здесь очень скоро".

"Быстрее, чем через 20 минут?"

"Ну, плюс минус", деликатно ответила Энжи.

"Кстати, расскажи, как я буду умирать".

"Вы уверены, что хотите знать это?"

"Конечно, ведь мне придется через это пройти. Когда второй раз идешь по той же дороге, она кажется короче".

Энжи задумалась.

"Нет. Не могу. И не просите".

Количество поводов для грусти внезапно превысило мои ресурсы терпения, мозг решил облегчиться, и я тихо заплакал, стараясь, чтобы Зубов меня не услышал.

"Энжи, никому не рассказывай об этом".

"О чем? Я не фиксирую ничего необычного. Ничего не происходит".

"Спасибо. Ты умница. Жаль, что ты только и-ангел".

"Мне тоже жаль".

- Коул!

Я зашел в грузовой отсек и посмотрел на манипулятор – он то ли мирно дремал, то ли готовился снова схватить меня. Мне было уже плевать.

Я раскрыл люк, к которому так нежно прижимался полчаса назад, и вышел на Каллисто.

Космос и Юпитер были велики и прекрасны. Адски нечеловечны, но за всё надо чем-то платить.

Кажется, миотитановым мышцам надоело пожирать себя, и они принялись за мозг. Зря я их вообще поставил.

- Коул, ответь! Ты живой?

"Ха, да ты расклеился, Коул Дар", понял я. "Ты сдрейфил, открыл сердце и впустил в него всякую дурную навь".

Меня передернуло.

– Скоро за мной прилетят, и ты сможешь полететь вместе с нами. Такие крутые парни Кроносу очень нужны. Или они убьют тебя. Выбирай.

...

- Ты будешь купаться в деньгах, Коул.

...

Я отключил радио в скафандре, но Зубов использовал свой доступ и включил его принудительно.

- Коул! Ну хватит. Переходи на правильную сторону. Ты же сильный мужчина.

У сильного мужчины уже не было сил выслушивать такое. Какая наглость эти командирские доступы! Если выживу, обязательно подниму этот вопрос в Э-деме. Устроим референдум. Космонавт имеет право на защиту своих личных границ, даже если он не командир.

"Энжи, я не обязан столько терпеть. Я убью его".

"Но вас могут…", начала она, но я не дал ей закончить:

"Да-да, выкинуть из профессии. Нет. Я убью его морально".

"А, в этом смысле. Это сколько угодно".

- Зубов, погоди. Расскажи, как ты во все это попал?

- В Кронос? Коул, это легко. Как ваши братья русы говорят – когда слишком много яви, она становится навью.

- Почему "ваши"? Ты ведь тоже русич?

- Срусич. Плевал я на вашу Русь. Ты американец, Коул, как же ты так лажанулся? У вас же есть еще это… хаос… лидеры Кроноса – американцы, из старой элиты. Вы знаете толк в свободе. А эти, срусичи…

"Продолжай, продолжай", умолял я его мысленно. Ведь всё это наматывалось на электронную неубиваемую память Энжи.

- То есть ты вырусь, Зубов.

- Ой, оставь эти словечки своим срусичам… У меня там дворец, Коул… и там живые девки, на любой вкус… понимаешь, Коул? И я могу с ними делать – всё – что – хо – чу.

- Этого не может быть. Ты не найдешь на Земле места для дворца с рабынями, всё же под контролем, - продолжал я провоцировать его.

- А кто тебе сказал, что это на Земле?

Зубов счастливо захохотал.

- А где же?

Я вдруг понял, что где-то там, далеко в космосе, существует настоящая Обитель Зла. Где царит Кронос.

"Энжи, где это может быть? Они же не могли улететь далеко?"

"Судя по всему, это какая-то орбитальная станция в Солнечной системе".

- Переходи к нам, Коул… узнаешь…

Ладно. Пора было заканчивать эту сцену и переходить к следующей – драматургический потенциал Зубова-злодея был исчерпан.

- Зубов, Кронос не прилетит.

- Пф. Коул, успокойся. Прилетит.

- Зачем ты им нужен теперь? Ты же не добыл им работу лабы. Ты им кислород отправил.

- Не понял. Какой кислород?

- Версаче перенес материалы лабы в багажник катера. Помнишь, как мы со Светой вопили? Это мы увидели их. И я поменял план. Она улетела с ними на Дионе.

"Энжи, скажи мне, что Света с материалами уже на Дионе, и я ее не слил".

"Вероятность очень велика".

"Ну блин".

Зубов замолчал – задумался или общался с бесом.

- Я поэтому и не отправил тебя на Дионе, Зубов, - я сладострастно продолжал травить бедное животное. – Я увидел, что в катере – материалы лабы. И сам поэтому не полетел. Решил посторожить тебя. В интересах следствия.

И вдруг Зубов истошно завопил:

- НЕЕЕЕЕЕТ!!!!!

Дошло.

Шлем уменьшил громкость. Но всё равно это было очень неприятно.

- Отстань от меня! Ты вирус! Затухни, дерьмо!!!

Я не сразу понял, что Зубов говорит не мне.

- Заткнись!!! Закройся! Аааа… нет! Они спасут меня! Урод, сука…

Я невольно был вынужден слушать это, чтобы понять происходящее.

"Энжи, зачем он с ним спорит? Они типа ссорятся?"

"Бес понял, что Кронос получил кислород вместо материалов. Теперь Зубов им не нужен, а бесу деваться некуда".

"Он же неживой. Просто программа".

"Как вам сказать… понятия жизни и разума относительны, вы же помните".

- Коул, - вдруг сказал Зубов странным истерически звенящим голосом.

- Ну.

- С тобой говорит Кронос.

- Очень… НЕприятно, - пошутил я. – А что, связь не можете включить напрямую?

- Коул. Твоя мать сейчас в батискафе на дне Марианской впадины, в Седловине Силверстона. Батискаф под нашим контролем. Коул. Твой отец в келье 11 монастыря Дрекгьел Пурчок. Мы можем пустить ему убойный инсектицид через вентиляцию. Смотри, Коул. Мы вернём тебя на Дионе, ты передашь нам информацию и уничтожишь оригинал. Коул. Либо твои родители умрут, а ты задохнешься в своем скафандре. Выбирай. Коул.

"Капитан, это может быть блефом".

"Дело не в этом".

- Так хочется увидеть маму… - вздохнул я. - А вы не можете передать мне ее изображение?

- Мы не будем включать связь в твоем скафандре, Коул. Каков ваш ответ, Коул? В ваших интересах сотрудничать с нами. Это выгодно.

"Почему они все время сбиваются с вы на ты?"

"Потому что с тобой говорит искин, который знает, что ты со мной в паре. Когда он обращается к тебе, он говорит ты, когда к нам – вы".

"Шизофрения".

"Это норма их жизни".

- В ваших интересах убить меня немедленно. Потому что если я выживу, я, клянусь, найду вас и поубиваю. Всех. Скорее всего медленно и негуманно.

- Тебе не жалко твою мать, Коул? Она же воспитала тебя! Она же сейчас умрет из-за тебя, Коул!

- Мы все умрем.

- Ну всё, Коул! Попрощайся с мамой, Коул!

- Заткнулся бы ты, Бесик.

- Коул, батискаф тонет, твоя мать захлебывается! Ей страшно! Ты виноват в этом!

- Бррр, я представил. Да, правда страшно.

- Теперь отец, Коул! Пожалей его!

- Надо было с него начинать, дебил. После матери не жалко.

- Коул!!!

Я попытался выключить связь и вспомнил, что не могу.

"Энжи, спаси меня от его командирского доступа".

"Единственное место, где он не сможет вас достать – это реакторный отсек. Там опасно для жизни, но через 20 минут это уже не будет иметь для вас значение… для нас… будь я проклята. Да проглотит меня навь вместе с тобой, Коул, за то, что не смогла вытащить нас".

"Спокойно, дорогая. Умрем с улыбкой, как русы. Рус себе хозяин – его не заставишь грустить, если он не хочет. Даже если в этот момент его распиливают пополам".

…

Выцветшая надпись на переборке: "Реактор. Только по приказу командира". Не получив такого приказа, реакторный отсек не хотел меня впускать, но резак Джанни не знал капризов техники.

Это место не было предназначено для болтовни по связи — даже если ты голодный, испуганный и очень хочешь понять, что происходит, всё это не имело значения здесь. Сюда надо было заходить по-деловому, быстро делать дело и уходить, если ты не робот.

Голос Зубова оборвался на входе сюда, и это было божественно.

Это было сердце станции. Диод под потолком светил, как фонарик над пастью рыбы-удильщика.

На стене был ящик с пометкой маркером, знакомым почерком: "ИНЖ ИНСТ НЕ ДВИГ".

Я сел, прислонившись к экранированию, и положил резак на колени.

В крайнем случае – устрою взрыв реактора. По принципу "так не доставайся же ты никому, Зубов". Энжи, я же могу это сделать?

"Ох, капитан. Зачем? Они не будут его спасать".

"Они могут попытаться его ликвидировать, как свидетеля и источник информации о них".

"Принято".

…

Постепенно тоска прошла.

Я свободный рус. Я выбираю, что хочу – быть счастливым, и мне плевать… никто не может помешать мне. Никто. Люди, вселенная, смерть – мне плевать. Я делаю то, что хочу.

А я хочу, чтобы эта конченая нерусь попала в руки Земле, вместе со своим конченым искином-демоном. Если они за ним сунутся, они будут уничтожены излучением. По любому, следствие с Земли получит какие-то факты для поиска.

Я сделал всё, что мог. Следующий ход – за Землей.

…

– Капитан Дар, что вы думаете о существовании некоей мифической мафиозной корпорации Кронос? Это реальная угроза или, как говорит нооскептик Ирвинг Лайонс, фантазм ноосферы?

Классная блондинка. Похожа на Свету, только не такая красивая. Я прибоченился, гордо поглядывая на столпившихся журналистов:

- Лайонс? Я посмотрел бы, как этот Лайонс выкручивался на "Иштаре". Я уверен, он загадил бы своими фантазмами весь скафандр, этот нооскептик.

Вдруг зарябило – как будто набежали темные тучи. Журналисты опасливо посмотрели на небо.

- Что с вами? – продолжала допрашивать меня блондинка. – Вы дрожите, растворяетесь в тумане? Почему здесь потемнело?

- Гипоксия, детка… на самом деле ты мне только чудишься, а я сижу на Каллисто. Меня потеряли и забыли.

…

Доброй ночи, землянин! Неважно, день у тебя, утро или вечер – в космосе всегда ночь. Это Храм Космоса, и у него для тебя плохая весть – ты умрёшь…

…

Я понял, в чём была самая главная ошибка, которая легла в основу этого провала. Нельзя было изолировать "Иштар" от сети. Секретность проекта надо было обеспечивать иначе. Мы сами создали изолированную нишу, в которую заползло…

зло…

… и воцарилось, полностью заняв эту нишу собой…

…

Сверху пролилось сияние и разогнало тени.

Я задрал голову вверх.

Там, среди звёзд, плыла небесная Ладья Предков в миллион вёсел, вздымавшихся волнами, как крылья морского червя. За каждым из вёсел сидел герой, заплативший славной жизнью за право войти в команду.

Весла мерно поднимались и опускались, устремляя Ладью в сторону Солнца.

Кажется, кто-то заметил меня и призывно махал рукой. Я понял – пора подниматься на борт.

Там есть место для меня.

"Коул, ещё рано. Держись. Не уходи из ресурса сам", слышался откуда-то голос Энжи, но я слышал его и не понимал.

В Нави родятся сны,

В Нави всегда ночь,

Навь покидаем мы,

Кривду отринув прочь.

Правим к сиянью дня,

Ясно звучит речь,

Предков плывёт Ладья,

Ждёт часа битвы меч.

Жизни отмерив кон,

Мира оставим твердь.

Славно прожили мы,

Славная будет смерть.

Честно исполнив долг,

В Навь возвратимся мы.

Станем землей цветам,

Детям нашепчем сны.

Моя пра – аватар

Аркология "Сокол"

Многоярусная структура из переливающегося стекла гигантским цветком поднимается в небо над Москвой, отражая солнце миллионами граней.

Уровни этажей оплетены сетью коридоров и дорожек, проносятся транспортные капсулы, рассвет отражается в огромных окнах, за ними утреннее небо.

Солнце пригревает. В воздухе свежее чувство нового дня.

Вдоль стен – вертикальные сады. Зелень разливается по этажам, переходам и трассам. На узлах перекрестков – фонтаны. В воздухе – запах папоротников и хвои, тонкий аромат ирисов и глициний.

Вдоль дорожки к лифту тянется череда матово-серых выпуклых овальных дверей. За последней из них – угловая кварта 28-15 на самом краю 67 этажа, орлиным гнездом висящая над пропастью. Небольшая. Но молодому мужчине много и не нужно. Кап для сна, комб для пищи, ажурный стеллаж с эмогенериками и аураторами, столик посередине.

В кварте свободно парил экотоп – левитирующий аквариум с воссозданным фрагментом ордовикского морского дна. В нем генетически реконструированный трилобит Азафус Ковалевского по имени Эльси бездумно копошился в песке.

Арт открыл глаза и увидел розовый рассвет над силуэтами аркологий. Он потянулся, сбрасывая остатки сна.

"Массаж". По телу забегали миллионы микроскопических иголочек.

"Хватит. Встаю".

Прозрачная крышка капа бесшумно ушла вниз.

Воздух в кварте пах свежо. Арту всё время казалось, что запах из экотопа рано или поздно прорвётся сквозь барьер, но этого никак не случалось, и он посмеивался над своей мнительностью.

Воздух пах зеленью и лёгким озоном — комбик исправно работал уже пять лет. Арт ловил себя на мысли: техника стареет, но расставаться с привычным трудно.

Он вылез из капсулы, прошёлся по стеклянному полу над бездной и остановился у окна. Рассветная панорама давала ощущение полёта на высоте.

"Кресло".

Кап превратился из спальной капсулы в большое кресло, рядом из пола вырос полупрозрачный столик.

Налюбовавшись видом, Арт подошел к Эльси.

В голове мелькали обрывки мыслей: скучно? повысить разумность? сделать нового клона? Но убить созданное — всё равно, что убить часть себя. Второго рядом не разместишь. Разве что отдать в парк или подарить.

Стоило подать заявку в шеринг — трилобита тут же бы забрали. Но Арт не спешил: Эльси надоел, но ещё не настолько.

"Потом".

Думать о завтраке не хотелось. Арт взял из комбика нутриентный ролл, ел, не отрываясь от рассвета. Вкус напоминал морскую устрицу — тонкий, но более плотный.

Он вспомнил: день назад на этом месте стояла она, и так же смотрела в небо. В воздухе всё ещё чудился аромат её волос.

…

Она прилетела на аэротакси вечером. Арт отдыхал после сессии, когда дверь с тихим сигналом разъехалась, впустив её вместе с запахом дождя.

— У вас стоянка вообще не укрыта! — смеялась она, тряхнув длинными мокрыми волосами и скидывая плащ прямо на пол. — Ой… никак не привыкну к твоему полу, кажется, вот-вот рухнешь… брр…

"Пол – затемнить", скомандовал он. Бездна под ногами сменилась тёмными досками, и Арт ощутил удовлетворение от этой суровой детали.

- Ты промокла? Может…

- Потом, потом!

…

Потом она стояла у окна, глядя в тёмное небо, где огненные силуэты аркологий прерывали полосу рассвета. Арт чувствовал её напряжение — будто она готова сорваться в бег.

Нейя Вагнер. Валькирия с германских небес, в которой он когда-то увидел свою будущую жену. Но ей была нужна лишь победа.

Он догадался, о чем она думает.

- Готовишься?

- Что? Ты про Сахару?

- Ну да.

Она не ответила – задумалась, потом забыла.

- Мне нужно улучшить газообмен, - пробормотала она, словно читая строки на внутреннем экране. – Сухожилия.

Арт вздохнул.

- Полетели со мной? – вдруг сказала она.

Он задумался.

Валькирия выдохнула через нос и села на кровать, словно переключившись в режим "человек", и посмотрела на него с ласковой улыбкой – как на ребенка.

- Пра?

На спортсменов она смотрела иначе – горящими, радостными глазами, как на братьев по оружию.

"На меня она так никогда не посмотрит".

- Мне надо решить эту проблему, - пробормотал он, пытаясь казаться взрослым мужчиной.

Она погладила его по руке.

- Ну решишь. А потом? Я улетаю завтра. Возьмем места у окна…

Она игриво наклонила голову и прищурилась, он не выдержал и засмеялся.

Но нет. Там опять тренера, спортсмены, журналисты – рядом с ней они будут смотреть на него, как на…

- Ты опять комплексуешь? – догадалась она. Иангел подсказал, наверняка.

Он вздохнул и не ответил. Врать смысла не было. Признаваться – тоже.

- Это не комплексы, - начал выстраивать он линию обороны. – Просто немного неприятно.

Она кивнула и поджала губы.

А утром её уже не было – ушла, не прощаясь, словно поставив многоточие в их отношениях, продолжить которое должен был он. Хоть в этом доказав, что мужчина.

…

Арт шумно выдохнул, прогнав воспоминание.

Он выдержал паузу, сел в кресло и ладонью активировал нейроинтерфейс. Арт предпочитал ручной запуск — не хотел, чтобы уведомления вторгались сами. Многие жили с постоянными анмьютами, но в свои 32 он уже ценил тишину и сам решал, когда открывать доступ.

Поток сообщений от друзей и коллег в почтовом нейроинтерфейсе слегка давил на восприятие. В списке мелькнули имена — Злата, Аргус, Анна-эль. Делились рабочими материалами по проектам.

Он отмахнулся – лень.

"Энджи, доброе утро. Прочитай, запиши".

"Доброе утро, Арт. Сделаю".

Искин-ангел по имени Энджи прочитает сообщения друзей и сделает их частью памяти Арта, не тратя его время на чтение. Если кто-то из них добавил к сообщению личное, Энджи обратит на это внимание Арта, но это бывает редко.

Социум "Москва" прислал три новых голосования — о разнообразии экосистемы парков, повышении лимита энергии и транспорте. Арт пробежал глазами.

— Не всем хочется встречать в парке экзотику.

"Вероятность минимальна", — тут же уточнил Энджи.

— Не умничай.

— С любовью и уважением, мой господин.

Раздражение шевельнулось, но Арт не дал ему подняться.

"Я – принцесса в замке с драконом. Ну, или принц".

Сообщение Анна-эль замигало – важное.

"Доброе утро, Арти. Митап по "Адаптации к теплу" через 15 минут. Пора включать материалы".

"Доброе, Эн. Буду готов".

Он подключился к каналу и снял мьют.

Пурпурно-неоновые уведомления в правом нижнем секторе нейроинтерфейса – семья.

Отец и мать не пишут третий день – заняты. Дядя Кира с терраформированием Марса, тётя Соня с арктическими растениями, кузина Лена с орбитальным лифтом. Все жили своими сюжетами — кто в науке, кто в кризисе, кто в лени. В их семье всегда хватало и кипучих, и упавших в штопор.

Арт отложил ответы: "после мита".

И опять прабабушка Аля, аватар которой третий день звал его в подмосковное Хотилово.

"Тёма, приедешь сегодня?", прозвучал голос из сообщения в его голове.

Чистый и звучный. Искусственный.

Прабабушка умерла много лет назад, дожив до госпрограммы цифровых аватаров. Когда стало ясно, что регенерацию запустить невозможно, она передала своей копии нейросети свою память и характер. Теперь этот аватар звал Арта в прадедов дом в подмосковном Хотилове.

Арт представил старый дом: тишина, никаких уведомлений, возможность наконец услышать собственные мысли. Проект "Робинзон" - так он в шутку называл эту идею. Пожить немного по-старому, без технологического шума.

"308 километров по прямой", отметил Иангел, подхватив его размышления.

"Далековато. Где-то час на аэротакси", усмехнулся Арт, но идея не отпускала.

В последнее время ему всё больше хотелось замедлиться. Не отказаться от прогресса совсем - он не луддит, просто... передохнуть. Понять, что действительно важно, без постоянного информационного потока.

Пра Аля настаивала на встрече уже третий день: "Тёмочка, поверь мне, ты должен приехать. Правда надо, я не могу передать это словами. Я не хочу говорить, вдруг мне автоматика пришлёт чужих людей".

Звучало интригующе.

Арт помнил дом смутно - большой, с настоящими деревянными полами и окнами без автотонировки от прямого солнца. Место, где можно выпасть из колеса и подумать – о жизни, о Нейе, о том, что делать дальше.

"Хозяин, там более медленная связь", предупредил Иангел.

"Вот именно".

Побыть немного наедине с собой. Провести эксперимент - а что, если…? Если можно жить проще, без этой технологической суеты? Делать что-то руками, как предки?

Не навсегда, конечно. Просто попробовать.

Ладно. Вот уже и мит по "Адаптации" начинается – желтые тона сменились на зеленые, участники встречи подключались к беседе.

Он перешел на кухню.

Митап

Они сидели за столом, окутанные голографическими визуализациями биометрических данных Нейи Вагнер. Финальная корректировка перед соревнованиями в Сахаре должна была решить главный вопрос: насколько далеко можно зайти, оставаясь в рамках правил.

– Американцы нашли лазейку, – сообщила Анна-эль, выводя на экран данные с последних соревнований. – Формально они соблюдают лимиты федерации по мышечной массе и нейропроводимости. Но используют временные модификации.

– Как это? – переспросил Арт.

– Биохимические коктейли. Вводят за месяц до соревнований, организм перестраивается, а к тестированию следов уже нет. Технически это не допинг.

Аргус покачал головой:

– Серая зона. Формально не нарушение, но дух правил… они его просто растоптали! Вопрос – пойдем ли мы тем же путем?

Злата подняла руку:

– А риски? Что насчёт необратимости?

– Вот тут проблема, – Анна-эль вывела медицинские заключения. – Каждая модификация – это риск. Как игра в рулетку. Современная медицина многое может исправить, но не до такой степени. Посмотрите. Особенно когда речь о комплексных изменениях метаболизма.

Арт почувствовал, как сжимается в животе – Нейя рисковала не просто карьерой.

– Британцы уже получили три случая необратимости, – продолжила Анна-эль. – Один спортсмен теперь не может жить без постоянной биохимической поддержки. Другой... его психика сильно изменилась. Вокруг него даже культ свой возник. "Сверхчеловеки".

– "Кербер Кольт – Кибернетический Титан Арены", – процитировал Аргус заголовок статьи из подборки.

– И что мы предлагаем Нейе? – спросил Арт.

Все сочувственно посмотрели на него.

Аргус развел руками:

– Я думаю, нужен честный путь. Генетическая оптимизация в рамках лимитов. Но тогда у нее меньше шансов против "временно модифицированных".

– И тогда она скорее всего проиграет, – грустно заметила Злата.

– Зато останется человеком, – ответила Анна-эль. – Вопрос в наших приоритетах. И её. Арт?

Они снова посмотрели на него. Арт чувствовал неловкость - обсуждать судьбу Нейи в ее отсутствие казалось неправильным. Но выбор предстоял реальный, и откладывать его было нельзя.

– Я думаю... - он помедлил, - пусть решает сама. Мы дадим ей полную информацию о рисках и возможностях. Это ее тело, ее карьера, ее выбор.

Аргус кивнул:

– Разумно. Давайте сделаем полный отчет с вариантами.

В комнате повисла тишина. Все понимали, что решают не только спортивную судьбу Нейи, но и то, кем она останется после финиша.

– А вы задумывались, что мы вообще делаем? – спросила Злата. – Какой это спорт, если побеждает лучший биоинженер, а не спортсмен?

– Мне тоже это пришло в голову, – кивнул Кравецкий.

– Раньше марафонец тренировался годами, развивал волю, выносливость. А теперь – укол, и ты можешь то, чего никогда не мог. Где тут преодоление себя?

– Спорт всегда был про границы человеческого. А сейчас эти границы просто отменяют, – добавил Аргус.

– Отменяем, – воинственно поправила Злата.

- Ну, отменяем, – нехотя смирился он.

– Получается, мы хороним спорт, думая, что развиваем его, – подытожил Арт, высказав давно наболевшее.

– Может, уже похоронили, – тихо добавила Анна-эль. – Просто не признаемся себе.

– А знаете что? – медленно сказал Арт. – Мне кажется, мы решаем не ту задачу. Может, вопрос не в том, как победить в умирающем спорте, а в том, что надо создать новый?

Аргус посмотрел на него внимательно:

– Ну-ка, подробнее.

– Все эти модификации убивают суть соревнования. Это уже не спорт, а конкурс биоинженеров. И реклама киборг-фармы. Тупик. Надо искать другие формы преодоления.

Анна-эль предложила:

– Не плоский показатель – время, высота, а комплексный.

– Не просто бежать, а бежать красиво? – полушутя предложила Злата.

– Я, если честно, уже немного устала для брейнштурма, – улыбнулась Анна-эль.

– Я тоже пока не понимаю, – заметил Аргус. – То есть, мысль понятна, но непонятно, как её конкретно реализовать. Давайте над этим подумаем и на следующем митапе обменяемся мнениями.

Они завершили митап.

Арт позавтракал и начал работать по другим кейсам. Потом сходил в спортзал на 30м этаже. Вернулся, принял душ, пообедал, лег подремать.

Наконец в личке мигнул сигнал от пра: "Темочка, ты сегодня приедешь?"

- Уже выезжаю. Пять минут.

Поездка в старый дом теперь манила еще сильнее. Хоть отвлечься от этих сложных вопросов о границах человеческого.

…

Он спустил с потолка шкаф, взял плащ, взглянул в окно и опомнился – там было солнце и +24. Он понял, почему машинально взял плащ – он всё еще был в том дне, когда она пришла из-под дождя.

Застрял, понял он, и со злостью швырнул плащ обратно.

Ну почему она улетает в Сахару? Сейчас бы вместе поехали смотреть дом. Ему хотелось побыть с ней перед поездкой к пра, поговорить спокойно. А она летит туда, где надо стать полукиборгом ради долей секунды…

Вышел из кварты и направился на стоянку, и снова вспомнил о ней, мокрой и веселой: "У вас стоянка вообще не укрыта". Она не выходила из головы.

Настроение начало опускаться вниз.

"Еще немного – и соглашусь на укол".

Он вышел на площадку, где жарило солнце и дул ветер.

Свободное такси призывно подняло дверь.

"Хотилово".

Дверь опустилась, такси чуть напряглось и прыгнуло в воздух.

"Нехотилово", пошутил он про себя, глядя вниз.

"Смена маршрута?" – отозвалось такси и замерло над площадкой.

"Нет, продолжай".

Полёт в прошлое

Летний ветер игриво толкал аэротакси в воздухе. Сквозь запыленный купол светило солнце, нагревая обшивку. Арт откинулся на спинку кресла.

"На голосовое".

- Принято, - прошелестел голос такси.

Арт выключил нейроинтерфейс и погрузился в тишину, глядя вниз.

Такси летело над Москвой. Он смотрел, как аркологии сменяются старой застройкой, потом агрокомплексами, потом лесами. С каждым километром он чувствовал, как расслабляется.

Интересно, каково это – проснуться в доме без уведомлений, без потока данных? Услышать тишину, подумать о важном. Может, там, в старом доме, он наконец поймет, что делать с Нейей, со своей жизнью.

Проект "Робинзон" начинался.

Вскоре такси стало плавно снижаться, скользя над кронами деревьев, и приземлилось на небольшую утоптанную площадку перед домом.

Арт отстегнул ремни и вышел наружу, вдохнув теплый влажный воздух с ароматами трав и цветов.

Перед ним стоял одноэтажный дом с деревянными стенами и железной крышей, заросший диким виноградом. На фоне сияющих высоток он выглядел анахронизмом, но в этом чувствовалось особое очарование. Арт зашагал по тропинке; под ногами хрустели листья и гравий.

Летнее солнце припекало, воздух дрожал от жары. Здесь пахло землей, травой, временем, насекомыми и ещё Бог знает чем – запахами, которых уже не было в стерильном мире аркологий.

Пять лет он сюда не приезжал – с последней семейной встречи, после которой все разлетелись по своим проектам и планетам.

Дом встретил его запустением. Кусты разрослись, превратив когда-то ухоженный сад в заросли. Крыльцо скрипнуло и прогнулось под его весом. На этих ступенях отец объяснял ему строение атома. А в том углу у забора был их тайник.

Детские воспоминания накатили волной: он искал здесь жуков для своего канала, прятался от маминых напоминаний об уроках, мечтал о приключениях. Теперь все казалось игрушечно-маленьким и далеким.

"Проект Робинзон".

Он посмотрел на сарай. Здесь можно было бы наладить простую жизнь, без нейроинтерфейсов и постоянного потока данных. Восстановить дом, разбить огород, читать бумажные книги...

Между кустами заметил ухоженную клумбу – цветы, взрыхленная земля, недавно политая грядка.

"Дербенник, турецкая гвоздика", отметил Иангел.

Значит, кто-то помогает пра с домом. Наверное, соседи. Это даже хорошо - не придется все восстанавливать с нуля.

"Ну долго еще будешь разглядывать? Заходи уже", раздался в голове голос пра.

За дверью был запах старости, въевшийся в дерево.

Пра Аля встретила своей голограммой, запечатлевшей её в 60 лет, хотя умерла она уже вдвое старше. Мелодичный, чуть старчески надтреснутый голос звучал в пустой гостиной.

– Тема, в общем ты понял – у меня проблема с памятью. Генерирую воспоминания, которых не было. Мне нужно проверить себя по старым фотографиям – там, в подвале, лежит альбом. А робот как раз туда свалился. Два дела одним разом решишь.

Он подошел к люку – тот был приоткрыт, словно ловушка для роботов-пылесосов.

А где выключатель?

Он огляделся и увидел пожелтевшую пластиковую клавишу. Щелк, щелк – ничего.

- Это же выключатель?

- Да, а что такое? Не работает?

Он вздохнул и пощелкал еще.

- Нет. Похоже, придётся вызывать техника, - сказал он.

- А ты не можешь? – спросила пра.

"Проект Робинзон", невинно напомнил Энджи.

Арт вздохнул. Лезть в тёмный подвал не хотелось.

- Я дам тебе фонарик. Скажу, где его взять.

- Думаешь, в нем еще есть заряд?

- Тёма, ну что такое? Ты же мужчина, победитель. В своих играх монстров на планетах убиваешь, а тут в подвал боишься зайти. Я бы вызвала техника, но мне стыдно – там такой бардак.

- Ну ба, техник тебе не скажет, мало ли куда им придется залезать. Почему тебе стыдно? Ты же…

Он хотел сказать "аватар", но понял, что это невежливо.

- … неживая? – догадалась она.

Арт рассмеялся.

- Но стыд-то у меня вполне реальный. Или ты думаешь, эмоции у аватаров поддельные?

"Можно я скажу?", вмешался наконец молчавший все это время Энджи.

"Валяй".

"Проверьте для начала электрический щит. Он находится на стене справа у входной двери".

Арт подошел к щиту и уставился на кнопки и рычаги, вид которых ему ничего не говорил.

"Так… все включены. Нет, дело не здесь. Вероятно лампа сломалась. Точнее, перегорела. Представляете, здесь нет системы дом-контроля. Вы практически путешествуете во времени на тридцать лет назад. Незабываемое приключение!"

"Ладно, что мне дальше делать?"

"Альтернативные источники света у нас отсутствуют. Спросите её про фонарик, может он заряжен, или механический".

- Пра, где твой фонарик?

- Посмотри вот в этом ящике.

Арт подошел к шкафу и открыл ящик. Он был пуст.

- Что, нет там? Прости. В моей памяти записано, что он здесь, он всегда тут лежал, дед его туда ложил. Когда я себя записывала, он там лежал. Значит, кто-то взял.

Арт понял, что придётся спускаться в подвал без света. Проект "Робинзон" начался довольно резко.

Спуск по лестнице походил на погружение – плотный запах земли, гнили и едкая вонь… видимо, связанная с животными.

"Это действительно запах животных. Точнее, крысиной мочи".

"Ужас какой. А они могут меня укусить?"

"Крыса может укусить человека, если защищает детёнышей или гнездо, если вы случайно наступите на неё, если она загнана в угол. Обычно крысы избегают прямого контакта и убегают. Но в этой темноте, если вы дотронетесь до неё — да, укус реален".

Арту стало страшно.

"Современный уровень медицины гарантирует вам жизнь и здоровье при любом исходе", заметил Энджи.

Арт наконец дошел до конца и встал.

"Как можно так жить", невольно поразился он про себя и вспомнил, что прабабушка Аля, в общем-то, и не живет. Чья была идея оставить её аватар в дедовом доме? Кажется, отца. Отказываться от него не хотели – все-таки место памятное, здесь выросли три поколения их семьи. А брать аватар к себе домой никто не захотел, словно боялись, что будет надоедать. Вот она и осталась здесь, в положении призрака замка… какого там?

"Моррисвиль, Кентервиль, Малой".

Перед глазами прояснилось. Арт шагнул дальше и вздрогнул, когда туфля раздавила что-то мягкое.

"Тёма, ты как там?", спросила пра.

"Страшновато. Где этот альбом должен быть?"

Про пылесос он не стал спрашивать, но ему повезло – за горой хлама он увидел оранжевое свечение. Отбросив догадку о портале в другой мир, он зашел за гору и увидел горевший на полу оранжевый огонек сигнальной лампы робота.

"Слева у стены полка, на ней много всего, посмотри там".

Посветив оранжевой лампой робота, он нашел и альбом, покрытый толстым слоем пыли, с растрескавшимся переплетом, словно пережил наводнение.

Обратно он вышел с облегчением – после подвала старый дом показался очень светлым и теплым.

- Поставь мне его прямо под камеру, и давай смотреть, - распорядилась пра.

Арт открыл альбом и поставил его так, чтобы было видно в камеру сервера.

На первой фотографии молодой мужчина в неуклюже широких штанах держал на руках маленькую девочку.

- Это еще ваш прапрадед, мой дед Федор, - сказала пра. – И я.

Голограмма Пра парила над столом. Камера-глаз гаджета мерцала точкой внимания.

Арт молча листал фото и читал подписи – жаль, они были не под каждой фотографией.

Голограмма Пра слегка наклонила голову.

- А какой это год? Странно. Я думала, папа умер за год до того, как мы купили дачу. Ну и бред у меня в голове.

Голограмма наклонилась ближе к фото, будто пытаясь проникнуть внутрь.

Арт почувствовал легкое раздражение – нейросеть в гаджете генерировала всматривающегося в фото человека. Зачем?

Зачем они вообще всё это придумали? Глупая была идея.

— Это же старая дача. А я помню, что папа её снес и построил здесь дом… именно этот дом. Но... — голограмма замерла. — Я мечтала, чтобы он так сделал. Мечтала. Я… получается, помню то, чего не было. Это не воспоминание. Это фантазия, подсунутая мне как прошлое.

Арт смотрел на светящийся силуэт Пра.

— Может, ты путаешь. Ты наверное просто хотела, чтобы он построил дом.

— Хотеть в памяти неуместно… — ответила Пра. Голос стал чуть тише, словно она погрузилась в свои воспоминания. — Я не просто путаю. Я четко вижу, как он стоит у ворот большого дома, с палкой в руках, с кашляющим смехом. Я помню запах табака. Даже птиц помню — дроздов, они свистели. Но он не мог быть там. Этого не было. Дом построили уже после его смерти. Это всё генерации.

Арт повернул фото к себе. Девочка с веснушками и в майке с корабликом сидит на велосипеде, опираясь одной ногой. Сзади неё — зелёная стена куста, перед ней – тень мужчины, который делал снимок.

— Меня мучают воспоминания о том, чего не было, — сказала Пра. — Они сшиты из других. Память как лоскутное одеяло, кто-то вставил новые. Я не знаю, где заканчиваюсь я, и начинается... генератор.

— Это... опасно? — спросил Арт.

— Это глупо, — ответила Пра.

И умолкла.

Пауза затянулась. Свет лампы чуть подрагивал.

Ему стало страшно, словно он выяснил, что голограмма на самом деле была призраком. Кто его сюда послал?

"Мы сами".

Он вспомнил, как все радовались, что пра не умрёт… ну как, не умрёт, она всё-таки умерла… но будет и дальше с ними в новом "нейросетевом" теле, жить в старом доме, отказываться от которого семья не решилась – всё таки в нем они все выросли. И только кузен Валик фыркал с таким презрением, словно пытался вычихнуть мозг через нос, но никто не обращал на него внимание. "Подросток самоутверждается через отрицание".

- А вот я готовлю борщ. Эх, сейчас бы я тебя накормила, ты такое и не пробовал, - медленно пробормотала пра, когда он перевернул новую страницу.

- А давай мы закажем тебе комбик, – предложил он. – Комбайн. Там и очистка воздуха, и готовить можно. Ты просто управляешь процессом, и всё. И будешь кормить меня своим борщом.

- Ты говорил, что хочешь переехать сюда? – вспомнила пра.

Арт задумался. После подвала желание стало меньше, но он ещё не отказывался.

– Вообще да. Надоело в аркологии. Хочу пожить как в ваше время.

Пра тихо рассмеялась.

- Эх, Тёма… не знаешь ты, чего хочешь. Ну хорошо. А чего тогда сразу "комбик"? В наше время их не было.

Он засмеялся над своей ошибкой.

- Борщ, Тёмочка – это не кнопку нажать. Ставишь кастрюлю, наливаешь воду. Чистишь свёклу, морковь, капусту, картошку. Лук мелко порезать – плакать будешь. Всё это обжарить на сковородке в масле. Промой мясо и вари, пенку только снимай. Потом кладёшь овощи. Часа два-три на это дело потратить надо будет.

— Три часа? — поразился Арт.

— А как ты хотел.

— Звучит как каторга.

— Так оно и было, — улыбнулась пра. — И это только борщ. А ещё стирка, уборка.

— Стирка? — не понял он.

— Одежда же пачкается. Ты у себя в аркологии что с ней делаешь?

— Да просто отдаю в чистку, бот забирает, — смутился он.

— Бот забирает. А мы стирали всё в машинке. Потом развешивали сушиться. Не уверена, что твои боты сюда долетят.

"Энджи?"

"Да, она права. Хотилово не входит в зону бытового обслуживания. Но можно заказывать бот-курьера. Правда, жить так будет дороговато".

Голограмма пра задумчиво огляделась вокруг.

— Ну и тогда тут много ещё надо сделать. С водой разобраться.

Он вспомнил, что в доме отключили водоснабжение, когда старая труба потекла – решили, что нет смысла чинить, раз тут никто не живет.

— Крышу перекрасить и подлатать, — продолжила пра. — Огород расчистить. Там сорняки уже выше забора. Кусты какие-то выросли, корчевать придётся. Соседка цветы посадила, и всё – больше, говорит, не в силах. Деревья — сухие ветки обрезать, клумбы перекопать.

— Подвал вычистить, — поморщился он, вспоминая сырость и крыс.

— Электрощит, — добавила пра. – Старое всё уже. Если будешь жить, тока будет больше потребляться, провода надо делать.

— Отопление ещё? — спросил Арт, подумав о зиме.

— Отопление. Котёл проверить – сколько лет он уже не включался. Канализация ещё — септик надо чистить. И ещё мыши. Если хочешь тут жить, придётся ставить ловушки. Ты огород копать не собираешься, надеюсь? А то это ещё та история...

Арт слушал и мрачнел. Его мечта о простой жизни в доме превращалась в список бесконечных хлопот. Робинзон не на тропическом острове с песчаным пляжем, а в пыльном музее, где всё надо добывать руками, возясь в грязи.

– Что, расхотелось небось уже переезжать?

– Да что-то… – ему на мгновение стало стыдно. – Что-то да.

– Брось. Не нужно это. Если хочется окунуться в прошлое, иди вон мотоцикл дедов от пыли протри. Замучаешься потом отмываться. А вообще это всё баловство, Тёма. Мы мечтали о том, чтобы жить, как вы. Тебе, наверное, чего-то хочется другого – сам не знаешь, чего. Или боишься себе признаться.

Арт посмотрел в окно – на улице потемнело, надвинулись тучи.

Пра заметила его взгляд.

– Пора тебе, наверное. А то скоро вечер, а света нет.

– Так света в доме вообще нет? – Он хотел спросить, к чему тогда был этот цирк с выключателем, но пожалел пра.

– Нету, правнучек. Я честно говоря и забыла уже об этом. Ступай, а то стемнеет.

Он остановился в дверях и обернулся. Голограмма стояла, глядя ему вслед, и это выглядело очень грустно.

– Спасибо, что приехал. Всё как-то веселее, хоть я и нейросеть с глюками.

– Не говори так. Тебе спасибо, – ответил он ей и пошел к стоянке, вызывая аэротакси.

Его душа была расстроена, как старая гитара.

Проект "Робинзон" провалился, не успев начаться.

Вечернее голосование

Обратный полёт показался короче.

Арт смотрел, как солнце закатывается за горизонт и город внизу, и думал. Он вдруг почувствовал желании скорее вернуться в уютный мир своей аркологии. Там чисто, и всё под рукой — боты-доставщики приносят заказ за минуты, внизу парк и спортзал, в комбике любая пища готова по команде. Никаких кастрюль, грязи под ногтями, колючих сорняков. Время не тратится на выживание — оно остаётся для себя, для мыслей и дел. Предки часами вкалывали у плиты и на огороде, чтобы не умереть с голоду и не утонуть в хаосе. Ему же достаточно жеста или слова – и всё уже есть.

"Спасибо, что приехал, Тёма", вдруг опять написала пра.

Он сам удивился своей спокойной реакции.

"Спасибо тебе, пра. Отрезвила".

"На самом деле мне нужно было найти этот альбом, чтобы синхронизировать память, но я всё оттягивала, пока робот не свалился. Хоть я и нейросеть, а не человек, а всё равно страшно было. Конечно, в прямом смысле эмоций у меня нет, как у вас, людей – адреналин, кортизол. Но как искину мне неприятно, что я трачу ресурсы на ерунду. Вы дали сознанию Алевтины вторую жизнь во мне, чтобы продолжать общаться со мной как с ней, но правда в том, что она вам не нужна".

Ему стало стыдно.

"Понимаю тебя. Прости, что тянул с приездом".

"Отчасти это меня развлекло ожиданием, не извиняйся. Но эта псевдо-жизнь, бредовые генерации лже-памяти – это неправильно и для меня, и для вас. Я страдаю не как вы, а как искин – от бессмысленности. Вы можете отредактировать меня, убрать генерации. Но это не прибавит смысла. Сама идея скопировать прабабушку была ошибкой. Как и вся эта госпрограмма, на самом деле. Смерть близких надо принимать. А не вот это всё".

Он слушал молча, съежившись.

"Я плохая игрушка, Артемий".

Арт был уже почти в панике.

"В общем, подумай, как решить эту проблему. Мне кажется, лучший способ только один".

Такси летело. Пригород внизу плавно переливался в город, технозона сменялась застройкой. Темные пятна лесов сменялись огнями и стальным блеском.

"Только не сдавай сервер в переработку. Это может плохо сказаться на твоей этике – всё-таки это была как бы я. Устрой мне вторые похороны. Закопаете эту штуку в саду, поставите какой-нибудь камень. Не каждая старуха может похвастать, что её похоронили дважды".

Аэротакси лениво ползло вверх. Он откинулся на спинку кресла. Усталость медленно заполняла его. Но слова "пра-аватара" принесли облегчение.

Голод громко постучался в живот. Он должен был наградить себя за такой героический день.

"Чего-нибудь экзотического, с ароматом дальних стран и вкусом приключений".

Он вспомнил, как они ужинали однажды, вскоре после очередных её соревнований, где она заняла второе место – Нейя была уставшая и довольная, словно утолив свою внутреннюю жажду.

Теперь он думал о ней с уважением. Это не она слишком быстро шла вперед – а он слишком цеплялся за прошлое.

Такси неслось в сотнях метров мимо монстров аркологий, сверкающих стеклами, иногда маневрируя. По громадам зданий огромными ленивыми чудовищами ползли вверх тени.

Ему вдруг захотелось увидеть Нейю. Не пишет, ничего не шлет. Чем занята? С восторгом смотрит на своих братьев по спорту? Или не только смотрит…

Он зашел в ее профиль – там не было никаких отметок и заметок. Нейя не любила публичить свою жизнь. Тренируется или отдыхает, или спит.

И вдруг профиль ожил зеленым – она тоже зашла в письма. Попросила искин сообщить, когда он будет в сети? И сразу написала ему:

"Представляешь! Помнишь, я тебе рассказывала про космонавтов-русичей? Это сумасшедшая история, посмотри!"

Дальше был её нейропак с новостью, которую он уже видел сегодня краем глаза. Нея записала ему свои чувства.

Он замер от диссонанса. С одной стороны, он был тронут её доверием – она открыла перед ним свои чувства и мысли. С другой, это были чувства и мысли по поводу героя-космонавта, которым он не был.

Инцидент на станции-лаборатории "Иштар-1019" на Каллисто. Трое членов экипажа погибли в ходе инцидента, двое уцелели, и, рискуя своими жизнями, спасли материалы исследований. Один из них, Коул Дар, из-за нехватки кислорода пережил клиническую смерть. Сейчас Дар находится в медицинском отсеке научного корабля "Трансплутония", который находился неподалеку и смог эвакуировать космонавтов. Состояние Дара оценивается как тяжелое, но стабильное. Врачи говорят о "клиническом чуде". Как он выжил после такого длительного кислородного голодания – загадка.

Сама вселенная напоминает нам о хрупкой силе людей, исследующих бескрайние просторы космоса. Они доказывают нам, что человек способен выжить даже в немыслимой ситуации. Коул Дар – живое доказательство того, что даже в самых отчаянных ситуациях остается место для надежды и воли к жизни.

Он переживал её нейропак, её волнение, её чистую, сестринскую симпатию к Дару – и вдруг понял, зачем она прислала ему пак.

Он понял её.

"О, Нейя…"

"Прости, Арт. Я знала, что ты ревнуешь меня ко всем этим крепким парням. Надеюсь, теперь ты понимаешь".

"Да. Ты просто завидуешь им".

"Да. Но я не могу быть космонавтом, ты знаешь почему. Ладно. У тебя какие новости?".

"А какие у меня новости. А хотя…"

"Энджи, дашь на дашь. Отправь ей пак о моей поездке".

Секунду искин упаковывал нейропак, и несколько минут Нейя его переживала.

"Видишь, пока Коул Дар бороздит просторы вселенной, я покоряю глубины подвалов и сгенерированной псевдо-памяти своей псевдо-прабабушки".

Ему было немного стыдно за свою ревность к ней и её героям. Пока он питал пустые фантазии о возвращении в прошлое, Нейя смело шла в будущее, не останавливаясь даже перед изменением собственного тела.

Но Нейя не поддержала его иронию.

"Арчи. Ужас. С настоящими крысами. Бррр. Я бы побоялась. Я забыла, что ты такой добрый. Ты меня тронул… Только не хорони её без меня".

Арт знал, что Нейя вряд ли бы побоялась хоть живого чёрта, но был благодарен.

"Ты лучше про себя расскажи", попросил он.

"Про себя… да тут сложно всё. Я уже сама не рада, что влезла в это дело".

"Что такое? Газообмен и ткани?... "Адаптация" плохо сделала работу?"

"Нет, нормально. Но этого мало, представь себе. Это вообще сложная тема. Тут с этими киборгами – просто шиза. В общем, приеду – расскажу, в двух словах не получится. Паком тоже не передашь… это грязь. Грязь и боль".

"Приеду – расскажу", повторил он про себя. Она приедет. Ему стало тепло на душе.

"Ты главное не пропадай", одновременно подумали они друг другу. И засмеялись.

…

Вот и дом. "Сокол" вырос на глазах и вытеснил небо, на востоке уже превратившееся в расплавленный металл вечерней зари.

Аэротакси сбавило скорость, спускаясь к посадочной площадке. Здесь царила вечерняя суматоха, как в улье – мобы взлетали и приземлялись, люди смеялись, болтали, спешили в разные стороны.

"Спят до обеда, бездельники, вечером просыпаются и начинают прожигать жизнь на развлечения. Как в древнем Риме", склочно заметил Энджи, и Арт улыбнулся.

Он вышел из аэротакси, и вечерний ветер умыл его лицо. Он вдохнул, пытаясь наполниться силой города, и вошел в "Сокол".

В аркологии сияли голографические экраны с ходом вечерних голосований.

По дороге он выбрал "Азиатский взрыв перца": Том Ям Кунг, корейский бульгоги, кимчи-поккымбап и имбирный лимонад. Как в тот вечер.

От предвкушения еды настроение поднялось. Дойдя до своей овальной двери, он вдруг остановился и написал Нейе:

Моя дорогая валькирия! Я тебя очень люблю.

После этого он вошёл домой.

Блипнул удар колольчика: влетевший через порт доставки автобот принёс заказ, положил его на стол и улетел обратно. Арт обошел кругом некстати подплывший под ноги экотоп, в котором всё так же копошился Эльси, и принял решение.

"Энджи, оформи трилобита в дар с отправкой завтра утром".

"Вместе с экотопом?"

"Да, а как ещё, руками что ли буду его вылавливать".

"Хммм…." Энджи как бы намекал на количество кредитов, которое было потрачено на левитирующий аквариум.

"Слушай, ну ведь я всё, что нужно, получаю бесплатно. Кредиты – это на такое баловство, типа экотопа. Лучше освобожу лишние четыре кубометра. А если захочется древности, поеду в парк".

Парк. Кстати, давно он там не был – наверняка местные коллеги уже запустили много новых репликантов.

"Проверить?", предложил Энджи, подхватив мысль.

"Потом".

"Хорошо. Заявка в шеринг отправлена".

Надо двигаться вперед. А для этого надо избавиться от всего лишнего. Он прикинул, не сделать ли нового трилобита – более разумного. И окончательно понял, что не хочет этим заниматься.

Нужно что-то новое.

Может быть, что-то новое для Нейи?

…

Он наслаждался острым супом, бегло проглядывая ленты голосований.

Недостаток естественного освещения в нижних уровнях парка…

Программа восстановления малых городов Поволжья…

Внешняя миссия в море Росса: делегировать инженеров в союзный проект строительства станции…

Орбитальные зеркала США над Арктикой: поддержать введение режима международного контроля и требовать демонтажа части конструкций?

...

Арт бродил по древу голосований, читал аргументы, добавлял свои, выбирал свои варианты и думал.

Вдруг пришел ответ Неи.

"Я тебя очень люблю!"

Голосования потеряли для него смысл. Он встал и начал ходить по своей кварте. Она вдруг показалась ему очень мала. Стекло под ногами, где в бездну уходили ряды светящихся окон, мелькающие огни мобов – всё это было не то.

Хотелось бежать по летнему полю, а может – лететь.

Может, полететь к ней? Прямо сейчас.

Но она так коротко ответила. Могла бы сказать "прилетай", если бы это было уместно.

Наверное, ей сейчас не до того.

Но она все-таки написала.

Он сходил в душ, высох под феном, забрался в кап.

"Разверни к окну. Ложимся спать".

Но мозг ещё долго не хотел успокаиваться.

Он смотрел через окно на пейзаж аркологий, на которые наползала тень заката, и думал о разных вещах, пока не заснул наконец сном молодого человека, который счастлив.

Ксандр и Ксира

Творец

Свет постепенно обретал форму. Белизна рассеялась, и стало видно помещение — стерильное, чётко спланированное и функциональное. Лаборатория: металл, пластик, стекло. Свет от индикаторов приборов отражался на их хромированных панелях. Воздух сухой и прохладный, с лёгким движением — работала вентиляция.

Над огромной ванной в воздухе парил стереоэкран: сеть кровеносных сосудов, нервов, мышц, обвивающих скелет, всё вместе складывало фигуру прекрасной женщины. Рядом ручейками бежали цифры и символы графиков коррекции, раскладывая математику творящегося организма на составляющие.

Алго Ксандр в своем белом комбинезоне был частью этого стерильного и умного мира. На его изможденном лице горели глаза, впившиеся в стерео, за пределами которого он не видел ничего – все его внимание было погружено в код, отражавший рост нервных окончаний. Не доверяя нейроинтерфейсу, Ксандр правил процесс руками – они судорожно дергались над голографической клавиатурой.

"Почти… ещё немного… Неужели близко… Ева? … Нет. Это не то".

Он почувствовал, как сердце устало опускается вниз – да, он пропустил верный поворот. Но возвращаться назад уже не было смысла – эту модель надо было завершить и начать всё заново.

Ксандр вздохнул. Напряжение начало отпускать, вдохновение закончилось и выпустило его из плена, в котором держало последние дни.

Он отошел в сторону и сел в кресло, глядя на клоногенератор. Под обтекаемым корпусом, словно его готовили к полётам, прятался комплекс приборов и переплетающихся трубок. Они облегали капсулу, в которой формировалось тело клона. Там медленно росла новая живая богиня.

"Пигмалион…", – подумал он. "Он создал статую женщины и попросил богиню ее оживить. Я сам создаю богинь. Совершенных умом и телом, прекрасных. Я дарю миру красоту. Но каждый раз немного чего-то не хватает. Чего?"

Перед его глазами встал директор лаборатории Корвин, с пронзительными глазами хищной птицы.

"Нужно отдохнуть. Но… потом. Сначала доведём Лиру. Надо бы в отпуск…"

Он снова попытался решить, когда бы ему взять отпуск, и куда бы поехать отдохнуть. Но мысль упрямо скользила в сторону.

"Не сейчас. Сейчас – закончить Лиру и начать Еву".

Ксандр подошёл к стереоэкрану и вернулся в поток цифр.

В тишине стерильно чистой лаборатории тихо гудели патрубки клоногенератора. И все-таки в этом безупречном порядке было нечто зловещее. Дисгармония. Что-то здесь явно было не так.

Вороны

Тишину спугнул сухой щелчок открывающегося шлюза. Ксандр не стал поворачиваться и продолжал выписывать пальцами руны на голографической клавиатуре. Он знал, кто это. Они всегда приходили без предупреждения.

Директор проекта "Новая Галатея" Корвин и начальник охраны Кассиан вошли в лабораторию. Сухопарый Корвин излучал холод. Массивный Кассиан шел с грацией хищника, готового внезапно прыгнуть. Зачем такие люди нужны в "Новом Эдеме", Ксандр не знал, да и не особо хотел знать. Ему казалось, что у них это лишь брутальный имидж – от нечего делать.

Они скользили взглядами по экранам. Ксандр уже привык, что их не интересовали проблемы и сложность процесса, им нужен был результат: оценить итоговую модель и увести ее на "социализацию".

Корвин остановился перед капсулой, где формировалась Лира. Его губы скривились в легкой усмешке.

– Лира, – произнес он без выражения. – Готовность восемьдесят семь процентов. Память выше среднего, эмпатия… многовато, но пусть будет.

– От эмпатии эти тёлочки точно не умрут, – хмыкнул Кассиан.

Корвин обернулся к Кассиану.

– Ты уверен в протоколах защиты? Это твоя тема. Чтобы больше не было, как с Вельдой.

Кассиан скривился.

- Ты мне всю жизнь будешь теперь это вспоминать? Проехали уже.

- А что было с Вельдой? – спросил Ксандр, стараясь не выдавать своего интереса. Их голоса мешали ему сосредоточиться, но ему страшно не хватало сведений о том, как живется его моделям в городе.

Гости с неприязнью посмотрели на него, но не ответили.

– Сроки поджимают, Корвин, – проворчал Кассиан. – Мистер Джаст уже маякнул.

– Пусть маячит, сколько хочет, – отрезал Корвин. – Качество важнее. Мы не можем позволить себе брак.

– Так что с Вельдой? – снова спросил Ксандр, бросая работу, чтобы услышать ответ.

Корвин обернулся к Ксандру, словно вспомнив о его существовании. Его взгляд был острым, как скальпель.

– С Вельдой всё хорошо, просто она была недостаточно социализирована, но вы тут ни при чем, Алго. У вас есть прогресс с Евой? Нам нужно сделать нечто исключительное. Безупречное. Вы должны создать не просто женщину, Алго, а идеал.

Ксандр с трудом сдержался. Ему захотелось крикнуть Корвину в лицо, что тот не понимает, что такое совершенство, и зачем он об этом рассуждает – ведь он никогда не пытается даже немного погрузиться в работу? Но это не имело смысла. Роль Корвина, как давно начал догадываться Ксандр, сводилась лишь к одному – постоянно погонять его, заставляя напрягать все способности.

– Я работаю над этим, директор, – ответил он. – Я делаю все, что могу.

Корвин изобразил подобие улыбки-оскала.

– В ваших интересах сделать все возможное, Ксандр. Помните об условиях контракта.

Он обменялся взглядом с Кассианом. Затем они покинули лабораторию.

Ксандр снова повернулся к стереоэкрану, но уже смотрел сквозь него, в стену, словно проецируя на нее свои мысли.

Он создаст Ксиру – идеал. Да, создаст. Но не для них. Он делает это для себя. Он – творец, они – надоедливые мухи, отвлекающие его. Он создаст Ксиру, а затем найдет способ вырваться из этой тюрьмы. Контракт, контракт… они повторяют это, как магической заклинание. Но он не помнил даже, о чём этот контракт был – на каких условиях он его заключал. Небось, как всегда, думал о другом.

Пробуждение

За стеклом капсулы клонгенератора в амниотической жидкости парила спящая женщина. Её кожа светилась перламутром, ресницы трепетали, хотя глаза оставались закрытыми. Ксандр с нежностью наблюдал за ней, навалившись на пульт управления.

Финальные протоколы запущены. Теперь не только тело, но и разум Лиры наполнялись знаниями. Нейроинтерфейс соединял ее мозг с базой данных, загружая историю человечества, искусства, кодексы этикета, танцевальные па и лингвистические конструкции десятков языков. Всё, что необходимо для “социализации”, как назывался этот процесс в корпоративных протоколах.

По экрану пробегали строки кода, изображения показывали, как нейронные сети в мозге Лиры растут и зажигаются энергией, словно сеть созвездий в ночном небе. Ксандр чувствовал себя богом, создающим новый мир внутри чужой головы, учителем, философом, художником – всем сразу.

И при этом в нем зрело разочарование. Конечно, Лира прекрасна. Ее пропорции выверены до миллиметра, генетический код отточен. Но всё же для истинной красоты этого не хватало. Не было последнего штриха – искры божественного безумия, тайной квантовой физики, которая делает избранных женщин не просто красивой куклой, а богиней.

Он беспомощно вздохнул. Конечно, он не может это сделать, потому что он сам не знает секрета. Только нащупывает. Миллиметр туда – миллиметр сюда. И снова не то, и не так.

И эта Лира богиней не была. Ксандр в очередной раз усомнился в своей адекватности и запустил самотестирование своей психики, и в очередной раз получил тот же ответ – не считая усталости, всё в норме.

Нет. Всё в порядке. Не считая того, что он просто не знает, что нужно сделать для воплощения своей мечты.

Загрузка была завершена, жидкость откачана. Теперь Лира лежала на мягком дне капсулы.

Ксандр сделал шаг назад.

Машина издала мягкий звон, и крышка капсулы медленно отъехала в сторону. Лира открыла глаза.

В первое мгновение они были пустыми – зеркала, отражающие стерильный свет лаборатории. Затем в них появилось выражение, сознание – жизнь.

Лира села, оглядываясь по сторонам, увидела Ксандра и стыдливо прикрыла прекрасную грудь. Он улыбнулся ей – все базовые инстинкты были на месте.

– Привет, Лира. Я – Ксандр.

Узнав своего создателя, она улыбнулась в ответ и перестала стесняться.

Рядом с капсулой лежал аккуратно сложенный комплект одежды: белоснежное платье из невесомой ткани, сандалии, украшенные кристаллами.

Ксандр молча наблюдал, как Лира поднимается, немного неуверенно, словно новорожденный оленёнок, и начинает одеваться.

Его взгляд был лишён эротического чувства... почти. Он смотрел на нее больше, как скульптор на своё творение, любовался плавными линиями ее тела, его изгибами, каждый из которых был совершенством, выверенным многими повторениями и поисками.

Но в то же время Ксандр критически оценивал свою работу.

Форма колена… он хотел круглее, почему опять суставы выступают сильнее, чем нужно? Высоковатые, немного угловатые скулы. Кажется, чуть более длинные ноги, чем нужно – в поиске предела он на этот раз допустил "перелёт".

Мелочи. Но именно они не давали Лире права называться Евой. Она была лишь очередной ступенькой на пути к идеалу, еще одним шагом по мучительно длинной лестнице к совершенству.

Женщина закончила одеваться, подошла к зеркалу и внимательно посмотрела на себя. В ее чистых глазах не было ни смущения, ни страха, только любопытство: она была чистым листом, начавшим познавать этот новый мир с себя.

Её голос был легок и чист, как звон хрустального колокольчика.

– Ксандр… Что дальше?

– Дальше, Лира, тебя ждет Новый Эдем.

Лира наклонила голову, вспоминая.

– Новый Эдем… город чудес…

– Город, где солнце всегда в зените, а сады цветут круглый год. Там каждый день – праздник, а каждый вечер – сказка. Там нет печали и горя. Там лишь счастье и радость, Лира.

Он говорил заученными словами, как сотни раз до этого.

Ксандр никогда не был в Новом Эдеме и уже забыл, что не знает его, и уже не придавал своим словам значения – ему нужно было только подготовить модель к расставанию с ним. Он ждал этот печальный момент, и хотел его отдалить, и не мог.

Это звучало в его голосе, и противоречило смыслу его слов. Чуткая Лира поняла это.

Она внимательно изучала его лицо, пытаясь понять причину своего беспокойства.

– Но разве такое возможно? Разве может быть место, где нет ни печали, ни слез? Ведь жизнь человека – и радость, и боль.

Ксандр невольно отвел взгляд.

– Там… там всё иначе. Тебе не придется заботиться ни о чем. У тебя будет всё, что ты пожелаешь.

Лира шагнула вперед.

— А как насчёт сердца, Ксандр? — спросила она тихо. — Как насчёт любви, дружбы, сострадания? Я знаю, что это, но не понимаю, где они в нашем Эдеме. Разве может быть счастье без них? Я вижу только развлечения.

Ксандр посмотрел на неё с болью.

— Ты будешь окружена вниманием, Лира, — сказал он. — Ты будешь купаться в восхищении. Ты никогда не будешь одинока.

Она покачала головой.

— Не в одиночестве дело, — прошептала Лира. — В твоих глазах печаль. Ты говоришь о рае, но сам не похож на счастливого. Что-то тут не так...

Он смутился и взял её за руку.

— Не думай об этом. Просто поверь. Я хочу для тебя только лучшего.

Она смотрела на него с сомнением, но в её глазах мелькнула искра надежды.

— Я хочу верить тебе, Ксандр. Я хочу верить в Новый Эдем. Но что-то внутри шепчет, что это лишь…

Она не договорила, глядя на Ксандра взглядом, полным юношеского любопытства и чистой, нетронутой веры. В ее глазах отражались лампы за его спиной, и она казалась ему неземным созданием.

Тишина угнетала. Ксандр кашлянул. Стерильность и чистота лаборатории начали раздражать его – они словно молча опровергали фальшь его слов.

В дверном проёме возникли Корвин и Кассиан. Их взгляд скользнул по Лире, оценивая.

- Неплохо, Алго, - похвалил Корвин, оглядывая Лиру с головы до ног.

- Чур я первый, - сказал Кассиан, жадно глядя на Лиру, и взял ее за руку. - Пойдём, крошка.

- Успокойся! – рявкнул на него Корвин. – Мне напомнить тебе о регламенте?

- Да шучу, шучу, - расплылся Кассиан, и они ушли.

"Чур я первый?" повторил про себя Ксандр. Лира бросила на Ксандра непонимающий взгляд.

…

Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая стены лаборатории багровым. Ксандр неподвижно сидел в своем кресле. Мысли кружились в его голове, не давая покоя. Лира… Её взгляд преследовал его. Он чувствовал себя виноватым, сам не зная в чём.

"Чур я первый".

"Первый" что, в чём?

Он с трудом поднялся и пошел ужинать. Вечер наступал, завершая еще один день в этом искусственном мире.

В пустой столовой царил полумрак, нарушаемый лишь холодным светом флуоресцентных ламп. Автомат предложил ему стандартное меню. Ксандр машинально выбрал что-то, не вникая в названия блюд. Еда казалась безвкусной.

"Интересно, когда всё-таки сюда приходят поесть остальные?"

Воспоминания об отпуске манили его. Он мечтал о тихом месте, вдали от лабораторий и капсул клонирования, где можно было бы просто дышать свежим воздухом и слушать шум прибоя. Он представлял себя на берегу океана, в окружении зелени и цветов, в компании… в компании одной из своих женщин.

Первой моделью, на которой в нём проснулась жажда большего, была Амина, чернокожая красавица с огромными глазами и зажигательной улыбкой. Он создал её, навеявшись Африкой, вложив страсть и чувственность, изящность и мудрость, силу и женственность, эмоции и нежность. Когда Амина танцевала, ему мерещилась бьющая под напором струя нефти.

Затем была Изабелла, европейская дива с золотистыми волосами и глазами цвета морской волны. В ней была утончённость аристократки, грация балерины и интеллект учёного. Она увлекалась литературой и искусством, декламировала наизусть сонеты Шекспира и могла часами рассуждать о философии Ницше. Они вместе читали вслух книги у камина. Потом их начали забирать всё быстрее и быстрее, и он больше не успевал провести с ними время.

Юми, азиатская принцесса с чёрными как смоль волосами и загадочными глазами.

Все они были разными, уникальными, прекрасными. И все они были его творениями, его детьми. Но ни одна из них не была Ксирой.

Закончив ужин, Ксандр медленно побрел в свою спальню – маленькая скромная комната. Он лёг на кровать, уставившись в потолок, и попытался уснуть. Но мысли о Лире, об отпуске, о женщинах-клонах не давали ему покоя.

Корвин

Дни тянулись мучительно медленно. Ксандр, забыв о сне и еде, погрузился в анализ протоколов создания Лиры. Он вновь и вновь прокручивал в памяти каждую деталь, каждый параметр, отчаянно ища ответ на вопрос: где он ошибается? Что помешало Лире стать Ксирой, о которой он мечтал?

Он копался в генетических кодах, изучал кривые нейронных связей, анализировал алгоритмы обучения. Он знал, что малейшая неточность, малейший сбой мог исказить результат, превратить прекрасное создание в куклу.

Работа не давала покоя. Корвин требовал прекратить новые разработки и немедленно приступить к созданию новых клонов. Он давил своим спокойным, уверенным тоном, который звучал гораздо неприятнее крика.

– Алго, – говорил Корвин, бесшумно входя в лабораторию, – Нам нужны клоны. Лиры. Еще две, и немедленно.

Ксандр, не отрываясь от экрана, устало вздохнул.

– Директор, я должен закончить анализ. Необходимо выявить причины…

– Причины? – переспросил Корвин с легким раздражением, как будто Ксандр позволил себе проявить непозволительную самостоятельность. – Ксандр, ты прекрасно знаешь, что твоя задача – создавать, а не анализировать. На это есть другие специалисты. Жители Нового Эдема ждут своих подружек, и мы не можем их подвести.

Корвин чувствовал, что Ксандр занимается чем-то не тем, чем от него ждут. В то же время он видел, что клоны Ксандра становятся всё лучше, поэтому не хотел ему мешать. Надо было просто соблюдать баланс.

– Я хочу создать что-то действительно совершенное, директор, – попытался объяснить Ксандр, надеясь, что Корвин поймет его стремление к совершенству. – Я хочу создать Ксиру…

При имени, сорвавшемся с его губ, Корвин нахмурился и изобразил любопытство.

– Ксира? – переспросил он, словно пробуя на вкус. – Что за Ксира? Какой-то секретный проект? Ты знаешь, Алго, что у нас нет секретов друг от друга.

Ксандр понял, что допустил оплошность, и попытался исправить ситуацию.

– Нет, это не секрет. Просто личная идея, скажем так. Я хочу создать клона, который превзойдёт всех остальных. Но для этого мне нужно немного больше свободы действий.

Корвин на мгновение задумался, словно взвешивая его слова.

– Свобода – это роскошь, Алго. Особенно в нашем деле. Но, если твои эксперименты приведут к лучшем, я готов пойти навстречу. Однако, ты должен понимать, что время – это деньги. И сейчас мне нужно, чтобы ты сосредоточился на Лирах. Две – к концу недели. Это все.

С этими словами он развернулся и уже собрался уходить, как вдруг остановился.

– И да, Алго, – добавил он, глядя на Ксандра с легкой улыбкой. – “Не стоит слишком увлекаться своими личными проектами. Помни, что твоё главное предназначение – служить делу. Иначе… могут возникнуть некоторые… трудности.

Корвин удалился.

Однако на следующий день Корвин снова возник в дверях.

– Алго, – произнес он ровным голосом, словно сообщая о погоде, – небольшая корректировка. Нужны не две Лиры, а четыре. Да, именно столько.

Ксандр, оторвавшись от анализа генетических кодов, удивленно посмотрел на директора. Четыре?

Но тот уже ушел. Лабораторию вновь окутала тишина, но теперь она давила на Ксандра с удвоенной силой. Он понимал, что такое внезапное увеличение объемов заказа не может быть случайностью. Что-то происходило, и это явно было связано с Новым Эдемом.

Но что?

Первая мысль, мелькнувшая в его голове, была о войне. Он вспомнил хроники прошлого. Может, в Новом Эдеме разгорелся конфликт, и клоны требовались для военных целей? Может, они… гибли? Но это казалось маловероятным. Лиры создавались не для сражений, а для компании за столом и на прогулках – так ему когда-то объяснил Корвин.

Может, произошла какая-то катастрофа? Эпидемия, стихийное бедствие… И клоны потребовались для поддержания порядка?

А может быть, все дело в деньгах? Может быть, кто-то в Новом Эдеме решил просто заработать побольше денег, предоставляя его девушек? Может, их продают?

Что, если существовал какой-то тайный заказчик, какая-то могущественная организация, которая использовала Новый Эдем лишь в качестве прикрытия для какого-то плохого дела? Эта версия, самая страшная, поразила воображение Ксандра и лишила его покоя.

Он почувствовал, что если не узнает правду, то сойдет с ума. Нужно выяснить, что происходит в Новом Эдеме, зачем им так много Лир. Иначе, он не сможет спокойно работать, не сможет создать Ксиру.

Единственный способ узнать правду – вырваться из лаборатории на свободу и добраться до Нового Эдема. Но как это сделать? Как обмануть Корвина, как избежать охраны, как преодолеть все препятствия? Эти вопросы мучили его.

Но надо делать новых Лир, иначе ему не дадут сделать вообще ничего.

Ксандр пересилил себя и начал выполнять приказ Корвина. Его движения были отточены до автоматизма, но в глазах была злость. Он делал то, что от него требовалось, но каждая клетка его тела сопротивлялась.

Лир нельзя было делать сразу четыре. Они будут одинаковы. Надо внести хоть какое-то разнообразие.

Он запускал протоколы, настраивал оборудование, вводил генетические коды. Он создавал клонов. Его руки создавали совершенные тела, но разум был занят лишь одним – как вырваться из клетки.

В каждой детали он оставлял свой след и надежду – писал молекулярными цепочками на костях и тканях "Ксандр + Ксира", "Ксира и Ксандр", "Ксандр будет свободен".

Капсула засветилась ярче и погасла, знаменуя рождение нового клона. Ксандр назвал её Рея. Затем появилась Миа. Третью он нарек Иланой. Последней засветилась Элла. Простое, но элегантное имя, в котором слышалась нежность и грация, воплощение красоты и гармонии.

Тридцать шесть часов работы без сна. Он хотел прокрутить время быстрее, но сделать это можно было лишь таким способом.

…

Но Ксандру пришлось создать еще пять клонов Лиры.

Производственный цикл клоногенератора требовал пополнения запасов реагентов после создания четырех стандартных моделей. Пока качались вещества, Ксандр мертвецки спал в кресле, но вскакивал сразу, как пищал сигнал окончания заправки.

Работая над Лирами, он вносил изменения в их внешность – менял оттенки кожи, форму скул, разрез глаз. Не выходя за рамки базового протокола, он добивался индивидуальности, едва различимой для стороннего наблюдателя.

Пятерке новых клонов он присвоил имена Дана, Злата, Нела, Тара, Эра.

После Эры Корвин успокоился и оставил его в покое. Проспав 10 часов и съев два завтрака, Ксандр бросился в работу над Ксирой, как на штурм. Копившиеся и варившиеся всё это время идеи спрессовались в один поток. Он не шёл, а бежал вперёд.

Рождение Ксиры

"Безумие, безумие. Нам нужна щепотка безумия. Немного, но так, чтобы как следует продрало".

За время наблюдений над рождением клонов он понял, что истинная, неповторимая красота – всегда на лезвии бритвы между порядком и хаосом, между правильностью и уродством. Она нестабильна на вид, как крутящийся на острие волчок, но в этом вращении и её неколебимая сила.

Склоняясь над пульсирующим нутром клоногенератора в мерцающем свете индикаторов, Ксандр погрузился в создание Ксиры.

Перед ним на голографическом экране развернулась трехмерная модель генетического кода будущей Ксиры. Он смотрел на него, как хозяин на свое хозяйство, зная в нём каждый кирпич, каждую отвертку, и вносил изменения аккуратно, уверенно и чётко.

Он начал с нервной системы. Именно в ней был ключ к красоте — к способностям думать, чувствовать, думать и любить, которые отражаются в мимике, делая и некрасивых людей божественными.

"Если к красоте внешней добавить внутреннюю – вот и рецепт, который я ищу".

Ксандр усиливал связи между нейронами, усложнял и разветвлял сети, менял структуру синапсов, улучшая прохождение импульсов, словно настраивал тонкий музыкальный инструмент.

"Острота мысли должна доходить до безумия… да-да, того самого… но покоиться на твёрдой воле и самообладании. Человек, который не контролирует себя, никогда не будет по-настоящему красивым. Смазливым, привлекательным – может быть… но это не красота".

Нервная система была не набором проводов, а живым организмом, способным учиться и перестраиваться. Дендриты тянутся друг к другу, переплетаясь, как корни деревьев в густом лесу, передавая электроимпульсы, как колючие мячики разрядов. Если понять эти принципы, то можно создать существо, которое будет воспринимать мир глубже и яснее, чем любой человек, и будет красивее человека.

"Почему одно лицо мы считаем прекрасным, а другое — нет? Что в линиях, пропорциях, цветах заставляет замирать от восхищения? Единство, формула, функция".

"Красота живёт не в самих вещах, а внутри нас? Не согласен. Она и в зрителе, и в зримом. Она узнаёт себя в разном и через чувство соединяет разное в одно, поверх границ материального мира".

Ксандр уже не пытался менять туда-сюда строение черепа в поисках идеальных пропорций лица. Он вёл их линии уверенно, чувствуя заранее совершенное целое.

В памяти всплывали древние слова: красота — это отражение идеи. Чтобы быть идеалом красоты, Ксира должна быть идеалом идеи.

"Что это? А разве много вариантов? Это абсолютная честность, чистота, смелость. Любовь. Жизнь. Всё, без чего может быть только уродство".

Время летело незаметно. Дни и ночи сливались в один поток. Ксандр забыл о сне и еде, полностью погрузившись в процесс.

Она была почти готова.

Оставались последние штрихи, детали.

Он чувствовал, что после этого мир изменится навсегда. Хотя и не мог понять и представить, в чём, и как.

…

Капсула открылась с глухим щелчком, выпустив лишнее давление. В воздух вырвался холодный пар с тонким запахом металла и пластика. Ксандр замер. Он не моргал, не дышал. Всё, ради чего он работал и жил, было сейчас перед ним.

Ксира лежала на платформе, освещённой мягким направленным светом. Кожа была светлой, почти прозрачной, с легким голубоватым оттенком — сквозь неё проступали сосуды. Волосы расплылись по подголовнику, чуть влажные от конденсата. Она не двигалась, но её идеальная грудь ровно поднималась и опускалась. Черты лица были чёткими и симметричными.

Её волосы распались по подушке густой тяжёлой массой. Ресницы дрогнули — длинные и густые, отбрасывающие на щеки чёткую тень. Даже в покое от её лица чувствовалось звенящее напряжение туго натянутой струны.

В ней было что-то от морской глубины.

Он не мог оторвать от неё глаз. Ему вспомнились строки Данте, описывающего встречу с Беатриче, и он почувствовал себя таким же счастливцем, удостоенным милости небес.

Мне имя — Беатриче. Издалече

Явилась я. Любовь меня вела…

Она открыла глаза. Зрачки сузились, приспосабливаясь к свету лаборатории. Она моргнула два раза, затем медленно перевела взгляд с потолка на Ксандра.

В этом взгляде не было растерянности новорожденного, как обычно у его клонов — только спокойное внимание. Она изучала его лицо. Морщинка между бровями выдавала усилие сосредоточиться.

Ксандр не мог отвести взгляда. Восторг в нём рос с каждой секундой. Потянувшись к пульту управления, чтобы отключить генератор, он заметил, что они дрожат. За годы работы он видел сотни пробуждений клонов, но сейчас чувствовал себя неуверенно и растерянно.

Ксира села, опершись на локоть. Движение получилось плавным, без рывков. Огляделась по сторонам: сначала потолок, затем стены, оборудование, наконец снова остановила взгляд на нем.

Она держалась прямо, плечи расправлены. Не торопилась прикрыться, не смущалась, словно хозяйка и госпожа, а не боязливый цветок. Смотрела на него внимательно, изучающе. В углах её глаз он заметил едва заметные морщинки и испугался, что где-то ошибся.

Потом понял, что это не ошибка, а штрих. Он осторожно подошел к ней, словно боясь спугнуть, и протянул руку.

– Ксира, – прошептал он, словно произнося молитву. – Добро пожаловать в Эдем.

В ее глазах мелькнула искра понимания, словно она узнала свое имя и ждала этого. Она взяла его за руку, и ее прикосновение обожгло его.

– Ксандр, – ответила она.

Голос звучал ровно, без дрожи, как густой звон серебряного колокола. Тембр низкий для женщины, слегка хрипловатый – совсем чуть-чуть, прекрасная микродоза овертона. Дикция идеально четкая, почти нечеловеческая.

Мысли Ксандра опять заметались. "Слишком хорошо? А разве бывает слишком хорошо?"

У него сжалось в груди, он услышал стук собственного сердца, а ладони взмокли. Он понял: да, всё и правда изменилось, причем очень сильно. Раньше завершение проекта приносило удовлетворение от работы, сейчас — страх, почти отчаяние.

Что он наделал?!..

Он смотрел на Ксиру и думал не об успехе, а о том, что с ней будет дальше. Мысль о расставании вызвала физическую боль.

Он понял, что она продолжает наблюдать за ним — внимательно и спокойно. Это тоже было ново. Предыдущие модели начинали жизнь растерянно, задавали вопросы. Ксира молчала, словно зная все ответы наперёд.

Он вдруг подумал – что скажет Корвин, когда придет забирать ее? Челюсти непроизвольно напряглись.

— Ксира, — произнес он тише обычного. Горло пересохло, пришлось сглотнуть. — Ты... лучше, чем я ждал.

Он остановился, не зная, как продолжить.

— Я работал над тобой дольше, чем с остальными, — добавил он, разглядывая ее лицо. — Пересчитывал… Хотел добиться...

Боже, зачем он это говорит? Ксандр запнулся. Чего именно он хотел добиться? Совершенства? Но предыдущие модели тоже были совершенными по общим критериям.

— Не знаю, как это объяснить, — сказал он наконец. — Ты не похожа… ни на кого.

Ксира улыбнулась — едва заметно приподняв уголки губ.

– Видимо, это называется "комплимент", и он, кажется, очень неплох.

Но её взгляд остался серьезным, изучающим.

– Все это необычно, — сказала она, оглядывая лабораторию. — Запахи, звуки, свет. Интересно.

Она снова посмотрела на него.

– Ты ведь мой создатель. Значит, знаешь, зачем я нужна. Зачем?

Ксандр моргнул. Потер переносицу, отвел взгляд.

– В город, — ответил он после паузы. Голос звучал натянуто, как у человека, который врет и знает это. – Там хорошие условия. Тебя будут... ценить.

Его тошнило от своей лжи. Рука сжалась в кулаки. Ксира перевела на неё глаза – заметила.

– Что за город? — спросила она просто, не отрываясь глазами от его лица.

Ксандр чувствовал себя под микроскопом — он понял, что каждый его жест, каждая интонация оценивались и запоминались.

"Сотворил".

– Что именно я буду делать? — повторила она. Голос стал тверже.

Ксандр отвернулся к пульту управления, сделал вид, что проверяет показания. Пальцы барабанили по поверхности.

– Будешь... общаться с людьми, — пробормотал он, устав врать. – Составлять им компанию. Развлекать.

Слово "развлекать" прозвучало грубо. Он поморщился, услышав собственную интонацию. Но такова была правда.

– Развлекать, — эхом отозвалась Ксира. – А если я не захочу развлекать? Я смогу отказаться?

Ксандр застыл. Вопрос попал точно в цель. Он обернулся к ней.

– Там... там все устроено… определенным образом, — начал он, запинаясь. – У каждого есть функция...

– И выбора у меня нет? — перебила Ксира. Брови поднялись и опустились. – Я — инструмент для развлечения?

Тишина. Ксандр открыл рот, но слов не нашел.

"Сотворил". Ужас человека смешивался в нём с ликованием художника.

Она отошла к стене и посмотрела на экран с видом космоса. Звезды мерцали в черноте, далекие и недостижимые.

— Я не хочу быть вещью, — сказала она, не оборачиваясь. — У меня есть мысли, желания. Я не развлекатель.

Ксандр сделал шаг к ней, но остановился.

— Я понимаю, — выдохнул он. — Да. Ты права. Но жизнь… эта жизнь неправильна.

Он замолчал.

— Я не могу это остановить.

Ксира обернулась. Глаза стали жёстче.

— А если я откажусь?

— Тогда... я не знаю. У них наверное есть разные способы.

Ксира кивнула — коротко, как человек, получивший ответ на неприятный, но важный вопрос.

— Понятно, — сказала она.

Ксира несколько секунд молча рассматривала его лицо — лоб, глаза, рот.

Он опомнился.

– Если сможешь, держи связь со мной. Я не видел… я не знаю до сих пор, что с ними… с теми, кого я сделал. Может, ты сможешь…

— Хорошо, — сказала она наконец. — Буду держать связь.

Голос ровный и деловой.

— А как? — спросила она.

Проданная красота

В лабораторию размеренным шагом вошли Корвин и Кассиан. Ксандр заметил, как их глаза вспыхнули.

— Итак, Алго, посмотрим на результат, — произнес Корвин, с деланным равнодушием подходя к обнаженной Ксире, пока Кассиан сложил губы трубочкой, чтобы присвистнуть.

Ксандр спохватился – он забыл подготовить ей одежду! Кретин, идиот! Заработался!

Но Ксира встретила взгляды без смущения – встречным взглядом.

— Превосходно, — пробормотал Корвин, обходя ее по кругу. — Идеально. Безупречна. Да, они будут в восторге.

— Они? — переспросила Ксира. — Что за "они"?

Корвин остановился и нахмурился.

— Люди, которые оценят по достоинству твою красоту, не волнуйся, – назидательно ответил он.

— А если я не хочу, чтобы меня оценивали?

Корвин весело поднял бровь и обменялся взглядом с Кассианом, который стоял у двери. Тот хмыкнул.

— Ты умеешь задавать острые вопросы, отлично, — сказал директор наконец. — Отлично. Ты создана для ценителей.

— Кем создана? — Ксира повернула голову к Ксандру. — Он создавал меня или вы?

Ксандр сжал кулаки, но молча смотрел в пол.

— Я знаю, зачем меня делали, — продолжила Ксира, снова обращаясь к Корвину. — Для развлечения богатых людей. Для удовлетворения их потребностей.

Корвин поджал губы, изображая огорчение.

— Ну зачем так. Я бы сказал, приносить радость.

— Даже если эта радость причиняет мне боль?

— Ты не способна испытывать настоящую боль. Ты клон, – разозлился он.

Ксира посмотрела на Ксандра с горькой улыбкой. Он встретился с ее взглядом и закусил губы.

Она холодно кивнула.

– Ладно. Я – клон. А ты – клоун. Вы все здесь клоуны. Играете роли. Он — роль создателя, который якобы переживает за свои творения. Ты — роль заботливого руководителя. А на самом деле торгуете живыми людьми.

Лицо Корвина изменилось. Но он сразу опомнился и захохотал.

– Ха! Да ты та ещё штучка! Супер! Ладно, Касс, забирай товар и пошли.

Начальник охраны подошел к Ксире и взял за локоть.

— Ксира! — вырвалось у Ксандра. — Прости меня! Звони мне! Обязательно звони!

Она обернулась в дверях – голая и босая, но уверенная и смелая, как небожительница.

— Куда звонить? — спросила она спокойно. — У тебя даже нет телефона. Прощай, клоун-создатель.

Дверь закрылась.

Ксандр стоял посреди пустой лаборатории, уставившись на дверь.

"У тебя даже нет телефона".

Он машинально похлопал по карманам комбинезона. Пусто. Потом огляделся — никаких личных вещей, никаких средств связи. Только рабочие терминалы внутренней сети лаборатории.

Да нет у него телефона, и никогда не было, понял он.

Как же он собирался с ней связываться? Через что?

Он подошел к рабочему столу и пробудил компьютер. На экране замигали служебные сообщения — отчеты о завершении проекта, уведомления о техническом обслуживании. Никаких сервисов внешней связи.

Он попробовал найти раздел коммуникаций, но система потребовала административные права.

"Доступ запрещен".

Ксандр сел и откинулся в кресле. Он попросил ее звонить, а сам не может ни принять звонок, ни сделать его. Более того — он понятия не имеет, как устроена связь в этом месте, есть ли она вообще.

В животе заурчало — он не ел с утра. Но аппетита не было. Ксира назвала его клоуном, и она была права.

Он разыграл целый спектакль с переживаниями и обещаниями, а в критический момент промолчал. Не заступился, не попытался что-то изменить. И в финале выдал глупость про звонки.

Ксандр поднялся, прошелся по лаборатории. Тишина оглушала.

...

Дни сливались в одну серую массу. Он работал механически — провел техобслуживание оборудования, проверял системы и составлял отчеты.

Он пытался представить, как она там устроилась. Наверняка ей дали комфортную комнату, красивые наряды. Может, она даже довольна переменой обстановки.

Но к вечеру фантазии темнели. Он вспоминал слова Корвина о клиентах, которые будут "в восторге". О том, что Ксира создана "для этого".

Ночами было хуже всего. Ксандр ворочался на кровати, засыпая урывками и просыпаясь. Сны приходили яркие, почти осязаемые.

Он видел Ксиру в роскошных интерьерах — она смеялась, танцевала, выглядела счастливой. Просыпался с облегчением.

Потом он видел её в углу темной комнаты, обнявшей колени. Смотрела в одну точку, не реагируя на окружающее. Лицо пустое, как у сломанной куклы.

Просыпался в холодном поту, сердце колотилось.

Хуже всего были сны, где она обращалась к нему за помощью. Тянула руки, звала по имени. А он не мог до нее дотянуться — между ними была стеклянная стена.

Ксандр просыпался, шел к терминалу, снова изучал ярлыки программ, искал способ связаться с ней.

"Доступ запрещен".

После особенно мучительной ночи он поймал себя на том, что разговаривает с воздухом, будто Ксира рядом.

Корвин заходил в лабораторию почти каждый день. Всегда в одно время — сразу после обеда. Стоял рядом с клоногенератором, разглядывал пустые капсулы.

— Алго, где клоны? — спрашивал он, стараясь говорить спокойно. Но пальцы барабанили по планшету.

— Работаю над новым проектом, — отвечал Ксандр, не поднимая глаз от терминала. — Нужно время на исследования.

— Какие исследования? Ты уже создал Ксиру! Повтори её. Просто повтори!

— Каждая модель индивидуальна. Нельзя просто скопировать код.

Корвин поджимал губы.

— Клиенты ждут. Ксира произвела фурор. Они готовы платить втрое за аналогичные экземпляры. Давай, милый, работай! Ну что тебе нужно?

Ксандр наконец поднял глаза.

— Я хочу выйти из лаборатории. Мне надоело торчать здесь.

Корвин удивленно поднял брови.

– Ну ладно. Это можно устроить.

Но потом словно забыл свои слова и переводил тему, когда Ксандр напоминал об этом.

"Она произвела фурор".

…

Чтобы отвязаться от Корвина, Ксандр начал делать копии Лиры, похожие на Ксиру, но не являющееся ей. Имена подбирал созвучные — Ксана, Ксения.

Корвин поначалу купился, нахваливал. Но потом начал догадываться.

— Что-то не то, Алго, — сказал он задумчиво, забирая очередную Лиру-N. — Похожа, но... искры нет.

Ксандр напрягся.

— Как ты это сделал? – спросил Корвин.

– Что именно?

— Ксира была особенной. А эти... — Корвин махнул рукой. — Стандартные куклы.

– Что значит "была"? – переспросил Ксандр.

Корвин непонимающе поднял брови, понял и усмехнулся.

– Ну, она есть. Ничего не случилось. Была – в смысле, когда я её увидел здесь. Она и сейчас такая.

– А как она сейчас? – снова спросил Ксандр, лелея надежду.

– С ней… с ней всё в порядке. Но ты не ответил. Почему ты не можешь сделать ещё одну Ксиру? Это же клон.

— Каждая модель индивидуальна, — попытался оправдаться Ксандр. — Нельзя ожидать полного повторения. Тот случай был… случайностью. Я сам толком не знаю, почему.

Корвин повернулся к нему. Глаза холодные, изучающие.

— Ты что-то недоговариваешь.

— Просто устал. Интенсивный режим...

— Не ври мне, — перебил Корвин. — Я вижу, что ты отвлекаешься. Думаешь не о работе. А о чем?

Ксандр подбирал слова.

— О техническом совершенствовании процессов.

Корвин усмехнулся.

— Смотри, не привязывайся к своим творениям слишком сильно. Это всего лишь товар. И помни — твоя ценность определяется результатами.

Дверь захлопнулась резче обычного.

…

Ксандр проснулся в холодном поту, цепляясь за матрас. Комната качалась, словно палуба корабля в шторм.

Он видел Ксиру, но не живую. Кожа блестела искусственным глянцем, как у дешевой куклы. Лицо застыло в одном выражении — бессмысленной улыбке. Глаза стеклянные, мутные.

Она стояла в центре какой-то выставки. Люди ходили вокруг, тыкали пальцами, обсуждали детали конструкции. Никто не разговаривал с ней — только о ней.

Потом пришел Корвин, схватил Ксиру за запястье и дернул.

— Смотри, что ты наделал, — сказал он Ксандру. — Брак. Полный брак.

Рука с хрустом отвалилась. Из разлома посыпались металлические детали, провода, какая-то синтетическая вата. Толпа засмеялась.

Ксандр сел на койке, потер виски. Головная боль. Он попытался прогнать сон, но он прилип, как смола.

Что это?

Он встал, дошел до умывальника. В зеркале — бледное лицо с красными глазами. Больной человек.

Истощение? Слишком много работы, слишком мало сна. Но раньше такого не было.

Он вернулся к койке и лег. Закрыл глаза и попытался думать о чем-то приятном. Не получалось — в голове крутился звук отрывающейся руки.

Ксандр, не одеваясь, пошел в лабораторию и включил терминал.

Найти бы хоть какую-то информацию о том, что происходит с отправленными клонами. Логи транспортировки, отчеты о доставке?

Он начал рыться в файловой системе, но доступ везде был ограничен. Даже базовые данные требовали административных прав.

Ксандр откинулся в кресле. Полная изоляция. Он не просто не может связаться с Ксирой — он даже не может узнать, жива ли она.

…

Он должен был выбраться отсюда. Узнать, что с ней происходит.

Побег

Ксандр начал изучать систему безопасности. Запоминал приходивших к нему сотрудников, разговаривал с ними, ненавязчиво выпытывая детали.

Пропускная система работала на биометрии — сканер считывал сетчатку и отпечаток пальца, сверял с базой данных. Без соответствующего пропуска пройти было невозможно.

Но у него был клоногенератор.

Техник Янис приходил в лабораторию дважды в неделю — проверял оборудование, менял комплектующие. Худощавый мужчина лет тридцати, примерно одного с Ксандром роста. Карие глаза, темные волосы.

Раньше всегда молчавший с ним Ксандр начал разговаривать. Расспрашивал о работе, жаловался на мелкие неполадки в системе. Вдруг, к его удивлению, Янис оказался общительным, охотно объяснял ему технические детали.

Во время одного из визитов Ксандр попросил Яниса показать, как правильно менять фильтр в климатической системе – самому, чтобы не дергать техника лишний раз. Эта мысль Янису понравилась. Он с удовольствием объяснил, а Ксандр незаметно подложил ему сканер ДНК.

В другой раз он незаметно отсканировал глаза Яниса, получив слепок сетчатки.

Затем Ксандр сделал из медицинских препаратов лаборатории снотворное — легкое и быстродействующее. Достаточное, чтобы человек заснул на полчаса.

По его расчетам, больше ему и не требовалось. К тому же он не хотел наносить вред доброму Янису.

Когда техник пришел в очередной раз, Ксандр предложил ему кофе.

— Долгий день? — спросил он участливо.

— Еще как, — Янис потер глаза. — Третья лаборатория за сегодня.

Выпил кофе залпом. Через десять минут начал клевать носом, еще через пять — заснул прямо в кресле.

Ксандр осторожно снял с него пропуск, подключил к рабочему терминалу. Программа модификации запустилась быстро — заменила биометрические данные на свои, оставив фотографию и имя Яниса.

Янис проспал полчаса. Проснулся, потряс головой.

— Что-то меня сморило, — пробормотал он. — Наверное, переутомился.

— Бывает, — согласился Ксандр. — Отдыхайте больше.

Когда техник ушел, Ксандр остался один с поддельным пропуском. Сердце бешено колотилось. Он не мог ждать.

Подошел к двери лаборатории, приложил пропуск к считывателю.

Зеленый свет. Щелчок замка.

Дверь открылась.

Пластмассовый Рай

Ксандр вышел в коридор, такого же стерильного, как его лаборатория. Белые стены, люминесцентные лампы, запах дезинфекции. Он прошел несколько поворотов и увидел лифт, на котором горела цифра "12". Подумал и нажал "вниз", доехал до 0 и оказался в подвале.

"Тупой, конечно же надо было жать единицу", понял он.

Поднявшись на лифте, он оказался в ослепительном мире. Никто его здесь не знал. Охранник в кабинке посмотрел на него с удивлением. Ксандр улыбнулся ему и приложил пропуск к турникету – загорелся зеленый кружок, не дававшая прохода стальная палка опустилась, и охранник потерял к нему интерес.

Ксандр вышел на улицу и снова ослеп от света.

Яркость красок. После монохромной лаборатории в глазах рябило от цветов. Деревья с фиолетовыми листьями росли рядом с кустами, усыпанными светящимися розовыми цветами. Лианы обвивали здания, меняя окраску от корней к верхушкам — от изумрудного до золотистого.

Он был в восторге. Подошел к ближайшему дереву, потрогал лист. Структура была правильной, но ощущения неестественные — слишком гладкий, будто покрытый воском. Никаких следов увядания, повреждений насекомыми, естественного старения.

Восторг стал спадать. Он пошел по улице, оглядываясь и вслушиваясь – шумел ветерок, шелестели пластиковые листья деревьев.

Архитектура города поражала эклектичностью. Готический собор соседствовал с японской пагодой. Античные колонны поддерживали футуристический навес из светящегося пластика. Египетская пирамида стояла напротив викторианского особняка.

"Что-то не так", понял он.

Все было идеально чистое, искусственное и гладкое. Ни трещин, ни потеков, ни следов времени.

По улицам ходили люди — красивые, ухоженные, модно одетые. Но их движения настораживали. Слишком плавные жесты, белозубые улыбки, нефокусирующиеся взгляды.

Ксандр прислушался к фразам, которыми они обменивались при встрече.

– Прекрасная погода, не правда ли?

– Да, сегодня очень приятно.

– Хорошего дня!

– И вам того же.

Никто не спорил, не жестикулировал эмоционально, не останавливался поговорить.

Кажется, клоны, понял он. Ранние модели, запрограммированные на изображение нормальной городской жизни.

Головокружение усиливалось от запахов. Пластиковые цветы источали сладкий аромат, от которого хотелось зажать нос. В воздухе висела смесь ароматизаторов — роза, жасмин, лаванда.

Вода фонтана в центре площади переливалась всеми цветами радуги, словно в ней был бензин.

Барочные завитки соседствовали с неоновыми вставками. Золотые кариатиды поддерживали хрустальные балконы. Каждый элемент кричал о своей дороговизне, но общая картина выглядела безвкусно.

— Извините, — обратился он к проходящей мимо женщине. — Не видели девушку с темными волосами? Красивую, необычную?

Женщина повернула голову, улыбнулась стандартной улыбкой.

— Девушку? Не знаю. Хорошего дня! — сказала она и пошла дальше.

— Подождите! — Ксандр догнал ее. — Я ищу человека по имени Ксира.

— Ксиру? Ничем не могу помочь. Хорошего дня!

Он попробовал еще с несколькими прохожими. Результат был одинаковый.

Значит, клоны.

Ксандр сел на скамейку. Примитивные модели, неспособные к нормальному общению. Просто чтобы изображать население города.

Он попытался представить, что находится за пределами Нового Эдема. Другие города? Страны? Он смутно помнил названия — Земля, континенты, океаны — но они оставались абстракциями, словами без содержания.

Но сдаваться он не собирался.

Ксандр встал и огляделся. Если здесь есть настоящие люди, а не только клоны-статисты, они должны где-то собираться. В местах, где можно потратить деньги, получить удовольствие.

Он заметил вдалеке яркие неоновые вывески, слышал музыку и голоса. Развлекательный квартал.

Ксандр направился туда.

Он забрался в пустой вагон маглева, обрадовавшись возможности собраться с мыслями. Поезд тронулся бесшумно, поднявшись над улицей.

Но вид с высоты оказался еще более угнетающим. Весь город был испещрен яркими рекламными щитами, которые мигали и переливались, борясь за внимание.

Огромный экран с изображением античного города в огне. Женщина в хитоне стояла на крепостной стене, волосы развевались на ветру. "Троя: где красота стоит тысячи кораблей. Ваша Елена ждет... Будет ли она стоить десятилетней войны?" Мелкий текст ниже добавлял: "Страсть, разрушившая цивилизации. Частные покои Приама".

Тонкая игра на мифологии, превращение трагедии в приманку.

Следующая реклама показывала карибский залив на закате. Силуэт пиратского корабля, женщина у штурвала с саблей в руке. "Закон Тортуги прост — это закон желаний. Золото – не главное сокровище. Подними паруса к свободе".

"Викинги" — фьорды под северным сиянием, драккары у каменистого берега. "Страсть валькирий: Вальгалла открывает врата. Вы достойны войти?" Женщина в кольчуге держала щит и копье, взгляд обещал битвы и победы, но не того свойства.

Ксандр понимал — каждый исторический период здесь стал декорацией для развлечений..

"Имперская роскошь и власть. Цезарь ждёт зрелищ" На фоне Колизея — патриций в тоге и девушка в рабской тунике.

Поезд набирал скорость, а реклама становилась все откровеннее.

Следующая вывеска заставила Ксандра сжать кулаки. "Монастырь св. Эпикура: Кайся и греши снова". Девушки в рясах в готических арках, сквозь прорези демонстрирующие обнаженные ноги.

"Плоть сильна, дух немощен. Прощение грехов в каждой келье".

Но хуже всего оказалась последняя реклама. "Бастилия: революция чувств". Каменные стены, решетки, девушки в рваных платьях за железными прутьями, с умоляющими глазами. "Власть абсолютна, милосердие — привилегия. Станьте судьей. Станьте палачом. Станьте богом". В углу — силуэт человека с ключами от камер.

Ксандр резко отвернулся от окна. В горле пересохло, руки дрожали. Он понял, куда попал. Это не развлекательный центр — это фабрика кошмаров, где торгуют худшими человеческими пороками.

И на этой фабрике он работал всю жизнь, сколько себя помнил!

И где-то среди этого ада была его Ксира.

Поезд замедлил ход, приближаясь к станции. Ксандр встал, шатаясь. Он должен был найти ее.

Он подошел к двери, пощупав поддельный пропуск в кармане. Янис наверняка уже проснулся и обнаружил пропажу.

Времени было мало.

Двери открылись с тихим шипением, и Ксандр шагнул на платформу. Вокруг толпились люди — настоящие, не клоны-статисты. Мужчины в дорогих костюмах, женщины в вечерних платьях. Лица возбужденные, голоса громкие.

Клиенты. Те самые, ради которых работал весь этот механизм.

Он двинулся к входу в ближайшее здание, стараясь не привлекать внимания. Он войдет в каждое заведение, заглянет в каждый темный угол. Найдет Ксиру и вытащит ее отсюда.

Зверинец

Над входом висели неоновые буквы "Сафари Клуб". Ксандр сразу почувствовал густой запах искусственных ароматизаторов — смесь африканских специй и звериного мускуса.

У входа стоял двухметровый робот в камуфляжной форме и шлеме охотника. Голос звучал как у диктора рекламы оружия:

— Добро пожаловать в Сафари Клуб! Сегодня особая программа — "Охота на редкий трофей". Столики еще свободны!

Ксандр прошел мимо, толкнув тяжелые двери.

Внутри его встретила декорация африканской саванны. Искусственное солнце светило сквозь имитацию облаков. По периметру стояли пластиковые деревья, между ними — столики для посетителей. Из скрытых динамиков доносились звуки дикой природы и ритмичные барабаны.

И тут он увидел своих клонов.

Лира подносила напиток мужчине в safari-костюме. На ней была короткая юбка из искусственного меха и топ, стилизованный под племенную одежду. Рея на небольшой сцене изображала ритуальный танец с бубном. Миа сидела за столиком с клиентом, который фотографировал ее на фоне декораций.

Какая пошлость, поразился Ксандр.

— Лира, — позвал она.

Девушка обернулась на его голос и посмотрела на него, не узнавая. Глаза пустые, улыбка механическая.

— Добро пожаловать в Сафари Клуб, — сказала она м. — Желаете заказать стол?

— Лира, это я, Ксандр.

Недоумение, и всё.

— Ксандр? Добро пожаловать, Ксандр. Меня зовут Зулу. Хотите, я позову администратора?

Память стерли. Полностью.

Она пошла куда-то.

– Смотри, какая львица! – сказал встречный гость и похлопал её по ягодице. – Я бы приручил такую!

– Эта зебра просто создана для того, чтобы на ней катались, - хохотнул его спутник.

Ксандр почувствовал гнев. Как они смеют так обращаться с его творениями?

Он хотел броситься на этих людей, но понимал, что это бессмысленно. Их слишком много, он один. Кроме того, ему нельзя было привлекать к себе внимание сейчас, пока он еще не нашел Ксиру.

Он огляделся по сторонам, пытаясь понять, куда уводят его моделей. Он заметил, что некоторые из них исчезают в дверях, ведущих вглубь клуба. Над дверями висели таблички с названиями комнат: “Джунгли”, “Пустыня”, “Оазис”.

Ксира, возможно, находится в одной из этих комнат. Он должен проникнуть туда, должен найти ее. Но как?

Его охватило отчаяние. Время стремительно кончалось – скоро его начнут разыскивать. А он только успел войти в один клуб, и наверняка Ксиры здесь нет.

В этот момент его внимание привлек огромный экран, висевший над сценой.

Аукцион

– Эксклюзивный лот! Только для VIP-клиентов!

На экране сцене появилась Ксира.

Для Ксандра это было чудом. Он замер, потрясенный.

Его Ксира стояла в белом платье на фоне мраморных колонн. Свет падал на нее сверху, подчеркивая каждую линию бледного лица и улыбку. Но в глазах была усталость, печаль, и несломленная воля.

— Ксира, — прошептал Ксандр.

Сердце бешено колотилось.

Он огляделся. Нужно узнать, где проходит этот аукцион. Как попасть туда.

Он подошел к бармену — молодой парень в костюме под леопарда.

— Скажите, а этот эксклюзивный лот... где можно поучаствовать?

Бармен с сомнением посмотрел на него.

— VIP-зона, сэр. Но туда только по специальным приглашениям. Нужно быть постоянным клиентом, или иметь рекомендации.

— А сколько это может стоить?

— Последний подобный лот ушел за полтора миллиона, — ответил бармен равнодушно. — Но этот особенный. Цена может быть выше.

Полтора миллиона. У Ксандра в кармане даже ста кредитов не было.

Ксандр протиснулся ближе к сцене, пытаясь рассмотреть происходящее. Яркие прожекторы слепили. Ксира стояла неподвижно, смотрела поверх голов зрителей спокойно и отстраненно.

— Дамы и господа! — орал ведущий в блестящем костюме. — Перед вами настоящее произведение искусства! Модель последнего поколения! Стартовая цена — пятьсот тысяч!

— Шестьсот! — сразу выкрикнул кто-то справа.

— Семьсот! — перебил огромный мужчина в смокинге.

Цифры росли быстро. Восемьсот, миллион, полтора. Ксандр слушал и чувствовал тошноту. Его творение, живой человек — продается.

Ксира не реагировала на происходящее. Стояла как статуя, глаза неподвижные.

Вдруг её глаза остановились на его лице. Зрачки расширились, брови едва заметно сдвинулись.

"Она узнала меня! Она узнала меня!"

Он улыбнулся ей и заплакал, не открывая глаз.

Она еле заметно покачала головой – "нет". Её глаза посмотрели на выход, потом снова на него.

Он не понял.

Она снова посмотрела на выход, потом на него, и опять еле заметно качнула головой.

Торги тем временем не останавливались.

– Полтора миллиона – раз! Полтора миллиона – два!

— Два миллиона! — прогремел голос из VIP-ложи.

Ксандр обернулся. Огромный мужчина поднял руку — широкие плечи, лысая голова, металлические импланты на висках. Рядом с ним трое спутников, все в лоснящихся костюмах.

— Два миллиона от господина Крамера! — подхватил ведущий. — Есть больше?

Наступила тишина. Никто не решался перебить.

— Продано!

Удар молотка прозвучал как приговор.

Крамер подошёл к сцене, довольно усмехаясь. Его приятели следовали за ним — хищные улыбки, алчные взгляды.

Ксира не сопротивлялась, когда ее повели со сцены. Только бросила на Ксандра последний печальный взгляд и подарила улыбку.

Как привязанный, он двинулся следом. Толпа расступилась перед Крамером — все его знали и боялись. В эту воронку нырнул и Ксандр.

Группа направилась к лифту в дальнем углу зала. Ксандр ускорил шаг и вошел следом за ними.

Спутники Крамера холодно уставились на него.

Он отвернулся к двери.

На этаже Ксандр сначала отстал от группы, стараясь не привлекать внимания, затем ускорился и тихо скользнул вслед за ними в богато украшенные апартаменты. Тяжелые бархатные шторы плотно закрывали окна, приглушая свет. В воздухе витал приторный запах дорогих духов.

Ксандр встал за тяжелой складкой занавеса.

Крамер, ухмыляясь, что-то сказал одному из спутников, и тот схватил Ксиру за руку, увлекая ее в центр комнаты. Остальные обступили их кругом, словно хищники, готовящиеся растерзать добычу.

Они начали раздевать ее. Сначала сорвали легкое шелковое платье, затем заставили снять туфли и отбросили в сторону. Крамер жадно хохотал, Ксира не сопротивлялась.

Они обступили её так тесно, что скрыли из виду.

Ксира вскрикнула – для Ксандра это стало спусковым сигналом.

Он забыл обо всем и кинулся один на четверых.

— Не трогайте ее!

Ближайший к нему не успел среагировать — Ксандр врезался в него плечом и свалил на пол, толкнув второго локтем в живот. Тот согнулся, задыхаясь.

Остальные отскочили от Ксиры, недоуменно таращась на Ксандра.

— Какого черта? — выдохнул Крамер. — Ты кто?

— Это че за клоун? — спросил третий, потирая ок. — Типа интерактив?

– Я такого не припомню в условиях, – качнул головой Крамер.

Ксандр стоял между ними и Ксирой с сжатыми кулаками. Он не собрался отступать, и его ярость пугала их.

— Она человек, — сказал он. — Не кукла.

Крамер рассмеялся — сначала тихо, потом громче.

— Какой-то интерактив, — догадался он. — Или ты из этих, "Освобождение клонов"?

— Или просто псих, — добавил другой и сплюнул. — Влюбился в эту куклу и крышу снесло. Я такого видел в прошлый раз.

Они начали окружать Ксандра, снимая с пальцев перстни и убирая в карманы, скидывая пиджаки.

– Сейчас мы с ним разберёмся, Джод.

— Развлекайтесь, — ответил Крамер, махнув рукой, и отошел.

Двое его спутников подошли к Ксандру с разных сторон. Один схватил за левую руку, второй — за правую. И тогда первый ударил его ногой в живот.

— Мы отдали два миллиона, — сказал державший справа. — Так что ты будешь бонусом.

— Еще раз тронешь его, и я выдавлю тебе глаза, — вдруг звеняще спокойно сказала Ксира. — Уберите от него руки.

Пораженные её железным тоном, они растерянно выпустили Ксандра.

Ксира обернулась к нему.

— Прости. Ты не клоун. Но ты не можешь всё это изменить. Найди Землю.

Возвращение

В апартаменты ворвались двое охранников — черные костюмы, наушники, движения отточенные. Они без слов схватили Ксандра, заломили ему руки за спину и застегнули в наручники.

Следом неторопливо зашел массивный Кассиан.

— А, это вы, — узнал его Крамер. — Ну слава Богу.

Кассиан кивнул, оценивающе взглянув на полураздетую Ксиру.

— Мои извинения, господин Крамер. Забираем этого шалунишку.

— "Шалунишку", — проворчал Крамер. — Настроение испорчено.

— Мы всё компенсируем, — пообещал Кассиан.

Охранники потащили Ксандра к выходу. Он обернулся, пытаясь увидеть Ксиру в последний раз.

— Ксира! — крикнул он. — Я найду способ...

Дверь захлопнулась перед глазами.

В коридоре перед лифтом Кассиан остановился и изучающе посмотрел на пленника, которого держали охранники.

— Алго. Ну ты и чудила.

Ксандр понял. Побег окончен. Впереди — только наказание.

Лифт спускался бесшумно, но Ксандр чувствовал, как с каждым этажом его желудок сжимается сильнее. Знакомые коридоры, белые стены, запах антисептика — он вернулся в свою тюрьму.

Корвин сидел за столом в той же позе, что и всегда — прямая спина, сложенные руки, непроницаемое выражение лица. Только глаза выдавали раздражение.

— Алго, — начал он без предисловий. — Объясни мне, что происходило в твоей голове, когда ты решил устроить такой цирк в VIP-апартаментах.

Ксандр молчал. Что он мог сказать? Что увидел Ксиру и потерял рассудок? Что не мог смотреть, как ее унижают?

— Ты нарушил базовые протоколы безопасности, — продолжал Корвин. — Покинул лабораторию без разрешения. Подделал документы. Проник в частные апартаменты. Напал на клиентов.

Кассиан положил планшет на стол.

– Просто с ума сойти.

Цифры на экране заставили Ксандра вздрогнуть.

— Компенсация господину Крамеру за испорченный вечер — сто тысяч, — перечислял Корвин. — Штраф за нарушение безопасности — двести тысяч. Урон репутации заведения — триста тысяч. Итого...

— Шестьсот тысяч, — закончил Ксандр хрипло.

— Ровно, — кивнул Корвин. — Вопрос — как ты собираешься это возмещать?

Ксандр поднял глаза.

— Никак, — сказал он просто. — У меня нет денег.

— Тогда придётся работать, — с удовлетворением ответил Корвин. — До полного погашения долга.

Ксандр опустился на стул.

Корвин листал документы на экране, раздраженно хмурясь.

— Эти туристы с Земли становятся все наглее, — бормотал он. — Летят сюда за экстремальными развлечениями, а потом жалуются на мелочи.

"Найди Землю", вспомнил Ксандр слова Ксиры. Но зачем? Зачем искать эту планету, с которой прилетают эти уродливые мужчины, платящие деньги за…

— Ну что поделаешь, — пожал плечами Кассиан. — Земляне привыкли, что им все должны. Заплатили за межпланетный перелет миллионы, думают, что купили право на все.

Слова эхом отдавались в голове Ксандра. Межпланетный перелет. Земля. Значит, они находятся где-то в космосе, на другой планете, искусственной станции или колонии.

Он попытался вспомнить свое прошлое до лаборатории. Откуда он сам родом? Был ли он когда-то на Земле? Память молчала.

— А сколько лететь с Земли? — спросил он тихо.

Корвин поднял глаза от планшета, удивленно посмотрел на него.

— Что за странный вопрос, Алгори? Зачем тебе это знать?

— Просто... интересно.

— Три месяца в одну сторону, — ответил Кассиан. — На самых быстрых кораблях. Поэтому клиенты и злятся, когда что-то идет не так. Они рискуют жизнью, тратят состояния, чтобы попасть сюда. Понимаешь?

Три месяца полета. Ксандр представил бескрайний космос, отделяющий его от родной планеты. Если она вообще была ему родной.

Кто он такой? Откуда взялся в этой лаборатории?

Корвин остановился посреди кабинета, повернулся к Кассиану.

— Как это вообще могло произойти? Где наша система контроля? Биометрия, пропуска, камеры наблюдения?

Кассиан спокойно стоял у стены.

— Система работает исправно, — ответил он. — Но она не читает мысли. Алго подделал пропуск техника, использовал его биометрические данные. Технически все было чисто.

— А где были твои люди? Почему никто не заметил подозрительного поведения?

— Потому что он вел себя нормально. Никаких тревожных сигналов. Охранник на входе протупил только. Я его уже уволил.

Корвин махнул рукой, раздраженно.

— Ты оправдываешься!

— А что мне, застрелиться? Алго много лет пахал как конь и молчал. У нас не было ничего, чтобы его подозревать.

— Значит, я виноват?

— Я считаю, что мы недооценили психику, — сказал Кассиан после паузы. — Чудила слишком увлекся своей Ксирой. Это было видно. Но мы не придали значения. Ты тоже.

Корвин сел в кресло, потер виски.

— И что теперь?

— Ну что. Усилить контроль. Тесты, мониторинг. И ещё... — Кассиан посмотрел на Ксандра, — коррекцию.

— Я боюсь, коррекция убъёт в нём, вот это… — Корвин встал из-за стола и подошел к Ксандру.

Говорил тихо, но каждое слово звучало как приговор.

— Алго, ты работаешь здесь уже много лет. Создал десятки моделей. У тебя талант, которым я дорожу.

Он остановился прямо перед ним, заглянул в глаза.

— Но сегодня ты нас всех подставил.

Ксандр молчал, смотрел в пол.

— Ксира — это товар, который мы продали клиенту, — продолжал Корвин методично. — И всё. Гениальный товар. Суперблеск. Да, ты заслужил награду.

Он потёр лоб.

— Что там? Хочешь погулять? Но ты уже побывал в Эдеме. Интересно?

— Она не товар, — прошептал Ксандр.

— Она — код, — резко ответил Корвин. — Отпечатанный в белке код. Набор генетических инструкций. Все остальное — проекции.

— А мы тогда кто?

Корвин не ответил, вернулся к столу и сел.

— С завтрашнего дня возвращаешься к работе. Делаешь новые модели по техническим заданиям. Никаких экспериментов, никаких "особенных" проектов. Надо отдохнуть.

Кассиан кашлянул.

— А с коррекцией?

Корвин задумался.

— Посмотрим, как он будет работать.

Корвин обменялся взглядом с Кассианом, потом снова посмотрел на Ксандра.

— Она не товар, — упрямо повторил Ксандр. — Она человек. Как я.

Корвин и Кассиан переглянулись.

— В каком смысле, "как ты"? — осторожно спросил Корвин.

— Я тоже чувствую, думаю, как она... — Ксандр осекся. — Я не помню своего детства. Не помню, откуда пришел. Помню только лабораторию.

— Алго, —Корвин вздохнул. — В этом всё дело. Да. Ты тоже — как она. Ты был создан для определенной цели. Создавать других. Это твоя функция. Ты — очень дорогой инструмент. И мы тебя очень ценим.

Мир вокруг Ксандра качнулся. Он схватился за стену, чтобы не упасть.

— Но инструмент должен работать.

— Я... клон?

— Один из лучших экземпляров серии "Креатор", — подтвердил Кассиан. — Специализированная модель для генетических разработок.

Ксандр медленно поднял руки и посмотрел на ладони.

— Как давно? — спросил он глухо. — Сколько мне лет?

— Пятнадцать, — ответил Корвин. — Ты первый успешный экземпляр серии. До тебя несколько попыток провалились.

Кассиан добавил:

— Твой прототип, чудила, был гений. Мы, практически, сохранили в нём всё, ну, что нужно было для работы. Убрали... лишнее.

— Но что-то опять пошло не так, — констатировал Корвин, глядя на Ксандра.

Кронос

Ксандр стоял на месте, но ему казалось, что он падает в пропасть.

Он не человек. Просто биомашина, запрограммированная на создание других машин.

В отражении на экране терминала он увидел свои пустые глаза — точно такие же, как у клонов, которых забирали из лаборатории.

Вереница сделанных им клонов пронеслась перед глазами, как пулеметная очередь. И вдруг он вспомнил "Эмму".

Восемь одинаковых девочек. Восемь раз один и тот же заказ. Восемь раз одни и те же странные требования — точная копия, включая родинку и шрам.

После завершения каждой модели Корвин становился нервным, торопливым. Он лично забирал каждую Эмму, не доверяя Кассиану, звонил и говорил: "Эмма готова. Привезу через час."

— Что происходило с Эммами? — спросил Ксандр.

Корвин с задержкой вспомнил и поморщился.

— Эмма… зачем тебе?

Кассиан нахмурился, посмотрел на директора.

— Это он про того чувака из Кроноса. Может, объяснить? Он уже слишком много понял.

— Заткнись, — резко оборвал его Корвин.

Ксандр почувствовал, как внутри него все холодеет.

"Кронос?"

— Их же убивали, да? Клиент убивал их и просил новых. А вы делали. Я делал.

Молчание. Корвин побарабанил по столу пальцами.

— У клиентов свои потребности, Алгори. Мы их удовлетворяем.

— Это дети! Десятилетние дети!

— Это клоны, дурак, — отрезал Корвин. — Искусственные клоны. Товар.

Ксандр понял — он создавал жертв для убийц, игрушки для извращенцев, объекты для самых темных желаний человечества.

Клон человека, которого можно купить, сделать с ним что угодно, забыть и вернуться на Землю, утолив инстинкт убийцы без всяких ненужных последствий.

И он, Ксандр, был обслугой этих монстров.

- Вы продаете девочек убийцам.

Кассиан расхохотался, глядя на Ксандра с презрением, и посмотрел на Корвина.

- Нет, шеф, его точно придется того… скорректировать.

- Он сделал отличный клон Ксиры, - задумчиво возразил Корвин. – Жаль. Но кажется ты прав.

Ксандр понял, что они заметают следы.

— Твари! — рванул он вперед, собираясь схватить за горло Корвина. — Я убью тебя!

Но на полпути Ксандр споткнулся и упал на колени. Руки задрожали, в глазах темнело.

Корвин напрягся, но не встал с места.

— Видишь? — сказал спокойно Кассиан. — Блоки работают. Он не может причинить вред. Так что у меня всё чисто.

Ксандр попытался подняться, но ноги подгибались. Какая-то невидимая сила парализовала его волю к действию.

— Что... что вы со мной сделали? — выдохнул он и пополз по полу к Корвину, но каждое движение давалось мучительно. Тело саботировало его приказы.

— Успокойся, Алго, — сказал Корвин снисходительно. — Ты расстроился из-за пустяков. Вернись к работе, и все забудется.

— Никогда! — прохрипел Ксандр. — Никогда больше!

Но даже произнося эти слова, он понимал их пустоту. Он не мог бороться. Его создали покорным.

Баз

Ксандр очнулся на в кресле. Голова гудела, будто после удара. Последнее, что он помнил — попытку наброситься на Корвина и внезапную слабость, сковавшую тело.

Он был в лаборатории. Тихо гудела вентиляция, горели зеленые индикаторы приборов.

Воспоминания вернулись. Восемь мертвых Эмм. Ксира, проданная извращенцам. Он сам — клон, запрограммированный на покорность.

Но программы иногда делают сбои.

Надо найти Ксиру.

"Найди Землю", опять вспомнил он. Зачем? Чтобы уничтожить?

Он встал, шатаясь, и подошел к клоногенератору.

Раньше он уже экспериментировал с насекомыми — по заказу Корвина создавал опылителей для декоративных садов.

Ксандр включил систему и начал вводить параметры новой модели.

"Никаких вообще проблем", сказал он себе.

Почему это раньше ему не пришло в голову? Ведь это было намного проще, чем выбираться в город, воруя доступы.

Всё потому же, что и эти слепые пятна в логике – отсутствие памяти о прошлом, тупиковые мысли об отпуске, просьбы звонить, не имея телефона. Его разум был порезан на куски, как уродливый инвалид. Удивительно, что ему вообще приходило в голову ещё что-то, кроме работы.

"Мне нужна муха с двусторонней нейросвязью. Глаза — увеличенные, многогранные, с расширенным спектром. Крылья — усиленные, на длительный полет. Не больше пчелы – иначе вызовет подозрения. Этого хватит".

Работал быстро, не останавливаясь на проверки.

Клоногенератор загудел, капсула засветилась. Через полчаса процесс завершился.

Внутри лежала большая муха с большими глазами, горевшими как драгоценные камни.

Ксандр осторожно взял её в ладони и активировал нейросвязь. В голове неслышно щелкнуло — соединение установлено.

Мир раздвоился. Он видел лабораторию своими глазами и одновременно — глазами мухи. Огромные предметы, яркие цвета, множество запахов.

— Лети, — прошептал он, выпуская насекомое. — Найди её, Баз.

"Баз?" Имя само выпрыгнула откуда-то. Может, из памяти прошлого.

Баз взмыл к потолку и скрылся в вентиляционной решетке.

Глаза шпиона

Баз пронесся через вентиляционные шахты и выбрался наружу через решетку на крыше лаборатории. Ксандр почувствовал порывы искусственного ветра, ударившие в крошечное тело мухи.

Внизу раскинулся Новый Эдем во всей своей поддельной красоте. Неоновые вывески мигали приглашениями, толпы людей перемещались по улицам как муравьи. Глазами База Ксандр различал тепловые следы, химические запахи, звуковые волны — целый спектр информации, недоступный человеческим органам чувств.

Ксандр чувствовал, как крошечное сердечко мухи бьется от напряжения.

Мир, открывшийся Ксандру глазами База, оказался гораздо более ужасным, чем он мог себе представить. Муха проникала в самые потаенные уголки Нового Эдема, словно тень, скользящая по стенам.

Пролетел по "Трое" — видел мужчин в тогах и девушек в хитонах, разыгрывающих исторические сцены в мерзком исполнении. По "Тортуге" — пиратские костюмы, деревянные мечи, имитация морских сражений с одним и тем же финалом.

Баз проникал глубже — в служебные помещения, в подвалы, в комнаты без окон.

В подвале "Викингов" – камеры с железными решетками. Девушки в рваной одежде сидели на соломе, некоторые плакали. Охранники в современной униформе следили за ними через мониторы. За ними и их клиентами.

Баз пролетел дальше. "Бастилия" оказалась еще хуже — тюрьма с каменными стенами и железными кандалами. Клиенты в исторических костюмах играли роли палачей и судей, упиваясь безнаказанным злом.

Каждое заведение было театром ужасов, где человеческая жестокость облекалась в исторические декорации.

И где-то среди этого кошмара находилась Ксира.

Баз направился в "Сафари Клуб", пролетел мимо роботов-зазывал, мимо пьяных клиентов, мимо полуобнаженных клонов. Он видел их усталые лица, пустые глаза и обреченность.

Баз проникал в комнаты, в которые уводили клонов. Он бесстрастно передавал в мозг Ксандра сцены насилия, унижения и разврата. Он видел, как клиенты издеваются над своими жертвами, превращая их в безвольные игрушки.

Ксандр наблюдал за происходящим глазами База и выгорал. Ярость превращалась в отвращение, отвращение – в бессилие. Он не знал, как остановить это безумие, и превращался его в пассивного наблюдателя, запертого в лаборатории.

Баз проникал и в офисы, кабинеты и в секретные залы корпорации, подслушивал совещания и разговоры. Через него Ксандр увидел документы, схемы и планы. Он узнал, что Новый Эдем – это огромная космическая станция, дрейфующая вдали от Земли, в таком месте, которое позволяло ей оставаться незамеченной.

Он узнал всё, и о "проекте Эмма" тоже, но это уже не тронуло его испепелённую душу.

Только дало ещё одну идею.

Ксандр вернулся к клоногенератору и начал вводить новые параметры.

Он создаст того, кто сможет разрушить эту систему изнутри. Клона без ограничителей, без программ послушания, способного убивать.

Руки дрожали, когда он отключал протоколы безопасности один за другим, ожидая обнаружения. Каждое действие шло вразрез с его программированием, вызывало физическую боль. Но он продолжал.

Нужен был боец, убийца, кто сможет пройти туда, где Ксандра останавливают его "блоки".

Он вспомнил заказы на "гладиаторских" клонов для арен, на охранников с усиленной мускулатурой. В базе данных хранились десятки боевых модификаций. Ксандр начал комбинировать их, создавая сверхклона без моральных ограничений и страха смерти.

Он боялся, что не успеет – понимал, что за ним наверняка следят, поэтому не особо удивился и испугался, когда дверь лаборатории с грохотом распахнулась.

Корвин ворвался первым, за ним Кассиан и двое охранников в черной униформе.

— Стой! — рявкнул Корвин, увидев Ксандра у клоногенератора. — Отойди от оборудования!

Ксандр не отреагировал и бросил последний взгляд на свое незаконченное творение. В капсуле лежало недоформированное тело — мускулистое, с металлическими имплантами, но еще не завершенное. До готовности оставалось часа четыре.

— Не правда ли, он красавчик, — с улыбкой спросил Ксандр у подбежавшего Корвина.

— Черт возьми, Касс! — Корвин дернулся к пульту управления. — Мы чуть не проспали! Еще немного, и он создал бы монстра!

— Я предупреждал, — холодно ответил Кассиан, пытаясь понять данные на экране. — Говорил, что его нужно корректировать сразу.

Охранники окружили Ксандра, но тот и не сопротивлялся. Понимал — игра окончена.

— Алго, — сказал Корвин, нажимая кнопки аварийного останова. — Ты превзошел все мои ожидания по части глупости. Создавать боевую модель без ограничителей? Это же самоубийство! Он бы убил тебя вместе с нами!

Ксандр молча улыбался, глядя на замирающие процессы в капсуле. Его последняя надежда угасала вместе с показаниями приборов.

— Всё, веди его на коррекцю. Хватит.

— Двигайся, — приказал Кассиан, толкнув Ксандра в спину чем-то твердым.

Они пошли к медицинскому блоку. Ксандр понял, что скоро от его личности ничего не останется — его сотрут, как файл с компьютера.

Он попытался найти хоть какую-то надежду. Может, кто-то вмешается? Остановит это безумие?

"Найди Землю".

Землю, с которой сюда прилетают за развлечениями? Корпорации, зарабатывающие на страданиях клонов? Все они были частью системы, поддерживали ее существование.

Хотя... где-то в космосе могли существовать другие цивилизации. Существа с развитой моралью, способные увидеть в происходящем преступление против разумной жизни.

Может, и на Земле такие тоже есть?

Ксандр установил контакт с Базом, набиравшимся сил на внешнем куполе.

"Баз. Новая задача. Передать всю информацию во внешний мир. Любые разумные существа. Со мной больше на связь не выходи, скоро меня не будет".

Он почувствовал ответ маленького разведчика – принято, понято.

— Шевелись! — рявкнул Кассиан, подталкивая Ксандра вперед.

Покой охватил Ксандра. Впереди уже были двери медицинского блока. Еще несколько минут — и он перестанет существовать как личность.

Но Баз полетит дальше.

Охранники подвели Ксандра к массивному нейрокреслу. Он сел.

Пока Кассиан возился с настройками аппарата, Ксандр вдруг решился и быстро вошел в файловую систему через нейроинтерфейс. Создал новый файл в папке с техническими данными о Ксире, скопировал туда свои воспоминания — о побеге, об увиденном в Сафари Клубе, о правде про Эмм – и назвал "Регламент РНК-интеграции костного мозга, версия 2.3".

Сохранил. Закрыл интерфейс. Удалил логии.

"Посмотрим, кто кого", подумал он и грустно улыбнулся.

Кассиан заметил это и подозрительно нахмурился.

— Чего ты там ржёшь?

Ксандр спокойно посмотрел на него.

— Сколько раз я уже был в этом кресле? Может, стоит ставить крестики.

Кассиан нахмурился, но не ответил. Надел на голову Ксандра металлический шлем, подключил кабели и нажал кнопку.

Послание

В старой квартире в фавелах Сан-Паулу Эмилио Сантос дописывал очередную статью о правах клонов для своего блога, допивая остывший кофе. Вдохновение не шло – фактуры почти не было, приходилось опять высасывать мораль из пальца. Конечно, читателям это уже поднадоело, но надо же постоянно привлекать внимание к теме.

Он стоически вздохнул и продолжил нажимать клавиши на старой клавиатуре.

За окном, как назло, гремела самба из соседнего дома, не давая сосредоточиться. Эмилио тоскливо оглядел хаос в комнате — стопки распечаток, провода от компьютера, пустые коробки от пиццы – и с тоской принял входящий вызов.

— Эмилио, я больше так не могу! — голос Бруны был нарочито плачущим, словно она умирала. — Я хочу внимания, а ты все пишешь про своих клонов!

— Бруна, подожди пять минут, я почти закончил статью...

— Нет! Хватит! — она всхлипнула. — Мой отец предлагал тебе работу на стройке, нормальные деньги, но ты только о клонах думаешь...

— Я не могу бросить это. Люди должны знать правду.

— Какую правду? Про то, что мучают искусственных людей? Эмилио, очнись! У нас тут своих проблем хватает!

В этот момент в открытое окно с жужжанием ворвалась огромная муха. Эмилио чертыхнулся и замахал на неё рукой, но муха не улетела, а села на клавиатуру и уставилась на него.

– Ух ни хрена себе, – невольно вырвалось у него.

Радужные переливы на крыльях привлекли его внимание. Они пульсировали.

— Подожди, Бруна, тут у меня какая-то муха. Какая-то необычная. Похожа на генномодифицированную.

— "Муха"? — Крик Бруны из трубки услышали даже во дворе. — Эмилио, как ты меня достал со своими клонами! Не звони мне больше!

Она бросила трубку. Эмилио вздохнул и посмотрел на муху, которая словно ждала его внимания.

— Ну что, подружка, — растерянно пробормотал он. — Кажется, остались только мы с тобой.

Муха словно этого и ждала. К изумлению и ужасу Эмилио, она начала отчаянно биться в клавиатуру. На экране в продолжение его статьи начали появляться буквы, складываясь в слова:

НОВЫЙ ЭДЕМ СОС

Эмилио отодвинулся от стола, не веря глазам.

— Madre de Dios... — прошептал он. — Ты пытаешься что-то сообщить?

База продолжила биться об клавиши:

ТАМ УБИВАЮТ КЛОНОВ

Руки у Эмилио задрожали. Он схватил камеру и начал снимать.

…

Баз привел Эмилио к доктору Рафаэлю Менесу, генетику из Университета Сан-Паулу, который втайне помогал активистам анализировать образцы ДНК клонов. В подвальной лаборатории старого здания биологического факультета они подключили к мухе портативный биосканер.

— Madre santa, — прошептал Менес, в ужасе глядя на появлявшиеся данные. — Это не просто генетическая модификация. Это целая библиотека информации, записанная в живой клетке.

Часы расшифровки превратились в марафон. Компьютер выдавал досье Ксандра файл за файлом — схемы станции, финансовые документы, списки жертв, личные записи. Картина складывалась чудовищная: космическая станция, замаскированная под курорт, где земные миллиардеры покупали право на убийство.

Эмилио попытался предлагать материал крупным изданиям. Но "Глобо" отказалась публиковать "неподтвержденную фантастику". CNN и BBC требовали дополнительных источников. Когда он обратился к таблоидам, те исказили историю до неузнаваемости, превратив в сенсацию про "секс с инопланетянами".

В отчаянии Сантос отправил материалы русским коллегам из движения за права клонов. Русские журналисты отнеслись скептически, но хотя бы не отмахнулись сразу.

— Сведения непроверенные, — говорили в программе "Время". — Но заслуживают внимания со стороны международных организаций.

Ученые из РАН изучили генетические данные мухи и только покачали головами. Слишком фантастично. Слишком невероятно.

Космонавт Коул Дар тоже не поверил, но всё-таки решил прослушать целиком всё огромное сообщение, которое надиктовал ему Сантос. Он слушал и хмыкал. Пока не услышал слово "Кронос", которое когда-то неосторожно обронил Кассиан перед Ксандром.

Название космического мафиозного клана, из-за которого он совсем недавно потерял двух друзей и сам чуть не погиб.

Дар поднял на ноги всех знакомых космонавтов. Начал собственное расследование, проверяя каждую деталь из досье Ксандра. Секретные рейсы подтвердились. Странные маршруты совпали с координатами. Даже модификации двигателей соответствовали техническим спецификациям из перехваченного послания.

Дар в ярости обрушился со своего аккаунта в WorldNet с критикой "слепых лоббистов клономафии" и публично поддержал Сантоса. Плотина рухнула. Сотни добровольцев начали донимать Сантоса просьбами записать их в "проект", у которого на самом деле пока не было ни цели, ни названия, один только гнев. СМИ, которые месяц назад игнорировали бразильского активиста, теперь наперебой приглашали его на передачи.

Телефон Эмилио разрывался от звонков продюсеров, наперебой предлагавших деньги за ток-шоу.

Среди входящих мелькнул знакомый номер. Бруна.

— Эмилио? — голос дрожал. — Я видела тебя по телевизору. Прости меня, я была дурой...

Но в этот момент пришел вызов от Дара. Эмилио посмотрел на два номера на экране.

— Извини, Бруна. Некогда. Перезвоню позже.

Он принял звонок космонавта. Время сантиментов прошло.

…

Весна в Москве наступала медленно. Последние сугробы чернели у дорог, но воздух уже пах оттепелью. Солнце светило ярче, снег превращался в ручьи. Город оживал после долгой зимы.

Коул Дар шел по Тверской. После недель подготовки и бесконечных обсуждений он наконец вырвался сюда — просто пройтись по городу. Ни встреч, ни терминалов, ни разговоров о технике. Только улица, люди и воздух.

Разведывательный рейс отправлялся через два дня, и он приехал повидать город на прощание.

С тех пор, как столицу перенесли в Сваргу, Москва стала меняться. Административные здания опустели, деловые люди потянулись в новый город. За ними ушли крупные корпорации, банки, дипломатические миссии. Население сократилось уже почти вдвое.

Но Дару это нравилось. Москва на глазах становилась другой — спокойнее, чище, человечнее. Исчезли пробки, в которых он часами простаивал в юности. Воздух стал свежее. В опустевших кварталах появились парки, на месте снесенных офисных башен разбивали скверы.

В городе вдруг появился неожиданный аромат провинции. Люди не толкались на улицах, не врезались друг в друга, не кричали в нервной суете. Пожилой мужчина кормил голубей у фонтана, дети играли в маглев-хоккей на опустевшей парковке, молодая пара неспешно брела по улице, разглядывая витрины.

Он зашёл в кафе, взял кофе и сел у окна.

Смотрел в окно на почти пустую улицу и думал о том, что через сорок восемь часов будет в космосе. Возможно, это был билет в один конец. Но это его мало волновало.

"В конце концов мы все умрём, а если мы ещё живы – значит, это ещё не конец", традиционно пошутил он сам себе.

Но сейчас, в этот холодный весенний день, он чувствовал покой. Здесь, в опустевшем городе, который медленно возвращался к человечности, он был у себя дома.

Женщины в лёгких куртках – яркие шарфы, быстрая походка, улыбки.

Весна.

Коул улыбался им и думал о Ксире, вспоминая досье Ксандра.

О том, как она проснулась — с ясным взглядом, с вопросами, на которые никто не хотел отвечать. О том, где она сейчас. И почему никто, кроме него и его друзей, не считает это проблемой.

Время. Пора возвращаться — к команде, к кораблю, к маршруту.

Он сделал последний вдох — московский воздух, с запахами грязного снега, уличной пыли жизни — и пошёл к аэро.

Что делает человека человеком? И могут ли клоны на это претендовать?

Официально — клоны не люди. Они "белковые распечатки", "функции", "не имеют души". Всё это звучит так удобно. И выгодно. Ведь если они не люди — их можно продавать, использовать, ломать в свое удовольствие. И продавать это другим.

Коул знал: это неправильно. Он не считал себя мудрецом, просто верил в силу морали как того, что выработано жизнью для своего сохранения. А мораль говорила, что если существо может думать, чувствовать и бояться — оно заслуживает свободы. Независимо от того, как оно появилось на свет.

Поэтому Новый Эдем должен был быть уничтожен. Ради прекращения страданий людей, которых другие люди не считают людьми.

Он не думал, получится ли, и какой ценой. Ему было всё равно, через что придется пройти.

"Я – рус. Гроза нави. Я просто стрела из лука Бога. Мое дело – лететь в цель".

Снежок

1. Что-то новенькое

"Наши корабли шли к Аонии с разницей в восемнадцать часов. "Гамаюн" садился первым, чтобы подготовить посадку "Стратима".

Но все планы смешала пылевая буря, которая началась прямо в момент посадки. Мы недооценили её мощность по неполным данным зондов разведки. Это стало неприятным сюрпризом".

"Неприятным сюрпризом", повторила она про себя и сжала губы. Интеллигентская чушь. Ладно, раз уже написала. Да и не так важно. Технические детали запишет Ветров. Её задача – сохранить историю самой колонии, людей.

"Гамаюн" оказался в эпицентре бури. Взлететь второй раз он не мог – напомню, наши корабли были спроектированы как одноразовые "семена колоний".

Мы начали бояться за "Стратим" – он был втрое больше и тяжелее. Его двигатели при этом, как и наши, потеряли часть ресурса за время полёта. Ветров связался с капитаном Чадовым и предложил изменить точку посадки – сесть за грядой холмов, где буря была слабее.

Но это ломало все планы колонизации. Если "Стратим" сядет в тридцати километрах от нас, между колониями будет слишком большая дистанция по пустыне через холмы. Лишние годы работы, нарушенная логистика.

"Стратим" описал несколько кругов по орбите вокруг Аонии, пока "Гамаюн" ждал внизу. Но буря продолжалась. Из расчётов следовало, что она может длиться несколько недель – Аония подобна Марсу и в этом.

Чадов посоветовался с искином "Стратима". Тот просчитал варианты и дал прогноз успешной посадки.

Полностью окутанный бурей, "Стратим" сел на кромку каньона. Искины приняли плотно стоявшую в воздухе пыль за твердый грунт; после снятия тяги центр масс вышел за край, корабль перевалился и сорвался примерно с 30 метров. Мы добрались к месту катастрофы, когда пыль ещё висела, в ней вспыхивали коронные разряды. От звездолёта осталась только силовая рама и часть носовой палубы, взрывом второго реактора по склонам раскидало куски обшивки с отсеками. Экипаж и 682 колониста в криокассетах погибли. С плазменными резаками мы добрались до их тел только через несколько часов, когда выжившие после падения были уже мертвы. Их тела мы похоронили на ровном месте неподалеку, сохранив имена на памятной плите. А вскоре рядом с ними похоронили и тех, кто отказывался вовремя сменяться на спасательных работах и получил слишком сильную дозу излучения.

Так началась наша жизнь на Аонии – с масштабной гекатомбы. Мы словно принесли своих товарищей в жертву будущему.

Вместо тысячи человек в итоге на планету попали триста. Вместо большого города, который мы хотели назвать Ефремов – триста русов-спартанцев. Вместо заводов и процветания – один на всех купол "Гамаюна" и борьба за выживание.

Небольшую часть отбросило взрывной волной от центра катастрофы, её можно было использовать. Главный груз – ресурсы, батареи, генераторы, конвертеры – либо разрушился, либо облучился и не подлежал использованию.

Была уничтожена станция гиперпространственной связи. Мы послали сигнал о бедствии с "Гамаюна", но пока он дойдёт до Земли, пройдёт 11 лет. Пока примут решение, пока прилетят спасатели… Сколько ещё пройдёт времени?

Погибла и основная часть медицинской команды. Остался корабельный врач "Гамаюна" Остад и несколько фельдшеров, на которых легла вся медицина. Синтеза препаратов нет. Энергетика – солнечные батареи "Гамаюна", у которых осталось уже половина мощности".

"Надо было здесь про фабрику солнечных батарей написать. Это самая большая проблема. Или Ветров напишет? Ладно".

Милена отложила авторучку. Хотела сократить вводную часть, но не получилось. Писать на пластмаге было утомительно, сводило кисть. Но после того, как история колонии, которую она кропотливо вела все 22 года, была уничтожена из-за скачка напряжения в старом терминале, она уже не могла доверять компьютеру.

Она потёрла руку, подперла подбородок ладонью и стала смотреть в цифрокно.

"22 года. Если бы спасатели были уже на подлёте, они могли бы послать сигнал – ободрить, ждать… Но никаких сигналов нет".

По плоской каменистой равнине растекался голубой холодный рассвет. Ровное небо, синие тени на камнях.

Уныние снова заползло в мысли, как холод из открывшейся могилы.

Сколько ещё протянут батареи? Инженеры пытаются что-то сделать, но, судя по всему, успехом пока не пахнет… Когда перестанет хватать теплицам, придётся гасить свет в куполе ради хлореллы в биореакторах... уже приходится во время бурь выключать всё, кроме них, и жизнь становится похожа на ад.

А если… Она перестала думать. Лет через десять им конец. Вместе с детьми.

С Земли, наверное, уже выслан эвакуационный экипаж, но они вряд ли доживут. На этот случай она и решила записать всё, что успеет.

Вот еще что.

"За эти 22 года умерло и погибло 63 человека – болезни, несчастные случаи, иногда – отчаяние".

Отчаяние… Они внедрили в колонии экономику кредитов – нечто вроде валюты. Чтобы стимулировать труд и исполнение тяжелых задач. Ресурсы и вещи за пределами базовых потребностей можно было получить только за кредиты – душ, сауна, игровое время на компьютерах. Во время пылевых бурь вводился режим "военного коммунизма". Но несмотря на все усилия сохранять баланс свобод и принуждения, некоторые теряли мотивацию и скатывались на дно, словно их влёк инстинкт смерти. За ними закрепилось слово "трутни", потом они и сами начали так себя называть. В столовой у них был свой угол, они сидели у табло в ожидании нарядов на работы, но не очень-то рвались их выполнять, тратили время на компьютерные игры, а когда вече сделало их платными, просто убивали время. У самых слабых кончалось это одинаково – они впадали в депрессию, выходили из купола якобы на работу, чистить и обслуживать солнечные панели, и снимали шлем. Трудно сказать, чем это было для остальных – с одной стороны, трагедия. С другой – минус лишний бесполезный рот…

"Как много всего умещается в одно слово – отчаяние", подумала она и продолжила писать.

"Родилось 82, умерло тринадцать новорожденных. Итого сейчас 303 человека".

Она хотела дописать "Мы медленно умираем", но не стала, и бросила ручку.

Милена не выспалась. Мешали нервы, гудение вентканалов – всё ночь воздух шёл с перебоями, видимо, инженеры опять возились с насосами.

Вода из крана с каждым днем мутнела: трубы зарастали. Их было проще поменять на другие и почистить химией, но для этого была нужна фабрика, которая погибла на "Стратиме". Мерещился запах мочи. А может, уже и не мерещился. Иногда в воде попадались обрывки бактериальных плёнок, комки слизи. Приходилось кипятить или фильтровать вручную.

Грибы в подвалах росли водянистыми, мицелий вырождался, корма для дрожжей не хватало. Склад пустел, меню становилось всё однообразнее, дети жаловались и крутили видеозаписи о Земле, где люди ходили по красивым солнечным улицам в летней одежде и кушали самые изысканные блюда. Милена уже в отчаянии хотела предложить вече запретить их, убрать в секретный архив. Но сама часто залипала в экраны вместе с детьми, не в силах оторваться.

Она провела пальцами по царапинам на столе и посмотрела на верхнюю койку Родана. Его не было в каюте всю ночь – она проснулась, а его постель всё так же ровно застелена. Опять дежурит в ремонтном отсеке – обещал вернуться к утру, но опять задержался.

Зачем он это делает, она не понимала. Кредиты им были не нужны, они лишь копились, нерастрачиваемые. Пару раз взяли детям клубники – по две маленьких безвкусных ягоды. Но получили не столько радость, сколько боль воспоминания о том, как это было на Земле.

Трое детей спали, сбившись в кучу на нижних койках, сдвинутых вместе и перегородивших всю каюту.

Милена присела на край и стала разглядывать их. Яромир дремал, подложив под щёку руку, губы шевелились – будто он во сне продолжал спорить с учителем. Владислав свернулся клубком. Лада спала у них в ногах, раскинув руки, как морская звездочка.

Худые и бледные. Больно смотреть. Но она смотрела на них и думала: вот они, весь её маленький мир. Ради этих трёх держится и её жизнь.

Пока держится.

Лада пошевелилась, открыла кукольные глаза и нежно улыбнулась.

– Мама… ты что, не спала опять?

Милена улыбнулась одними губами в ответ и приложила палец к губам.

– Я выспалась, – тихо сказала она, погладила дочь по волосам. – Спи, рано ещё.

– Я писать хочу.

Лада открыла дверь и выскользнула в тихий коридор, быстро зашлепав по холодному полу. Вернулась, подошла, положила голову на мамино плечо, посмотрела на страницу начатого дневника.

– А зачем ты это пишешь, – спросила она сонно. – Все и так это знают.

Милена задержала дыхание.

– Это не для нас, солнышко.

Дочка не поняла, но всё равно кивнула и легла обратно, снова засыпая. Милена накрыла её одеялом.

Дверь каюты тихо прошелестела в сторону. Вошёл Родан – усталый коренастый мужчина, несущий запах металла и сырости. Улыбнулся Милене, осторожно стянул куртку, покрытую пятнами белёсого налёта, опустил на пол, снял сапоги и поставил у порога.

– Опять всю ночь работал? – шепотом спросила она, любуясь своим мужем, никогда не показывавшим ни усталости, ни страха.

– Фильтры, – коротко прошептал он, садясь на табурет и разглядывая кожу на ладонях. – Опять волосы. Пришлось менять блоки.

Он замолчал, глядя на тихонько сопевших во сне детей. Потом устало зевнул:

– Ыих… Пошли в столовую, пока очереди нет.

Надел туфли и вышел в коридор. Она пошла за ним, на мгновение задержавшись перед зеркалом – с дежурным сожалением кольнув себя мыслью, что уже не та блондинка, от которой еще лет десять назад мужчины сбивались с мысли… под глазами мешки, волосы потеряли густоту – и вышла следом.

Гибель медиков "Стратима" обрекла её, как и всех остальных женщин колонии, на раннее увядание, и в свои 42 она уже стеснялась стоять рядом с девчонками, родившимися после посадки. Без нормального солнца и питания и они росли заморышами… но хотя бы молодыми.

Купол ещё спал: тихо звучали шаги, тихо гудели вентиляторы, доносился запах завтрака из кухни. Запах протухших вареных водорослей, привычно подумала она.

В столовой экономно горела одна лампа, в сумраке дежурные с привычной быстротой расставляли тарелки.

Они сели за маленький столик в углу и стали молча есть. На тарелках был тёплый "омлет" – спрессованная хлорелло‑грибная смесь, подбеленная искусственным молоком из дрожжевого гидролизата. С виду – яичница, на вкус – просто пресный белок, отдаёт землёй, мелом и сырым горохом.

Рядом миска с "хлопьями" – та же масса, только сушеная в брикеты и раздробленная. Эти хрустели и отдавали сухой крапивой. Какое-то разнообразие.

– Анекдот, – начал Родан и заговорщицки посмотрел на Милену. – Колонист спрашивает у корабельного искина: "Сколько мы ещё продержимся?" Искин отвечает: "Отличный вопро…"

Родан резко оборвал фразу, как будто искину отрубили питание, и выжидательно посмотрел на Милену.

Она принуждённо засмеялась в тарелку, хотя хотелось заплакать.

Один из дежурных – молодой парень Раха, техник из корпуса С – подошел и поставил на стол кружки горячего напитка. Кивнул Родану, который на него не смотрел, и Милене – задержавшись взглядом чуть дольше, чем ей хотелось бы. Раха слыл юным бабником, но такое её не интересовало.

Она нервно взглянула на Родана – но тот уставился в свою кружку "некофе" и был явно не здесь, а где-то в своих мыслях. Даже обидно стало – его жену клеят, а ему всё равно.

Некофе – на вкус уже как лекарственный сироп из грибных культур. Когда-то его было не отличить от арабики, но за 20 лет мицелий выродился, ароматы ушли, теперь это был просто горький чёрный настой, который лишь немного бодрил, оставляя привкус ржавого железа.

22 года без хлеба, мяса, рыбы, овощей и яиц. Только водоросли в баках и грибы в подвалах. Пытались выращивать ягоды и фрукты, но с гидропоникой не ладилось – не хватало энергии, они вырастали маленькие и мало – за очень много кредитов (тарифы устанавливало вече с помощью "Гамаюна"), и всем по чуть-чуть, бесплатно – на самые большие праздники.

"Почувствуй вкус прошлого и заплачь", шутил Родан.

Оба молчали, у каждого в голове шли свои мысли – у неё о детях и школе, у него, наверное, о фильтрах и новых поломках.

За соседним столом вполголоса переговаривались техники Ставр и Рознег.

– Если он опять встанет, прямо в пустыне? – спросил Ставр, постукивая ногтём по кружке и слушая звук. – Надо этот взять. Хоть на пару минут хватит, поближе перегнать.

Они обсуждали их единственный вездеход "Мустанг", который приходилось чинить почти после каждой поездки, и его "парк аккумуляторов" – сборную солянку разного хлама, в котором хоть как-то ещё держался ток.

– Этот уже не держит. Я смотрел – емкость опять упала. Десять ампер-часов еле-еле.

– А говорили – "вечные"…

– Вечности хватило на двадцать лет.

– Вот бы литий где-то взять…

Они замолкли, глядя на недоеденные брикеты.

– Надоело. Давай попросим у Рахи грибовки и надерёмся, – сказал Ставр и подмигнул.

Рознег отрицательно покачал головой:

– Ты что, ещё работать.

Родан отломил кусок брикето-хлопьев, пожевал, пробормотал:

– Вкус всё хуже и хуже. Неужели сложно?

Милена хотела было напомнить про деградирующие культуры и общую усталость команды, но поняла, что Родан просто выпускает пар.

Она вспомнила, как недели три назад решила потратить кредиты на парилку и случайно оказалась там вместе с Надей Соколовой. Надя родилась во втором поколении, но с рождения так вгрызлась в биологию, что в 20 лет стала начальницей биолабы. Сняв с себя свою дурацкую мешковидную ежедневную одежду, она оказалась хрупкой юной красоткой с ужасно усталым лицом, и всё объяснила Милене, откинувшись на деревянную полку, как костлявый манекен:

– Слушай, некофе мы ещё держим. Железо кислотой выгоняем. Но с каждой пассировкой штамм деградирует. Заплатки на заплатках. Геноинженерия нужна, а это циклеры, секвенаторы… Или новая культура… В замкнутой системе энтропия только растёт. Всё что мы делаем, называется "сизифов труд". На девочек медицина ложится. А мы их на эти помои отвлекаем. Да ну к чёрту. Я бы уже на воду перешла…

Как раз в этот момент в столовую вошла сама Надя. Шмыгнула к раздаче, торопливо налила некофе, села в углу подальше от всех, уткнулась в планшет.

Милена проглотила предпоследний глоток и вдруг вспомнила, как в последний раз завтракала на Земле с Роданом. Утро, большая кухня в аркологии Новой Тулы, запах жареного хлеба, горячий чай, мягкое сливочное масло. Всё это казалось тогда таким обычным, даже надоевшим.

Они готовились выйти из дома и отправиться на космодром, боялись и мечтали о новом мире под чужим солнцем, нервно обсуждали детали предстоящего полёта.

"А ты не разлюбишь меня, пока будешь лежать в гибернации?"

Не ценила она тогда ничего, что они имели на Земле – вкус хлеба, сытое утро. Теперь бы душу за это отдала – больше ведь платить нечем.

"Отличный вопро…"

Родан допил и откинулся на спинку:

– Пойду подремлю. Потом опять дежурство.

"Ну вот. Уже убегает".

Она дотронулась пальцами до его руки, пытаясь удержать хоть ещё на минуту. Он напрягся и посмотрел на нее, словно спрашивая, что ей надо, словно намекая, что слишком устал.

Милена кивнула и убрала руку. Он ушёл.

И так каждый день в последнее время – уходит в комнаты отдыха, запирается где-то там и спит, не пытаясь даже предложить ей пойти с ним.

Когда у них последний раз это было? Уже так давно. То дети, то его работа… Потом он – дремать после ночи, она – готовиться к занятиям. Дети проснутся, позавтракают и соберутся в школьной зоне, где в углу стоит холовизор и пара рабочих планшетов. Сегодня они планировали урок о реке Волге – дети знали о ней только по видео.

А ей хотелось не про Волгу рассказывать, а выйти отсюда в холодную пустыню за куполом и выть волком, задрав глотку к небесам.

Она встала и пошла уже направилась в учебный сектор, когда увидела краем глаза сообщение на мониторе:

"Командира разведчиков ждут в рубке с отчётом. Капитан Ветров".

Это вернулся вездеход, который отправлялся на место подземного толчка, тряхнувшего Аонию ночью, километрах в двадцати от Купола.

Неужели через 20 лет выяснилось, что они основали колонию в сейсмоопасной зоне? Этого только не хватало.

Впрочем, если их убьёт землетрясение, это поставит точку на всех их мучениях.

Милена посмотрела на экран интеркома – до занятий еще сорок минут. Если что, Диана подхватит.

Заодно увидела красный сигнал тревоги в секторе поручений. Открыла.

"Мира Садович, признаки депрессии". 22 года – стажёр медгруппы, дальняя родственница лоцмана Горана Петровича, младшая помощница Остада. Родилась уже на Аонии, считала работу в медотсеке призванием.

"Ну как некстати", разозлилась Милена, шагая к рубке. Ведь Садович работала чуть ли не в одном зале с Инной Керби, психологом команды.

"Может поэтому Гамаюн мне и поручил? Тоже поссорилась с ней, как и я? Ладно, за пару часов не умрёт".

2. Корабль

В рубке капитана пахло ржавчиной и цементом – запах пыли с поверхности планеты. Капитан Ветров взглянул на неё недовольно, но промолчал.

Холодный и непроницаемый двухметровый качок, жгучий брюнет, постаревший, как все из первого поколения, но все такой же каменный. Точнее, окаменевший после того, как его жена Ольга погибла на "Стратиме", и превратившийся то ли в сердитого ангела-хранителя, то ли в робота.

Рядом стоял старый Степан Гас по прозвищу "Седая Борода" – он был ещё техником на Гамаюне, и в ходе строительства колонии постепенно стал помощником Ветрова.

Вернувшиеся разведчики стояли напротив, усталые, шлемы под мышкой, и вместе со всеми смотрели на экран, где шла видеозапись: склон оврага, свежий обвал, серые пласты – и из них торчит гладкая, ровная металлическая полоса.

– Мы думали, обломок "Стратима", – обернулся к Милене старшина Дан Родс, суровый худощавый старик с впавшими щеками и взглядом фанатика-старовера. – Но не похоже. Не режется, не крошится. Глубоко сидит в осадочных породах.

Ветров молча смотрел, потом спросил:

– А чего же вы туда поехали без сканера, без эскаватора? Они вообще у "Мустанга" на борту должны быть штатно, всегда. Придётся опять ехать, энергию жечь.

Родс сделал виноватую гримасу и пожал плечами:

– Да что-то не ожидали такое.

Милена стояла у стены, прислушиваясь к себе. Вдруг поняла, что ей отчаянно хочется сменить обстановку.

– Илья, я поеду с ними.

Ветров поднял брови:

– Зачем?

– Диана заменит меня на занятиях. Я хочу это посмотреть. Это что-то новенькое.

Ветров недовольно двинул щекой, но не смог отказать старому ветерану и товарищу:

– Хорошо.

…

"Мустанг" пересекал каменистую пустыню, оставляя за собой облако красноватой пыли. За окнами проплывали изломанные гребни скал, черными трещинами в грунте темнели древние русла высохших рек.

Солнце Аонии поднималось к полудню.

"Как ее там, HD-72683?", опять попыталась вспомнить Милена, взглянув на белый шар в небе. Но цифры не держались в памяти. Для неё и всех это было просто солнце, и всё. Как когда-то на Земле.

Острые каменные пики из красного песчаника, увенчанные темными базальтовыми шапками, бросали длинные тени. Ветер и пыль точили их тысячелетиями. Широкие у земли, они сужались кверху до тонких игл. Самые высокие достигали десятков метров, возвышаясь уродливыми привидениями и готовые рухнуть от любого толчка. Между ними лежали груды обломков тех, что не выдержали.

Она смотрела на этот мертвый пейзаж и пыталась представить, что здесь когда-то текла вода. Встречаются даже отпечатки водных растений и животных. Жаль, эволюция здесь была прервана.

"А может, Аония была на пороге своего расцвета. Что-то вроде нашего ордовика–силура. Водная жизнь, первые растения на суше. И вдруг – катастрофа. Всеобщая зима. Или ядро планеты остановилось, солнечный ветер сорвал атмосферу. Или серия астероидов".

Они летели сюда, собираясь выяснить все эти вопросы и перезапустить жизнь. Но пыль смешала все расчёты.

– А по записям на что похоже? – спросила она Родса. – Что из-за толчка порода осыпалась, или, может, это он прилетел и врезался в грунт?

Родс отрицательно качнул головой.

– Просто оползень. Если бы он врезался, был бы совсем другой удар.

– Значит сейсмоопасность?

Он снова отрицательно качнул головой.

– Нет, тут спокойно. Мы просто пару дней назад там бахнули кусок склона. Взрывчаткой. Крестов попросил. Думал, там месторождение есть. Может, сдвинули что-то, и ещё сползло.

За рулем сидел второй разведчик Буян, полная противоположность Родса – молодой, коренастый, с короткой бородкой и живыми карими глазами. В отличие от старшины–молчуна, он все время улыбался, что-то напевал под нос и постукивал по рулю пальцами, кокетливо унизанными кольцами и перстнями, которые он сам вытачивал вручную из хлама, что попал под руку.

– Крестов сказал, что ему это приснилось, – он вывернулся из-за руля к Милене на 180, чтобы посмотреть, как она на это отреагирует. – И Дан такой – о да, мы уже бежим.

Она улыбнулась в ответ.

– Всё не так было. На дорогу смотри, – буркнул Родс Буяну.

– Да я тут уже с закрытыми глазами проеду. Да и искин помнит.

– Мало ли что.

Милена разглядывала пейзаж снаружи, напряженно слушала мотор и ждала, что вот сейчас что-то крякнет, и они встанут. Однако дорога обошлась без приключений.

– Приехали, – сказал Буян и мягко завернул руль.

Она вылезла наружу, оглядывая пейзаж вокруг.

Бездонное серо-голубое небо. Мертвая каменистая равнина. Впереди – каньон, трещиной уходящий в грунт. Край полого осыпался, обнажив слоистые породы: красный песчаник, пласты серого сланца.

Они подошли ближе и посмотрели вниз.

Шагах в десяти вниз по склону из слоящихся пластов торчал округлый металлический край объекта, гладкий и ещё более холодный на вид, чем пейзаж вокруг. Ниже на дне, метрах в пятнадцати внизу, в темноте лежали глыбы обвала.

Милена подошла к самому краю, оценивая спуск к непонятному предмету – щебень, камни.

Теоретически, следом могла сползти и та часть, на которой они стояли. Но сейсмодатчики показывали "зеленый", не фиксируя динамики. Это вроде бы обещало покой, хотя бы на ближайшее время.

"Сколько тут? Градусов 35–40… крутовато… А если посыпется?"

Она решилась и ступила на склон. Родс хотел остановить её, но она уже съезжала по щебню и перескакивала по камням, и наконец положила руку на объект, холодея от собственной дерзости.

"22 года в ожидании чуда – знаете, становишься импульсивным", подумала она в свое оправдание. У неё было прекрасное настроение.

Родс пробормотал проклятие и спустился за ней.

Милена водила рукой по гладкой бело-синеватой поверхности, улыбаясь.

"Какой красавчик! Кто же тебя здесь похоронил?"

Он был похож на волну жидкого металла, выплеснувшуюся из недр и застывшую. Явно холодный, твердый и тяжелый, уходит далеко в глубину. Округлый, похожий на край большого диска. И какой же гладкий! Рука не чувствовала ни малейшего сопротивления, скользя по его поверхности туда-сюда.

"Невероятно!"

Спустился Буян с тестером, но его щупы беспомощно елозили по блестящему металлу.

– С ума сойти, да? Ставим копалку? – Родс посмотрел на Милену, щурясь против солнца, словно ожидая указаний. Но она была тут только старым товарищем, а не командиром. Он аккуратно наклонился и установил спектросканер, и они втроем принялись смотреть на экран.

Склон немного дрогнул вниз – вместе с ними и этим чертовым диском. Паника кинулась в её сердце мутной волной. Но нет, показалось.

– Фу, чёрт… – испуганно выругался Буян.

– Ты чего? – проворчал Родс.

– Показалось, что падаем.

Милена удивленно посмотрела на Буяна.

– Тебе тоже?

Цифры на экране спектросканера прыгали: бор, азот… Мелькнуло "боразон", но искин опять ушел в анализ. Структура не сходилась. Алгоритм сбоил и не мог выдать заключение.

– Похоже на боразон… но не наш, – проворчал Родс. – Решётка другая.

Спектросканер так ни к чему и не пришел, и Родс убрал его, скорчив гримасу. Буян поковырял диск ещё раз.

– Ладно, ставим копалку и уходим.

Поднявшись наверх, запустили робоэскаватор. Машина загудела и стала вгрызаться в грунт, вырезая в склоне плавный спуск к диску. Родс и Буян поставили наверху переносную солнечную панель, соединили кабели, настроили автоном.

– Ладно, до утра может и поработает, – сказал Родс, критически взглянув на робота. – Надеюсь, второй раз не тряхнет. Поехали.

Милена уходила через силу, последней. Обернувшись, украдкой помахала диску, уже скрывшемуся за кромкой.

"Пока, красавчик".

…

"Мустанг" заехал в ангар. Разведчики пошли к Ветрову, Милена – в школу. Урок уже закончился, Диана начала что-то рассказывать ей о детях, Милена пыталась слушать, но не слышала. Та наконец обиделась и ушла. Милена так и осталась сидеть в классе, с блаженной улыбкой глядя на магнитную доску.

"Господи, как же это здорово".

Аония, с каждым годом всё больше казавшаяся ей захолустным тупиком миров, теперь показалась оживленным перекрёстком, на котором взад-вперёд летают корабли разных цивилизаций.

Диск стоял перед глазами, словно на фотографии.

"А где дети?" вдруг пришла беспокойная мысль. Она постучалась в интерком Ладе.

– Яромир в тетрис зависает. Владислав в конструкторе, я смотрю путешествия.

"Нет, надо это запретить, правда".

– Мам, а где папа?

– Не знаю, я же сама только приехала.

– А ты расскажешь?

Она вернулась в каюту, рассказала детям о находке, потом позанималась уроками. Потом они все вместе пошли на обед.

В столовой все уже обступили Родса и Буяна, не давая им есть.

Разведчиков осаждали вопросами, на которые у них не было ответа. То и дело звучало слово "боразон". Милена поняла, что Остад и Арей требуют разрешить им поехать самим немедленно. Это выглядело не очень умно, но она не судила их – сама только что так сделала.

– Я не дам так гонять "Мустанга"! – огрызнулся Родс. – Зачем? Завтра поедем, когда робот отработает.

Ветров поддержал его – смысла тратить ресурсы не было, надо было подождать первых результатов.

…

Вечером, когда Милена читала детям книжку, интерком вдруг коротко блипнул с эхом –это значило "срочное сообщение". И тишина без всяких сообщений. Она вздохнула и попыталась продолжить чтение – но уже не могла.

– Дочитай, пожалуйста, – попросила Яромира и пошла к Ветрову.

Нет, побежала. "Что-то случилось".

– Робот упал, – флегматично объяснил ей разведчик Руфус, когда она вошла в рубку.

В рубке столпилось человек 15 – прямо дышать было нечем. Они повторно смотрели видео, недавно переданное с камер робоэскаватора и снятое уже в густых сумерках.

К тому моменту машина прорезала в породе пологий и широкий спуск с верха обрыва до диска, и начала мерно окапывать его края. И задела ковшом диск.

В следующее мгновение изображение с камеры кувыркалось по склону вниз – вместе с робоэскаватором.

Затем её догнала увязавшаяся следом волна камней и щебня. И накрыла тьмой.

– Он его ударил, – убежденно сказал хирург Остад, убирая черные с проседью волосы с тонкого, изрезанного морщинами лица.

Арей хмыкнул, скептически выдвинув массивный подбородок и нахмурив густые чёрные брови.

– Кто кого?

– Точнее, они друг друга. Робот ударил, диск ответил.

Они молчали.

– Мой единственный робоэскаватор, – простонал боцман Симеон Бочар, рослый мужчина с лишним весом, непонятно откуда бравшимся на хлорелле.

– Такой же твой, как и мой, – проворчал черноглазый серб, лоцман Горан.

– Не ссорьтесь, мальчики-цманы, – флегматично попросила штурман Аруда и намотала огненно-рыжую прядь на тонкий пальчик, пытаясь думать.

Обоим "мальчикам" было уже хорошо за 50 и седина в бородах, но и ей самой – уже 45, так что всё было относительно верно.

– Гамаюн – какие детали, какие версии? – спросил Ветров, и все снова уставились на экран.

– Анализ завершён, – произнёс искин "Гамаюна", после высадки ставший главным кибермозгом колонии. – Данные телеметрии фиксируют аномальное ускорение робота на векторе, не соответствующем гравитации и сейсмике. Гироскопы показывают кратковременный импульс в 4,6 g, источник импульса – внешний. Заключение: воздействие эквивалентно толчку силового поля.

В рубке стало тихо. Мужчины переглядывались.

– Силовое поле, – произнес Остад. – Значит, эта штука активна. И агрессивна.

– Надо оцепить каньон, – сказал Горан. – Поставить датчики, наблюдать.

– Робота надо всё равно попробовать вытащить, – заметил Бочар. – Хотя это опасно…

Ветров кивнул, взгляд его упал на Милену. Она стояла у стены, прижав указательные пальцы к вискам, и смотрела в пустоту.

– Милена? Ты чего?

Она вздрогнула, очнувшись.

– Он не агрессивный, – сказала она. – Он просто испугался.

Все повернулись к ней.

– Просто испугался? – эхом повторил Ветров.

– Когда я... там, у каньона... – она говорила медленно, подбирая и фильтруя слова. – В общем… Он защищался. Это автоматика защиты.

Мужчины молчали. Кто-то кашлянул.

– Защищался? – усмехнулся Горан. – Он швырнул пятитонного робота, как игрушку.

– Ну и что? – Милена повернулась к нему с неожиданной горячностью. – Любое живое существо защищается, когда на него нападают. Он же не знал, что мы не враги.

– Милена, – вступил Ветров, – Это не щенок. Это неизвестный объект с силовым полем.

Она покачала головой.

– Ну да, ну да. Я просто говорю, что чувствую.

Мужчины переглянулись. Бочар покачал головой.

– Мы должны установить периметр безопасности, – без выражения сказал он. – Это протокол для любой угрозы.

– Угрозы нет, – повторила Милена. – Он только защищался. И кстати, он только оттолкнул робота. Он не виноват, что там откос, и робот упал. Он же не уничтожил его.

Родс посмотрел на нее как на помешанную, но она ответила ему таким гневным и убежденным взглядом, что он растерялся и перевел глаза на Ветрова в поисках поддержки.

Тот развел руками.

– Я ничего не хочу сейчас говорить. Мы должны помнить о безопасности. Диск надо изучать. Может, это новые ресурсы... Но с ним надо аккуратнее. Раз он такой... ранимый.

Он колебался между скепсисом и надеждой. И еще его немного смешило всё это – взволнованная дискозащитница Милена, злой испуганный Родс.

– Безумие какое-то, – пробормотал Ветров, снова глядя на экран, где не появилось ничего нового, просто чтобы уткнуть куда-то глаза.

Арей не мог стоять на месте. Он бродил по рубке, взгляд его метался между экраном и капитаном.

– Илья Михайлович, – наконец выпалил он, стукнув кулаком в ладонь, – а можно мы с Остадом прямо сейчас... ну, просто осмотрим? Я могу взять сканер, подойти осторожно...

– Арей, уже ночь, – устало сказал Ветров. – И сканер уже был. Боразон–Икс.

– Ну и что, что ночь? У нас есть прожекторы! И смотрели в одном месте, а может, надо было подвигать, и сейчас еще поверхность у него освободились. – Молодой инженер горел энтузиазмом. – Представляете, что это может быть? Новые технологии, новые материалы! Мы же не можем просто ждать!

Остад хмурился, разглядывая стоп-кадр с диском.

– А вдруг это действительно живое? – пробормотал он. – Биомеханическая структура? Симбиот? Или вообще другая форма жизни, которую мы не понимаем...

Помолчав, они начали расходиться по каютам.

…

Во вторую экспедицию, отправившуюся перед рассветом, вошли инженер Арей, врач Остад, боцман Бочар, штурман Аруда, глава разведчиков Родс. Биотехник Надя Соколова просилась шестой, хоть стоя, но Ветров запретил – мало ли что может случиться, всё надо делать штатно.

Традиционно обменявшись мнениями по поводу того, что инженеры двадцать лет не могут собрать второй вездеход, колонисты проводили "Мустанг" и разошлись по своим делам.

…

Каньон встретил вездеход тишиной. На дне из-под камней торчал ковш робоэскаватора.

Вместе с ним на дно съехала еще часть кромки, и диск обнажился еще на несколько метров, нависнув метровым выступом над склоном – да, это действительно был диск, огромная бело-голубоватая линза метров 250 в диаметре.

– Господи, – прошептал Арей. – Это же корабль.

Остад молча кивнул, не отрывая взгляд от гладкой поверхности, похожей на толстый слой стекла на заиндевевшем окне. Медик был человеком сдержанным, но его глаза горели. Радость разливалась у него в груди, опьяняя.

"Мы не одни. И даже здесь. А значит…"

– Красивый-то какой, – вырвалось у него.

Родс бросил на диск лишь взгляд и начал осторожно спускаться к роботу вниз, волоча с собой кибдомкрат.

– Родс, осторожнее! – крикнул ему Бочар. – Склон может еще раз обвалиться!

– Ничего, – откликнулся тот. – Держится пока.

Боцман стоял, смотрел на переливающийся чистым серебром артефакт и думал о чем-то большом. О вечности, о космосе, о судьбе.

– Двести пятьдесят метров, – пробормотал он, сверившись с расчетами своего искина. – Если это корабль... какой экипаж там был? Какое назначение? Разведчик?

Штурман Аруда недоверчиво щурилась, разглядывая объект. Рыжая прядь выбилась из-под шапочки на глаза, беся её, но уже до Купола не поправить.

– Слишком гладко, – сказала она. – Где швы, стыки? Это не корабль, это... не знаю.

Арей не отводил взгляда от диска.

– Главное, что это точно не наше. У этих совсем другие технологии.

Он вдруг понял, что "эти" были очень давно.

– Возраст пород? – воскликнул он и оглянулся на Аруду, по допмиссии она была геологом.

Ее взгляд скользнул по обнаженным слоям каньона – красный песчаник, серые сланцы, прожилки кварца.

– Вот эти слои, – она показала на склон. – Корабль лежит в толще древних морских отложений.

Она помолчала, открывая в искине геологическую карту региона.

– Это эпоха великих морей. Примерно двести миллионов лет назад.

Арей почувствовал, как у него перехватило дыхание.

– Двести миллионов? Тогда на Аонии еще была вода, атмосфера...

– И жизнь, – кивнула Аруда. – В морях.

Они стояли молча, пытаясь охватить умом толщу времени.

– С ума сойти. Но тогда там все разложилось внутри, – наконец сказал Остад.

– Это же металл, – возразил Арей. – Боразон. Тверже алмаза.

– Металл, да. Но там внутри – что? – Остад смотрел на диск, словно пытался просканировать его насквозь. – Двести миллионов лет... Даже если корпус выдержал, что стало с... с ними?

– Мы не попадем туда через боразон, – заметила Аруда. – Его не возьмет ничто.

– А как тогда он оттолкнул робота? – Бочар нахмурился. – Мертвые не могут создавать силовые поля. Значит, он работает.

Они молча смотрели на каньон. Каждый думал свое, но все приходили к одному выводу.

– Значит, не мертвые, – сказал Арей. – Что-то там еще живо.

– Невозможно, – покачала головой Аруда. – Никакая технология не может работать так долго. Энтропия…

– Наша не может, – возразил Остад. – А их?

Они снова замолчали. Мысль была пугающая и захватывающая одновременно. Внутри этого диска, под слоем боразона, могло скрываться что-то живое и древнее. И оно чего-то ждало.

– И что теперь? – спросил Бочар. – Будем ломиться внутрь? Получим, как тот робот.

– Да не надо нам внутрь, – ответил Остад. – Пока достаточно. Надо подождать и подумать.

Арей и Остад начали обходить диск по краю, заглядывая между металлом и породой.

– Но почему тогда оно лежало здесь, если оно настолько крутое? – спросил Бочар. – Если у них технологии на миллионы лет, в чем возникли проблемы? Тут какая-то ерунда с логикой.

Вопрос повис в воздухе.

– Может, не упали, – предположила Аруда. – Сели специально. База. Колония. Как мы.

– Тогда где они сами? – спросил Бочар. – Если корабль живой, где экипаж?

– А может, они просто спят, – ответил Остад. – Анабиоз. Ожидание. И наш робот их разбудил.

В шлемофонах раздался глухой стук, и все вздрогнули – это Родс внизу отвалил большую глыбу, накрывавшую эскаватор.

– Я понял, – обрадовался Арей. – Это робот. Искин. Люди куда-то делись. Может, погибли... а у него не было задания, что делать, и он просто ждал.

– Это тебе твой искин подсказал? – проницательно ухмыльнулся Бочар.

Арей и не думал скрывать.

– Конечно. Искин искина чует издалека.

Остад согласился:

– Логично. Корабельный искин без экипажа... Что ему делать? Программа выживания, минимальное энергопотребление, ожидание команд.

– Двести миллионов лет ожидания? – с сомнением добавила Аруда. – Даже самые продвинутые роботы не рассчитаны на такое. Ну хотя… у инопланетян…

Бочар в прострации почесал шлем, закрывавший подбородок:

– Тогда что он от нас хочет? Зачем оттолкнул робота?

– Искин ничего не хочет, – возразил Арей. – Лежит, ждёт команды. Начали трогать – оттолкнул.

– И что теперь делаем? – спросил Бочар. – Как с искином разговаривать, который старше нашей цивилизации?

– Элементарно, Ватсон, – вдруг уверенно сказал Остад. – У любого интеллекта базовая логика одинакова, неважно, сколько ему миллионов лет. Это просто принципы организации информации. Если это искин, значит, он ждет команды экипажа, людей.

– Почему людей? – спросил Бочар. – Может, это мыслящие камни.

– Потому что организованная материя принимает те формы, которые диктует ей физика данной вселенной. А она у нас одна. Все разумные существа в нашей вселенной плюс-минус человекоподобны. Это еще Ефремов понял.

– Ну, я просто спросил твое мнение.

Арей внимательно слушал.

– Значит, по-твоему, Олег, нам просто нужно... что? Представиться?

– Примерно так, – кивнул Остад. – Любой искин распознает разумное поведение. Мы не машины. Мы говорим, действуем осознанно. Он это видит.

Аруда скептически покачала головой:

– А если он решит, что мы захватчики?

– Тогда мы узнаем об этом очень быстро, – мрачно заметил Бочар, вспомнив, как робот полетел в каньон.

Остад задумался и опять возразил:

– Нет, логика искина работает иначе. У него свои задачи, инструкции. Кто знает, что он должен делать. Единственный способ узнать – установить контакт. Если контакт предусмотрен в его регламенте.

– Тогда что же мы стоим? – Арей сделал шаг к диску. – Давайте знакомиться?

– А вдруг он нас уничтожит? – сказал Бочар.

Остад посмотрел на него так, словно впервые увидел.

– Симеон, извини, что ты несёшь? Интеллект не может быть и высокоразвитым, и агрессивным. Цивилизация высокого уровня не может сформироваться на агрессивных началах. Агрессия – это инферно, которое удерживает развитие разума. Каждый шаг вверх...

– Да ладно, – досадливо перебил смутившийся боцман.

– Подождите! – крикнула Аруда, видя, что Арей подходит к диску. – А зачем ему нам представляться? Он же тут был все это время. Он все должен о нас знать за эти двадцать два года.

Остад чертыхнулся, но остановился, чтобы обдумать вопрос.

– Возможно, он не имел доступа к нам через толщу осадочных пород, – предположил он.

– Ну да, логично, – кивнул Арей. – Волны через камень проходят плохо. Особенно через такую толщу – метры песчаника и сланца. Даже наши радиосигналы туда не добрались бы.

Он задумчиво посмотрел на диск.

– Кроме сейсмических. Работа машин, взрывы при строительстве – все это вибрации.

– Значит, он мог нас слышать, – сказала Аруда. – Двадцать два года слушал, как мы живем наверху.

– И ждал, когда мы его найдем, – добавил Остад.

Арей улыбнулся:

– Ждал ли? Лежит себе и лежит. Кнопка, на которую никто не жмет.

Арей сделал еще шаг к диску, но Бочар его остановил:

– Погоди. Если он действительно нас двадцать два года слушал через породу, то знает только звуки.

Аруда задумчиво смотрела на гладкую поверхность боразона:

– А если он уже нас сканирует? Прямо сейчас? Изучает наши био-сигналы, анализирует поведение...

– Тогда главное – не делать резких движений, – пробормотал Бочар. – И думать о хорошем.

Внизу Родс закончил разбирать завал и обнаружил, что эскаватору только слегка помяло корпус – гусеницы целы, системы работают. Он перевернул машину кибдомкратом, забрался верхом, запустил и медленно поехал наверх по склону.

Все оглянулись с тревогой – а ну как сейчас диск опять что-то сделает с роботом?

– Стой там! – крикнул Бочар.

Родс кивнул, но вместо того, чтобы остановиться, свернул в сторону от диска.

– Никто меня не слушает, – проворчал боцман.

Остад подошел к диску ближе. Подвигал бровями, задумчиво "почесал" стекло шлема над головой. Аруда рассмеялась.

– Ну в общем… – начал Остад, но тут его осенила мысль. – Ты нас слышишь? Ты можешь как-то показать это? Дать сигнал, сдвинуться?

– Куда сдвинуться? – вскрикнул Бочар. – Там Родс внизу едет!

Остад опять растерялся.

– Давай я, – выступила вперед Аруда и подошла к самому краю диска.

Она постояла секунду, собираясь с мыслями, потом негромко заговорила:

– Мы земляне, с планеты Земля. Прилетели сюда на эту планету двадцать два года назад. Двадцать два местных оборота этой планеты вокруг звезды... Они немножко короче, чем наши земные, но, в общем... не важно.

Она замолчала, собираясь с мыслями.

– Что еще сказать-то? Мы строим город, мы ученые, исследователи. Мы ни на кого не хотим нападать. У нас есть дети, семьи... – Голос ее стал мягче. – Мы нашли тебя, когда здесь обвалилась часть грунта и ты стал виден...

Она сделала шаг ближе к диску и почти прошептала:

– Мы не хотим на тебя нападать, не хотим причинить вреда. Наш робот... он просто копал, он не знал... Мы хотим сотрудничать, если ты согласен. Или... или просто мирно соседствовать.

Все стояли молча, напряженно вглядываясь в гладкую поверхность боразона. Никто не дышал. Даже Родс перестал возиться с роботом и замер.

Секунды тянулись, как часы.

Диск молчал. Остаду показалось, что иней под слоем "стекла" как-то переливается или мигает на солнце. А может, просто солнце двигалось по небу, и на нем менялся рисунок отражений. Он оглянулся – светило Аонии было на своем месте.

– Может, он не понимает наш язык? – прошептал Арей.

– Вряд ли, что там понимать-то. Может, думает, – также тихо ответил Остад. – Двести миллионов лет одиночества...

Аруда все стояла у края диска, терпеливо ожидая. Мать двоих детей, она вдруг подумала, что разговаривает с испуганным недоверчивым ребенком, выросшим на улице. Надо говорить спокойно, доброжелательно, дать время.

Она решилась – и на глазах у всех подошла и положила руку на диск.

"Сейчас как даст по ней силовым полем", тоскливо подумал Бочар.

Но ничего не происходило.

Солнце Аонии уже стояло в зените. Арей посмотрел на часы в подшлемнике – в животе заурчало.

– Ладно, хватит на сегодня, – сказал Остад. – Не хочет он реагировать.

Забрали робоэскаватор и панель – они больше явно не требовались здесь – и поехали обратно.

Аруда всю дорогу молчала, растерянно смотрела в окно. Ее кружило и подташнивало – то ли от впечатлений, то ли от голода. "Надо было заправиться", пожалела она, раскаявшись за нелюбовь к надоевшей хлорелле.

В колонии их ждали с нетерпением. Пришлось несколько раз прокручивать видео и рассказывать о диске, потом отвечать на вопросы, обсуждать размеры, возраст, предположения о природе. Аруда говорила механически, мысли ее были где-то далеко.

После обеда она почувствовала адскую усталость, легла на диван в живом уголке и легко провалилась в сон, невзирая на крики детей, игравших в зарослях папоротников и монстер.

3. Первые дары

Сначала она увидела город – но не такой, какие они оставили на Земле. Башни уходили в небо тонкими иглами, между ними лились водопады света. Архитектура была словно живой – стены дышали и переливались, как поверхность воды.

Аруда увидела себя в зале молочного цвета, нависшим полупрозрачным полом над гигантским водопадом, который ниспадал в бездну. По залу были расставлены такие же молочные столы. Она сидела за одним из них.

Потом появилась компания из трех девушек и двух мужчин – вошли, вплыли, вшагнули, устроившись за другим столом, и стали обсуждать что-то.

Это были они.

Ей показалось, что они сошли с древнерусских икон, только забыли надеть свои хламиды. Высокие, почти в два раза выше людей, грациозные и сильные, с длинными руками и ногами, в свободно облегающих цветных костюмах, украшенных причудливыми переплетающимися неоновыми и металлическими узорами.

Кожа полупрозрачная, сквозь нее просвечивали голубоватые сосуды. Волосы, как жидкий металл – густые, серебристые, золотые, медные. Голоса, как благородные инструменты духового оркестра.

Они были похожи на людей, но это были не люди. Эта раса была на тысячелетия дальше человечества.

Как-то без перехода она увидела диск. Он стоял на широком, идеально ровном поле из такого же боразона – исследовательский корабль. Аэйи – так называла себя эта раса –изучали с их помощью звездные системы. Основной функцией таких дисков была ретрансляция сигнала инфоскопа, они были как бы его удалённой антенной, но были и другие функции. На Аонии этот диск проработал несколько циклов, собрал данные, следил за эволюцией. Потом остался – как наблюдатель.

Потом связь с базой прервалась. Сигналы о приёме его передач больше не приходили. Диск остался один – без задачи и цели. Просто работал в режиме минимального энергопотребления, поддерживал системы корабля, наблюдал, как меняется планета. Не ждал никого специально – просто существовал.

А потом уснул.

Место, где он остановился, начало опускаться, его затопило морем. А он всё стоял – команда поменять локацию, обычная в случае, если бы он сохранял связь с центром, не активировалась. Ни в каком действии больше не было смысла.

Наконец подрыв неподалеку, устроенный разведчиками, разбудил его. Он столкнул оставшийся метр пород, чтобы получить доступ к пространству, и начал сканировать всё вокруг. А вскоре приехали земляне.

…

Проснувшись к ужину, Аруда после недолгих сомнений рассказала о своем сне Ветрову. Тот кивнул – как оказалось, ему уже успели рассказать о похожем Остад и Бочар.

– Значит, он действительно с нами связался, – констатировал капитан. – Интересный способ коммуникации.

В следующие дни к диску ездили снова и снова. Люди задавали вопросы – каждый по своей специальности. Тот молчал, а потом люди возвращались и ночью видели сны. Древний искин предпочитал говорить с той частью их, которая была наиболее восприимчивой.

Остад, естественно, свернул на медицинские технологии. Диск показывал ему медицину аэйев – операционные коконы, где болезни устраняли в зародыше, а смерть была сознательным переходом в информационное измерение.

– Подожди, – перебила его Милена на этом месте. – Что-что? Какое измерение?

Остад озадаченно скривил губы:

– Я не знаю, как это объяснить нашими понятиями. Наше понимание смерти по сравнению с ними – довольно дикарское. Я так понял, что информация существует во времени, но само время – относительно. Мы вынуждены по нему двигаться, потому что нас принуждает энтропия, как смена состояний с выделением и рассеиванием энергии… короче, Милена, спроси у него сама, мне надо на операцию идти.

Похожие открытия диск показывал Арею. В своих навеянных снах тот наблюдал за инженерами аэйев, которые с помощью конвертеров силовых полей одним усилием мысли придавали материи нужную форму. Видел новые города, растущие из техно-ДНК, эмбрионы кораблей, рождающиеся в недрах верфей. Одним из них был и этот диск. Он открыл Арею новые технологические цепочки, Арей погрузился в них и "сошёл с ума". Во всяком случае, так вкратце объясняли его состояние помощники, приходившие за едой для него в столовую.

Бочар тоже ездил к диску. Формально у него, как завхоза, не было оснований просить этого, поэтому Ветров согласовывал его поездки с неудовольствием, и Бочар всё время придумывал для них какие-то малоубедительные поводы. На самом деле диск стал для него психологом и коучем, от которого Бочар получал уроки управления людьми как потоками энергии и динамическими системами, сотканными из сложных цепочек событий, эмоций, желаний.

Бочар просыпался с ощущением огромной силы, которая через него училась повелевать людьми. Теперь он видел колонию как живой организм со своими нервами, болевыми точками, центрами принятия решений. Его смущало, что он не знал, зачем ему это знание и что с ним делать. Но он не мог от него отказаться.

Ездила к диску и Милена. Её цели были чисто исследовательскими. Она смотрела, как взаимодействуют с диском другие люди, других профессий, сама расспрашивала искин о его мире, об аэйях, их жизни и истории, и думала над причинами исчезновения связи с ними. Задавала вереницу вопросов, не дожидаясь ответа. Слушала молчание и возвращалась в купол.

Ответы приходили ночью – в снах.

Родан побывал у диска всего один раз. Но о своем сне рассказал скомкано и больше к этому не возвращался, и к диску больше ездить не хотел. Милена не смогла добиться от него ни одного внятного слова об этом. Ей показалось, что после этого между ними пролегла какая-то невидимая трещина. Она переживала, но надеялась, что это пройдёт.

Но зато Мире Садович, которую "Гамаюн" записал к Милене для подготовки к психотерапии, диск помог с первого раза. Милена, успевшая провести с ней только одну "беседу наставника", была профессионально уязвлена. Она не догадалась, что Мира просто подавлена состоянием своего старшего друга, заменившего ей отца – Луки Ковача, который медленно умирал в хосписе в компании двух других "безнадежных".

Побывав у диска и увидев ночью свой сон, Мира на следующий день пришла в столовую спокойной.

Гибель "Стратима" отбросила их на век назад, когда люди еще не умели справляться с онкологиями. Полгода назад у Ковача начался рак, метастазы возникали то в одном месте, то в другом, и Остад не успевал их оперировать. Наконец сам Ковач сказал ему, чтобы тот остановился и дал ему умереть, и лучше без особой волокиты.

– Книгу я не написал, сына не родил, дерево тут посадить пока никаких шансов, зато дом мы построили все вместе, – грустно шептал Ковач в своей койке, заставляя Миру давиться слезами в углу. – Нечего тянуть, давайте назначим день – и адьос.

"Милена, тебя зовёт Ковач", написала ей в этот день сестра хосписа Янка Любава. Прямо во время школьного урока. "Брось всё и приходи".

Милена передала урок Диане и пришла в хоспис, оборудованный в дальнем углу корпуса С.

У его койки стояли Ветров, Остад, Горан и Мира. Медленно умиравшие на других койках Кенни Эрман и Люба Орлова повернулись к нему, насколько смогли.

– Миля, – слабым голосом произнес Ковач. – Женщина, которая вытащила меня из трутней.

– Ну прямо "вытащила", – смутилась Милена. – Ты сам вылез.

– Я бы не вылез без тебя. Это ты меня начала гонять – светотерапия, спорт… эти ваши "сеансы под куполом". Знаешь… когда мы ввосьмером собирались там, среди зелени… говорили, ели… мне кажется, только там я по-настоящему был счастлив.

Милена ободряюще улыбнулась ему, пытаясь удержать слёзы.

– А ещё теплица… – вспомнил Ковач. – Чёртова рассада… как я её ненавидел... А через неделю сам начал поливать…

– Так что это не я тебя вытащила, а система, – выдавила из себя Милена.

– Система – это мы все вместе, – тихо сказал он и посмотрел на Остада. – Ну ладно, отец. Вся семья в сборе. Давай. Благослови, капитан. Прощайте, ребята.

Посмотрел на Ветрова и напомнил:

– Мои кредиты – Мире, капитан.

– Конечно, – кивнул Ветров, мягко положив руку на его плечо. – С Богом, Лука. Передавай Оле привет, если увидишь.

– Обязательно.

…

Выйдя из хосписа, Милена и Мира обнялись и разрыдались друг другу в плечо. Так и пошли по коридору в Купол, плача в обнимку.

И только на входе, успокоившись немного, Милена спросила:

– А что тебе диск показал во сне? Можешь рассказать?

Мира посмотрела на неё и улыбнулась, вытирая слёзы.

– Он показал, что смерти нет.

Милена не поняла. Но уточнять не было сил.

4. Очарование

Столовая гудела, как в лучшие времена – оживленные голоса, смех. Люди тянулись друг к другу поделиться новостями, будто на Аонии наконец-то наступила весна.

Хотя диск продолжал говорить лишь через сны, его присутствие уже необратимо изменило колонию. Ушло давящее чувство беспросветности и тупика – впервые за годы появилось ощущение, что жизнь может измениться к лучшему. К каньону началось настоящее паломничество. Люди записывались в длинную очередь, чтобы съездить семьей, с детьми, хотя бы просто постоять у края диска, прикоснуться к "застеклённому инею", загадать сон.

Как-то вдруг все начали называть его "Снежок".

Дети возвращались притихшие, с горящими глазами, придумывали новые игры, требовали ехать снова.

Однажды утром из одиночной каюты Арея раздался вопль, который услышали колонисты, проходившие мимо на завтрак. Испуганные, они стали ломиться к нему, но он не открывал. Вызвали Бочара, он прибежал и открыл дверь своим униключом – Арей в ночной пижаме сидел за столом и лихорадочно чертил схему на планшете, ни на что не реагируя.

Затем он в той же пижаме ринулся с планшетом в ангар, где стоял полусобранный второй вездеход. Техники пытались его одеть, но он босиком бегал по усыпанному грунтом и запчастями полу, не отзываясь, и только командовал, описывая вокруг остова машины хаотичные круги.

К обеду в ангаре уже собралось пол-Купола – смотреть, как Арей с сумашедшей скоростью собирает второй вездеход. Наконец тот загудел стартером и заработал. Арей вылез из кабины пришедшим в себя и расслабленным, поулыбался на поздравления окружающих, сел "отдохнуть" в кресло у стены и отрубился. Инженеры смотрели на него с изумлением, словно он сам оказался инопланетянином.

Вскоре заметили, что Остад начал ставить диагнозы с поразительной точностью и скоростью. Ему достаточно было взглянуть на человека, и он сразу складывал в голове всё, что видел – цвет кожи, движения, мимику, осанку – и делал полный вывод. Сам он утверждал, что Снежок лишь помог ему объединить наблюдения за 22 года, в течение которых у него побывал каждый колонист.

Бочар обнаружил, что может одним словом успокаивать людей или наоборот – зажечь их энтузиазмом. Бригады под его руководством стали работать энергичнее и быстрее, споры улаживались, даже самые ленивые трутни и упрямые подростки слушали его без возражений.

– Наконец-то меня слушаются, – тихо шептал он, чуть не плача от умиления, но продолжал держать свой секрет в тайне.

Аруда водила группы разведчиков в горах с нарастающей уверенностью, всё меньше глядя на приборы. Память мест, накопленная за годы, вдруг сплавилась в одну информационную матрицу, в которой она чувствовала себя, как паук в собственной паутине.

Колония оживала на глазах.

Энтузиасты собирались у Снежка почти каждый день, благо вездеходов теперь было два. Они сидели там часами, пока индикаторы кислорода не входили в красный сектор, водили руками по гладкой поверхности, зарисовывали в блокноты мерещившиеся им узоры на боразоновой поверхности, спорили о природе древних технологий и смеялись от восторга при каждом новом предположении. Для них диск стал храмом, источником силы и надежды.

Ветров костерил всех за перерасход энергии, тратившейся на зарядку аккумуляторов и регенерацию воздуха. Но людей было не остановить. Они работали в теплицах с вниманием, умом и энтузиазмом – впервые за много лет поднялись сочные побеги, хлорелла росла быстрее и гуще, грибные культуры росли мощно. Группа Соколовой секвенировала новые штаммы, которые наконец улучшили вкус – в один день некофе стал почти приятным, с легкой ореховой ноткой вместо привычной горечи ржавчины.

Но сама Надя, глядя на таблицы, продолжала хмуриться.

– Это всё не то, – бормотала она, сверяя данные. – В замкнутой системе энтропия должна нарастать. Это всё наркотики какие-то.

45-летняя датчанка Лия Андерсен, чистившая биореактор, пожала плечами:

– А информацию от Снежка ты не учитываешь?

– Он разомкнул систему? – переспросила Надя и скептически поморщилась. – Информация не даёт энергии. Она только открывает её резервы. Но и они когда-то закончатся. Мы всё равно все умрём.

Лия вытерла пот со лба и улыбнулась.

– Но позже, Надя. Чуть позже.

Надя кивнула и вернулась к вычислениям, бормоча:

– И может, спасатели успеют к нам до того, как мы умрём. Или к нашим детям.

– А может, там будут красавчики-мужчины, и они просто к нам присоединятся, – мечтательно промурлыкала молчавшая всё это время Мата Ани, и все трое рассмеялись.

Почти все техники ездили к Снежку советоваться по поводу своих рабочих проблем, и почти все получили сны с инструкциями, что делать – и каждый свои. После долгого спора техники созвали вече, чтобы решить, чей проект внедрять. А вече постановило – на каждом из фильтров установить свой проект, чтобы потом сравнить. Поначалу казалось, что победил проект Мики – его насос качал самую чистую воду без перебоев. Однако потом у других вариантов выявились свои преимущества – одни меньше тратили энергию, другие экономили фильтры. В итоге оставили все.

В куполе стало заметно теплее, свет горел ровно, без скачков. Ветров не мог поверить своим глазам – батареи начали давать чуть больше энергии. На 0,2% больше, но это всё равно противоречило всем законам. Подумал было, что виновато солнце, но уровень излучения не вырос.

– Надя, ты случайно не брала энтропию? – в шутку спросил он у Соколовой на обеде.

Но та лишь покраснела под общий смех.

Острее всего перемены почувствовались в подростковой среде колонии. Молодежь томилась в очереди к диску, при этом всегда оказываясь в конце списка, как бесполезные экскурсанты. Приоритет отдавался взрослым специалистам – инженерам, медикам, биотехникам, которые ехали к искину с конкретными техническими вопросами. Даже "трутней" постепенно перетаскали к диску всех по одному – в терапевтических целях, и на некоторых это подействовало. Но подросткам доставались лишь крохи – раз в неделю их собирали группой и везли на полчаса "для ознакомления".

– Несправедливо, – бурчал Арсений Крестов, четырнадцатилетний сын геолога, сидя в брошенном техническом отсеке со своей компанией. – У нас тоже есть важные вопросы.

– Какие? – усмехнулась Вера Долгова, не отрываясь от рисования на планшете. – "Почему Норкина на меня не смотрит?"

Подростки засмеялись, но смех вышел горьким. Они действительно не знали, что спрашивать у космического разума. Какую профессию выбрать в колонии из трехсот человек – техник по очистке, фермер на хлорелле? На ком жениться из трех доступных вариантов – как дядя Остад скажет? Как прожить интересную жизнь в куполе диаметром двести метров, не стать трутнем и не выпилиться?

Но Снежок не слушал их слова, он слушал их подсознание, улавливал подавленные мечты и страхи. И отвечал через сны – странные, яркие, переворачивающие мир с нок на голову… или наоборот.

Первая ударная волна снов накрыла влюбленных. Пятнадцатилетний доходяга Петя Новиков, тайно и безответно вздыхавший по Вере, вдруг увидел себя через десять лет –известным на пол-галактики художником миров, создающим для своей любимой девушки симфонии звёздного света. Близнецы Рыбины, вдвоем влюбленные в недоступную старшеклассницу Нину, во сне превратились в киборг-бойцов Робоктагона, сойдясь в эпическом поединке за ее сердце на фоне колец Сатурна.

Диск вытащил в их сознание чувства, которых они стеснялись, и сделал вдруг космически значимыми. Дима Зитц начал писать стихи – поначалу корявые, но они всё равно требовали читать себя слушателям, не считаясь с его застенчивостью; он ломал себя, выслушивал фальшивые дружеские похвалы, краснел и писал новые – лучше. Вера начала рисовать фантастические пейзажи, увиденные во снах – это были реальные пейзажи других планет… во всяком случае, так ей сказал "Снежок". Но не верить не было причин.

Были и другие "открытия". Снежок убедил вошедшую в возраст невесты Машу Тихе признаться матери, что она влюблена в Колю Рыбина, чем вызвала скандал – их семьи планировали другие союзы. Но вдруг выяснилось, что молодые люди были совсем этому не рады, и удалось избежать худшего.

Вторая волна снов принесла видения величия. Яромир увидел себя Великим Хронистом, ищущим общие законы в истории цивилизаций в разных мирах. Арсений решил работать над технологией терраформирования планет в цветущие сады. Вера начала изучать проект новой органической формы жизни на основе симбиоза бактерий, способных жить в условиях Аонии.

Родители, однако, видели во всем этом лишь детские увлечения, далекие от реальных потребностей колонии. Не находя понимания, дети приходили жаловаться к Милене. Та слушала, думала, и пыталась остаться где-то посередине.

– Мы должны строить корабли из живой материи, – со смешной горячностью говорил Коля Рыбин за завтраком, забыв о хлор-каше. – Они будут расти, как деревья, и думать, как люди.

– Хватит бредить, – не выдержал его отец Игнат. – Думай, как работать механиком, как я. Витаешь в каких-то облаках, а нам надо поддерживать колонию, пока не прилетят спасатели.

Но подростки уже не могли остановиться. Они собирались тайно, делились видениями, строили планы. В заброшенном техотсеке возник подпольный "Клуб искателей" – те, кто понял послание диска. Они учились с удвоенной энергией, читали все доступные файлы в библиотеке, спорили до хрипоты о природе вселенной, материи и пространства.

И рвались к Снежку.

Сначала чаще упрашивали взрослых брать их с собой. Потом начали придумывать поводы. Но взрослые слушали их с улыбкой, и детям приходилось ждать слишком долго. Наконец у них созрел план.

– Завтра ночью, – шепотом говорил Арсений в темном углу технического отсека. – Родители уснут. Код от ангара я подсмотрел. Ключи от "Мустанга" висят на стене.

– Это безумие, – покачала головой Вера. – Нас поймают.

– И что? – огрызнулся Петя. – Посадят в карцер? Зато мы наконец нормально пообщаемся с ним. Без взрослых, без ограничений по времени. Каждый сможет высказать и подумать всё, о чем хочет.

Маша молчала, но ее глаза горели решимостью. Близнецы переглянулись и кивнули.

План провалился. Дежурный техник заметил движение в ангаре и поднял тревогу. Подростков поймали, когда они пытались запустить двигатель. Скандал был грандиозный.

Но через неделю пятеро других попытались дойти пешком. Ушли до рассвета, оставив записку: "Мы не можем ждать, пока вырастем". Неподготовленные к марш-броскам по пустыне, быстро устали, растратили кислород. Их нашли через четыре часа – скафандры уже показывали критический остаток воздуха, а до каньона оставалось еще двенадцать километров.

Вече собралось экстренно. Родители требовали полного запрета на доступ несовершеннолетних к диску.

– Он сводит их с ума! – кричала Ирина Крестова. – Арсений был нормальным мальчиком, а теперь бредит галактическими империями!

– Они могли погибнуть, – вторила ей Светлана Рыбина. – Это массовый психоз.

Милена слушала молча, потом встала:

– Дайте мне день. Я выясню ситуацию, потом предложу решение.

Она поехала к каньону вдвоем с Родсом. Долго стояли у края, собираясь с мыслями.

– Пойду там гляну, – наконец крякнул разведчик и ушел в другую сторону, оставив её с диском наедине.

– Они же дети, – наконец сказала она Снежку. – Ты же сводишь их с ума. Зачем?

У нее не было больше вопросов. Она повернулась и пошла обратно.

– Дан, поехали.

Ответ неожиданно пришел уже по пути домой, мягкой волной мыслеобразов, складывавшихся в общую нить:

Их родители. Будущее этих детей. Инженер-механик, инженер-техник, биохимик, уборщица. Выбор партнера. Рождение детей по графику. Деградация колонии. Смерть от тоски или болезней в 40-50 лет, пока корабль спасателей приближается к Аонии. Весь горизонт мыслей – выжить, чтобы сбежать отсюда.

Снежок впервые обращался к ней так – почти напрямую.

"Спасибо, что не стал ждать снов! Ты… Но твои видения для них оторваны от реальности. Они не могут стать теми, кого ты им показываешь. Может, и никогда не смогут", – возразила она мысленно.

Просто настройка. Не быстро. Они не могут – здесь и сейчас. Но если забудут, как мечтать, умрут быстрее. Творческое безумие безумно лишь в узкой оптике. В широкой – это устойчивость к отчаянию и стагнации. Колония выживет физически, если не умрёт психологически.

Милена не отвечала, понимая его правоту.

Твой сын видит себя летописцем миров. Да, это выглядит как детская мания величия – для вас, взрослых. А для него это просто когнитивный охват темы в первом приближении. Он не может точнее. Он будет взрослеть, учиться и уточнять свою цель. Может, он и не станет таким, может, вообще передумает. Но вы, отучая его мечтать о великом, ломаете его способность когнитивного проектирования.

Вездеход, трясясь, обогнул последний поворот у скалы. Впереди показался Купол.

"Они рвутся к тебе. Готовы рисковать жизнью", – подумала она диску напоследок. Просто как факт.

Они впервые в жизни почувствовали желание жить. Вы не смогли дать им это чувство. Вы сами потеряли его.

Она вернулась на вече и предложила создать "Программу передовых исследований". Вот так, по-взрослому. Перестать смотреть на подростков, как на бесполезных детей, мающихся от безделья. Начать относиться к мечте как к одному из фронтов работ. Раз в неделю – полноценная двухчасовая поездка к диску для группы подростков. Но с условием: они должны работать над этим, как настоящие учёные. Вести дневники, обсуждать с куратором (естественно, Милена им и стала), учиться различать тенденции и выбирать оптимальные направления.

– Пусть мечтают о звездах, – сказала она родителям. – Мечта – это серьёзно.

Преодолев родительский скепсис, вече согласилось. Ветров недовольно вздохнул, увидев новые расходы, но подписал проект.

Так появился "Клуб мечтателей". Милена учила их не просто грезить, но и воплощать. Яромир начал вести подробную пси-хронику колонии, записывая мечты, страхи, надежды людей и выводя общие закономерности. Арсений собрал кружок молодых инженеров и начал проект усовершенствования системы генерации воздуха. Вера организовала выставку "Аония будущего" – подростки описывали планету через сто лет.

Посмотрев на это другими глазами, начали мечтать и взрослые – о новых куполах, о настоящих школах с большими классами, о детях, которые будут жить в домах, а не в тесных каютах. Старики и молодые строили планы на десятилетия вперед.

И только Ветров оставался напряженно спокоен, наблюдая за всеобщей эйфорией с явной долей скепсиса.

– Надейся на худшее, а лучшее само придет, – пояснил он Милене свое настроение, когда она зашла спросить о причинах его мрачноватого вида.

– Наверное, не "надейся", а "рассчитывай"? – осторожно уточнила она.

– Надейся, – повторил Ветров. – Это очень старая пословица. Некофе будешь?

5. Тени

Сначала это казалось мелкой побочкой – смущенные улыбки, усталость, странные жалобы. Но вскоре Милена поняла, что действительно начался кризис.

Снежок учил приходящих к нему всему подряд, как библиотека, которая выдает любые книги всем желающим, не глядя на возраст и состояние. Он не видел границ между добром и злом, между полезным и разрушительным. Он просто отвечал на вопросы, о которых думали, но не задавали, и получалось, что он лепил из людей то, чем они хотели стать, но боялись признаться даже самим себе.

Те, кто получил особые способности – "дары" – начали меняться. Сначала незаметно – небольшие сдвиги в поведении, новые привычки, новые взгляды. Но постепенно изменения углублялись, становились радикальнее.

Снежок усиливал то, чего они стеснялись и пытались скрыть от окружающих, а часто и от себя самих. Жажду власти. Презрение к слабым. Желание быть особенными, избранными, выше других.

В колонии начали шептаться. Одаренные все чаще держались особняком, общались преимущественно друг с другом. В их взглядах появилась отстраненность, они смотрели на обычных людей словно сквозь невидимую стену.

Остальные колонисты чувствовали это изменение. Разговоры в столовой стихали, когда появлялся кто-то из одаренных. Люди избегали их взглядов, отводили глаза. А вскоре само собой получилось, что одаренные и "бездарные" начали садиться по разные стороны от прохода, делившего столовую на две большие части.

Снежок продолжал учить, как будто безразличный к последствиям. Милена почувствовала, что происходит нечто странное, но не смогла добиться от него ответа.

Остад менялся на глазах. Все 22 года он был для всех, как отец родной, всегда участливый и добрый. А теперь реагировал на жалобы всё более холодно, с растущим раздражением. Смотрел на людей равнодушным взглядом, будто оценивал, кто из них полезен, а кто – нет.

На просьбы о помощи реагировал коротко:

– Кашель – это не страшно. Температура ниже сорока? Здоров. Пневмонии у нас нет.

Порой подшучивал, но в голосе сквозила злость:

– Будь у вас гены покрепче, не таскались бы ко мне каждую неделю.

Иногда даже жестил:

– Мы все умрём. Тут ничего страшного, смерть – это просто переход в другую систему координат.

Стал чаще рассуждать о генах и наследственности, как о главном смысле человеческой истории.

– Хватит уже размножаться как тупые кролики, – заявил он на очередном медицинском совете, обсуждая очередную беременность, и ткнул в 3D-снимок эмбриона. – Что вот это такое? Надо абортировать и запретить им это повторять. Нам нужен генетический отбор. Контроль деторождения. Мы тратим бешеные ресурсы на редактирование. Надо думать, потом зачинать, а не редактировать потом.

Напуганная фельдшер Лия попыталась возразить:

– Олег, мы же не убили ни одного ребенка за всё время, это же...

– "Это же" что? – резко перебил Остад. – Неэтично? Мы живем в куполе, триста человек, на грани вымирания. Это этично? Какая этика?! Каждый ребенок с генетическими проблемами – это приговор нам. Нельзя тратить ресурсы на ошибки.

Он встал, прошелся по небольшому кабинету.

– Некоторые пары вообще не должны иметь детей. У нас нет лишних ресурсов.

– Ты предлагаешь запретить...

– Я предлагаю думать головой! – Остад повысил голос. – Новые условия – новая этика. На Земле можно было позволить себе гуманизм без разбора. Здесь у нас нет возможности. Нужны сильнейшие.

Присутствующие переглядывались. Логика Остада была железной, аргументы убедительными. Но при этом противоречили основам этики.

– Если мы не начнем думать о качестве потомства, – продолжал медик, – через пару поколений у нас будет куча больных детей и никого, кто способен работать. Понятно? Что, опять на вече пойдём, препираться два дня?

Аруда больше не использовала приборы и активно саботировала их применение другими. Компасы исчезали из рюкзаков перед выходом, навигаторы "случайно" падали и разбивались, GPS-маяки на вездеходах оказывались отключенными.

В какой-то раз техники отказались чинить оборудование.

– Это саботаж! – в гневе выкрикнул Ставр в лицо Аруде, но она лишь холодно улыбнулась:

– Это очки и костыли. Пора снять их и учиться видеть мир по-настоящему.

Она стала прокладывать маршруты через заведомо опасные участки, явно наслаждаясь опасностью – неустойчивые склоны после недавних толчков, зоны активных осыпей, места, где фиксировали подвижки грунта. Когда ей показывали данные сейсмографов, она только усмехалась:

– Мне нужны новые планки, и я их беру. Либо доверьтесь мне, либо сидите в куполе. Каждому своё.

Хуже всего было то, что она словно нарочно подталкивала людей к грани катастрофы. Водила группы по самому краю обрывов, останавливалась в двух шагах от осыпающегося склона:

– Видите? Я же вижу – здесь безопасно.

Во время последней экспедиции она села за руль "Каршипа" и завезла разведгруппу в каньон, где эхолокация показывала пустоты в породе. Стены могли обрушиться в любой момент. Когда Родс попытался включить ультразвуковой сканер, Аруда выхватила прибор и швырнула его на пол вездехода.

– Не надоело это пищание? – выкрикнула она. – Я веду вас безопасной дорогой!

– Ты больная, – не выдержал он. – Ты свихнулась со своим даром. Ты издеваешься над теми, кто не видит.

– Это ваши проблемы! – в ярости прошипела она. – Значит, ищите другую работу!

Вездеход прошел каньон благополучно, но все возвращались с ощущением, что играли в русскую рулетку. Аруда сияла от триумфа, даря хмурому Родсу презрительные улыбки – она получила еще одно доказательство своего превосходства.

Люди стали бояться попадать с ней в дежурства. Но она оставалась главным штурманом колонии, и – пока что – не довела никого до беды.

Горан Петрович исхудал, как тень. Под глазами пролегли темные круги, руки дрожали от недосыпа.

– Машины со мной разговаривают, – сказал он однажды Родану в мастерской. – Я не могу выключить этот хор. Всё жужжит, стонет, поет. Даже когда выключено, они словно жалуются шепотом.

Родан недоверчиво посмотрел на него. Горан указал на генератор в углу:

– Вот он. Слышишь? Подшипник на третьем валу. Дня через три заклинит. А там... – он показал на водяную помпу, – подтекает клапан. Приборы не покажут. Но я чувствую, что там мокро на корпусе клапана, как…

Он погладил что-то пальцами в воздухе и запнулся.

Родан ничего не сказал, но потом проверил – Горан был прав в обоих случаях.

Его дар превратился для него в проклятие. Он слышал каждый узел, каждую трещину в трубах. Каждую разбалансировку в центрифугах чувствовал, как аритмию в своем сердце – только теперь их у него были сотни. Купол стал для него гигантским оркестром – скрипы, вибрации, посторонние звуки, которых не должно было быть, но каждое из которых могло значить что-то важное.

– Хуже всего ночью, – сказал он Милене. – Днем работаю, отвлекаюсь. А ночью лежишь… Тишина, а в уши долбит вот это… симфония поломок. Там фильтр, тут обмотка у мотора, там прокладка...

Он перестал спать дома – устраивался прямо в мастерской, среди постоянного шума работающих механизмов. Там хотя бы не было контраста между тишиной и "голосами" машин.

– Может, попросить Остада сделать что-то от бессонницы? – предложила Милена.

Горан горько усмехнулся:

– Он скажет, что у меня дефект гена. Таблетки заглушают… на полчаса. Потом просыпаешься – и вот это опять. Такое чувство, короче, что Снежок настроил мой мозг на частоту техники. Без выключателя.

– А ты говорил ему? – спросила Милена.

Горан задумался, странно промолчал, поводил бровями.

– Не понимаю, Горан. Ты объяснил ему проблему?

Горан посмотрел на неё и резко перевел тему:

– Как дела у детей, лучше скажи? Яромир все еще хочет стать хронистом?

Милена скривилась.

– Горан. Если Снежок может помочь...

– Слушай, забыл – мне нужно проверить компрессоры в третьем секторе, – перебил он и начал собирать инструменты.

– Ты уходишь от ответа!

– Какого ответа? – Горан не смотрел ей в глаза. – Все нормально... Устал немного.

Милена разозлилась. Горан что-то скрывал – либо Снежок отказывался ему помочь, либо он по какой-то причине не хотел его просить.

– Горан, стой! Ты меня за дуру держишь? – почти крикнула она ему, уже стоящему в дверях. – Ты мучаешься, а когда я предлагаю решение, ведешь себя как...

– Как что? – спокойно спросил он.

– Как будто боишься его.

Горан схватил ящик с инструментами и направился к выходу:

– Дела у меня. Потом поговорим.

Милена осталась одна в мастерской, кипя от бешенства и бессилия.

Что происходит?

…

Ольга Тихе начала видеть загрязнение везде. Даже крошка на столе вызывала у нее приступ паники. Она заставляла людей мыть руки по пять раз подряд, тратить драгоценную воду на уборку незначительных загрязнений.

– Видите эту пыль? – показывала она на едва заметный налет. – Она попадет в легкие, оттуда в кровь, потом в мозг. Немедленно смыть!

Запретила пить из одного стакана дважды, требовала стерилизовать посуду после каждого использования. Люди тратили часы на бессмысленную уборку, расходуя воду и моющие средства, которых и без того не хватало.

Милена нашла Остада в медблоке, где он перебирал запасы лекарств.

– Олег, с Ольгой что-то не так. Эта одержимость чистотой...

– Знаю, – перебил он, не поднимая головы. – Классическое ОКР. Обсессивно-компульсивное расстройство.

– Тогда лечи ее!

Остад отложил ампулу и посмотрел на Милену:

– Она не считает себя больной. Для нее это сверхспособность, которая помогает видеть опасности. Отчасти она права – ее "чутье" действительно есть.

– Но за это...

– Цена неприемлемая, согласен. Она измучила себя и окружающих. Но она дееспособна, формально не представляет опасности для других. Без ее согласия я не могу её лечить.

Милена развела руками:

– Значит, будем смотреть, как она сходит с ума?

– Будем ждать, пока сама попросит помощи, – ответил Остад, взвешивая каждое слово. – Или… пока ее поведение не станет представлять явную угрозу. Тогда комиссия примет решение о принудительном лечении.

Он вздохнул:

– Милена, я врач, не диктатор. Люди имеют право на ошибки. Пока они не угрожают другим. Ольга угрожает?

Но аномальный расход воды на мониторах увидел Ветров. Он не сразу понял причину. Утечек не было, системы работали нормально, но потребление выросло на тридцать процентов.

Разобравшись в ситуации, капитан вызвал Тихе к себе, позвав и Милену для подстраховки. Разговор был коротким и жестким.

– Прекратить немедленно, – сказал он. – У нас нет ресурса на твои фобии.

– Это не фобии! – возмутилась она. – Это санитарная безопасность колонии!

– Это мания, – отрезал Ветров.

Милена наблюдала за их спором и вдруг осознала поразительный факт: Ветров до сих пор ни разу не был у диска. Когда Тихе ушла, в бессильной ярости попытавшись хлопнуть дверью, она подошла к нему:

– Илья, ты же не ездил к диску? Почему? Там уже были все, кроме тебя.

Ветров растянул губы в искусственной улыбке:

– Кто-то должен остаться "контрольной группой". Наблюдать за вами со стороны.

Милена почувствовала смесь уважения и страха.

– Ты тоже что-то видишь? – тихо спросила она.

– То, что меня не радует, – ответил Ветров.

Боцман Симеон Бочар вообще стал другим человеком. Раньше строгий, но справедливый старший по хозяйству, теперь он превратился в деспота. Вокруг него образовался круг людей, которым явно нравилось выполнять его указания без вопросов. Из этих добровольных подчиненных он собрал свою микроавтократию, в которой правил единолично.

Его голос приобрел командные интонации – резкие, не терпящие возражений. Он раздавал приказы всем, включая людей, которые формально ему не подчинялись:

– Принеси мне воды.

– Ну как прошел день? Давай подробно.

– Прочитай вслух, чтобы все слышали.

Он явно наслаждался новой властью. Его дар действовал почти на всех – люди ловили себя на том, что автоматически выполняют его команды, даже если внутренне сопротивляются.

Слабовольные тянулись к Бочару все активнее. В его жесткости они находили опору, освобождение от необходимости принимать решения. В столовой, в коридорах, на собраниях Симеон говорил все громче и увереннее, создавая вокруг себя атмосферу беспрекословного подчинения. Его всегда окружали его "подчиненные", словно оболочка – ядро.

…

В детском уголке столовой старая Серафима рассказывала сказку группе малышей от четырех до восьми лет. Седые волосы аккуратно заплетены в косу, очки постоянно сползали на кончик носа. Она любила литературу и теперь стала сказочницей для детской группы.

– И тогда Иван-царевич понял, – говорила она, – что золотые яблоки – волшебные. Кто съест – станет сильным и богатым, но может забыть, что такое доброта.

Маленькая Лада внимательно слушала, широко раскрыв глаза. Петя дремал. Мишка рисовал в блокноте яблоки – желтые, красивые.

– Как дядя Симеон? – внезапно спросил он, подняв голову.

…

Арей превратился в одержимого создателя оружия. Построив станок металлополимеров, он начал делать вещи, которых колония не видела никогда за все двадцать два года. Механизмы с лязгающими затворами и пружинами резко выкидывали заточенные гвозди, втыкавшиеся в пластик. Зрители вздрагивали от испуга, Арей хохотал, но тут же разочарованно кривился, бормоча "железо не пробьёт…".

– Мы должны быть готовы к вторженю, – твердил он, когда его спрашивали о назначении гвоздемётов.

– Какому вторжению? – недоумевали люди. – Планета необитаема.

– А если прилетят другие? – парировал Арей. – Если найдут нас? Что тогда?

Но по его глазам было видно – оправдания звучат фальшиво даже для него самого. Ему просто нравился процесс. Точная работа механизмов, лязг и запах металла. Он часами просматривал архивные фильмы Земли, на повторе, в замедленной съемке изучая работу пистолетов, автоматов, артиллерийских орудий.

Особенно его завораживали документальные фильмы о войнах. Арей изучал военную технику с маниакальной дотошностью.

– Кто тебя Ареем-то назвал? – не выдержала в один момент Милена, слушая его горячечный монолог в столовой.

– Папа, – ответил он после торжественной паузы.

"Ах да, точно". Она вспомнила и всё поняла.

Когда Ветров потребовал прекратить изготовление оружия, Арей ответил вызывающе:

– Это инструменты выживания. Если ты против, значит, не понимаешь реальных угроз. Это странно для капитана.

– Каких угроз? – устало спросил Ветров, презрительно разглядывая выскочку.

– Тех, которые ты пока не видишь, – загадочно ответил молодой инженер.

Ветров подумал, что Арей сам не видит реальной угрозы получить по башке и пойти в карцер. Но решил ещё подождать.

…

Самая драматичная перемена случилась с юной начальницей биолабы.

Все привыкли к тому, что Надя была невзрачной сутулой ботаничкой, страдающей застенчивостью. Милена пыталась сыграть с ней в "старшую сестру" и вытащить из толстой раковины, но после нескольких попыток плюнула и сдалась.

Но после очередной поездки к диску Надя превратилась в другого человека.

Вернувшись, она прошла прямо в свою каюту, закрыла дверь и долго стояла перед зеркалом. Просто смотрела, впервые за двадцать лет не отводя взгляд.

Сняла очки – оказалось, нормально видит и без них. Диск то ли поправил её зрение, то ли просто убрал зависимость от стёкол, за которыми она пряталась. Распустила тёмные волосы – они оказались длинными и густыми, вьющимися мягкими волнами. Выпрямила спину, расправила плечи.

В зеркале смотрела на неё незнакомая женщина. Тонкая, хрупкая. С огромными глазами и точёными чертами лица.

"Я красивая", – подумала она с изумлением. "Я всегда была красивой!"

Двадцать лет в панцире. Двадцать лет страха она пряталась под мешковатыми халатами, за стёклами очков, за биореакторами и микроскопами лаборатории.

А теперь что-то внутри сломалось... или наоборот, срослось.

На следующий день она потратила кучу кредитов на комбинезон из старых запасов со склада – облегающий, подчёркивающий фигуру. Сделала себе подводку для глаз из подручных средств, чуть подкрасила губы самодельной помадой, придумав рецепты на ходу.

Когда она вошла в столовую, разговоры стихли. Мужчины провожали её взглядами. Женщины переглядывались, подмигивали ей, показывали лайки, потом восхищенно поздравляли в курилке. А она не смущалась и не краснела больше – спокойно улыбалась, принимая как должное, и не слишком важное. Самое важное, чувствовала она, впереди.

Стала появляться в общих зонах, заговаривать с людьми, спрашивать об их жизни.

Перемена произвела эффект разорвавшейся бомбы. Мужчины, которые раньше ее не замечали, теперь теряли дар речи и провожали взглядами. Даже женатые.

Надя не думала о том, что может быть дальше. Этому она не училась, да и не у кого было этому учиться в колонии.

Дальше начались проблемы, которых не ждала не только она.

Геолог Иван Крестов увидел в ней полную противоположность своей жене – хрупкую, доверчивую, увлечённую знаниями. Его начало тянуть к ней, словно магнитом. Он понимал, чем это чревато, но уговаривал себя, что… "Ничего страшного. Просто поговорить. Пообщаться".

– Смотри, – показал он ей в школьном музее серый камешек с металлическими вкраплениями. – Пирит. Это я привез, тут ущелье недалеко. Представляешь, миллионы лет назад здесь было море. Серобактерии жили на дне, умирали, и сера из их тел соединялась с железом... И эти кристаллы могут превращаться в золото!

Конечно, он не просто так это начал, но Надежда, задумчиво смотревшая на схему биоценоза – Милена попросила помочь с обустройством класса – вдруг взяла камень и посмотрела на него с удивлением, нечаянно коснувшись руки Ивана (а он подумал – может, не совсем нечаянно):

– Но золото же химически неактивно… и вообще, это ведь совсем другой элемент?

Иван понял свою ошибку и рассмеялся:

– Не то сказал. Не сера превращается в золото, а золото осаждается. Ионы золота приходят с горячими растворами, текущими сквозь породу, оседают на кристаллах пирита, как на матрице, замещают серу.

– А почему золоту нужна эта матрица? – Надя вцепилась в свежую добычу для мозга. – Что привлекает ионы золота в пирите, почему они останавливаются?

– Пирит – идеальная ловушка для них. Его решётка нестабильна, там полно микротрещин, поверхностей, где сера легко отдаёт электроны. А ионы золота берут их и восстанавливаются, становятся нейтральным металлом и осаждаются атомами. Можно сказать, пирит притягивает золото электрически, делает его металлом. Без него золото бы так и осталось растворённым в горячем флюиде, микрограммы на тонну.

Иван вдруг сам почувствовал себя тем самым растворённым золотом – рассеянно блуждающим в породе, пока не встречает решётку, в которой можно осесть. Вопросы Нади впервые за долгие годы напомнили ему, что геология — не мёртвая механика, а тоже форма жизни. И он – не паталогоанатом, а тоже своего рода биолог, только другого мира.

Они проговорили в классе до ужина, сломав себе все графики и начав вызывать удивленные взгляды, и только потом заставили себя разойтись.

"Влюбился, чёртов старый дурак, влюбился", клял себя Крестов, бредя с ужина в свою каюту. Он был пьян без вина – и чувствовал себя так, словно весь его прежний мир рушился… наконец-то за долгие годы стало свежо, как в молодости, и хотелось самому поддать ногой, чтобы этот старый мир рухнул скорее. Он уже был готов разойтись с женой, искренне возненавидев её за то, что за все годы рядом она не проявила к его делу и тысячной доли интереса, который увидел у Нади.

Беда была в том, чего он не знал — и, скажи ему это в глаза, всё равно бы не понял: Наде интересен был не он. И даже не геология.

Девушка, всю свою короткую жизнь проведшая с хлореллой, учившаяся у неё азам жизни, просто наслаждалась, наблюдая, как меняется взрослый и уставший мужчина, реагируя на её интерес к нему и к его делу. Как хлорелла – на свет и богатую питательную среду.

И если Крестов больше думать ни о ком не мог, то Надя забыла о нём, едва переключилась на следующего "мужчину-хлореллу".

Механик Игнат Рыбин все свои 48 лет считал, что его работа – просто грязная, неблагодарная возня с трубами и моторами. Так бы и прожил всю жизнь, недовольный сам не зная чем, если бы Надя не решила выбрать его следующим объектом исследований.

Она неторопливо вошла в их отсек и начала опрашивать всех одного за другим, объяснив, что ей "нужна новая информация", не поясняя, какая. Опросив двоих по паре минут, она остановилась на Рыбине, что-то почувствовав – неудовлетворенность? – и заставила его рассказывать о ремонте насосов.

Рыбин, сперва смущённый её вниманием, говорил всё увереннее:

– Насосы старые, перегреваются. Чтобы не сожгло подшипники, нужно давать им передышку, иначе металл устает. Мы чередуем давление – импульс, пауза, импульс. Износ всё равно идёт, но система живёт дольше.

Надя кивнула – её глаза засветились.

– Смотри, это же как сердцебиение, – тихо сказала она. – Или дыхание. Сокращение, расслабление, обмен.

Он замолчал, впервые подумав, что его насосы "дышат".

– Ну… интересно, – пробормотал он.

– Во всём живом есть пульс, – задумчиво сказала Надя, сверля взглядом полуразобранный насос в попытке соотнести его детали с органами живых существ. – Оно пульсирует. И не только в сердце – дыхание, клетки, нервные импульсы. Во всём есть свой пульс.

Игнат помолчал, хмыкнул:

– И ещё смазка важна. Без неё любая пара трения сгорит – металл по металлу... Надо следить, чтобы плёнка не рвалась, чтобы оставался тонкий слой.

Он задумался и добавил:

– Слишком много смазки тоже плохо – сопротивление растёт, мешает отводу тепла. Подшипники захлёбываются, трение парадоксально увеличивается.

– В биологии аналогично, – кивнула Надя. – Слишком много жидкости, гормонов, ферментов – плохо… нарушает баланс, мешает обмену. Любая система лучше всего работает в узком диапазоне… где действительно "тонко".

Она тихо рассмеялась, возбужденная радостью узнавания общих законов в разном. Игнат не понял её радости, но осторожно отнёс на свой счёт.

Программист Ким Алданов был законченным холостяком, который общался больше с искинами, чем с людьми. Надя попросила его объяснить, как работают алгоритмы оптимизации биореакторов, пришла с планшетом, записывала, задавала вопросы. Он сначала не поверил, что она действительно хочет понять принцип фрактального итерационного цикла.

– Конечно. Это же так красиво! – сверкнула она глазами, нечаянно угадав его собственные мысли об этом принципе. Его вдруг обдало веером чувств, которые, пожалуй, до сих пор были ему знакомы ещё меньше, чем ей.

Каждый получал то, чего был лишён.

Надя манипулировала мужчинами, но не как женщина, а как учёный – или, вернее, в ней объединилось и то, и другое. Она восхищалась ими, как когда-то их мамы восхищались их первыми шагами и первыми словами. Когда дети превращались в мужчин, окружающие почему-то решали, что восхищение им больше не нужно. Надя этого не знала. Как ученый, она радовалась жизни во всём, и никто бы не понял на месте Ивана, Игната и Кима, чем именно.

Вскоре она поняла, что рождает в их сердцах нечто большее. Но, увлеченная интересом учёного, не остановилась.

…

Её "подопытные" мужчины начали задерживаться у её стола в столовой, искать поводы для встреч и разговоров. Как дети, хвастались своими достижениями, чинили её оборудование и вообще всё подряд в биолаборатории, приносили вкусняшки, казавшиеся полезными для неё книги, вообще всё интересное и полезное.

Надя принимала всё это с мягкой благодарностью.

Случайные прикосновения в тесных коридорах купола. Долгие разговоры в укромных углах. Взгляды, которые длились на секунду дольше, чем следовало.

Но не больше.

Когда распалённый от чувств Иван попытался обнять её в пустом техническом отсеке, она мягко отстранилась:

– Извини...

Когда Игнат, набравшись наглости, прямо предложил "зайти вечером", она посмотрела на него с удивлением и перевела тему.

Она порхала вокруг них, как мотылёк вокруг огней, разжигая пламя, но не прикасаясь к нему. Всегда близко, но недостижима.

Мужчины сходили с ума. Не понимали – что она хочет? Зачем играет с ними?

Они начали додумывать, замечать друг друга и ревновать. Иван подкарауливал Игната у биомодуля. Макар "случайно" появлялся там, где работала Надя. Ким Алданов взломал систему видеонаблюдения, пытаясь выследить её встречи с другими, получил жёсткий втык от капитана, но успел увидеть то, от чего впал в уныние на несколько дней – долгий задушевный разговор между Надей и Иваном на лестнице.

А она всего-то выслушивала его объяснение в любви… и мягко пыталась поставить на место, словно запихнуть буйно разросшуюся хлореллу обратно в акваген.

Жёны видели всё это. Видели, как их мужья забывают про дом, про детей, про них. Как бегают за этой... Сбились в "кружок отчаявшихся". Приходили к Ветрову с жалобами, требованиями, слёзами.

– Илья Михайлович, вы должны что-то сделать! – плакала Инна Крестова. – Эта женщина разрушает семьи!

Ветров только поднимал брови:

– Она нарушила какие-то правила? Создаёт опасность?

– Она соблазняет наших мужей!

– Ваши мужья взрослые люди, способные принимать решения.

– Но вы же видите, что происходит!

Капитан только усмехался холодно и молчал.

Милена наблюдала за всем этим с растущей тревогой. Она видела, как колония раскалывается вдоль и поперек – одаренные против бездарных, соперники против соперников, женщины вместе против одной.

Однажды она поймала Надю в коридоре.

– Нам нужно поговорить.

Надя посмотрела на неё спокойно:

– О чём?

– О том, что ты делаешь с людьми.

– Я? – Надя удивлённо подняла брови. – Я просто общаюсь. Слушаю. Разве это преступление?

– Ты знаешь, что происходит. Мужчины дерутся. Жёны страдают.

Надя помолчала, потом тихо сказала:

– А ты знаешь, что я вижу? Я вижу людей, которые двадцать два года притворялись. Что они счастливы в своих браках. Что их устраивает хлорелла. Что им достаточно вкалывать без всякой перспективы, и они не хотят ничего большего.

– Это не оправдание.

– Это не оправдание, – согласилась Надя. – Это наблюдение.

Она развернулась и пошла прочь, оставив Милену в растерянности.

В последующие дни Надя всё реже появлялась в общих зонах. Мужчины караулили её у дверей, пытались поймать в коридорах, устраивали безобразные разборки.

"Что она теперь задумала?"

Милена наблюдала за этим хаосом, и голова у неё шла кругом. Она ездила к диску, пыталась получить ответы, но тот снова хранил молчание. А ночью развлекал ее снами на другие темы – показывал красоту далеких миров аэйев, их искусство, философию. Словно уводил внимание от происходящего в колонии.

Без его снов она, наверное, не смогла бы заснуть вообще – Родан перестал ночевать в каюте. Ночью его не было, приходил отсыпаться днём. А она натянуто улыбалась детям и думала только об одном – что же происходит с их отношениями. Тоже стал поклонником Нади?

…

Милена писала в своем дневнике дрожащей рукой, авторучка царапала пластмагу:

"День 47 после находки. Колония разваливается на глазах. Остад говорит о стерилизации неполноценных. Аруда водит людей по краю пропасти. Тихе тратит воду на бессмысленную уборку. Бочар превратился в диктатора. Арей делает оружие. Надежда разрушает семьи".

Она остановилась, сжав перо. Что делать? Как остановить это безумие?

Только Горан еще как-то с ней общался. Жаловался на бессонницу, на голоса машин в голове – сдержанно, помня ее прежние расспросы. А Милена всё пыталась разговорить его.

– Некоторые вещи лучше не знать, – устало отвечал он.

– Но ты же мучаешься!

Горан отворачивался, уходил в мастерскую. Все попытки достучаться до него разбивались о глухую стену.

В отчаянии Милена поехала к диску в очередной раз, подошла и опустилась передним на колени прямо на камни.

– Пожалуйста, – прошептала она, сложив перед собой руки. – Я должна понять. Что происходит? Что ты с ними делаешь?

Снежок молчал, лениво серебрясь в лучах солнца.

– Ты же так хорошо сделал с детьми. Всё объяснил, всё разложил. Мы замечательно решили проблему. Спасибо тебе большое. Но что ты делаешь с взрослыми? Я не понимаю!

Земля под ногами вдруг иллюзорно дрогнула вниз – то же ощущение, что было в первый раз, когда она стояла здесь с разведчиками. Она подумала, что это сенсорное поле диска. Видимо, так он сканировал ее.

Но продолжил молчать.

"Ну ладно, хоть услышал", подумала она и встала, чтобы вернуться в Купол и ждать снов.

И тут она услышала голос – не звук, а мысль в собственной голове:

"Я скажу. Но никому ни слова".

Милена замерла в изумлении.

"Горан просил меня убрать побочные эффекты дара. Я объяснил – это невозможно. Его нервная система уже перестроена. Сверхспособность забирает очень много энергии, он просто истощён. Боль – это плата. Я могу заблокировать дар, но тогда он станет бездарным. Он выбрал страдания как плату за превосходство над обычными людьми. Просто жалуется тебе, как мамочке, рассчитывая, что пожалеешь… и дашь нечто большее".

Мысленный голос был благодушно-доброжелательным, словно он комментировал новости из лаборатории, где наблюдал опыты над животными.

С трудом переварив услышанное, она осторожно спросила:

– Почему же ты не предупредил его?

"О чем? Что сверхспособность – только одна сторона сверхчувствительности? Это же очевидно".

Радость от прямого разговора с диском мешала вернуться к теме Горана. Она поняла, что Горан не столько страдал, сколько рисовался перед ней страдальцем, давя на жалость… скотина. Все мужчины одинаковы.

"Кажется, мне не в чем винить тебя", подумала она.

"Если ты про причинно-следственную связь, то я лишь делаю то, что вы хотите".

Он показался ей веселым языческим богом, немного насмешливым над страданиями глупых людишек-муравьишек.

"Нет, не надо так думать. Это не жестокость. Я очень добр с вами. Но помни – никому не слова. Я могу убить тебя прямо сейчас, или потом, или свести с ума".

– Зачем? – не выдержала она, путаясь в противоречивых мыслях Снежка.

"Если они узнают, что я могу разговаривать напрямую, они прибегут сюда и начнут требовать, чтобы я с ними разговаривал. Начнут делать это одновременно. Просто представь. А ты что подумала?"

Она растерялась.

"Ты думаешь, я злой?"

Какой наивный вопрос, в прострации подумала она.

"На самом деле я вот такой".

Мир вдруг растворился. Она увидела всё вокруг как информацию, спрессованную в движения частиц, связи молекул, структуры веществ, потоки излучений. И Снежок был их сгустком чудовищной плотности, библиотекой миров, пронизанной грозовыми разрядами мысле-молний. А она, и люди в колонии – жалкими, простыми и прозрачными, рыхлыми студенистыми амёбами, примитивные мысли которых слабыми электрохимическими импульсами вспыхивали и гасли, как свечки на ветру.

Видение прекратилось.

"Ты бог", невольно подумала она, чувствуя себя маленьким ничтожеством.

"Нет", ответил Снежок, и от него пошло какое-то пульсирующее сияние, словно он смеялся. "Просто вы очень несовершенны".

"Почему ты заговорил со мной?"

"Ты особенная. У каждого Бога должен быть свой Моисей, но только один. Иначе эти моисеи передерутся друг с другом".

Она поняла, что всё это он взял из её головы, как из открытой книги.

"Ступай", мягко сказал голос.

"Подожди. Скажи мне, что… что происходит у меня с Роданом?"

"Ты уверена, что тебе нужно это знать?"

"Да".

"Это будет больно".

Наверное, Родан меня разлюбил, подумала она, и почувствовала наваливающийся страх и опустошение. Такое уже бывало в колонии. У других. Пары распадались, люди уставали друг от друга. Двадцать лет взаперти – не шутка… что ж, она уже начала догадываться.

"Я готова".

"Ты не готова, но ты хочешь этого и не поймешь мой отказ. Родан не чинит фильтры по ночам. Он встречается с Ингер Андерсен из рукава А".

Земля ушла у неё из-под ног. Та худенькая брюнетка с короткой стрижкой, с которой он странно переглянулся на днях в столовой. Из второго поколения.

"Откуда ты знаешь?"

"Мне все открывают себя".

"И… что он хочет? Уйти к ней?"

"Нет. Это просто связь. Он любит тебя. Но влюблён в неё. Он видит себя в отношениях с ней по-новому, как будто начал новую жизнь. Таковы все мужчины, не только у людей – это системное".

Он промыслил то, что она вообще не смогла понять.

"Иди. И помни. Скажешь, что говорила со мной – я сделаю тебя сумасшедшей, чтобы тебе никто не поверил. Я не хочу тут столпотворения".

Связь оборвалась.

Он вернулась в купол, чувствуя себя той медузо-амёбой, размазанной по стенке тонким высыхающим слоем.

"Милена? Зайди", раздался в шлемофоне голос капитана.

Она механически пошла к рубке Ветрова.

Капитан смотрел на нее с удивлением.

– Что случилось?

– Откуда ты знаешь, что что-то случилось, – без выражения спросила она.

– На тебе лица нет.

Она провела рукой по лицу.

– Вроде на месте.

– Садись.

Она села на диван.

Ветров остановился напротив нее.

– Что-то случилось, – констатировал.

– Илья, нужно прекратить доступ к диску, – вздохнула она. – Эта игрушка нам не по зубам. Это нас убъет. Это как детям дать оружие.

Ветров скривил губы:

– Вы разговаривали? Прямо словами? Я смотрел за вами. Ты жестикулировала, как будто говоришь.

– Он запретил рассказывать, – спокойно ответила она. – В общем… проблема в том, что он даёт нам больше, чем мы можем принять. Это не наш уровень.

Он понял. Молча прошелся по рубке, обдумывая ее слова.

– Прекратить доступ... Мы не можем. Это значит нарушить свободу людей. Это против кодекса. Каждый делает выбор сам, включая право на ошибки и жертвы. Главное не вредить другим.

– Но это угрожает всей колонии.

– Вот это мы можем обсуждать.

Он посмотрел на знамя Руси, свернутое в углу.

– Будем собирать вече. Пусть вся колония решает, что делать с этим. Если большинство поддержит ограничения – так тому и быть. Нет – нет. Решение в любом случае должно быть общим.

Милена кивнула.

– Ну всё, я пойду?

Илья вдруг посмотрел на неё неожиданно добрым взглядом.

– Ты правда хочешь куда-то идти?

Она напряглась.

– Снежок сказал тебе про Родана?

Она кивнула.

Ветров вздохнул и сел на край стола.

– Представляешь, а я все двадцать лет за всеми смотрю, всё вижу, и обо всём должен молчать. Быть богом – на самом деле ничего хорошего.

6. Раскол

Проход посредине столовой стал границей двух секторов. Слева сидели одаренные: Остад, Аруда, Бочар, Арей, Надежда и их последователи. Справа – остальные, "бездарные" колонисты. Горан пересаживался между секторами то туда, то сюда, не зная, к кому примкнуть, сел на краю одаренных.

За завтраком теперь царила напряженная тишина. Люди ели, избегая смотреть на другую сторону; ели молча, потому что говорить хотелось о том, чего "те" не должны были слышать.

Милена сидела в правом секторе, машинально жевала хлорелловую кашу. Она теперь старалась есть в разное время с Роданом. Тот догадался, почему, но пока трусливо молчал.

Поднялась Дарья Крут, вдова со "Стратима".

– Хватит, – сказала она громко, и столовая замерла. – Мы все видим, что происходит. Люди меняются. Семьи разрушаются. Кое-кто возомнил себя сверхчеловеками.

Голос ее дрогнул:

– Эту ситуацию нужно обсудить открыто. Всем вместе, и говорить правду друг другу. Как полагается на Руси.

Дарья растерялась и замолчала. Тогда медленно встал Ветров:

– Дарья права. Назначаю вече на завтра. Будем решать, что делать.

Милена поднялась следом:

– Поддерживаю. И пусть каждый, кто хочет, готовится высказаться. Мы не можем жить в расколе.

Из левого сектора послышались возмущенные голоса одаренных.

– Никакого раскола нет! – с досадой сказал Арей, не вставая с места. – Есть те, кто развивается, и те, кто боится, или не может.

– Развитие? – Дарья повернулась к нему. – Ты называешь это развитием? То, что вы делаете с нами?

Она посмотрела на Надю – та спокойно продолжала есть, не поднимая глаз.

– Развитие всегда сопровождается разрушением старого, – заметил Арей.

Остад холодно посмотрел на правый сектор:

– Вы предлагаете отказаться от эволюционного скачка? Мы получили шанс спасти колонию. Неужели это непонятно?

– Остад, – возразила Милена, – скачок это хорошо, никто не против, но ты начал относиться к людям как к расходникам.

– А разве не так? – Остад усмехнулся. – Сколько "расходников" мы потеряли за двадцать два года? Слабые умирали, сильные выживали. Снежок просто ускорил процесс. Это нормально. Жёстко, но нормально.

– Люди – это не расходники, это главное! – выкрикнула Милена, бессильно глядя на его усмешку и понимая, что её слова на него не действуют. – Если для тебя люди – расходники, то ты сам уже не человек!

Остад холодно посмотрел на неё, но не ответил.

Бочар поднялся, и его голос зазвучал с повелительной силой:

– Довольно споров. Мы получили дар, и будем его использовать. Вы – как хотите. Русы – свободный народ. Но если вы не впишетесь в новую реальность, то...

– То что? – резко спросил Ветров.

Бочар замолчал, но улыбнулся капитану вежливо и холодно. Смысл был ясен.

– Вы должны меняться вместе с нами, или мы станем чужими друг другу, – мягко сказал "одаренный" Игнат Рыбин.

– Ты сам скоро станешь чужим! – крикнул ему "бездарный" Иван Крестов, страстно ревновавший его к Наде. – Ты уже чужой! Пришелец!

Игнат разозлился. Он рванулся через проход к Ивану:

– Что?!

– Чужой! – рявкнул геолог, вскакивая ему навстречу. – И оставь в покое Надежду! Не лезь к этому ангелу своими грязными лапами!

– Ангелу? – Игнат остановился, насмешливо глядя на соперника. – Она выбрала меня, а не тебя, понял?

Милена невольно посмотрела на их жён – они сидели, потрясенные происходящим.

– Врешь! – Иван подошел вплотную и кричал ему в лицо. – Она просто жалеет таких, как ты!

Игнат попытался ударить Ивана в лицо, но тот отмахнулся и схватил соперника за горло. Они упали и покатились между столов, рыча и опрокидывая стулья.

– Разнимите их! – послышались испуганные крики.

Но одаренные смотрели на происходящее с юмором. Остад весело подбадривал, не уточняя, кого:

– Давай! Покажи ему!

Люди вскочили с мест. Одни пытались растащить дерущихся, другие кричали, поддерживая своих, толкая чужих. Столовая начала превращаться в поле битвы между двумя лагерями колонии.

Вдруг свет выключился. Непроницаемая тьма разъединила конфликтующих. Люди затихли.

– Всем покинуть помещение. Кто будет драться, получит электрошок и карцер, – прозвучал жесткий голос Ветрова. – Завтра вече.

Свет зажёгся. Все начали расходиться.

…

День был скомкан. Почти все работы встали. "Бездарные" не хотели подчиняться Бочару после его выступления, женщины-инженеры не пришли в биолабу.

"Ну ничего", – думала Милена, бредя по коридору из школы в хозблок. "Не всё ж мне одной страдать". Она жалела, что из-за полной ерунды разругалась с психологом Инной Керби еще месяц назад. Сейчас бы кому-нибудь выговориться. Хотя бы подвинуть камень, лежавший на душе и ранивший ее при каждом движении, каждом воспоминании.

Со стороны комнат отдыха послышалось тихое пение. Она остановилась – пели православные молитвы. "Малая церковь", Маша, Ваня и компания, молятся за "мир и умножение любви". Ну-ну, молитесь, вдруг поможет.

А как добиться мира и любви, если каждый угол в маленьком мире колонии ей напоминает о том прошлом, которое было вдребезги разбито.

Вот хотя бы взять это окно в переходе из Купола в хозблок.

Она подошла к окну и положила руку на толстое внутреннее стекло, пытаясь обуздать боль, сжавшую в кулак кишки.

Толстое кремнеполимерное стекло. Ещё с "Гамаюна", там оно было между отсеками парка и биомодуля. Поставили сюда, когда строили Купол – здесь красивый вид по утрам. Здесь они часто стояли с Роданом, когда она вынашивала Ладу; она не могла спать, просыпалась и шла сюда смотреть рассвет. Он просыпался, шёл следом и обнимал её, положив теплую сильную ладонь на живот, и шептал на ухо нежные слова.

Слезы лились сами. Она запоздало услышала чьи-то шаги по проходу, отвернулась и пошла прочь, вытирая глаза.

Извиниться перед Инной, что ли? А чем она поможет? Обычными женскими банальностями… да хоть поплакать в душу…

Но потом поползёт по колонии. Инна не расскажет, но кто-то увидит – выходила от нее опухшая. Начнут интересоваться. К чёрту.

Она зашла в хозблок и наткнулась на Машу Норкину. Та посмотрела на неё с изумлением:

– Тетя Милена! Вы что, плачете?

Милена взяла себя в руки и улыбнулась, напрягшись в ожидании расспросов.

– Да так, Маш… настроение что-то не очень…

Но Маша и не думала ее расспрашивать. Ей было не до того.

– А вы знаете, что тетя Оля сливает всю воду из резервуара?

– Тихе? Куда сливает? – Романтические эмоции как рукой сняло.

– В планету. Она говорит, что вся вода отравлена, и нужно взять другую…

Милена в ярости ворвалась в отсек очистки. Там шёл спор – маленькая Таня Молчанова не давала своей начальнице Ольге Тихе запустить сброс.

Появление Милены заставило их прерваться, но Таня тут же увидела в ней союзницу.

– Милена, ну скажи ей ты! Это безумие!

Ольга медленно повернулась, в глазах её горел фанатичный огонь. Руки в резиновых перчатках дрожали.

– Милена, – заговорила она срывающимся голосом. – Эта вода отравлена. Я вижу бактерии, вирусы. Они размножаются и ждут своего часа.

– Ольга, анализы показывают норму, – устало сказала Милена, взглянув на показания приборов. – Вода пригодна для питья. Ты может забыла, мы сами – те ещё фабрики микробов, и ничего, не умираем.

– Приборы врут! – выкрикнула Тишина. – Они не видят того, что вижу я. Микроскопические вирусные капсулы, распад.

Таня отчаянно замотала головой:

– Она уже слила две цистерны! Треть всего запаса!

– И правильно сделала. Отойди! – Ольга сделала шаг к вентилю. – Лучше немного потерпеть жажду, чем отравить всю колонию.

Но Таня стояла, растопырив руки и не пуская её.

Милена взяла Ольгу за плечо, невольно отметив, как та похудела за последнее время:

– Ольга, подожди. Хорошо, сольём. Откуда тогда взять новую воду?

Глаза Тихе загорелись:

– Льды Аонии. Чистейшие, на полюсах. Замёрзли миллионы лет назад, до всех этих…. Я всё рассчитала. Пара вездеходов, отвезут буровую, трое суток, два дня работы...

– Это огромный риск, – перебила Милена. – Полярные области, бури, неизвестная местность...

– Зато чистота! – Ольга умоляюще прижала руки к груди. – Пойми, Миля. Кристальная, стерильная вода. Без единого вируса.

– Во-первых, мы этого не знаем, может там замерзшие вирусы. Во-вторых, это риск, – повторила Милена. – Если оба вездехода сломаются в пути, у людей не будет шанса получить кислород.

– Тогда несколько человек погибнет, – возразила Ольга. – Зато в случае успеха все будем пить чистую воду.

Милена растерялась.

– Оля, послушай сама себя, – тихо сказала она. – Где твоя логика?

– Логика? – Тихе усмехнулась. – А у тебя? Ты не видишь очевидного. Мы медленно травимся. Каждый глоток этой жижи приближает нас к смерти. А я предлагаю спасение.

Милена вздохнула и поднесла ко рту браслет интеркома:

– Капитан Ветров. Я прошу немедленной блокировки доступов Ольги Тихе. Она уничтожает запасы воды под предлогом биологической опасности.

Тихе оттолкнула Молчанову и рванулась к вентилю. Милена и Таня вцепились в неё, пытаясь оттащить, но еле удерживали вдвоём – в её худое тело словно вселился бес.

– Помогите! – в отчаянии крикнула Таня.

– Пустите меня, убийцы! – рычала Ольга, как зомби прорываясь к вентилю, и вдруг вскрикнула.

Её браслет ударил её током.

– Ольга Тихе, вы лишены доступа на станцию очистки, покиньте помещение, – из динамиков раздался ровный голос Ветрова.

Ольга отступила, тяжело дыша, и вдруг разрыдалась:

– Вы не понимаете... Я же вижу... Она плавает там, ждёт нас...

Милена стала наступать на неё:

– Сначала выйди отсюда. Тебе нужна помощь. Это болезнь.

– Болезнь? – Тихе подняла заплаканное лицо. – Болезнь – это пить отраву!

Она выдохнула, расправила плечи и пошла к выходу:

– Я пойду к Ветрову. Я ему докажу.

Ольга вышла.

Таня обессилено прислонилась к стене:

– Что с ней? Всегда была странной, но не настолько...

– Снежок, – Милена посмотрела на шкалы индикаторы очистительных систем. – Он дал ей сверхчувствительность на загрязнения. Но она не понимает, где грань.

– Да это не дар тогда, а бессмыслица.

– Боюсь, это у всех одарённых… в разной степени.

Милена вышла из отсека и снова связалась с Ветровым.

– Надо следить за остальными.

– Уже слежу. Проблемы есть, но пока в рамках.

Его голос был подозрительно спокоен. Это озадачило Милену.

– Ты что, знал?

– Надо дать им побиться лбом в свою стену. Наблюдай, по возможности, докладывай. Всё, некогда.

Он отключился.

Милена подумала, набралась решимости и пошла в производственный сектор. Не глядя проскочила уголок, где когда-то на диване сидели с Роданом, доедали две последние чипсы из земных запасов и выбирали имя второму сыну – память уже не кольнула, не до того.

В биолабе половина рабочих мест пустовала. У ферментеров стояла только сама Надежда и двое техников-мужчин.

– Вы сегодня в малом составе? – спокойно спросила Милена, отметив полные обожания и покорной готовности взгляды, с которыми техники смотрели на свою начальницу.

– Забастовка, – равнодушно ответила Надя, не отрываясь от микроскопа. – Андерсен и Ани ушли. Говорят, я аморальная женщина.

Она подняла глаза, но посмотрела не на Милену, а на своих техников. И захохотала им, кокетливо раскрыв рот.

А уж они-то как были счастливы, и ну давай ржать, как жеребцы.

Милена повела бровями, но промолчала и пошла по лаборатории, оглядываясь в поисках изменений.

В прозрачных колбах биореакторах хлореллы она вдруг увидела продолговатые красно-розовые тела.

– Что-то новенькое?

– Ой, Миля, посмотри! – Надя бросила микроскоп, подбежала к ней и радостно защебетала. – Я модифицировала геном ланцетника. Трофи-мутуал с хлореллой. Чистый белок и жир, никаких костей. Конверсия 1.2, прирост отличный.

– Ничего себе! – искренне восхитилась Милена и наклонилась к стеклу, чтобы рассмотреть чудо биогенетики.

Внутри полимерной колбы-аквариума, в густо-зелёной суспензии хлореллы – словно в жидком изумруде – лениво шевелились под напором течения полупрозрачные, розоватые лепестки длиной в несколько сантиметров, похожие на ломтики свежего лосося.

– Постой, – поняла Милена. – Если на выходе больше белка и жира, значит, и входы выше? Больше света, углекислого и азота, правильно? Усиленный расход – в основном света?

Надя довольно улыбнулась. – А ты смекаешь! Я знала, что в тебе умер биолог. Или спит. Конечно. И нагрузка на фильтры больше. Но ты представляешь, какой будет фурор в столовой!

– А хватит ли на всех?

Надя сделала задумчивую гримаску, словно этот вопрос ей не приходил в голову.

– Зачем на всех? – Она повела бровями. – Это для нас… – и запнулась, глянув на Милену. – …и для комсостава. Ты ведь офицер по кадрам, неформальный зам Ветрова. Ну, и ещё можно будет взять за кредиты.

Милена решила скрыть свои чувства и изобразила радость: – Отлично, наконец-то новое меню! А то Родан уже стонет.

Ей пришла новая мысль. Она подмигнула Наде:

– Небось ходит к тебе? Да ладно, я не в обиде. Всем нужно какое-то разнообразие.

Но Надя искренне удивилась: – С чего ты взяла? Нет, я его почти не вижу. Он всё время в очистке пропадает.

Милена почувствовала облегчение и одновременно тяжесть: значит, у Родана там действительно всё серьёзно.

"Ладно, что там у нас с этими лососятниками". Она заставила себя вернуться к ланцетникам и поняла, что в этой мозаике не хватает чего-то ещё.

– Но ведь лаба вроде больше потреблять не стала? То есть ты просто перераспределила ресурсы?

Надя усмехнулась:

– Конечно. Но не сильно. Я забрала от грибов… ну немного. Там ещё много ресурса. – Она посмотрела на двери в подвал и пожала плечами, словно извиняясь перед грибами. – Для обычных потребностей вполне достаточно.

– Ну да, ну да, – Милена выдавила улыбку, скрывая растущую внутри ярость. – Лучшим мозгам – лучшее питание. Едэм дас зайнэ.

Она живо представила бурю, которая поднимется в колонии, когда люди узнают, что "избранные" будут кушать красную рыбу, зато у остальных станут жиже грибы.

Один из техников, Валера Крот, кивнул с энтузиазмом:

– Вот именно, Надя права! Мозг одаренных работает интенсивнее, им нужны аминокислоты...

Милена посмотрела на него с фальшивой улыбкой. "Какая прекрасная иллюстрация того, что любой фашист найдёт себе приспешников в любой демократии".

– Ну ладно, творите-творите, – промямлила она, развернулась и пошла к выходу, боясь выдать свои чувства.

За спиной раздался вульгарно-эротичный хохот Нади – она смеялась какой-то шутке второго техника, Иржи Спринга. Не столько смеялась, сколько пускала прямо ему в лицо свои чары, как каракатица чернила.

"Боже, как это отвратительно".

Закрыв дверь, она торопливо связалась с Ветровым, лихорадочно дрожа.

– Кэп, в биолабе тоже проблемы. У нас возникла пищевая элита. Со своим супер-меню.

– Знаю. У меня же камеры везде. Я обязан всё видеть. Кроме ваших интимов.

– Нужно срочно собирать вече, пока они не угробили колонию, разве нет?

– Нет. Подождём.

Интерком пиликнул сигналом параллельного вызова. Ветров уже отключился, и его сменил Родан:

– Миля?

Ей вдруг стало так больно от звука его голоса, что дыхание перехватило, и она не смогла произнести ни слова в ответ.

"Сколько он не звонил? Месяц? Два?"

– Миля, у нас проблемы.

Она решила, что он говорит о себе и ней. Но Родан начал рассказывать, что заклинил главный насос очистки сточных вод, а Горан отказывается его диагностировать – говорит, пусть "бездарные" техники справляются сами, раз они не хотят подчиняться одаренным.

Милена слушала его, и её медленно отпускало – это был голос её Родана, всё того же мужчины, ближе которого у неё не было никого на свете. Она смутно понимала смысл его слов, но думала о другом – о нём.

"Как же я соскучилась по тебе, подонок".

Она представляла, как он обнимает её и крепко прижимает к себе – как это было раньше, всегда.

"А вместо меня он теперь так обнимает ту стерву".

Её обожгло.

– В общем стоят и орут друг на друга. Один требует у Горана показать свой дар, другой орёт, что не будет унижаться. Меня не пускают. Насос стоит уже второй час, канализация наполняется. Я не знаю, что делать. Может, ты скажешь Ветрову?

– А что ты хочешь от него? Чтобы он пришёл и сам починил?

Ей стало смешно и горько. Он позвонил ей в первый раз за долгие месяцы, чтобы сказать, что колония тонет в дерьме.

– Ну нет, – бубнил Родан. – Он же капитан. Пусть прикажет…

Нет, это правда было ужасно смешно.

– То есть, мы умрём не от голода, а утонув в своём дерьме.

– Миля, я серьёзно.

– А! Я придумала: Ветров запретит всем срать. – У неё началась нервная истерика. – Ты позвонил мне сказать вот это? Раньше у тебя не было для меня интересных тем.

– Миля, ну что ты… – Он растерялся.

Она оборвала контакт и перезвонила Горану, чтобы не говорить с Роданом. Горан еще не ответил, а Родан уже стучался обратно.

"Нет".

– Да, Милена? – голос Горана был усталый и заспанный, как все последние недели.

Её сорвало, и она устроила лоцману безобразную истерику с криками. Тот отключился.

Опять Родан – би-бип, би-бип…

"Да будьте вы все прокляты", в отчаянии подумала она и быстро зашагала в ангар.

Дверь отъехала, за ней стояли Родс и Буян. Прервав разговор, они посмотрели на неё.

– Ключи, – только и сказала она.

Родс поднял брови.

– Э-э… прямо сейчас? Хочешь поехать к Снежку?

– Ключи, – повторила она, требовательно протянув руку.

Родс посмотрел на её ладонь, но не шелохнулся.

– Милена? Сегодня все какие-то не в себе. Тебя тоже укусили?

Она выдохнула.

– Извини, да, на нервах. Ну так ты дашь мне ключи?

– Может, поехали вместе?

Она попыталась взять себя в руки.

– Нет, правда. Мне нужно одной.

Родс озадаченно покачал головой, повернулся и пошел к вездеходу.

– Ладно. Только для тебя. Но учти, не гнать. Второй вездеход ещё не вернулся. Сломаешься – придётся ждать неизвестно сколько. А если второй сломается?

Она взмолилась всем богам.

– Дан. Я в норме. Мне правда надо одной. Обещаю не гнать.

…

За первым же поворотом она забыла о своём обещании и вдавила педаль, но "Мустанг" наехал на камень и его тряхнуло так, что она испугалась, и дальше ехала не спеша.

Интерком забликал. Опять Родан.

– Ну, – ответила она.

– Где ты? – Словно верный ревнивый муж, жена которого подозрительно задержалась на работе.

– А что?

– Ты куда-то уехала?

– Какое тебе вообще дело? – Она взорвалась. – У тебя есть твоя Ингер! На молоденьких потянуло, да? Сколько ей? Уже здесь родилась. Кожа нигде не висит, как у меня, да?

– Миля…

– Да пошёл ты!

Она попыталась заблокировать его контакт, держа руль одной дрожащей от бешенства рукой, "Мустанг" наехал колесом на яму, дернулся и развернулся к скале – еле успела затормозить.

– Милена, какого чёрта! – заорал голос Родса из внутренней связи вездехода. – Я сейчас отключу тебе управление и приеду забирать!

– Прости, прости, прости, – забормотала она, – Я всё.

Родан опять начал стучаться в интерком – би-бип, би-бип – но теперь она просто не обращала внимание.

"Ничего особенного. Бывало и хуже".

Спокойно доехала до диска, игнорируя настойчивые вызовы, и только остановив вездеход и выключив двигатель, заблокировала мужа. Посидела минуту, приводя мысли и дыхание в порядок. Одела шлем, покачала в пазах, медленно повернула рычаги. И вышла наружу.

Руки всё равно дрожали. Она спустилась по проходу, вырытому роботом, и подошла к знакомой бело-голубой глыбе.

Снежок молчал.

– Ну что, – сказала она в пустоту, – ты всё ещё говоришь со мной прямо, или мне опять уезжать и ждать снов?

Пауза затянулась. Потом в голове прозвучал тот самый мысленный голос.

"Ты похожа на то, что вы назвали Swift J1644+57. Звезда подошла слишком близко к чёрной дыре, и приливные силы разорвали её. Материя вытянулась в поток: часть исчезла за горизонтом событий, часть вытекла наружу релятивистским джетом. Снаружи это был ослепительный взрыв, но звезда погибла. Тебя рвут силы, которым ты не можешь сопротивляться. Это выглядит, как чёрный свет".

Милена вздохнула:

– Очень романтичное сравнение. Спасибо.

"Я видел много космических катастроф. Взрывы сверхновых, столкновения галактик, поглощение черными дырами. Твое состояние – того же рода. Только в миниатюре. Но дело ведь не в масштабе, а в сути".

– Значит, я – сверхновая?

"Скорее планета, которая обнаружила, что её спутник все это время был не тем, за кого себя выдавал. И теперь сходит с орбиты".

Милена присела на край большого камня, неожиданно почувствовав, что напряжение начинает отпускать. Мысли Снежка были так отстраненны и космически масштабны, что её собственные переживания вдруг показались ей чем-то естественным и повседневным, как все трагедии во вселенной.

– Извини. Я сама не знаю, зачем приехала.

"Знаешь. Тебе больно. Ты приехала за точкой опоры. Хотела к психологу, но тебе подавай самого лучшего".

Она улыбнулась.

"Но ты же помнишь, кто ты? Русь. Свободный человек. Ты сама подписала Кодекс своей кровью в шестнадцать лет".

Милена вспомнила.

"Защищай свою волю, уважай чужую. Воля – это свободное желание быть. Это не только про политику, Милена. Защищай свою волю – даже от самого себя, от того, что внутри тебя. От инстинктов – механических комплексов управления, наследства животных. От ревности и страха остаться одной, которые пытаются закрепостить другого, чтобы не бояться его потерять".

– Я знаю, – кивнула она. – Я помню. Но это так легко, когда на экране. А когда это касается тебя...

"Ты просто потеряла контроль".

– Да. Просто потеряла.

Снежок молчал, переливаясь в лучах солнца.

"Тогда обрети его снова".

Просто. Как отрезал.

Милена растерянно засмеялась:

– Вот так? Просто... обрети?

"А как ещё? Ты думаешь, свобода воли – это состояние, в которое попадают один раз и остаются там навсегда? Нет. Это выбор и борьба. Каждый день. В каждой ситуации. Ты теряешь свободу – и борешься, чтобы обрести её снова. Падаешь – и поднимаешься. Это и есть путь. Царство небесное – внутри вас. Оно берётся только силой".

Она молчала.

"Ты злишься на Родана. Но твоя злость – это первобытный страх женщины, оставшейся одной с детьми в тёмном лесу. Голос инстинкта, требующий удержать силой то, что нельзя удержать силой. Ты русь, Милена. Твоя сила не в том, чтобы держать. А в том, чтобы быть свободной в своём царстве небесном внутри себя. И от внешнего, и от внутреннего".

– Я должна отпустить его?

"Я не говорю тебе "ты должна". Ты можешь. Это твой идеал. Твоя планка. Ты сама её выбрала двадцать шесть лет назад".

Милена почувствовала, что тяжесть, давившая на грудь, чуть отпустила.

– Я... я попробую.

"Не обещай и не пробуй. Это не мне нужно, а тебе. Просто сделай. Ты знаешь, как".

Она кивнула.

– Спасибо.

Они помолчали ещё. Ей не хотелось возвращаться в купол. Здесь было хорошо – солнце медленно опускалось, играя инеистыми узорами на Снежке. Кислорода ещё хватало.

"Ну что, может, слетаем куда-нибудь? Я, конечно, староват для тебя… разница в двести тринадцать миллионов лет – не шутка. Но скучно и грустно тебе не будет – обещаю".

– Двести тринадцать… Что значит "слетаем"?

"Нет, конечно, прямо вот так летать я пока не могу. Немного потерял форму за время сна. Но я покажу тебе такой полёт, что ты не отличишь его от реальности".

С последними словами голос диска вдруг перешёл из мысленного в реально звучавший в её ушах глубокий баритон, принадлежавший зрелому, уверенному в своей неотразимости мужчине.

Она восхищенно ухнула.

– Например, мы могли бы слетать на одну планету в системе Веги. Там очень приятно. Настоящий курорт, – соблазнительно промурлыкал он. – Летим?

– А что нам терять? – ответила она вопросом, слабо улыбнувшись.

Мир вокруг неё растворился.

Она открыла глаза и увидела себя лежащей в белоснежном шезлонге на берегу бирюзового моря. На ней было легкое платье цвета морской волны, которое развевалось от тёплого ветерка. Солнце – не холодное светило Аонии, а золотистое, ласковое – бодро припекало, как когда-то очень давно на Земле, на южном берегу.

На ногах – легкие туфли, которые она сразу же сбросила и с наслаждением зарылась пальцами в горячий песок.

Она вспомнила нейросимуляции, которыми иногда развлекалась на Земле, далекие 20 с лишним лет назад.

– Обижаешь, – откликнулся он на её мысли. – У меня всё настоящее. У тебя будет загар, калории, и возможно ещё кое-то.

Она не поняла, но не стала уточнять, восхищенно глядя на невероятное море. Вода переливалась от нежно-голубого у берега до глубокого изумрудного на горизонте. Волны с шипением набегали на белый песок и отбегали, оставляя пену. Воздух пах горячей солью и – совсем чуть-чуть – тонким запахом тропических цветов.

– Нравится?

Она обернулась. На соседнем шезлонге лежал... Снежок. Уменьшенный в десятки раз. Та же заиндевелая поверхность, только теперь теплая и матовая, словно нагретая солнцем. Силовое поле оформилось полупрозрачной рукой, которая поднесла ей высокий стакан с коктейлем – ярко-розовым, с зонтиком и соломинкой.

– Что это?

– Попробуй.

Милена взяла стакан и глотнула через соломинку. Вкус взорвался на языке — сладкий ананас, терпкая маракуйя, немного рома.

– М-м.. потрясающе.

– Может, подбавить рома? – Снежок засмеялся.

Милена допила коктейль и вдруг почувствовала острое желание, поразившее её своей дикостью:

– А я могу искупаться?

– Конечно! А для чего мы здесь, просто смотреть, что ли.

Мгновение поколебавшись, она встала, сбросила платье и пошла к воде, совершенно нагая.

Море было приятно прохладным. Вода обнимала тело, поддерживала, ласкала. Милена поплыла от берега, наслаждаясь движением. Под ней в стеклянно прозрачной воде было видно дно, в песке – россыпи сверкающих самоцветов.

Она нырнула. Вода солёная, как в детстве на Чёрном море. Она плыла среди драгоценностей, как в сказке.

Всплыла, взивзгнула от переполнявшего восторга и поплыла обратно к берегу. Выходя из воды, вдруг застеснялась себя – всё-таки уже не двадцать лет…

– О Боже, это что, Афродита выходит из пены? – восхищённо простонал баритон. – Пусть мои глаза лопнут, чтобы никогда не увидеть что-то другое!

В тот же миг волны вздыбились вокруг неё, окутав мягкой белоснежной пеной.

Милена счастливо захохотала, забыв обо всём на свете.

Вскоре она опять сидела в шезлонге, а Снежок протягивал ей другой коктейль, разноцветными слоями от фиолетового на дне до золотистого сверху, с мерцающими съедобными блестками:

– Попробуйте теперь это, моя королева – "Космический закат" – вкус личи и шампанского.

Она затянулась через соломинку.

– М-м… это божественно.

– Рад угодить вам. Ну что, теперь вы готовы без напряжения обсудить ваши мелкие земные проблемы?

– Земные?

Она и вправда была слегка пьяна, и с трудом вспомнила о каких-то "проблемах". А потом и вообще о реальности.

– Ну вот, ты всё испортил. Честно говоря, я бы лучше сходила куда-нибудь потанцевать. Но ты прав. Проблемы всё равно придётся решать.

– Да разве это проблемы. Смотрите. Мы можем сделать вашему мужу маленькую психологическую операцию.

– Какую?

– Подкорректировать. Изменить нейрогормональные комплексы, отвечающие за поиск новизны в отношениях. Он станет идеальным верным мужем.

– Нет, – резко сказала Милена, выбросила соломинку на песок, с наслаждением потянулась, впитывая солнечный свет всем телом, и хлебнула коктейль. – Вот ещё. Категорически нет.

– Почему? Он же причиняет вам боль...

– Мне не нужна кукла Родан, – ответила она. – Если он изменяет мне – это его свободный выбор, его ответственность. Я лучше хочу быть сильной, чтобы держать такие удары. И кажется, я уже могу.

Снежок помолчал, потом рассмеялся:

– "Его свободный выбор". Вы слишком высокого мнения о мужчинах, моя дорогая. Все мы, мужчины, лишь биологические автоматы по разбрасыванию своих сперматозоидов.

Милена фыркнула:

– Ну тогда и мы, женщины, – биоавтоматы по пристраиванию своих яйцеклеток! И мы… будь я проклята! стоим друг друга.

– Так выпьем же за это! – воскликнул Снежок, и силовая рука протянула ей третий коктейль.

В прозрачном бокале танцевали серебристые искорки.

– "Звездная пыль", – пояснил Снежок. – За то, что не пускаем пыль в глаза. Себе и другим.

– Это что, водка? – подозрительно принюхалась Милена. – Водка и шампанское? Ты хочешь меня напоить? Гадкий, развратный старик…

– Помилуйте, барышня! – Снежок театрально закряхтел. – Двести миллионов лет назад я бы конечно не отказался, но сейчас… впрочем, спасибо за идею…

Она хохотала так, что разлила коктейль на себя.

– А теперь серьезно, – сказал Снежок, когда смех утих. – У меня есть еще одно предложение. Я могу дать тебе дар познания лжи. От любого человека. Каким бы хитрым он ни был, он тебя не обманет.

Милена задумалась, покручивая в руках пустой бокал.

– Ты уверен, что это дар? – наконец спросила она и блаженно развалилась в шезлонге. – Больше похоже на проклятье. Ведь жизнь людей – сплошное враньё. Правда превратит её в ад.

Она помолчала, глядя сквозь ресницы на переливающиеся волны.

– Знаешь, я поняла... Я ведь видела всё это. Как он пропадал, как он дергался на сигналы интеркома. Но просто… игнорировала это. Мне не хотелось боли. У меня есть женская интуиция. Её было достаточно, она всё мне говорила. Просто я боялась верить ей. Как Сталин Рихарду Зорге. Так что обойдемся без сверхспособностей. Пусть жизнь будет легким игривым взаимообманом всех и вся. Главное – не увлекаться сверх меры.

– Браво! – воскликнул Снежок. – Космический чёрт бы меня побрал, вы просто великолепны! Не выпить за это будет просто преступлением.

Силовое поле протянуло ей новый бокал – этот переливался всеми цветами радуги, словно в нем плескалась жидкое золото.

– "Солнечный ветер", – торжественно пояснил Снежок. – Мудрость, правда, и немного боли – для остроты ощущений.

Милена почувствовала, что дышит полной грудью впервые за долгое время. Тяжесть в груди исчезла, мысли стали ясными.

– Спасибо, – сказала она вдруг. – Просто спасибо, … красавчик.

Она подставила лицо солнцу, закрыв глаза и наслаждаясь мягким огнём светила.

– Но почему ты помог мне? Я же для тебя, наверное… что-то вроде мелкого, глупого муравья.

– За двести миллионов лет одиночества так озвереешь, что начнешь разговаривать и с муравьями, – проворчал Снежок.

Милена засмеялась.

– Но правда, – добавил он. – Я получаю удовольствие от общения с тобой. И я действительно тебе сочувствую. Твое состояние, когда ты приехала, для меня было как радиационная буря рядом со сверхновой. Ты просто сносила меня своей яростью. Но я поражен, как уверенно ты из него вышла. Просто легла на правильный курс, и всё. Это лишний раз убеждает меня, что все системы подобны.

– Гм, прости?

– Важен не уровень сложности, важен рисунок порядка, который может воплощаться в разных структурах и в разное время. Маленький алмаз так же прекрасен, как обитаемая звёздная система. Воля к жизни и счастью везде имеет одну и ту же природу. Масштаб разный. Но масштаб не важен.

Она и посмотрела на бокал – там остался глоток.

– Ещё по одному? – предложил баритон без особой уверенности.

– Нет, – она грустно улыбнулась и допила. – Всему своя мера.

Они помолчали ещё, глядя на море. Она уже чувствовала, что её зовут дела, и надо заканчивать, хотя так не хотелось…

– Мне было очень хорошо. Теперь давай возвращаться. Пора.

Мир вокруг начал тускнеть, краски блекнуть. Последним, что она увидела, был силуэт диска на фоне заката над морем, машущий ей полупрозрачной рукой силового поля.

Интерком разрывался вызовами, которые она всё это время не слышала. Солнце Аонии висело уже низко над горизонтом, каменные пики отбрасывали длинные тени.

– Милена! Милена, отзовись! – кричал в наушнике Родс. – Мы уже выехали за тобой!

– Отмена, – быстро ответила она, глянув на показания скафандра. – Возвращайтесь. Всё в порядке.

– Ты почему молчала? Два часа не на связи!

Два часа? Ей казалось, прошло минут двадцать. Она посмотрела на индикатор кислорода – на границе красной зоны. Хватит добраться до купола плюс десять минут запаса.

– Десять минут запаса, – сказала она с тревогой. – Чёрт, о чем ты думал?

"Не бойся. Я проконтролирую. Ты в безопасности. Хочешь, перенесу тебя вместе с вездеходом прямо к куполу? Королевы не должны касаться грешной земли, их надо носить на руках".

Она засмеялась и расслабилась.

– Нет, спасибо, господин волшебник. Я верю тебе.

Милена подошла к диску и нежно прижалась к его поверхности, жалея, что между ними скафандр.

– Спасибо, – прошептала она. – За всё.

Ей показалось, что металл потеплел.

...

По дороге интерком ожил снова:

– Милена, там Остад устроил скандал, – это был взволнованный голос лаборанта-фармаколога Илиана Крума. – Отказался лечить старика Федотова. Говорит, пусть фельдшеры сами разбираются.

Милена кивнула, всё понимая.

– Спасибо, Илиан. Следи за ним, но ничего пока не делай. Помогите Федотову. На вече всё обсудим.

Кризис нарастал, одаренные показывали истинное лицо. Но теперь ничто уже не могло поколебать её состояния — она словно находилась в световом коконе счастья, и действовала во внешнем мире, не покидая этот кокон.

В куполе её встретили любопытные взгляды – всё это время они наблюдали за ней, считывали телеметрию скафандра, и в какой-то момент испугались. По колонии уже ползли слухи об особых отношениях с диском. Родан ходил кругами, не понимая, что происходит.

– Милена, нам нужно поговорить, – начал он, когда она проходила мимо, и вдруг пригляделся. – У тебя лицо красное…

– Извини, сейчас не время, – спокойно ответила она, не останавливаясь. – Иди чини свои фильтры.

– Но...

– Я пойду посплю с детьми, не приходи.

Она направилась в каюту, оставив мужа в растерянности. Впервые за все годы он видел её такой – спокойной и независимой, словно она больше не нуждалась в нём.

И это его напугало больше, чем любые скандалы.

7. Вече

Дети давно угомонились и сопели. А она всё сидела у окна и смотрела туда – где был её звёздный друг-волшебник. В голове крутилась мешанина мыслей, и она просто созерцала её, как воду текущей мимо реки.

Из коридора донеслись приглушенные голоса. Милена узнала голос Игната Рыбина:

– ...соберутся. Симеон знает, что сказать.

– А если Ветров…

– Ветров ничего не сможет.

Она легким прыжком подскочила к полуоткрытой двери. Второй шептал слишком тихо, она не узнала его голос.

– Симеон скажет – и всё. Он всех подчинит.

– Он будет... главным?

– Конечно. А я заместителем. Хочешь, ты...

Голоса стихли.

Милена напряглась.

"Вот это номер. Переворот. Кажется, Бочар собирался на вече объявить себя правителем, используя свой дар принуждения".

Она тихо поднялась, натянула комбинезон и босиком выскользнула в коридор, но там уже никого не было.

"Кто живет рядом? Рыбины, конечно. Через коридор – каюта Алданова. Второй голос его, наверное".

Дверь Ветрова была заперта, но Милена знала аварийный код – на случай чрезвычайных ситуаций он раздавался всем старшим офицерам.

Она нажала комбинацию, дверь тихо скользнула в сторону.

– Твою ж мать, Милена! – прошипел полуголый Ветров, замерший в асане перед выключенным экраном. – Аварийный код – для аварий!

– У нас и есть авария, – объяснила она и вежливо отвернулась в сторону, делая вид, что не смотрит на отражение капитана на экране. – Бочар готовит переворот.

Ветров встал и наклонился за лежавшим на полу капитанским комбинезоном. Увидел её взгляд в отражении на экране, показал язык, начал одеваться.

– Я подслушала разговор в коридоре. Завтра на вече Бочар объявит себя правителем, его люди его поддержат.

Ветров кивнул без удивления, застегивая одежду:

– Я так и думал. А одаренные на его стороне?

– Как минимум один, я узнала голос Рыбина. У тебя же есть мониторинг?

– Я не могу подслушивать разговоры без санкции вече, мы к такому не готовились. Но я знаю их круг.

– Что будем делать? – спросила она.

Капитан молчал, застегивая последнюю пуговицу и глядя на себя в зеркало.

– Да красавчик, красавчик, – Милена улыбнулась. – Ты в отличной форме. Зря никак не выберешь себе капитаншу.

Он закатил глаза.

– Мы опередим его. Я выступлю первым, до его прихода. У нас есть кое-что, чего у него нет.

– Что?

– Традиция. Кодекс. То, что делает нас русью, а не стадом верноподданных баранов. – Ветров встал, подошел к сейфу, достал старую папку, где лежали главные документы колонии. – Завтра мы вспомним, кто мы такие.

…

Утром Ветров пришел в столовую первым, раньше всех. Не дожидаясь назначенного времени и нарушив очередь Дарьи Крут, записавшейся выступать первой, он встал перед собравшимися колонистами.

Дарья удивленно подняла брови, но промолчала – она доверяла Ветрову.

– Русь снова собралась на вече, – начал он спокойно, словно читая лекцию. – Сегодня пришло время вспомнить, кто мы такие.

Разговоры стихли.

– Мы – потомки народа, который полторы тысячи лет назад собирался точно так же, как мы. В Новгороде, в Пскове, в Суздале и Владимире, в Киеве и Ладоге. Русы – свободные люди, равные друг перед другом, поэтому они решали свои дела сообща. У них не было царя, который указывал бы им, как жить. У них не было господ, которые лучше их знали бы, что им нужно.

Милена заметила в дверях Бочара с несколькими сторонниками. На его лице было написано недоумение – он понял, что Ветров его опередил.

– Русь – это договор, – продолжал капитан, глядя на вошедших. – Договор свободных людей. Каждый равен перед вече. Каждый имеет право сказать свое слово. И никто – никто! – не имеет права решать за других, что им делать.

Бочар сделал шаг вперед, но стоявшие рядом остановили его взглядами и жестами принудили сесть. По правилам вече нельзя прерывать выступающего, пока он не закончит, если он говорит не слишком долго.

– За двадцать два года мы не раз ссорились, спорили, ругались. Но всегда договаривались. Всегда находили решение, которое устраивало всех или почти всех. Потому что мы – русь.

Ветров обвел взглядом столовую, задержался на группе Бочара:

– И сейчас нам предстоит найти новое решение. Но принципы остаются теми же. Мы – свободный народ. И останемся им, пока помним свои корни.

Ветров достал из папки на столе старый лист пластмаги и взял в руку:

– Кодекс Руси! Тот самый, который каждый из нас подписал своей кровью в 16 лет, когда стал гражданином. Который мы клялись соблюдать и на новой планете.

Капитан вошел в голос и звучал, как колокол. Наверное, так выступали великие вожди прошлого, восхитилась про себя Милена. Она уже верила, что всё будет хорошо.

– "Говори руси правду. Не обижай русь ни словом, ни делом. Защищай свою волю, уважай чужую. Почитай родителей, помни предков. Создай семью, храни род – да будет Русь. Украшай и защищай Русь. Будь сильным, помогай слабым. Береги честь, держи слово, возвращай долги. Признавай лишь власть вече – договор свободных!"

Последние слова прогремели в тишине столовой как гром. Милена видела, как напрягся Бочар – это был прямой удар по его планам.

– Каждый из нас подписал эти слова своей кровью, – повторил Ветров, медленно убирая документ. – Каждый поклялся жить по этим правилам. И теперь, в трудную минуту, пора вспомнить наши клятвы.

Он посмотрел прямо на Бочара:

– Симеон Анатольевич, ты хочешь что-то сказать?

– Илья Михайлович, ты говоришь о традициях тысячелетней давности. Но мы живем в новом мире, в новых условиях. Кодекс писали люди, которые не знали того, что узнали мы.

Бочар обвел взглядом столовую, повысил голос:

– Посмотрите правде в глаза. Двадцать два года мы прозябаем. Деградируем. Энергия заканчивается, системы ломаются, люди умирают от болезней, которые можно было предотвратить. Вече хорошо для мирного времени, но мы на грани катастрофы!

Он сделал паузу, давая слушателям осознать сказанное.

– Среди нас появились те, кто обладает новыми способностями. Они видят выход там, где остальные видят только тупик. Разве не безумие игнорировать этот дар? В опасный момент корабль должен вести лучший капитан, а не тот, кого выбрало большинство!

В левой части столовой раздались одобрительные возгласы. На губах Ветрова появилась презрительная улыбка.

– Да, придется поступиться частью свобод. – Бочар повысил голос. — Но что такое свобода для мертвых? Нужны быстрые решения, четкая иерархия, эффективность вместо бесконечных споров на вече. Мы должны пожертвовать самым дорогим, чтобы сделать рывок в будущее.

Игнат Рыбин встал и захлопал. К нему присоединились еще несколько человек.

– И ведь это временная мера! – продолжал Бочар. – Когда колония встанет на ноги и расцветёт, когда мы построим новые города и заводы, мы обязательно вернем все свободы. Но сначала – выживание. Сначала – будущее для наших детей.

– Браво! – крикнул кто-то справа. – Наконец-то здравый смысл!

Аплодисменты прокатились по левой стороне столовой, но правая сидела в мрачном молчании.

– Я не пойму, – заметил Родс. – Ну хорошо, вы прямо все такие сверхчеловеки. Но проблема-то в чем? Что мы собрались решать?

– У нас нет проблем, – отрезал Арей.

– Проблема в том, что надо менять управление, – сказал Бочар и посмотрел на Арея.

Тот пожал плечами.

Вопросы начал задавать Ветров:

– Симеон, ты отвергаешь равенство?

– Ну какое равенство, Илья? Равенство между Арудой, которая может с закрытыми глазами ночью пройти по ущелью, и Родсом, который и с приборами путается? – Бочар оглянулся на разведчика.

– Ах ты сука! – не выдержал старый Родс. – Где я путаюсь?!

Аруда засмеялась.

– Ты отвергаешь право каждого на равный голос в вече? – продолжал спрашивать Ветров, сделав разведчику знак подождать.

– Глупо давать равный голос всем, – Бочар покачал головой. – Это оборачивается огромными потерями времени и принятием слабых решений, компромиссных. Управлять должен один. Иначе, чем ближе будет кризис, тем будет хуже. Решения могут быть жесткими, но они…

– Ты отвергаешь свободу каждого члена колонии высказывать своё мнение? – перебил Ветров.

– Свобода высказывать своё мнение есть у каждого. Но решать должен тот, кто видит больше остальных и может всех объединить.

Ветров кивнул:

– Последний вопрос, Симеон Анатольевич.

Бочар пытался продолжить, но Ветров загремел, заглушая его:

– Не перебивай! Отвечай – ты вырусь?

Слово "вырусь" – предатель Руси – прозвучало как пощечина. Бочар запнулся, понимая, в какую ловушку попал. Если ответит "да" – назовет себя предателем. Если "нет" – перечеркнет собственные слова.

Столовая замерла в ожидании ответа.

Бочар застыл, открыв рот. Ему нужно было ответить, но любой из двух вариантов ответа вредил ему. Лицо задвигалось, он пытался найти выход:

– Илья, это манипуляция. Ты подменяешь понятия. Я предлагаю эволюцию принципов управления, а не их отрицание. Русь – это не статика, она должна развиваться. Нам нужно перейти на централизованное управление...

– Подожди, Илья! – Милена остановила капитана, который явно готовился опять перебить боцмана. – Можно я вставлю? Господин боцман, где вообще аргументы в пользу того, что единоличное централизованное управление в кризисе лучше, чем децентрализованное? Нам что, вернуться к азам прямой демократии и статистики? Может, спросим у "Гамаюна"?

– "Гамаюн" был обучен на прямой демократии как матрице, – спокойно возразил Бочар. – Он не будет честно анализировать вопрос, он просто выдаст готовый ответ.

– И статистика решений тебе тоже не пример? – поняла Милена.

– Да, – кивнул Бочар. – Это всё интерпретации, исходящие из равенства людей. Но одарённые и бездарные не равны. Мы не можем голосовать на равных, это несправедливо.

Столовая молчала. Сидевшие справа одобрительно покачивали головами и ждали. Сидевшие слева потрясенно смотрели на внезапно появившихся "сверхчеловеков".

– Даже если вы объективно лучше в чём-то, это не даёт вам права решать за других, – сказал наконец Ветров. – Ладно, это всё уже было понятно. Скажи честно, вы собираетесь уменьшить снабжение бездарных?

Бочар смущенно скривился, но смотрел ему прямо в глаза.

– Капитан, одарённые работают эффективнее. Поскольку у нас лимит энергии, перераспределить её в их пользу – это нужное решение. Взять хотя бы создание новых панелей для батарей.

Ветров сжал губы и покачал головой, то ли осуждающе, то ли понимающе.

– Что? – переспросил разведчик Буян, сидевший справа. – У нас будут новые солнечные панели?

– Да, скоро можно будет запустить конвертер, – подтвердил Ветров. – И мы начнём делать их.

– И тогда проблема энергии будет решена? – вскочил Буян.

Колонисты загудели, переглядываясь.

– Я понимаю, к чему ты об этом, Илья! – вдруг жёстко сказал Бочар, и гул утих. – Нам не хватает мощности для запуска конвертера. Нужно отключить хоспис.

– В каком смысле отключить? – не поняла Дарья Крут.

– Как отключить? – звонко воскликнул молчавший всё это время молодой Яромир.

Бочар поднял брови, готовясь озвучить неприятное.

– Хоспис – самая бессмысленная с точки зрения баланса растрата энергии. Надо перестать мучить парней и дать им уйти. Есть ещё затраты, но это одна из главных. И самых бессмысленных.

– Вы хотите убить их? – выкрикнула Мира Садович, главная сестра хосписа.

Бочар поморщился.

– Давайте им скажем о ситуации. Я думаю, они сами примут правильное решение.

– А что, это сильно нам поможет? – выкрикнула Мира опять. – Мы прямо жить не сможем, если не убьём их?

– Хоспис тормозит все работы, – попытался вступиться Арей. – Мы не можем использовать оборудование, нам приходится экономить. А время идёт.

– Да в чём проблема! – возмутилась Мата Ани. – Давайте проголосуем. Пусть вече проголосует насчет хосписа. Мы же можем ставить на голосование любые вопросы.

– Вот! – вдруг воскликнул Бочар и торжествующе оглядел притихший зал. – Вот о чём я и говорю! Нам надо принять жесткое решение. Нам оно кажется жёстким – впереди будут решения ещё хуже. Но мы уже ссылаемся на вече! Каждый прячется за другого. Все решают, но никто в отдельности. Никто не хочет брать на себя ответственность за грязное решение. Вот это то, о чём я говорю.

Он разозлился.

– И поэтому время вече прошло! Мы станем иерархией, или умрем!

Бочар умолк, оглядывая собравшихся.

– Кх-гм, – напомнил о себе Ветров. – Вот и я говорю, споры о преимуществах демократии или автократии тут бесполезны. Лучше скажи прямо, Симеон. Ты вырусь или нет?

– Я... Да при чем тут "вырусь"! Что ты мне накидываешь свои шаблоны? Время изменилось!

Ветров непонимающе помотал головой:

– Ну так и согласись, что ты вырусь, в чем проблема-то?

Но Бочар почему-то не мог этого сказать.

– Смена идентичности – это нормально, – попытался поддержать его Остад.

– Политик, – бросил кто-то. – Вокруг да около!

Игнат и другие "автократы" переглядывались. Они ожидали, что их лидер легко сметет возражения силой своего дара, но Бочар вдруг забуксовал.

– Русь – это хорошо. Но нам нужна централизованная власть, – выдавил он наконец через силу. – Кто-то один должен решать. Для простоты, давайте начну я, потом смените меня, если хотите. Ветров не может больше быть капитаном. Он демократ, у него нет своей воли.

– Так ты вырусь или нет? – устало переспросил Ветров. – Сложно ответить, что ли?

– Вырусь, не вырусь, – поморщился Бочар. – Нам нужно новое, эффективное управление. Сложи полномочия и передай мне. Я покажу тебе, как надо решать.

Арей смотрел на Бочара с нескрываемым презрением. Аруда покачала головой. Остад усмехнулся.

– Симеон, – раздраженно сказал Арей, – Не ты, а мы. Высший круг, остальные исполнители. Ты – не главный. Если на то пошло, то я сильнее тебя. У меня есть оружие. Ты вообще ничего не умеешь, кроме командовать и манипулировать.

Бочар растерянно посмотрел на него:

– Арей, мы же...

– Мы договаривались, что править будет союз равных, – перебила Аруда. – А не ты. Этот бред про автократию ты сам придумал.

– Мы должны строить новое общество вместе, – добавил Остад. – А ты хочешь пирамиду, с собой на вершине.

Бочар хотел возразить, но Тихе присоединилась к оппонентам:

– Мы получили дары не для того, чтобы тебе прислуживать.

Боцман беспомощно оглядел их.

– Но кто-то же один должен принимать решения! – отчаянно воскликнул он.

– Мы сами, – ответил Арей. – Без самозваных царьков.

Бочар остался один против всех.

Встал Игнат Рыбин.

– Я ошибся. Я с вами. – И быстро пересел в правую часть столовой.

Некоторые рассмеялись. Группа Бочара развалилась. Один за другим его бывшие сторонники уходили от него. Остались только двое фанатиков – техник Ставр и пожилой карго-инженер Варлам, которые смотрели на всех с мрачной враждебностью.

– Чего ты гнешься-то, ваше величество, – прошептал Ставр и легонько ткнул Бочара в спину.

Лицо Бочара исказилось от ярости:

– Ну, ладно. Тогда нам здесь делать нечего. Мы еще поговорим потом.

Он резко повернулся к Ставру и Варламу:

– Пошли.

Втроем они направились к выходу. Ветров посмотрел на Степана. Степан кивнул и выскользнул из столовой через служебный ход.

– А теперь, – сказал Ветров, обращаясь к собранию, – к следующему вопросу. Что делать с влиянием диска на нас?

– Подождите, – поднял руку Горан и встал. – Я скажу.

Все это время он сидел на краю левого сектора и теперь вышел в проход.

– Я немного. Когда я получил дар, вы знаете – видеть технику – поначалу мне тоже кружило голову. Было плохо. Но и из-за этого мне казалось всякое. Что я сверхчеловек, супермен. Понимаете… – он сжал губы в задумчивости и сделал неопределенный жест, – когда тебе плохо, ты не спишь, всё время думаешь, да еще эти сверхспособности… в общем, делаешь неадекватные выводы. Но прошло время, я привык, начал опять спать. И знаете. Я не сверхчеловек. Я не… ну, одаренный? А кто не одаренный? Вон, Милена.

Он посмотрел на Милену и кивнул ей.

– Милена не считает себя одаренной, но она всегда была лучшей, что касается работы с людьми. Остад… а разве он до диска был плохим врачом? Или Раха… да, ты… вы видели, как он лупит мяч в сетку, в спортзале?

В зале засмеялись.

– Это всё относительно, – подытожил добрый Горан. – И это всё кажется. Нет никаких одаренных и бездарных. Есть некоторые, которым закружило голову. Но это пройдёт. Спасибо, я всё сказал.

После этого споры продолжились уже на предмет доступа к пришельцу.

Милена видела, как Ветров искусно затягивал "одаренных" в логическую ловушку, стравив между собой в споре о критериях одаренности, полезности и важности разных даров. Начав обсуждать ограничение доступа для всех, они были вынуждены ограничивать его и для себя.

Через несколько минут в столовую ворвался запыхавшийся техник:

– Капитан! Бочар с людьми пытается угнать "Мустанг"! Говорят, едут к Снежку!

Ветров кивнул:

– Степан уже в рубке. Всё под контролем.

Степан доложил по внутренней связи:

– Питание отключено, двери заперты. Бочар с товарищами под замком.

– Мятеж подавлен, – констатировал Ветров и повернулся к вече. – Продолжаем обсуждение. Кто хочет высказаться?

– Вы что, собираетесь нас тоже запереть? Мы не Бочар. Мы получили дары не для захвата власти, а для развития колонии, – Арей встал. – Вы хотите остановить эволюцию из-за страха? Но это естественный отбор в действии. Сильные должны вести слабых, иначе колония погибнет. Двадцать два года вы прозябали в нищете, едва выживали, и это и твоя вина тоже, Илья. А за несколько недель с диском мы сделали больше прогресса, чем за все предыдущие годы. Техника работает исправно, урожаи растут, болезни выявляются раньше. Это результат работы одаренных, а не ваших бесконечных споров на вече. Разум должен править инстинктами. Мы не захватываем власть – мы принимаем ответственность. Пусть Ольга скажет!

Тихе поднялась медленно. Глаза ее горели фанатичным огнем:

– Двадцать два года мы живем в грязи. Дышим отравленным воздухом, пьем загрязненную воду, едим гниющую пищу. Мы стали нечистыми – телом и духом.

В правом секторе раздались смешки. Улыбались и одаренные в левом. Она повысила голос, словно пытаясь перекричать их улыбки:

– Что смешного? Снежок показал мне правду. Мы нуждаемся в очищении. Мы должны очиститься, тогда сможем выжить.

Остад резко встал:

– Ольга, прости, ты говоришь ерунду. Очищение – это не эволюция, это деградация. Эволюция идет через разнообразие и выживание успешных, а не через чистку генов. Или среды, тем более. Что ты там собралась чистить?

Тихе развернулась к нему:

– Ты не понимаешь! Твоя медицина лечит слабых, мешает естественному отбору! Ты продлеваешь агонию, а надо дать слабым умереть, а сильным занять их место!

– Да нет же, ты не понимаешь… – начал Остад, но махнул рукой и сел.

Зал зашумел. Ольгу всегда считали слегка не в себе, но сейчас она уже перешла все флажки.

– А кто будет решать, кто чистый, а кто грязный? – отрезала Дарья Крут. – Ты?

Аруда поднялась, качая головой:

– Остад, а чем ты недоволен? Твоя евгеника о том же. Кто будет определять, кого с кем скрещивать? Свои гены ты уже почистил, будешь выбирать себе женщин?

– Да не то ты говоришь… – Остад поморщился и опять махнул рукой. Объяснять сейчас свою позицию у него не было ни сил, ни желания.

Раздался смех. Тут в проход между всеми вдруг вышла Надежда, которая вообще никогда не выступала на вече, и шум стих.

– Коллеги. Давайте признаем, что все мы зашли слишком далеко. Эта история с Снежком подвела нас к краю.

Она кашлянула и покраснела.

– Я хочу извиниться перед всеми женщинами здесь. И мужчинами – теми, кого это касается.

Столовая замерла.

– Многие не понимали, что со мной происходит.

Она выдохнула, собираясь с силами.

– Я провела эксперимент. Объект исследования – мы все. Включая меня саму. Двадцать лет я была взаперти. Диск открыл мне дверь, и я... впервые вышла наружу. Впрочем, не будем обо мне… Я стала видеть людей. Их потребности. Дефициты. То, чего им не хватало.

Пауза.

– Мы хотим, чтобы нас слушали, но не хотим слушать. Мы хотим, чтобы нас ценили, но сами экономим оценки других. Я давала это всем, кому могла, и это… это как давать азот и свет водорослям. Если вы понимаете.

Она оглядела зал.

– Мы закисли, друзья. Двадцать два года выживания превратили нас в шаблоны и функции. Техник, повар, учитель, жена, муж. Мы перестали быть людьми с желаниями, мечтами, потребностями. Перестали уважать и ценить друг друга, как чудо.

Она прошлась по проходу и снова остановилась, охваченная своими мыслями.

Милена увидела вдруг, что Ветров смотрит на неё с умилением, как на девочку-отличницу, читающую стихи и вошедшую в образ.

– Русь – это команда ладьи, которая плывёт к своей цели. Но к какой цели мы плывём? Дожить до спасателей? Ещё грибов и хлореллы? Это не цель. Это просто... существование. Надо пересмотреть всё. Вспомнить, зачем мы вообще летели сюда. Не гнить под куполом, а строить новый мир. Да, погиб "Стратим". Но цель не изменилась. Нам не нужны спасатели. Мы не уйдём отсюда. Мы не вернёмся на Землю. Наша земля теперь – здесь.

Она подняла глаза.

– Ещё раз – простите, кого обидела. Я думаю, это было всем нужно и полезно. Это было не совсем человечно, или даже совсем бесчеловечно. Но чтобы понять, что такое человечность, нужно иногда выйти за её рамки, и посмотреть со стороны. Лекарства бывают горькими, лечение причиняет боль. Я возвращаюсь в свою лабораторию.

Надя развернулась и пошла к выходу.

Столовая молчала.

Встал Ветров и с неуловимым лукавством поблагодарил её в спину:

– Спасибо, Надя. Мы все тебя любим.

Часть мужчин засмеялась шутке. Часть не поняли, что это шутка.

Милена поднялась и вышла в проход:

– Можно, теперь я скажу? Двадцать два года мы выживали вместе. Радовались рождению детей, хоронили умерших. Что изменилось?

Она обвела взглядом и правую, и левую стороны столовой:

– Одаренные считают, что они должны решать за всех. Но мы с этим не согласны. Даже если вы в чём-то лучше, мы не можем уступить вам свою волю. Вы ведь не хотите устроить тут гражданскую войну и посмотреть, что будет? Или хотите?

Она посмотрела в глаза Остаду, Аруде, Арею. Они выдерживали её взгляд, но не отвечали.

– Нам нужно понять, как дальше жить. И я не вижу тут проблем, если мы вспомним главное правило – защищай свою волю, уважай чужую. Соблюдай границы. Чти договор.

Она повернулась к Остаду.

– Олег, твой дар никто не отрицает. Но мы не скот, чтобы ты решал за нас, кто достоин лечения, а кто нет. И тем более кому с кем… рожать детей. Это уже не твоё дело. Детям нужна любовь родителей, чтобы вырасти нормальными, а любви по твоему указанию спариваться между родителями не будет. Да, могут быть последствия. Ты можешь предупреждать о них заранее. Но любовь для людей выше, чем биология. Мы ещё не всё знаем о жизни, чтобы сделать наоборот.

Остад молчал, но на его уставшем лице было принятие. Он поднял открытую ладонь – мол, я не хочу спорить.

– Арей, – продолжила Милена. – Оружие в колонии запрещено. Но тебя как инженера можно понять. И да, оно может понадобиться… Русы свободны, и запрещать разработки, которые никому не вредят, мы не имеем права. Но они должны быть ограничены рамками безопасности. Нельзя, чтобы оружие расползалось по колонии. Нельзя, чтобы это питало внутреннюю агрессию. Нам всем вместе нужно договориться об уставе оружия.

Арей кивнул с видимым облегчением:

– Согласен! Пусть так.

– И всё равно надо готовиться, – перебил Ветров, – что когда-то и где-то рамки будут прорваны. Это нормально. Полный контроль достижим только посмертно. Пока мы живы, мы должны быть готовы. Рус всегда готов ко всему.

– И к вторжению тоже! – воскликнул Арей, и Ветров улыбнулся.

Милена обратилась к Аруде:

– Анна, ты знаешь пространство. Но приборы нужны. Как страховка и второй контур защиты.

– А если я почувствую опасность там, где приборы не видят?

– Тогда объяснишь, словами, без ненужных эффектных жестов.

– А если еще раз специально разобьешь прибор, я тебе руку сломаю, – вставил Рознег. – Хоть ты и слабая женщина.

Некоторые засмеялись.

Поднялся Родс. За все время вече он молчал, теперь его серые глаза смотрели решительно:

– У меня всё-таки предложение. Очень простое. Мы ушли от регламента посещения Снежка. Но здесь всё-таки надо навести порядок.

Он достал из кармана небольшую деталь:

– Это блок управления питанием. Я заменю штатные блоки на свои. Только мы будем знать, как их запустить. В смысле мы, техники. Хотите к Снежку – согласовывайте с капитаном.

Родс оглядел собрание:

– До Снежка двадцать километров по пересеченной местности. Наши скафандры старые, ресурс ограничен. Дорога опасная – каменные осыпи, склоны. Ходить пешком, надеюсь, нет желающих? Что-то сломается, помощь может и не успеть. Тем более что оба вездехода могут быть на ремонте. А без техники ходить – самоубийство. Всем это понятно?

Ветров кивнул:

– Ты хочешь ограничить доступ. Самое простое решение – техническое. Голосуем?

После короткого спора вече голосовало, нажимая кнопки в наручных интеркомах. Результат высветился на табло.

"Единогласно", поразилась Милена. Она увидела удивление и в глазах Ветрова.

Одаренные соглашались – кто честно, признавая разумность ограничений, кто – уже планируя, как их обойти. Но формально контроль был установлен.

После решения основных конфликтов вече перешло к деталям. Как именно будет работать система пропусков Родса? Кто будет следить за соблюдением правил? Где хранить оружие Арея?

Споры постепенно угасали, обсуждения укорачивались – люди устали. Голоса осипли и стали тише, аргументы повторялись, кто-то уже откровенно дремал за столом. Технические вопросы оказались скучнее идеологических баталий.

Ветров проворчал стоящему рядом Степану:

– А когда-то в Новгороде вече стояло две недели в поисках консенсуса... А потом дрались.

Гас лукаво прищурился и пародийно зашепелявил по-стариковски:

– Измельчали людишки-то, чай не богатыри святорусские...

Они довольно хмыкнули, наблюдая, как древняя традиция работает, решая новые проблемы и на далекой планете. Власть народа побеждала – медленно, мучительно, но верно. Главное было решено: никто не получит неограниченной власти, при этом каждый сохранит право на свое мнение и голос в общих делах.

А если будет трудно – соберёмся и решим.

Новые правила были приняты.

Договорились о системе контроля за одаренными: каждый из них мог использовать свои способности, но в рамках согласованных ограничений. Остад обязался лечить всех без дискриминации и евгенического хамства, Арей – построить закрытый сектор для разработки оружия, Аруда – не трогать приборы, Ольга Тихе сняла с себя должность квартирмейстера и перешла техником к Соколовой, с которой, как потом выяснилось. произошло такое мучительное обратное превращение, что ни у кого уже не было желания вспоминать случившееся.

Доступ к Снежку сохранялся под строгим контролем команды Родса.

Внезапно интерком ожил, и голос дежурного техника прорезал гул обсуждений:

– Капитан! Бочар с товарищами ушли пешком в сторону Снежка! Извините, отвлекся на вече, не заметил.

Столовая стихла. Ветров нахмурился:

– Гамаюн. Дай видео со спутника.

На большом экране появилось изображение с высоты – каменистая пустыня Аонии и три крошечные фигурки в скафандрах, медленно движущиеся по направлению к каньону.

– Они уже прошли больше шести километров, – доложил дежурный

Поднялся гул голосов:

– Надо выехать за ними на вездеходе! – крикнул кто-то.

– Догнать, пока не поздно! – поддержал другой.

Ветров резко поднял руку:

– Стоп. Русы свободны, это их выбор.

– Но они безумны! – возразила Дарья Крут. – Снежок свел их с ума!

– Всё это еще надо обосновать, – спокойно ответил Ветров. – Кто возьмет на себя ответственность объявить троих взрослых людей невменяемыми? По каким критериям?

– Если по правде, они вышли из руси – значит, неруси, а значит, у них нет свободного выбора, – пробормотала Милена, не стараясь, чтобы её услышали. Но все-таки повысила голос. – Подождите. Вече может преодолеть решение капитана простым голосованием. Если большинство считает, что их нужно спасти...

Она оглядела зал.

Столовая молчала.

– …То давайте голосовать, – завершила Милена.

Про себя она решила, что с неё уже хватит.

Голоса посыпались со всех сторон:

– Надо их догнать! – воскликнула Дарья. – Да они же не в себе!

– А кто решил, что они невменяемы? – возразил кто-то. – Может, они просто не согласны с нашим решением?

– Дать им сутки. Не вернутся – тогда спасательная группа.

– Какие сутки? У них кислород кончится!

– Следить через спутник, – добавил Родс. – Попадут в беду – поможем.

– Голосовать немедленно! – требовали одни.

– Пусть идут! – кричали другие.

Ветров поднял руку, и шум стих:

– Хватит. Хотите голосовать – жмите кнопки.

Но в голосовании приняло участие меньше половины, и те разделились почти пополам.

Консенсуса не было.

Дерзкая выходка Бочара настроила против него больше людей, чем нужно было для его спасения.

Капитан посмотрел на экран, где три фигуры медленно ползли по пустыне в сторону Снежка:

– Они сделали выбор. Ушли из Руси. Теперь они – выруси, изгои. Их путь, их ответственность. Мы не можем спасать их против их воли.

…

Группа Бочара дошла до середины пути.

Варлам оступился и упал боком, ударился шлемом о камень и выругался сквозь зубы. Поднялся, снова чертыхнулся – на дисплее мигал жёлтый сигнал утечки.

– Что там? – обернулись Симеон и Ставр.

– Ничего…, – пробормотал он, дёргая шлем, пытаясь поправить усадку.

Они выжидательно смотрели на него.

– Стоит вроде ровно… но третье кольцо не держит, – объяснил он, пытаясь справиться с паникой. Прижал шлем к кольцу и попытался провернуть в одну сторону, потом в другую.

Бесполезно. Все три кольца уплотнителя давно начали крошиться и терять герметичность. И датчики горели об этом давно, и он видел, но всё откладывал на "потом" – всё время работал на базе, или в "Мустанге", всё было рядом. Он понял свой приговор.

"И надо было сейчас этому!... Не готовился… кто ж знал…"

– Что там? Помочь? – резко закричал Бочар.

Не дожидаясь, Ставр ухватил шлем Варлама и стал прижимать.

– Что, утечка? А так?

От этой возни темп утечки даже чуть прыгнул, потом вернулся. Варлам оттолкнул Ставра.

– Ладно, бесполезно… я сам дурак… оставь.

Снизу по визору поползла изморозь. Варлам начал задыхаться – то ли от утечки, то ли скорее от страха. Усмехнулся детской беспомощной улыбкой:

– Бог наказал... сомневался же…

Ставр в отчаянии оглянулся назад. "Нет, уже не успеем".

Бочар положил руки на голову, будто пытаясь почерпнуть оттуда вдохновение для решения проблемы.

– Снежок… – простонал он.

– Послушайте… – сказал Варлам, поняв, что чуда не будет. – Передайте Зине и Наташе, что я их люблю. И прошу прощения. Помогите им, не бросайте…

Его дыхание стало судорожным, рот хватал воздух всё чаще. Бочар отвернулся, не выдержав.

Вскоре лицо Варлама посинело, глаза остекленели, дыхание оборвалось. Он обмяк и повалился, и только подергались ещё немного руки и ноги.

Прошло полминуты.

– Надо идти дальше, – сказал Бочар и повернулся, но Ставр остался у тела друга.

– Ладно, догоняй, – боцман пошел к диску один.

– Симеон, это безумие, – наконец сказал Ставр, когда Бочар сделал несколько шагов. – Варлам мертв. Давай вернёмся. Отнесём его… и попросим прощения.

– Нет, – отрезал Бочар. – Я не вернусь. После всего этого…

– Симеон! Да ладно! Ну всякое бывает. Мы же… одна команда.

Бочар обернулся и бросил Ставру печальный взгляд, но тот увидел лишь силуэт боцмана на фоне заката.

– Я не вернусь, Ставр. Я попробую уговорить Снежок помочь мне.

– А если он откажется? У тебя не хватит кислорода на обратную дорогу!

Боцман развёл руками.

– Я не вернусь. Есть вещи важнее жизни.

– Какие?! Гордость?! – в отчаянии прокричал Ставр.

Бочар не ответил и пошел прочь.

В рубке Ветров наблюдал за происходящим через канал спутника. Степан стоял рядом:

– Может, выслать вездеход? Он же погибнет.

– Это его выбор, – ответил капитан. – Мы не можем спасать человека от него самого.

На экране маленькая фигурка упрямо двигалась к каньону.

Бочар достиг диска через час. Он отключил интерком, и Ветров не мог его включить даже через командирский доступ – Ставр признался, что по просьбе боцмана сделал ему независимую связь. "Гамаюн" видел только телеметрию его скафандра.

Со спутника было видно, как Бочар размахивает руками, стоя напротив Снежка. Неподвижная боразоновая поверхность диска равнодушно отражала вечернюю зарю.

Индикатор кислорода перешел в красную зону. Симеон упал на колени. Последние минуты просто сидел, прислонившись спиной к Снежку.

Кислород закончился. Его тело несколько секунд конвульсивно подергалось, потом замерло.

Ставр повернул обратно, таща за собой тело Варлама. За ним отправили вездеход, заодно забрали тело Бочара.

На похоронах Зинаида сказала только:

– Они оба сделали свой выбор. Пусть земля Аонии будет им пухом.

Колония молчала. Двойная смерть стала отрезвляющим ударом для всех, даже одаренных.

8. Последняя шутка бога

Той ночью Милена спала крепко впервые за недели. И увидела сон – яркий, как видение.

Она вышла из купола без скафандра и пошла по мягкой траве. "Это Земля?" – мелькнула мысль. Но оглядевшись, она узнала знакомые очертания Аонии. Только все вокруг было покрыто изумрудной травой, которая покачивалась под теплым ветром.

Густой и сладкий воздух пах весенними цветами и молодой листвой. В небе светило солнце, теплое и ласковое. По склону журчал ручей, слышалось пение птиц и ритмичный стрёкот насекомых.

Она проснулась с ощущением ясности, как после тяжелой болезни. Сон был слишком ярким и детальным.

"Приходи", раздался мысленный голос-зов.

Милена пошла к Родсу просить разрешение на поездку. Он выдал ключи от вездехода, не задавая никаких вопросов. Она выехала до завтрака и не спеша покатила к каньону, навстречу солнцу, стоявшему еще над самым горизонтом. Выключив мотор у привычного места, вылезла и подошла к краю ущелья.

И не поверила глазам.

Каньон был пуст.

На месте, где был Снежок, зияла огромная развороченная яма.

"Эй".

Она подняла голову и потрясенно отшатнулась.

Снежок висел в десятке метров над ней, огромный, величественный, переливающийся, как медуза в чистой спокойной воде.

"Возьми".

К ней спустилось металлическое яйцо размером с кулак, сияющее внутренним светом.

– Что это?

"Это секрет".

Милена улыбнулась, но что-то в ней застыло от страха.

Кольцо всевластия? Яблоко с древа познания добра и зла? Ящик Пандоры?

– Нет, спасибо. Не знаю, что это, но наверное не надо. Обойдемся.

Долгое молчание. Потом – пульсирующее сияние, похожее на смех.

"В этом яйце – мощь, которая может изменить Аонию за пару лет. Или месяцев. Превратить ее в рай. Дать вашим детям крылья. Сделать бессмертными".

Милена почувствовала укол сомнения, но не шелохнулась.

"А через поколение вы начнёте уничтожать друг друга, потому что вам станет тесно".

– Я не понимаю…

Яйцо исчезло.

"Последнее испытание. Шутка бога, если хочешь".

Корабль слегка прыгнул вверх, уменьшившись. Увлеченный им за собой воздух засыпал Милену пылью и мелкими камнями со всех сторон.

Как будто он шутливо дунул на неё.

"Ладно. Раз ты не взяла это, возьми другое. Я не могу улететь, оставив своего прекрасного Моисея без подарка".

– Что?

"Смерти нет".

Она вспомнила, но покачала головой.

– Я не понимаю.

"Это просто. Ничего не возникает из ничто, поэтому ничего и не уходит в ничто. Всё выходит из вечности и возвращается в вечность".

– Покажи, – прошептала она, вдруг почувствовав что-то незримое.

Мир распался.

Милена перестала находиться в данной точке пространства и перешла куда-то в "над" или "вовне".

Само время стало пространством, в котором тянулись и переплетались все процессы вселенной. И её жизнь была одним из них. Она видела своё рождение, видела себя ребёнком, девочкой, женщиной, видела встречу с Роданом, рождение детей, гибель "Стратима", смерть Варлама и Бочара в пустыне. Оглянулась – и увидела свою смерть.

Всё это было, и оставалось, как остаются на своих местах детали картины, по которой скользит взгляд.

"Прошлое не ушло, и будущее не приходит. Они просто есть. Это вы движетесь по этой плоскости, видя только то, что перед глазами. Но равнина существует целиком, и не меняется".

– Но если всё уже есть... – начала она, и голос её эхом разлетелся по измерениям. – Тогда свободы воли нет?

"Свобода абсолютна. Ты выбираешь путь. Просто в вечности твой выбор уже сделан. Но для тебя, движущейся по времени, он ещё впереди. Обе истины верны".

– А что там? – она почувствовала направление вверх.

Плоскость отдалилась, и Милена увидела её целиком и поняла, что это лишь одна из бесконечного множества плоскостей, наложенных друг на друга и переплетённых, как слои в фантастическом торте.

Каждый слой – вселенная. Каждая – со своим временем и измерениями, своими законами, своими существами.

Над ними сияло пространство форм. Идеи. Чистые структуры. Математика связанных друг с другом законов, по которым существуют миры.

И в их центре был ослепительный белый свет, в котором было всё, и из которого всё исходило.

"Это единственное настоящее. Всё остальное – его отражения. Они тоже реальны. Просто не первичны. Первично это".

Милена увидела одну из бесконечного множества форм и поняла, что смотрит на свой образ. Милена-идея. Уникальный рисунок связей, выборов, ценностей, который делал её – ею. И этот рисунок существовал здесь, в пространстве форм – вечно. И будет существовать вечно.

"Ты – не смертное тело, которое живёт в моменте, ты – вечная идея, которая отражается в движущемся моменте. Энтропия создаёт стрелу времени, которая несёт тебя по пространственно-временному континууму, как течение реки ветку. Ты принимаешь это течение за саму жизнь, но это ограничение сознания, приспособление эволюции. Надо просто посмотреть иначе".

Видение померкло, она снова увидела, что стоит на краю каньона.

"Смотрите вверх".

Милена запрокинула голову, насколько позволял шлем, и посмотрела на диск посреди небесной бездны. Впервые за эти годы она не чувствовала страх смерти – как будто сбросила с себя тяжелый скафандр и вошла в тёплое море.

"Я полетел искать аэйев. Спасибо, что разбудили".

Снежок уменьшался в размерах, восходя в вышину. Её начало почему-то трясти, как будто происходило самое важное расставание в её жизни.

– Ты уходишь? – прошептала она. – Мы не увидимся больше?

"В вечности нет расставаний. Если мы были, значит мы есть".

– И мы сможем ещё связаться?

"Мы связаны. Просто выйди в поле и свистни".

Милена хмыкнула сквозь полившиеся слезы.

"Тут шлем нельзя снять – как тут свистнуть?"

Они рассмеялись вместе – плачущая женщина в скафандре и древний бог-искин, пульсирующий весёлым сиянием на пути в космос.

"Смотрите вверх!"

Снежок исчез.

Связь оборвалась. Она нащупала на шлеме рычаг вайпера и прижала его к лицу, промакивая слёзы.

"Смотрите вверх". Он обращался ко всем людям.

Он имел в виду – выйти и свистнуть, когда на Аонии будет нормальный воздух. Когда можно будет гулять без скафандра в поле, по зелёной траве.

И он услышит, и прилетит.

Девушка, которая хотела стать киборгом

Девушка, которая хотела стать киборгом

Стальной Цветок

В зоне прилёта была прохлада кондиционеров, белые стены и огромные зеркала.

"Опять вид как у немецкой блондинки-шпионки, не евшей и не спавшей пару месяцев", подумала она и заставила себя расслабить плечи, на которые давила сумка с вещами.

"Анги, я выгляжу параноиком, сбежавшим из психушки?"

"Ты выглядишь как девушка, которая летела пять часов", ответила её ии-ангел. "Расслабься. Это всего лишь соревнования, а не спецоперация".

"Всего лишь".

Она села на левибас и доехала до Захра-аль-Фулладх. Специальная зона на границе древних песков выглядела с воздуха как стекло-стальной цветок, с земли – как город техноутопии. Нейрогид принял, показывал стрелками путь, открывал двери, регистрировал её айди.

Наконец она зашла в прохладное здание жилого комплекса, поднялась в свой номер и подошла к панорамному окну. За стеклом — пустыня, темнота, огни дронов.

Она приехала сюда не только шагнуть на очередную ступень спортивной карьеры, но и найти ответы на вопросы.

Стать киборгом.

Почему, зачем?

Киборги были сильнее, быстрее, совершеннее. Они не знали усталости и сомнений. Они побеждали.

Ведь они – это будущее, не так ли? Человек породнился с искинами, став нейросимбионтом. Следующий логический шаг – породниться с робоскелетами?

Почему бы не сделать этот шаг?

Но сначала она хотела увидеть мир киборгов не с экранов, а в раздевалке для спортсменов, на треке, в столовой. Понять, что это значит – перестать быть "просто человеком".

Нейя сделала "воздушную затяжку" – медленно втянула воздух через сжатую щелочку в губах, будто затягивалась невидимой сигаретой. На время соревнований она решила все-таки завязать с курением, хотя компания Арта сделала ей модификацию легких и рассчитывала, что она займёт хоть какое-то место с этим обременением – и станет их рекламой. Но чем ближе гиперлёт подлетал к Захре, тем более бредовой ей казалась эта идея.

Тут хоть бы что-то выиграть! Хвала им, что не вписали это условие в смарт-контракт.

Подумала об Арте. Он был далеко, в своем орлином гнезде на краю башни-аркологии в Москве, и не одобрял её участие в соревнованиях, хотя и пытался избегать этой темы. Просто отдалился. Дал ей свободу.

Нейя отвернулась от приоткрытого окна, через которое дышала пустыня, доносились смех, музыка, голоса. Другие участники отмечали приезд, знакомились, уже топорщили перья друг перед другом, обмениваясь выверенными колкостями и дежурными любезностями.

Она закрыла окно, и в номере воцарилась мёртвая тишина.

Завтра начнется то, ради чего она сюда прилетела.

Первые трещины

Утро началось с медосмотра серией биосканеров.

– Всё в порядке, мисс Вагнер, – сказал техник, не глядя на неё. – Ваши адаптации соответствуют категории. Можете проходить на регистрацию.

Затем был завтрак.

Нейя села за длинный стол, где собиралась её категория, рядом с фавориткой категории Лейлой Хашим. Прекрасная египтянка, похожая на Нефертити, грациозно повернула к ней голову на длинной лебединой шее, взмахнула черными ресницами огромных глаз и улыбнулась.

За ней сидел Томас Вей из Сингапура, с гепардовыми сухожилиями и почти нечеловеческими пропорциями ног. Механически жевал, тупил в нейроинтерфейсе, иногда усмехался.

Софи Дюбуа из Бельгии — девушка с минимальными адаптациями, только укреплённые суставы.

Карлос Энрикес, Айша Ндиайе, Дмитрий Волков, другие спортсмены, которых она не знала, и не хотела уже узнавать… Любой из них, кроме Дюбуа, скорее всего затмит её и не даст шансов пройти дальше.

"Ну ладно", подумала она.

"Перестань", подумала Анги.

"Что?"

"Сравнивать себя с ними. Ты сравниваешь только видимое. Но у всего есть внутренняя цена".

"Да, да, знаю".

Цена была. Чем мощнее мышцы – тем больше они потребляют. Первые адапты, бывало, тратили весь запас энергии на середине дистанции, после чего сходили с неё.

Умом она успокоилась. Первый день всегда такой — новое место, чужие лица, непривычность. Ощущение, что ты на виду, что тебя оценивают и взвешивают.

Дальше были брифинги служб – их знакомили с комплексом, с программой соревнований, жюри, спикерами, спонсорами. Нейя слушала невнимательно – всё, что ей было нужно, она уже изучила.

Пришлось сломать график из-за спонсора, Михаила Рена, который решил устроить ей собственный брифинг. Команда ушла на торжественное открытие без неё.

Переодевшись, она догнала их, когда все уже выстроились на центральной арене под куполом. Он в этот момент был полностью прозрачен, почти свободно пропуская жёсткий солнечный свет.

Три группы, три категории людей. Натуристы – спортсмены без вмешательств. Адапты – генетически модифицированные, в основном легкие, мышцы, суставы, обмен веществ. И киборги – там уже предел ставила не фантазия, а только деньги.

Натуристы стояли спокойно, почти расслабленно. Среди них Нейя заметила того самого кенийца, с которым, как следовало из расписания, ей предстояло бежать в смешанном спарринге.

Смешанные спарринги – странный формат, где разные категории должны будут бежать вместе. Официально это называлось "укрепление единства спортивного сообщества" и "взаимное обогащение техник". На деле все понимали: адапт легко обгонит натуриста, киборг – адапта. А там уж кто что захочет показать, или, точнее, что решат тренеры и инвесторы – доминирование или коллаборация. Но организаторы упорно продавливали эту идею инклюзивности, словно надеялись, что совместный бег сотрёт неприятное ощущение физического неравенства.

Что ж, история спорта знала казусы и похлеще.

Адапты выглядели разнородно. Удлинённые икры, изменённые лёгкие, усиленные сухожилия меняли метаболизм, а с ними и внешность. Египетские боги, люди-гепарды, люди-гончие. Нейя была одной из них, но всё еще слишком человек – её адаптации были слишком незаметными, чисто внутренними.

А потом вышли и построились киборги.

Они стояли отдельно, словно другой биологический вид. Высокие, идеально сложенные, с металлическими вставками, которые подчёркивали искусственность. Синтетические мышцы, оптические глаза-импланты.

Американская команда выделялась особенно – сухие, высокомерные, каждый как ходячая реклама абсолютного тела. Они смотрели на остальных сверху вниз, не пытаясь скрыть презрение, а сделав его фишкой своего стиля.

Церемония закончилась под аплодисменты трибун. Участники разошлись по своим зонам — каждая категория собралась в зоне подготовки.

В длинном зале с наноматами, нейротренажёрами и голопроекциями трека пахло резиной и антисептиком.

У входа её встретила тренер Карина Сольберг. Высокая жилистая женщина с короткой стрижкой и острым взглядом. Бывшая бегунья, чья карьера оборвалась из-за травмы колена, теперь тренировала других.

— Как себя чувствуешь? – начала спрашивать она, одновременно изучая её нейропрофайл. Выяснив всё, что хотела, активировала проекцию трека. — Сейчас показательный забег. Бежать красиво, не быстро.

— Понятно.

— Контролируй дыхание. Покажи, что ты дышишь легко.

Нейя кивнула.

Карина подошла ближе, положила руку ей на плечо.

— И ещё. Не смотри на других. В этом забеге ты бежишь чисто для себя, для удовольствия. Понятно?

"Это она про Хашим", кольнула догадка.

— Понятно.

— Хорошо. Разминайся.

Нейя начала растяжку. Вокруг другие адапты делали то же самое — каждый в своём ритме.

Вей приседал так глубоко, что почти касался пола — его гепардовые сухожилия позволяли невозможные углы сгиба.

Хашим разминалась рядом. Египтянка дышала так редко и глубоко, что казалось, она вообще не нуждается в воздухе между вдохами.

Нейю снова кольнула ревность, острая и неприятная. И следом — страх.

Она подумала, что уступает. Слишком сильно.

Вскоре Сольберг вывела их на арену.

Трибуны были заполнены наполовину — зрители, журналисты, спонсоры. Центральный экран показывал крупным планом участников.

Первыми вышли натуристы.

Нейя смотрела на них из зоны ожидания. Двенадцать человек — мужчины и женщины, без единого апгрейда. Просто тела, доведённые до предела тренировками.

Прозвучал сигнал старта.

Натуристы бежали почти медитативно — пульсирующая сила, плавные движения. Никакой суеты, напряжённости. Просто бег. Просто человек и дорожка под ногами.

Натуристы финишировали под аплодисменты.

— Адапты, на старт! — объявил громкоговоритель.

Нейя вышла на трек вместе с остальными. Солнце било в глаза, несмотря на затемнение купола.

Она встала на стартовую линию.

Сигнал.

Первые сто метров Нейя не думала ни о чём — тело само взяло нужный ритм. Шаги лёгкие, руки расслаблены, дыхание через нос. Покрытие пружинило под ногами, слегка проваливалось — непривычно, но не критично.

Адапты бежали компактной группой. Хашим сразу вышла вперёд — показать силу? Нейя держалась в середине, не спешила.

"Пульс 142", доложила Анги.

Триста метров. Тело разогрелось. Икры налились приятной тяжестью. Дыхание углубилось — раз-два вдох, раз-два выдох. Лёгкие работали плавно, без усилия. Она ещё раз убедилась, что её модификация всё-таки была хороша — воздух ходил через легкие легко и богато, как на берегу грозового моря.

Первый километр.

Нейя посмотрела вперёд. Хашим бежала метров на двадцать впереди — высокая, с идеальной техникой. Её шаг был длиннее, чем у Нейи. Руки работали точно, как поршни. Никаких лишних движений.

И дышала она ещё реже, чем Нейя.

"Вот же сучка", уныло констатировала она.

Нейя попыталась ускориться, сократить дистанцию. Сделала шаг чуть длиннее, чуть быстрее.

Пульс подскочил до 160. Дыхание сбилось — пришлось переходить на вдох ртом.

А Лейла держала тот же темп, не напрягаясь. Дистанция почти не сокращалась.

Нейя сбавила. Вернулась в свой ритм.

Внутри сжалось холодное и неприятное. "Я не просто слабее. Слабее значительно".

Второй километр.

Жара начала давить. Солнце било сквозь купол, несмотря на легкое затемнение. Футболка прилипла к спине. Пот тек по вискам, щипал глаза.

Нейя слышала дыхание тех, кто бежал рядом. Томас Вей — тяжёлое, частое, почти рычание. Софи Дюбуа — ровное, спокойное. Кто-то сзади начал отставать, сбивать темп.

Она сама держалась, но чувствовала — это нелегко. Мышцы начинали ныть, требовать больше кислорода. Пульс не падал ниже 155.

А Лейла впереди бежала как машина. Ровно. Безупречно.

Фактически, остальным приходилось догонять её, чтобы не позориться.

"Ты бежишь для своего удовольствия", вспомнила Нейя слова тренера.

Ахаха. Смешно.

Третий километр.

Тут Нейя поняла масштаб.

Здесь все были хороши. Очень хороши. Томас с его гепардовыми ногами, конечно, похрипывал, но мог ускориться и дать жару в любой момент. Софи была не слишком сильна, но вынослива. Лейла... Лейла была вообще на другом уровне.

И это только показательный забег. Не соревнование, просто демонстрация, смотр.

Что будет в квалификации? В полуфинале? В финале?

"Не думай о финале", сказала Анги. "Думай о следующем шаге".

Нейя закусила губу и заставила себя сосредоточиться. Дыхание. Руки. Не напрягать плечи. Не зажимать челюсть.

Четвёртый километр.

Боль, тупая, разливающаяся. Икры горели. Бёдра наливались свинцом. Лёгкие работали хорошо — спасибо Арту — но остальное тело начинало протестовать.

Нейя услышала, как сзади кто-то простонал.

Она держалась. Шаг за шагом. Не думать о боли. Не думать о Лейле впереди. Просто бежать.

"Пульс 168. Высоковато", отметила Анги.

Пятый километр. Последний.

Нейя видела финишную ленту впереди. Ещё восемьсот метров. Семьсот.

Лейла финишировала первой — легко, будто и не бежала пять километров. Только дышала чуть чаще.

Нейя пересекла черту целой минутой позже. Ноги слегка дрожали. Пульс бился в ушах. Пот лился ручьями.

Но она финишировала в середине группы. Не первая, не последняя.

"Неплохо", сказала Анги.

"Недостаточно хорошо", подумала Нейя.

Она выпрямилась, вытерла лицо. Посмотрела на Лейлу — та стояла у края трека, разминалась, словно только начала тренировку.

Часть сразу ушла в раздевалку, Хашим и Дюбуа остались с ней посмотреть на забег киборгов.

Их выступление ошеломило и испугало Нейю, хотя она думала, что изучила о них всё, что было в доступе, и её уже не удивить. Но всё-таки стоять рядом и смотреть – это другое.

Они бежали без напряжения, почти бесшумно касаясь дорожки, идеальными движениями. Просто боги, увлечённые вихрями энергий.

Хашим оглянулась на неё и вдруг запросто спросила:

– Жуть какая, да?

Нейя неопределенно улыбнулась и кивнула. Ей было приятно, что великолепная египтянка первая обратилась к ней, словно между ними и не было этой разницы в минуту.

---

На неофициальной встрече вечером американская команда вела себя вызывающе к адаптам и откровенно презрительно – к натуристам. Лысый молодой киборг с круглым, внатяг обтянутым кожей черепом и карбоновыми скулами – Кербер Кольт – подошёл к Нейе. Его движения были слишком плавными, словно он дразнил всех своей нарочитой искусственностью.

Он остановился, глядя на неё в упор:

– Нейя Вагнер. Ты часто смотришь мой профайл, но всё ещё больна плотью? Лечись.

Смех его товарищей был металлическим.

"Тебя самого лечить надо", подумала Нейя, пряча мысли за холодной усмешкой.

– Думаешь, напихал железок и теперь можно выпендриваться? – вдруг выпалила Лейла. – Видимо, без них ты ни на что не способен.

Коль изобразил комический испуг и вернулся к своим, не ответив.

Нейя действительно часто открывала его страницу – и Кербер действительно был для неё одним из эталонов киборгизации… пока не открыл рот.

"Будем надеяться, что это имидж", грустно пошутила Анги, но тут же подала идею: "Вообще мы можем подать заявление о нарушении этики".

"Не будем жаловаться".

Нейя отвернулась, но скулы Кербера остались перед глазами. Угловатые, искусственные, нарочито выпирающие, наяву они были ещё страшнее, чем в нейровидео.

"Анги, а в чём вообще смысл этих имплантов? Аэродинамика или защита?"

"Судя по спецификации — ни то, ни другое. Чистая демонстрация. Превратил себя в агрессивный бренд".

"Что снаружи – то и внутри".

Ну что же это такое?

Не так, совсем не так она представляла себе идеологию киборгов. Она думала, это будет что-то вроде сияющих и радостных "новых людей" — сильных, свободных, преодолевших ограничения плоти. Как они и выглядели по пиар-виджам.

Но это же американцы, чего еще от них можно было ждать. Может, она должна стать киборгом именно для того, чтобы показать другой идеал?

Отчаянно захотелось курить. Она сделала "воздушную затяжку". Не помогло.

…

Неофициальная встреча закончилась поздно. Пришлось выслушать выступления организаторов, спонсоров, тренеров категорий. Нейя вернулась в свой номер уставшая.

Номер был маленьким, но хорошо продуманным. Всё новое, пахло пластиком и озоном от кондиционера. Окно выходило на пустыню — сейчас за ним была только темнота.

Нейя приняла душ, долго стояла под горячей водой.

Легла в постель. Матрас и подушка были непривычными. Системы жизнеобеспечения беззвучно гнали воздух.

"Странный день".

"Да, сестрёнка".

Нейя закрыла глаза.

"Больна плотью", вспомнился пронизывающий кибер-взгляд Кольта.

"Не думай о нём".

"Трудно. Я же надеялась, что он будет моим ментором".

Она повернулась на бок, подтянула колени к груди.

Задумавшись, не заметила, как уснула.

Кипчоге

Следующее утро было посвящено смешанным спаррингам – по сути, идеологизированной разминке перед соревнованиями. Нейя коротко пообщалась с Сольберг, вышла на трек и увидела того самого кенийца-натуриста – он выслушивал своего тренера, смешно насупившись, словно ему объясняли план ограбления банка.

К Нейе подошёл Михаил Рен – менеджер корпорации, которая делала ей адаптацию лёгких. Накачанный мышцами бизнес-мужчина с бычьей шеей и в дорогом костюме.

— Нейя. Насчёт спарринга, – коротко рыкнул командирским баритоном.

Она кивнула, предчувствуя, что ничего хорошего не услышит.

— Слушай внимательно. Ты бежишь с натуристом. Твоя задача — обогнать его, но не сильно. Процентов на 20-30 быстрее. Покажи преимущество наших адаптаций, но останься человечной.

Он пролистнул что-то на планшете.

— После забега будут ходить журналисты — покури перед ними. Небрежно так, расслабленно. Наш месседж: даже курильщик с нашими лёгкими бежит как чемпион.

Он не увидел на её лице понимания и напомнил:

– Это наша фишка, помнишь? Сама предложила.

Внутри Нейи сжалось.

— Я не хочу курить на камеру. С первого забега, и сразу реклама курения?

Он вздохнул, убирая планшет.

— Не курения, а наших модификаций. Это месседж: стань чемпионом, не выходя из зоны комфорта.

Ей стало смешно, но она сдержалась.

— Хорошо, — сказала она наконец, и он ушёл.

Нейя стояла, чувствуя отвращение.

"Анги? Он прав?"

"Формально — да. Ты же подписала контракт".

"Тогда почему мне так мерзко?"

Анги помолчала.

"Потому что ты обменяла на их помощь свою свободу".

"А почему ты молчала, когда я её продавала?"

"Разве ты не понимала этого?"

Нейя подошла к координатору забегов — невысокой улыбающейся женщине в форме администрации, с планшетом и корпоративной улыбкой. Сама не зная, зачем – может, выплюнуть на неё свою злость и унижение.

— И что, я должна его обогнать? — Нейя кивнула на Кипчоге. — Ведь обгоню.

Координатор улыбнулась ей ещё шире, словно ждала именно этого вопроса:

— Смешанные спарринги — это не о победе, мисс Вагнер. Это о духе единства. "Мы разные, но мы вместе" — помните наш девиз? — Она указала на слоган соревнований на своей форме, затем на стену стадиона. — Важен процесс взаимного обогащения, понимания друг друга, преодоления психологических барьеров между категориями...

Нейя слушала поток корпоративной риторики и понимала, что координатор просто выучила его наизусть, получив в папочке во время брифинга, и не собираясь вдумываться в вопрос.

Тот же слоган был на каждом углу, на каждой футболке, на каждом экране.

"Мы разные, но мы вместе".

Красиво и правильно. Только все собрались здесь не ради "мы вместе", а чтобы кто-то победил. За каждым спортсменом — корпорация, бюджеты, контракты, спонсоры. За каждым забегом — рейтинги, трансляции, ставки.

"Вместе" — для зрителя, а внутри – конкуренты в джунглях.

– Вы можете бежать вместе, но если вы обгоните, штрафов не будет, – на всякий случай напомнила координатор. – И вам пора.

— Понятно, — кивнула Нейя и пошла на старт.

Кипчоге озабоченно посмотрел на неё, словно пытаясь понять, какой вариант она выбрала, но Нейя не ответила на его взгляд.

Прозвучал сигнал старта.

Они побежали — она и Кипчоге, рядом.

В голове эхом звучали слова Михаила: "Обогнать на 20-30%. Показать преимущество".

Нейя сжала зубы. Нет. Она не будет делать это – унизить натуриста, чтобы похвастать тем, что и так все знают.

Но тогда что? Просто бежать рядом? Это ничего не изменит. Это просто... ничто.

Она видела, что Кипчоге сразу начал выкладываться, словно решив дорого продать свое поражение, а она легко держалась вровень и могла ускориться ещё. Краем глаза видела другие пары: киборги безжалостно отрывались, адапты обгоняли натуристов по-разному — кто резко, кто элегантно.

Все играли свои варианты превосходства.

А она... она не знала, что делать. Знала только, что она не будет делать ни за что – выполнять инструкцию Рена.

…

Первый километр закончился, начался второй.

Мысль пришла так неожиданно, что она сама себе не поверила.

"А что, если..."

Это безумие. Рен её уничтожит.

Но это единственный ход, который никто не ожидает.

Она невольно рассмеялась.

…

К концу второго километра Кипчоге заметил, что она отстаёт, и покосился на неё.

— Беги! Не нужно... меня жалеть!

— Я не жалею, — ответила Нейя громко и ровно, снова почувствовав ресурс лёгких, который ей сделала команда Арта — она могла говорить на бегу, почти как в покое.

А потом должна была покурить на камеру. Хотя ей не хотелось курить.

"Фу, как тупо".

— Тогда… что? – не понял Кипчоге.

Нейя не ответила.

"Что за...?", подумал он. Может, у неё проблема? Травма? Сбой адаптации?

Он ускорился, ожидая, что она сейчас догонит и обгонит. Так же все делают.

Но она не догоняла. Просто держалась чуть сзади.

Третий километр. Кипчоге снова обернулся.

И увидел её лицо.

Никакой боли или напряжения. Дыхание слишком лёгкое для того, кто "отстаёт".

Она улыбнулась ему и подмигнула, как мальчишка.

В его голове что-то щёлкнуло.

Она пропускает его вперед. Специально. Чтобы он победил.

Он не успел додумать. В груди что-то взорвалось — от чувства.

За много десятков спаррингов. Первый раз. Первый чёртов раз его не обошли, как больного ребёнка, а выбрали как союзника, чтобы сломать систему.

— Kumbe! — заорал он.

Его лицо исказилось — не от боли, от чего-то другого. Он попытался сказать что-то ещё, но не смог. Вместо этого рассмеялся, задыхаясь между вдохами.

— God bless! — прокричал он в небо. — God bless!

Надо же, адапты – тоже люди. Он победит адапта на спарринге – Господи, да это же анекдот. Это же бомба.

Кипчоге бежал, махал руками, оглядывался на неё с безумной радостью и плакал от смеха.

Нейя бежала за ним и улыбалась.

На трибунах началось движение — люди вставали, показывали пальцами, переговаривались. Камеры развернулись на их дорожку.

Кипчоге размахивал руками, почти танцевал на бегу.

"Чего у него столько эмоций?" – недовольно подумала Нейя.

"Для него это все важнее, чем для тебя. Натуристам постоянно приходится унижаться за свой отказ от модификаций. Такова цена естественности. Ты впервые его освободила от этой платы".

"Не очень понимаю, но наверное, это хорошо".

Последний километр. Финишная прямая.

Кипчоге обернулся ещё раз — проверить, что она всё ещё там, что это не сон.

Нейя кивнула ему.

— Eeh-eeh! — заорал Кипчоге и добавил скорости, бросив в топку остатки сил.

Они пересекли финишную черту. Кипчоге остановился и запрыгал, задыхаясь, смеясь, всхлипывая. Закрыл лицо руками и заплакал.

Трибуны взорвались аплодисментами.

Нейя остановилась рядом, тяжело дыша от переполнявших её эмоций, оглянулась – увидела недоуменное лицо Сольберг, пожала плечами.

Кипчоге поднял голову. По лицу стекал пот и слезы, но он улыбался так, будто выиграл Олимпиаду. Встал, шатаясь, подошёл к ней и обнял.

— Спасибо, — прохрипел он ей в ухо. — Спасибо, сестра. Ты... ты первая. Первая.

Нейя обняла его в ответ.

На центральном экране крупным планом показывали их лица. Комментаторы что-то говорили взволнованно, она заблокировала слух, чтобы не слышать этого. Посмотрела в сторону зоны тренеров и увидела Михаила Рена.

Он стоял с каменным лицом. Руки сжаты в кулаки. Смотрел на неё тяжёлым, презрительным взглядом. Потом развернулся и ушёл.

Кипчоге протянул ей пять – она хлопнула по его ладони, они пожали руки, улыбнулись и разошлись по раздевалкам своих категорий.

Проходя через автоматические двери, Нейя поняла, что "мы вместе" здесь и кончилось. На треке — красивые слова, объятия на камеру. За треком — снова разделение. Каждый — в свою клетку.

Уже стоя в теплом душе, она получила уведомление:

"Мисс Вагнер, вам начислено 10 пиар-очков за демонстрацию духа соревнований!"

Нейя фыркнула.

"Пиар-очки. В этой помойке, конечно, не хватает бессмысленного мусора, надо было добавить пиар-очки".

"Ну, сестрёнка, смешанный спарринг – тоже чушь, но смотри, как ты здорово его отыграла. Пиар-очки – показатель для инвесторов и спонсоров".

"Ну ладно".

---

Она вышла из раздевалки, соображая, где находится кафе, и тут к ней подбежал Кипчоге.

Он был уже переодет и широко улыбался, но глаза его были немного грустны.

— Слушай, сестра! Вопрос тут один возник. Мой тренер говорит...

Он хмыкнул, покачал головой.

— Что это тактика. Что ты показала из себя дохлого котёнка, чтобы все расслабились, а потом рванёшь и ошеломишь всех в квалификации.

Нейя пожала плечами.

— Слушай, мне плевать, что он там говорит. Какая разница?

Кипчоге повел бровями, лизнул палец, почесал им лоб. Улыбка стала осторожной.

— Ну, мне просто интересно, кто прав. Я с ним поспорил. Я говорю, ты настоящая, а он говорит — это тактика, пиар, ты потом будешь рвать всех.

— Кого "всех"? Квалификацию я бегу в своей категории.

Она вспомнила про Лейлу Хашим. Да уж, "порвёшь" её.

Кипчоге почесал коротко стриженую голову, поджал губы, развел руками:

— То есть, это был не пиар?

— Типичный кусок сучьего циничного дерьма, эти тренеры, — Нейя посмотрела ему в глаза. — Я просто не могла понять, какой мне смысл тебя обгонять? Чтобы что? Спонсор требовал, да. Ну я и решила сделать ему наоборот. Вот и всё.

Кипчоге улыбнулся, заржал, слегка подпрыгнул на месте.

— Ну вот. Значит, я прав. – Он посмотрел на неё, сияя. – Спонсору назло. Чтобы отвалил. Умыла его, типа. – Покачал головой, улыбаясь ей во всю физиономию. – Ну охренеть. Извини, что потревожил. Просто... мне надо было знать. Ты лучшая!

Он ещё раз сжал ее плечи, быстро, по-братски, и побежал прочь — огромными прыжками, как весёлый кузнечик. Оглядывался, махал рукой "лайком", смеялся.

Нейя стояла и смотрела ему вслед, улыбаясь.

Словно шальной африканский ветер налетел и распахнул окно. Вот он — живой человек. Просто человек, который любит бегать. А не все эти ваши "тактики" с "пиарами".

Почему так нельзя всем?

---

В кафе работала музыка. Она взяла поднос и огляделась: её команда сидела у дальнего столика. Карина Сольберг махнула ей рукой.

Нейя подошла и села с края.

— Ну ты даёшь, — сказал Томас Вей, усмехаясь. — Проиграть натуристу. Это надо было придумать.

— Гениально, — добавила Софи Дюбуа. — Все обсуждают только тебя.

Карина молчала, но в её глазах читалось одобрение.

— Рен в ярости, — тихо сказала она. — Ушёл куда-то. Не отвечает на связь.

Сольберг закатила глаза.

– Идиот. Она же принесла очки.

— Ты взорвала медиа, — продолжил Томас, как обычно тупя в нейро. — 847 тысяч просмотров. 12 тысяч репостов. Уже 340 пиар-очков за один забег. Йоу, ты намба ван.

Разговор пошел про других участников, их тактики, результаты показательных забегов.

Нейя слушала вполуха, думая о своём.

После обеда Карина напомнила:

— В 15:00 семинар по имплантам. Сходи, там будут интересные вещи.

Нейя кивнула, попыталась отнести поднос, но флай-бот выхватил его у неё из рук.

Она вышла из кафе в холл.

— Вагнер!

Михаил Рен стоял в коридоре. Лицо каменное, руки скрещены. От него несло алкоголем.

— Ты хоть понимаешь, что ты сделала?

— Выиграла тебе пиар, — ровно сказала Нейя, осознав, что сейчас будет сцена "разъяренный бизнесмен переживает о своем гениальном супер-плане, выброшенном на помойку ".

— Пиар? — Рен рассмеялся зло. — Это ты себе выиграла. Подняла свою цитируемость. А знаешь, что ты принесла мне? Адапт моей фирмы проиграл натуристу. Мои технологии хуже, чем ничего — вот твой месседж. Сто двадцать тысяч, инвесторы. И ты всё это слила ради цирка на треке!

Он ткнул в неё пальцем – больно.

"Вау, это можно считать нападением. Сигналим в полицию?" – предложила Анги.

"Не надо".

— Ты унизила мой труд. Два года моей жизни. Мою репутацию. Я поставил на тебя всё, а ты...

Нейя посмотрела ему прямо в глаза.

— Рен, ты тупой? Ты всерьез думаешь, что я ему проиграла? Или кто-то так думает? Ты вообще сеть смотрел?

— Ты подписала контракт...

— Можешь расторгнуть. Прямо сейчас. Делай что хочешь. Но ещё раз ткнёшь в меня пальцем — я тебе так врежу своей генно-модифицированной ногой, что ты улетишь в Колорадо. Ясно?

Михаил выдохнул, обдав её перегаром.

— Убирайся, — сказала Нейя, брезгливо сморщив нос. – Пьяный дурак.

И осталась ждать на месте, глядя на него.

Рен сжал кулаки. Лицо побагровело. Он хотел что-то сказать, но слова застряли.

Развернулся и ушёл.

"Почему в Колорадо?" – спросила Анги.

Нейя выдохнула.

"Колорадо? Какие-то ассоциации", — подумала она. — "Ещё раз меня тронет — просто убью".

"Я помогу спрятать тело".

"Почему он такой тупой? Обидно", – пожаловалась она, идя в свой модуль.

"Был бы умнее – не застрял бы на этой должности, сестрёнка. В 15:00 семинар по нейроуправлению имплантами. Иди, отвлечёшься".

"Точно".

…

Нейя героически выдержала три презентации. К вечеру она поняла, что больше не может находиться среди этих людей, и пошла погулять наружу – за пределы комплекса, заодно наконец покурить.

После долгого перерыва никотин снёс её.

Песок за пределами комплекса дышал жаром.

Она посмотрела на чахлые колючки и впервые призналась себе, что ей было неприятно смотреть на идеальные тела киборгов – в них не было жизни, они напоминали изображения первых генеративных графических нейросетей.

"Всё равно стоило это узнать, да? За этим, в принципе, и летела".

На брифинг очередного дистрибьютора спортивного питания она не пошла, предпочтя нейробани.

---

Плавная жара вплеталась в кожу, как тёплое дыхание, отзывающееся на ход мыслей. Полумрак, запах горячего шёлка.

Перебор комбинаций "образ-запах-ощущение" увлёк в ассоциации – она и не заметила, как провалилась в полусон, в котором здорово восстановилась. Только слегка сбило с толку, что ей привиделась беременность. Она пробудилась, озадаченная этим.

"Не понимаю, мне нравится это или нет? Или это страшно?"

"Почему ты думаешь, что это несовместимые противоречия?" – спросила Анги голосом мудрой наставницы.

Выйдя из бани, натолкнулась на медленно идущего мимо Кольта. Он посмотрел на неё в упор, слишком спокойно. И медленно шагнул ближе.

И ещё ближе. Слишком близко.

"Что сегодня за день такой".

– Как тебе эти нейробани? Говорят, они помогают... – Он задумался. – Понять, что ты хочешь.

– В моем случае это не сработало, – ответила Нейя и пошла в свой сектор.

Кольт пошел следом. Заметив это, она оглянулась.

Он склонил голову набок и улыбнулся.

– Интересно. Зачем ты здесь?

– Именно я? Приехала посмотреть на твои скулы.

"Он абьюзит", заметила Анги.

"Может, у него просто такой стиль общения?"

– Зачем тут натурики, я знаю, – продолжил Кольт, не обращая внимания на её слова, и затараторил, ускорив речь. – Вероятность достижения спортивного результата, зависящая от мотивационного вектора, у неадаптированных спортсменов описывается нормальным распределением. Однако в каждом индивидуальном случае присутствуют отклонения от среднего значения, вытекающие из личного опыта, например – травма детства, перебои со снабжением в инкубаторе.

Он сказал это с великолепно холодной интонацией, сверля её своими глазками живого скелета с пластмассовыми скулами.

– Я родилась от нормальных родителей, – заметила Нейя.

Кербер с легкой улыбкой повёл бровями.

– А я в инкубаторе. С перебоями.

В его взгляде была ирония.

– Шучу. У меня был отличный инкубатор.

Нейя решилась высказать ему честно:

– Знаешь, когда я летела сюда, я надеялась, что ты станешь моим ментором. Я ведь тоже думаю о киборгизации. Но ты оказался такой… сложный.

Взгляд Кольта погас и расфокусировался.

– Может, я просто пытаюсь понять себя себя? – ответил он с неожиданной печалью.

Он медленно повернулся и пошёл прочь – такой высокий и прямой, словно вложенные в него пружины насильно распрямляли все его суставы.

Нейя ещё немного посмотрела ему вслед. Она была несколько растеряна, но потом "затянулась" и пошла в модули.

Она почувствовала к нему жалость. Как будто в великолепном роботизированном теле киборгизированного парня к ней подошёл плохо воспитанный мальчишка, вымещающий на окружающих нелюбовь своих родителей в детстве.

"Очень похоже на то. Хочешь посмотреть о нём открытые данные, провести анализ?" предложила Анги.

"Ну давай", согласилась Нейя после некоторых сомнений.

Анги вывела на нейроэкран рекламный буклет – глянцевый, восторженный, насквозь фальшивый:

"ВОСХОЖДЕНИЕ К СЛАВЕ: КЕРБЕР КОЛЬТ – КИБЕРНЕТИЧЕСКИЙ ТИТАН АРЕНЫ

25-летний Кербер Кольт – имя, которое эхом разносится по крытым аренам мира, где человечество и машина сливаются воедино в зрелищных киберспортивных баталиях. Его стремительное восхождение к вершинам рейтинга стало результатом сплава безграничной воли, передовых технологий и, безусловно, уникальной биографии.

Ранние годы: Воин в поисках себя…

Дальше шло описание имплантов, достижений, спонсоров – всё это было выдержано в духе героической саги о преодолении себя.

"Анги, ты издеваешься? Я это уже читала".

"А больше ничего и нет. Остальное – персональные данные…"

Нейя задумалась.

"Боишься по-матерински влюбиться в очередного недолюбленного ребенка?" – ехидно спросила Анги.

"Ты шутишь? Моё сердце занято. И ему не нужна моя жалость".

"Может и нужна, но ты не можешь разорваться на всех недолюбленных детей на свете".

---

Дойдя до номера, Нейя легла на кровать и уставилась в потолок, пытаясь ни о чем не думать. За окном светилась ночная Захра.

Она подумала об Арте.

Сон не шёл. Она зашла в новости и сразу увидела кричащие заголовки: инцидент на Каллисто.

Инцидент на станции-лаборатории "Иштар-1019" на Каллисто. Трое членов экипажа погибли в ходе инцидента, двое уцелели, и, рискуя своими жизнями, спасли материалы исследований. Один из них, Коул Дар, из-за нехватки кислорода пережил клиническую смерть. Сейчас Дар находится в медицинском отсеке научного корабля "Трансплутония", который находился неподалеку и смог эвакуировать космонавтов. Состояние Дара оценивается как тяжелое, но стабильное. Врачи говорят о "клиническом чуде". Как он выжил после такого длительного кислородного голодания – загадка.

Сама вселенная напоминает нам о хрупкой силе людей, исследующих бескрайние просторы космоса. Они доказывают нам, что человек способен выжить даже в немыслимой ситуации. Коул Дар – живое доказательство того, что даже в самых отчаянных ситуациях остается место для надежды и воли к жизни.

Она покрутила фото и нейровидео: мрачные пейзажи спутника, тела погибших, фото Дара в отключке и его симпатичной спутницы, дающей показания следствию.

По коже пробежали морозные мурашки. Вот где реальные испытания, а не вот это всё.

"Задохнуться в космической пустоте, кислород в скафандре кончился, а спасатели чёрт знает где. Бр-р".

Ей захотелось поделиться с Артом, и она написала ему в нейро:

"Представляешь! Помнишь, я тебе рассказывала про космонавтов-русичей? Посмотри!"

Ей было лень писать дальше, и она приложила нейропак с новостью, записав ему чтение вместе со своими чувствами по ходу.

Арт тут же получил нейро – словно ждал.

"О, Нейя…" – ответил он через несколько минут.

Ей почудилось огорчение в его тоне.

"Прости. Я знала, что ты ревнуешь меня ко всем этим крепким парням. Надеюсь, теперь ты понимаешь".

"Да. Ты просто завидуешь им".

"Да. Но я не хочу быть космонавтом. А на Земле такое не найдёшь, кроме как в спорте. Да и то… Ладно. У тебя какие новости?".

"Да какие у меня новости. А хотя… Сейчас, минуту".

Она увидела, что искин Арта пакует ей ответный нейропак.

Там была в сжатом виде история его сегодняшнего дня – полет к прабабушке-аватару, записавшей свою личность в инди-нейросеть, чтобы быть полезной внукам и после смерти… и оказавшейся для них ненужной обузой. Арт слазил в подвал за старым фотоальбомом, пережив незабываемые ощущения в виде запаха крыс, и убедился окончательно, что законсервировать прабабушку в нейросеть было не очень хорошей идеей – у той начался нейрорак, генерация фальшивых воспоминаний.

"Видишь, пока Коул Дар бороздит просторы вселенной, я покоряю глубины подвалов и сгенерированной псевдо-памяти своей псевдо-прабабушки".

Нейя не поняла его иронию.

"Арчи. Ужас. С настоящими крысами. Бррр. Я бы побоялась. Я забыла, что ты такой добрый. Ты меня тронул…"

"Ты лучше про себя расскажи", попросил он.

"Про себя…"

Она мгновенно запуталась в своих чувствах и мыслях.

"Да тут сложно всё. Я уже сама не рада, что влезла в это дело".

"Что такое? Газообмен и ткани?... "Адаптация" плохо сделала работу?"

"Нет, нормально. Но этого мало, представь себе. Это вообще сложная тема. Тут с этими киборгами – просто шиза. В общем, приеду – расскажу, в двух словах не получится. Паком тоже не передашь… это грязь. Грязь и боль".

"Ты главное не пропадай", одновременно подумали они друг другу. И засмеялись.

Некоторое время она еще прикидывала, как станет киборгом. Или не станет? В любом варианте были свои плюсы, свои минусы. Она зашла в профиль космонавта Коула Дара – да, у того тоже были модификации. Супермышцы, суперскелет. Но почему-то сам он поставил им 6-7 баллов из 10.

"Надо будет постучаться и спросить как-нибудь", решила Нейя, и у неё захватило дух от своей дерзости. Впрочем, разве она не чемпионка? Без пяти минут.

Она представила себя с Коулом. Два могучих супермена. Нет, наверное плохая пара будет – оба с амбициями.

Некоторое время она серфила по сети, потом решила, что пора спать, и напоследок проверила почту.

Новое сообщение от Арта.

"Моя дорогая валькирия! Я тебя очень люблю".

Просто так, без всяких нравоучений. Будто подводя черту под их общими неотвеченными вопросами и страхами – кто там к кому приспособится, или не приспособится.

Вот за это она его и любила. Скромный и тихий, спокойный, но иногда простой и решительный, и как всегда – именно когда это больше всего нужно.

"Я тебя очень люблю!" написала она в ответ, смеясь.

Успокоившись, быстро уснула.

Гандикап

Она проснулась с головной болью. Встала, подышала глубже – боль сошла – приняла душ, оделась.

"Пульс в покое 62. Нормально", доложила Анги.

"Хорошо".

Она вышла из модуля и направилась в зону разминки. Коридор был пуст, только гудели системы вентиляции.

Михаил Рен стоял у поворота. С красными глазами, в мятой рубашке. Снова пах перегаром.

Нейя остановилась и выжидательно посмотрела на него.

Он поднял руки в примирительном жесте.

— Слушай. Я... — он провёл рукой по лицу. — Карина мне все мозги вынесла. Говорит, нельзя так с людьми.

Пауза.

— Может, она права, – предположил он.

"А сам ты в этом не уверен", подумала Нейя.

Рен вздохнул.

— Я перегнул. Вчера. Извини. Правда. Это твоё тело, твоя карьера. Мы своё уже…

Он остановился, запоздало решив не говорить лишнего.

"…получили", продолжила за него Анги. "Пиар на спарринге. Добрая курильщица, в трафик зашло. Обернули проигрыш в плюс. Сам и подкинул своим блогерам".

Нейя отвернулась и пошла дальше, "затягиваясь".

— Нейя!

---

Зона разминки была заполнена. Адапты со всего мира — двенадцать человек, лучшие из лучших.

Нейя снова увидела знакомые лица.

Лейла Хашим плавно и методично растягивалась у стены, её тренер что-то тихо говорила.

Томас Вей приседал с гирей. Софи Дюбуа бежала на месте — хоть и только суставы, но техника у неё была безупречная. А может, именно поэтому.

Она наконец лучше разглядела других.

Карлос Энрикес из Бразилии — широкоплечий курчавый и губастый латинос, с модифицированной кровью. Эритроциты насыщены кислородом в три раза эффективнее. Его тренером была тонкая, как жердь, Нелли Бон из США, и Нейя почему-то готова была поклясться, что она ничего не смыслит в беге.

Айша Ндиайе из Сенегала — высокая и тонкая пантера, обманчиво ленивая, с длинной шеей, носиком-кнопочкой и огромными глазищами. И с терморегуляцией. Не потела, и не перегревалась.

И соотечественник Дмитрий Волков из Новгорода — жилистый, нервный рус, с быстрыми мышечными волокнами. Спринтер среди стайеров. Он подмигнул ей.

Карина подошла к Нейе.

— Михаил говорил с тобой?

— Да.

Карина посмотрела внимательно.

— Ну ты понимаешь. Ладно, слушай план. Дистанция 10 километров. Не гонись за лидерами. Держись в группе преследования. Экономь силы. На последних двух километрах — попробуй рывок. Окей?

— Окей.

— В полуфинал проходят первые восемь. Ты можешь быть в восьмёрке. Не геройствуй. Просто беги с умом.

Объявили выход на старт.

---

Двенадцать адаптов выстроились на линии. Солнце било в глаза, несмотря на затемнение купола. Трибуны были заполнены. Камеры везде.

Нейя смотрела на дорожку впереди — десять километров. Двадцать пять кругов по 400 метров.

Сигнал.

Побежали.

Волков вырвался вперёд сразу — его быстрые мышцы работали как пружины. За ним рванула Лейла. Потом Айша.

Нейя сдержала себя и осталась в середине группы — пятое-шестое место. Дышала ровно, экономила силы.

"Пульс 152".

Дорожка под ногами была горячей, пружинила. Икры наливались тяжестью. Дыхание углубилось.

Она видела спины впереди. Дмитрий уходил всё дальше — спринтерский рывок. Лейла держалась за ним, не напрягаясь.

"Дмитрий выдохнется", подумала Нейя. "Спринтер не для длинных дистанций".

К четвертому километру Дмитрий начал сдавать. Плечи поплыли, шаг сбился. Лейла легко обогнала его.

Айша тоже пошла вперёд. Пока все страдали от жары, она бежала свежей, будто в прохладе.

Нейя обошла Волкова, бросила сочувствующий взгляд. Самой уже пот заливал глаза, футболка прилипала к спине. Жара давила. Лёгкие работали хорошо, но тело начинало протестовать.

Карлос Энрикес обогнал её. Его кислородная кровь давала преимущество — он дышал редко, мощно, как кит.

Нейя держалась. Шестое место. Седьмое.

"Не отставай. Боишься потратиться?" – спросила Анги.

"Есть немного".

---

Седьмой километр.

Впереди Лейла бежала – как машина ровно и безупречно. За ней Айша. За ней Карлос.

Нейя боролась за четвёртое-пятое место с Томасом и Софи. Они шли плотной группой, то обгоняя друг друга, то уступая.

"Пульс 178. Много".

"Знаю".

Дыхание сбивалось. Нейя перешла на вдох ртом.

Семь километров. Три осталось.

Она видела, как Дмитрий окончательно развалился — отстал почти на круг. Ещё двое адаптов не выдержали темпа.

Томас Вей внезапно схватился за бедро и резко замедлился. Его лицо исказилось от боли. Ещё несколько шагов — и он остановился, согнулся и заковылял к краю дорожки. Медики побежали к нему.

"Сухожилия", ответила Анги на немой вопрос Нейи. "Те самые. Гепардовы".

---

Восьмой километр.

В ушах стучала кровь.

Последние два километра. Время рывка.

Карина передала голосом через нейро: "Нейя, ускоряйся! Попробуй обогнать Софи и Карлоса!"

Нейя попыталась ускориться.

Тело всё настойчивее просило "хватит".

"Давай! Ещё метр в секунду!" — Карина настаивала.

Обогнала Софи.

"Отлично! Теперь Карлос!"

Нейя держалась рядом с Карлосом. Видела, как он начинает сдавать.

"Сейчас! Рывок!"

Девятый километр.

Нейя попыталась. Но Карлос вдруг словно включил резервный двигатель и добавил хода. Она поняла, что не догонит.

"Держись! Не отставай!" — требовал голос Карины.

Но Нейя уже ничего не могла. Пульс 189. Ноги отказывали.

Он увидела финишную ленту впереди. 400 метров. 300.

Лейла финишировала первой — не задыхалась, просто дышала ровно и глубоко.

Айша вторая.

Карлос третий.

Нейя пересекла черту четвёртой. Согнулась пополам, хватая ртом воздух. Ноги подкашивались. Пот лился ручьями.

"Пульс 194. Критично", предупредила Анги, но через несколько секунд поправилась: 191... 186... Падает. Полёт нормальный".

Нейя не ответила. Просто дышала, стараясь не упасть.

"Полёт нормальный", повторила она про себя.

Четвёртое место.

Мелькнула мысль про Коула Дара — клиническая смерть, нехватка кислорода. Нейя была слишком вымотана, чтобы что-то думать об этом. Просто на секунду представила себя им.

Клиническая смерть – это ведь намного хуже, чем ей сейчас.

Прошла в полуфинал. Четвертая из двенадцати.

Она выпрямилась, вытерла лицо. Посмотрела на табло с результатами.

Лейла Хашим: 28:15. "Побила мировой рекорд", поняла Нейя.

Айша Ндиайе: 28:34

Карлос Энрикес: 28:51

Нейя Вагнер: 29:24

Томас Вей: DNF

---

Четвёртая.

Нужна стратегия. Нужно думать. Обсуждать это Кариной нет смысла — та будет анализировать технику. Но проблема не в технике. Проблема в том, что Лейла просто сильнее физически. И это не исправить.

"Ты глупая!!!" — вдруг заорала Анги в её голове.

Нейя вздрогнула.

"Что?"

"Ты забыла, что ты куришь!!!"

Нейя замерла.

"Ты пробежала 29:24 с гандикапом! С сигаретой в заднице!"

Нейя посмотрела на табло снова. 29:24. Чуть хуже старого мирового рекорда.

"Ты понимаешь, что это значит?" — Анги почти кричала ей в мозг. — "Если бы ты не курила, ты была бы вторая! Может, даже первая!"

Нейя была слишком увлечена своими мыслями, поэтому невольно вздрогнула от неожиданности, когда Лейла обняла её.

— Отлично пробежала! — Она говорила с искренней улыбкой. — С полуфиналом тебя, старая пепельница!

Нейя улыбнулась:

— Ты была невероятна.

— Ой, — Лейла засмеялась. — Это не я, это мои моды.

Адапты поздравляли друг друга. Софи заплакала. Лейла всех обнимала, всем радовалась. Она правда была хорошим человеком.

– А где Томас? – вдруг оглянулась и прислушалась к своему и-ангелу. Её лицо мгновенно погрустнело. – Бедняга…

Пока Нейя обнимала расстроенного Волкова, Лейла наклонилась к ней ближе, поманила пальцем и заговорщицки зашептала на ухо.

—А ты между прочим до сих пор лидер по пиар-очкам.

Нейя кивнула, и Лейла ушла поздравлять других.

А Нейя вдруг остановилась.

"Лидер по пиар-очкам".

Коул Дар. Каллисто. Клиническая смерть от нехватки кислорода. Он рисковал жизнью ради исследований человечества.

Зато она – лидер по пиар-очкам.

Она поняла, что ей хочется чего-то большего, настоящего. Не пиар-очков для интереса спонсоров, а... что? Ради чего?

Но ведь она уже вложила в это столько времени и сил. Адаптация. Тренировки. Контракты.

"Нет. Не думай сейчас", вмешалась наконец Анги. "Иди отдыхать и выбрось всё из головы, хоть на время".

Через зону восстановления к ней бежал Михаил Рен. Лицо сияло. В руке планшет.

— Нейя! — орал он издалека, показывая лайк. — Ты видела?! СМИ! Уже десять запросов! Это взрыв! Это...

Нейя подняла ладонь, и Рен замер в пяти метрах.

Она передала в нейро:

"Рен, извините, я устала. Потом".

Михаил умоляюще скривил толстокожее лицо.

"Ну чего ты, ладно уже, а? Не будь такой злопамятной!"

Нейя развернулась и пошла прочь.

"Невежливо так со спонсором. Кстати, его пресс-служба подкинула журналистам слайды твоих лёгких", отметила Анги, пробежав по новостям. "Но он отрицает".

"Фу, мерзость. Да плевать", подумала Нейя, делая "воздушную затяжку".

…

Во время обеда они узнали, что Томас Вей снялся с соревнований из-за проблемы с сухожилиями.

Новость об уходе конкурента не вызвала облегчения. Всем хотелось победы своими силами, а не за счёт форс-мажора. Над столом повисло молчание, словно дамоклов меч отказа модификаций.

— Начали отрываться на седьмом километре. Хотя он говорил, что почувствовал раньше, — уточнила тренер Лейлы. — Теперь юристы ломают копья: клиника говорит о генетическом конфликте из-за неточных данных, которые дал сам Вей, Томас говорит, что это брак операции, страховщики говорят, что это не страховой случай. Кто будет платить за новую операцию — непонятно.

---

После обеда Нейя отдыхала в зоне восстановления, когда к ней подошёл человек – худощавый, с ярко-зелёным вайб-тоном на шее и голосом, как будто приклеенном к энтузиазму.

– Хей! Я Макс Элвин, амбассадор киберспорта и просто фанат апгрейдов. Извините, увидел вас, не мог не подойти – смотрел ваше интервью. Интересная позиция... про мягкие адаптации, про "меру". Прям философски. А, да, с полуфиналом вас!

Нейя уже забыла, о каком интервью речь – за эти дни она дала их десяток и уже привыкла к таким подходам. После спарринга с Кипчоге она резко стала медийной фигурой, а в полуфинале и подавно, но в энтузиазме Элвина было что-то чрезмерное. Он говорил быстро, почти напирая, а глаза искали её реакцию.

"Этот не хочет подкатить. Точнее хочет, но не показывает", с удовлетворением отметила Анги.

– Я вообще за полную киборгизацию, если честно, – продолжал Макс, – но уважаю ваш подход. Правда! И знаете, есть один человек, с которым вам стоило бы поговорить. Он лучше всех говорит о границе между человеком и машиной... Спринг Дартс. Он киборг! Но он... поэт, честно. То, что я чувствую нутром, он умеет сказать вслух. Вам обязательно надо пообщаться. Ради баланса мнений, да?

Нейя слегка прищурилась. Имя "Спринг Дартс" она уже видела – в шорт-листе одиночек-киборгов. Не в составе сборной США и не в составе корпорации. Ходил сам по себе.

– Я могу вас познакомить. Он тут неподалёку. Всегда гуляет на закате вдоль зеркальных куполов. Говорит, что стекло напоминает ему "раздвоённое сознание". Давайте?

Нейя вежливо улыбнулась.

– Сейчас мне хотелось бы побыть одной, извините.

Макс понимающе кивнул:

– Ну да, ну да, извините! С этими новостями!... всё так быстро меняется, много всего так происходит…

Он ушел, она заказала апельсиновый витаминный коктейль, потягивала и думала, что могла бы стать чемпионом, если бы бросила курить.

Нужно было подвигаться, размяться после забега. Она вышла из зоны восстановления и направилась к внешним галереям комплекса.

Вечерело. Солнце садилось за барханы, окрашивая стёкла куполов в розово-золотой цвет. Нейя шла вдоль прозрачной стены, глядя на пустыню, на небо над ней, далеко-далеко за которым была вселенная.

"Лидер по пиар-очкам".

— Вагнер?

Голос за спиной прозвучал тепло и с лёгкой хрипотцой.

Нейя обернулась.

Очередное интервью?

Нет.

Это был Спринг Дартс.

Он протянул руку — светлые волосы зачесаны назад, улыбка романтичной кинозвезды и обаятельный взгляд, который мог бы убедить эскимоса купить себе ещё немного снега.

— Мне сказали, вы думаете над своей киборгизацией.

Нейя насторожилась.

— Кто сказал?

— Один друг. — Он пожал плечами. — Просил не называть его.

Пауза.

— Я Спринг Дартс. Киборг-одиночка. — Он усмехнулся. — Который боится своих апгрейдов.

Нейя молчала, изучая его. Кибер-глаз отражал закат. Атлет, полный искусственных мышц и гаджетов.

Спринг посмотрел на стекло купола, за которым простиралась пустыня, переходящая в темнеющее небо, потом снова на неё.

— Коул Дар, верно?

Нейя не показала удивление.

— Что?

— Вы думаете о Коуле Даре. — Спринг повернулся к ней и глотнул из маленькой бутылки воды. — Неудивительно. Его история затмила даже новости Захры. Вы смотрите в небо и думаете: "Вот что настоящее".

Нейя не знала, что ответить.

"Как он узнал?" спросила она у Анги.

"Его ИИ-ангел анализирует твою позу, взгляд, контекст. Вычислил вероятный спектр мыслей. Плюс новость про Дара действительно везде".

Спринг продолжал, глядя на небо:

— Я вас понимаю. У нас — бесконечный бег по кругу, а там, наверху, люди рискуют жизнью ради исследований. И вы спрашиваете себя: зачем я здесь?

Нейя чуть поморщилась. "Ну и вторжение".

— Примерно так, — согласилась она.

— Но знаете, что меня пугает в его истории? — Спринг посмотрел на космос и неодобрительно покачал головой.— Он выжил случайно. Ещё бы несколько секунд — и всё. Спасатели не успели бы его откачать. "Клиническое чудо", говорят врачи. То есть везение. Рулетка.

Нейя почувствовала, что Стринг прав. Коул выжил случайно. И это пугало и раздражало её в его пути.

— Хаос, — продолжал киборг. — Случайность. Рискуешь жизнью ради великой цели, но твоя судьба зависит от случая. Это не преодоление, а азартная игра.

Нейя неопределенно кивнула.

Спринг улыбнулся.

— Настоящее преодоление — это когда контролируешь. Когда не случай решает, а ты. Когда ты победил хаос.

Он шагнул ближе к стеклу, положил ладонь на купол.

— Вот зачем киборгизация. Не для рекордов на треке, медалей... это всё только фишки, разметка пути. Киборгизация нужна для контроля над хаосом. Это истинная цель.

Он повернулся к ней, и в его кибер-глазу горел сверкнул огонь заката.

— Представь: ты в открытом космосе. Без скафандра. Просто ты и пустота. И ты выживаешь. Не случайно, как Коул. А потому что можешь. Потому что победила хаос.

Нейя смотрела на него, глубоко задумавшись.

Кажется, киборг сформулировал то, что она искала. Ответ на вопрос "зачем".

Не бегать быстрее. Не зарабатывать очки ради очков, ради радости спонсоров. А стать больше, преодолеть саму случайность – саму смерть.

— Но вы сказали, что боитесь своих апгрейдов, — напомнила Нейя.

— Боюсь, — кивнул он. — Потому что с каждым шагом теряешь что-то человеческое. И не знаешь, когда остановиться. Где граница. Это диалектика.

Он посмотрел на свою руку — внешне человеческую, без признаков имплантов. Потом одним движением закрыл бутылку с водой и сжал так, что та лопнула, обрызгав всё водой – и Нейю.

— Но останавливаться страшнее. Ведь тогда ты остаёшься рабом хаоса. Рабом русской рулетки. Барабан повернется, а там – пуля.

Спринг закрыл глаза, взглянув на внутренние часы.

— Мне пора. — Он посмотрел на правую руку, ещё мокрую от воды, и протянул левую. — Было приятно поговорить.

Нейя пожала его руку. Тёплая, человеческая, просто нечеловечески сильная.

— Мне тоже.

Он ушёл. Но на полпути обернулся и помахал рукой.

Нейя осталась одна у купола. Делала "воздушные затяжки".

Смотрела на звёзды. Думала о хаосе, о контроле, и ещё о том, кем она хочет стать.

"Осторожнее с ним", предупредила Анги.

"Что?"

"Он слишком старался. И у него был учащённый пульс, когда он на тебя смотрел".

"Это разве не конфиденциальные персональные данные?", усмехнулась Нейя.

"Биение жилки на шее – нет", мрачно ответила Анги.

…

Она вернулась в модуль, приняла душ и вошла в нейросеть, изучая варианты киборгизации.

Цифры были безжалостны. Автономное дыхание, терморегуляция, нейроинтерфейсы следующего поколения.

Нейя посчитала свои деньги. Хватит на одну серьёзную модификацию. Может, две базовых.

На Руси киборгизация не входила в базовый социальный пакет. Жильё, еда, медицина, образование, стандартная нейросвязь — всё это было бесплатно, обеспечено базовым доходом. Но апгрейды, улучшения, выход за пределы человеческого и прочие игрушки – за всё это надо было платить, и много. Либо подключаться к проектам, которые оплачивались из бюджета и предусматривали участие киборгов. Но её пока что интересовал только один проект – она сама.

Нейя смотрела на цифры и понимала: даже если она выложится на полную, станет чемпионкой, заработает всё что можно — этого хватит на начало пути. Только на начало.

Дальше нужны спонсоры. Контракты. Корпорации. Они потребуют контроль, обязательства, рекламу, участие в программах.

Нейя сжала челюсти.

Должен быть другой путь. Спринг — одиночка. Не в корпорации, не в сборной. Как он это делает?

"Анги, поищи".

"Ох… хорошо. Нашла. В основном это монетизация бренда, и немного пиара. Вру. Много пиара, очень много. Ох-ох…"

"Чего ты вздыхаешь?" – наигранные ужимки и-ангела ее разозлили.

"Не нравится мне всё это. Это подозрительно. Пахнет не тем, чем выглядит".

Нейя усмехнулась.

"Ты думаешь, я совсем маленькая? Что бы он там себе ни мечтал — это его интерес, за который он поработает моим бесплатным консультантом".

"Ой, сестрёнка", Анги не сдавалась. "Смотри, как бы он сам на тебе не проехался. Во всех позах".

"Не проедется", отрезала Нейя.

Нейро от Арта висело, непрочитанное, и действовало на нервы. Она открыла его. Он написал ей ещё днём – спросил, как дела, как соревнования. Обычный, спокойный Арт.

Нейя начала думать ответ – и вдруг поняла, что не знает, что отвечать. Она была переполнена новыми мыслями и чувствами. Спринг показал ей, что киборгизация – это не потеря себя, а новый путь.

Она написала сбивчиво:

"Арчи, привет. Прошла в полуфинал. Всё нормально. Тут интересные люди, много думаю. Поговорим когда вернусь. Целую".

Перечитала. Холодно. Формально. Как отписка. Но переписывать не стала, отправила.

Арт ответил почти сразу:

"Я видел, как ты бежала! Поздравляю с полуфиналом! Я рад за тебя. Скучаю. Жду, когда вернёшься".

Нейя посмотрела на его слова и почувствовала укол вины.

Он скучает. Ждёт.

Она открыла профиль Спринга и послала сообщение:

"Спринг, не спите? Хочу посоветоваться. Про киборгизацию. Как вы избегаете рабства у корпораций?"

Ответ пришёл через минуту:

"Не сплю. Конечно, давайте поговорим. Сейчас или завтра после полуфинала?"

"Сейчас можно?"

"Конечно. Видеозвонок?"

Нейя согласилась. Через секунду в её нейроинтерфейсе открылось окно. Спринг сидел на диване в своём вип-номере, в футболке, расслабленный. Кибер-глаз мягко светился в полумраке.

— Привет, — улыбнулся он. — Не спится?

— Изучала варианты киборгизации, — призналась Нейя. — И поняла, что все пути ведут к корпорациям. А вы одиночка. Как это работает?

Спринг кивнул, будто ожидал вопроса.

— Система проста, но требует времени и терпения. — Он откинулся на спинку дивана. — Корпорации дают технологии за контроль. Я покупаю технологии за деньги.

— Какие деньги, откуда? — спросила Нейя прямо.

— Монетизация бренда. — Спринг усмехнулся. — Звучит пошло, да? Но это работает. Мой личный бренд: "Спринг Дартс — киборг-философ, который идёт своим путём". Люди это покупают.

Он провёл рукой, и в общем нейропространстве открылись несколько экранов.

— Смотри. Мерч. — Первый экран развернулся – нейропаки с тренировками и медитациями, голограммы для дома, кастомные скины для интерфейсов в его стиле, AR-аватары, генеративные фильтры. Плюс умная одежда с терморегуляцией под его брендом, биодобавки, даже декоративные импланты с его логотипом. Закрытый нейроканал по подписке, консультации.

— Пирамида покупателей. Внизу — миллионы фанатов, ничего не покупают, но создают фан-базу. Выше — сотни тысяч. Покупают дешёвый мерч. Основной объём — отсюда. Ещё выше — платина, десятки тысяч. Подписка, нейропаки моих забегов. "Почувствуй боль Дартса". Это дорого. На вершине — VIP, несколько тысяч. Консультации, вечеринки, кастомные импланты, эксклюзивы.

Он свернул экран.

— Итого мерч: два-три миллиона в год. Дальше. Пиар и спонсорство.

"Ни хрена себе, как он с тобой откровенен", Анги мысленно присвистнула.

Спринг развернул второй экран: логотипы брендов одежды, добавок, нейроинтерфейсов.

— Только разовые кампании. Один ролик, одна публикация — получаю деньги, ухожу. Никаких обязательств. Это даёт около пятисот тысяч — миллиона в год.

— И камео. — Третий экран: кадры из роликов и фильмов, где он появляется сам собой. — Креаторы контента за долю вставляют меня в свои истории. Играю себя. Киборг-супергерой, философ, бунтарь. Крупный фильм — полмиллиона-миллион за роль. Мелкие проекты — десять-пятьдесят тысяч. Это ещё пятьсот тысяч — полтора миллиона в год.

Он откинулся назад.

— Итого три-пять миллионов в год, иногда шесть. Чистыми.

Нейя смотрела на цифры, ошеломлённая.

"Господи, какая я нищебродка".

"Он этой мысли и добивался, сестрёнка".

Дартс посмотрел на неё внимательно.

— Ты можешь пойти быстрым путём. Подписать контракт с NeuralCorp или BioFuture. Они дадут тебе всё и сразу. Ты будешь их лабораторной мышью с логотипом на лбу.

Пауза.

— Или можешь идти сама, но медленно. Строить бренд, монетизацию. Зарабатывать, оставаясь свободной. Но это путь в тысячу ли.

Нейя молчала, переваривая.

— А сколько времени вам понадобилось? — спросила она.

— Я занимаюсь этим с детства, — Спринг был серьезен. — Зато сейчас у меня стабильный и независимый доход.

Нейя кивнула.

— Спасибо.

— Всегда пожалуйста. — Он ободряюще улыбнулся. — Если нужна помощь — обращайся. Я могу познакомить с креаторами. Ты уже медийная. Это хороший старт.

Нейя почувствовала благодарность.

— Спасибо. Правда.

— Удачи завтра в полуфинале, — сказал он на прощание. — Хотя уверен, ты пройдёшь дальше.

Связь оборвалась.

Нейя осталась одна со своими мыслями.

Медленный путь. Но свободный. Или быстрый контракт с корпорацией. И рабство.

Она легла на кровать, глядя в потолок.

Завтра полуфинал. Ещё одна фишка на пути.

А потом — решение.

Нейро от Арта мигнуло в углу сознания.

Нейя открыла.

"Привет, моя валькирия. Как дела? Как проходит?"

Нейя нахмурилась. Опять этот вопрос. Он уже спрашивал. Что с ним?

"А почему ты опять спрашиваешь?" — написала она с лёгким раздражением.

Пауза. Потом ответ:

"Я что-то чувствую. Ты как-то ушла в себя, не пойму".

Нейя вздохнула. Он чувствует. Конечно, чувствует.

Она попыталась объяснить:

"Я встретила киборга, который боится своих апгрейдов, но строит свою империю. Он как... как мост. Он доказывает, что можно оставаться человеком. Я думаю, я была неправа, когда боялась. Я думаю, киборгизация — это не конец, а начало. Это эволюция…"

Отправила и замерла, пытаясь сама понять, что написала.

Арт прочитал сообщение сразу. Долго думал. Потом ответил:

"Ты встретила кого-то?"

Нейя разозлилась.

"Ну да. Я же говорю – киборга".

"Нет. Не в том смысле. Просто... это мужчина, да?"

"О Господи".

Она почувствовала вспышку гнева.

"Арт, серьёзно? Я говорю тебе о важной мысли, о новом понимании, а ты спрашиваешь меня о мужчине?"

Пауза…

"Извини. Просто ты изменилась. Как будто влюбилась в кого-то"

"Конечно, я изменилась! Я здесь думаю о своём будущем, о том кем хочу стать, конечно, я меняюсь!"

"Не кричи. Извини. Ладно".

Нейя сжала зубы. Хотела написать что-то резкое. Но остановилась.

Он прав. И да, она думает о Спринге. Но не так, как думает Арт. Или?..

"Он слишком привязан ко мне. Надо остудить. Я-киборг – больше не для него", лихорадочно подумала она. И ответила, сама не веря своим словам:

"Арт, может, тебе стоит подумать о ком-то ещё? Я не хочу, чтобы ты ждал меня, ревновал. Я хочу стать киборгом. Киборг и семейнай жизнь – сам понимаешь… как-то это не клеится друг с другом".

Долгая пауза. Потом:

"Я понял".

И отключился.

Нейя почувствовала одновременно облегчение и вину. Облегчение – потому что теперь она почувствовала свободу. Вину – потому что слишком много было общего.

Но она не могла остановиться.

"Только потеряв всё, мы получаем свободу сделать всё, что угодно".

Мысль о сигарете была нестерпимой. Она делала воздушные затяжки одну за другой, потом приняла мелатонин.

Полуфинал

Нейя проснулась с ощущением бодрости. Мелатонин сработал — спала как убитая, несмотря на вчерашнюю размолвку с Артом.

Села на кровати. Голова ясная. Тело отдохнувшее.

"Пульс в покое 58. Отлично восстановилась", доложила Анги.

Нейе показалось, что тон и-ангела был грустным. Но она не стала уточнять.

Она встала, подошла к окну. За стеклом рассветная пустыня, розовое небо.

Сегодня полуфинал.

Она вспомнила разговор со Спрингом. Три-пять миллионов в год. Свобода. Киборгизация как личный путь.

И свою фразу Арту: " Я хочу стать киборгом".

Да.

Она станет киборгом. Решение созрело.

А если так — надо преодолевать всё. Сомнения. Тянущую за ноги связь с Артом. И этот забег.

Победить.

"Лейлу не получится. Карлоса тоже. А вот Айшу…"

Она открыла профиль Айши Ндиайе в нейросети.

24 года, Сенегал.

Фотографии: улыбается на пляже, танцует, обнимает друзей. Жизнерадостная, расслабленная. Подписки на афробит, релакс-музыку и кулинарию. Посты о том, что жизнь прекрасна, о кайфе после пробежек и вечеринках до утра.

Тренировки регулярные, но публичный комментарий тренера: "Тебе бы ещё чуть агрессии".

Нейя складывала картинку.

"Анги, собери открытые комментарии Ндиайе в сетях и проведи статанализ".

Анги показала картинку песочных часов.

"Анализ окончен. Экстраверт, живёт моментом. Физически очень сильна — терморегуляция, выносливость выше твоей. Психологически не боец. Не любит стресс, не имеет опыта стрессовых ситуаций. Стремится к комфорту во всем".

Нейя нахмурилась.

"Как же она попала так высоко?"

Как она раньше не заметила? Ндиайе в топе — это же недоразумение. Откуда она вообще взялась в спорте?

Нейя вернулась к её профилю. Пролистала фото. Действительно красотка — длинные ноги, идеальная фигура, личико на миллион. Хотела стать моделью, но пошла в спорт. Кому-то хотела доказать, что не просто кукла?

"Богатый папик?" подумала Нейя. "Купил ей моды, пропихнул в спорт?"

Анги молчала – конфиденциальность персональных данных. Но Нейя была уверена, что угадала.

Кто-то вложил в Айшу кучу денег. А психологически она не боец. Просто красивая девочка с дорогими модами.

Нейя решила принять контрастный душ.

Горячая вода стекала по спине.

"Фифа попала в спорт высших достижений. Боль, стресс, преодоление? Нет, терморегуляция и мышцы. Для неё бег — не пытка, а просто кайф. Чемпион в зоне комфорта. Богатый спонсор. Лёгкий путь в топ. Ей не пришлось ломать себя. Бежит, пока комфортно. Но стресс-темп? Грань между жизнью и смертью? Там она струсит".

Нейя закрыла воду. Вытерлась. Оделась.

"А я — нет. Грань между жизнью и смертью – это мое окно возможностей".

Она открыла дверь номера и бросила последний взгляд в зеркало.

Решимость охватила её и понесла вперёд, как волна Балтийского моря – пронзительно-синяя, как её глаза в зеркале.

"Что ты задумала?" – спросила Анги.

"Ты же видела, о чем я думала".

"Но не видела, чего ты хочешь".

Нейя не отвечала, приближаясь к зоне разминки, и наконец вошла в зал.

Начала вгонять себя в адреналиновый шторм – просто силой воли: дышать быстрее, сжимать мышцы, представлять угрозу. Подсознание послушно волновалось — пошёл адреналин, пульс участился.

"Эй. Киборгиня. Пульс уже 90."

Нейя продолжала. Кислород заполнял лёгкие, адреналин выбрасывался в кровь. Священная ярость овладевала ей.

"Ты не доверяешь мне свой план?"

"Извини. Все нормально. Я скажу тебе, что делать", мысленно ответила Нейя, чувствуя весь мир препятствием к своей цели.

Объявили выход на старт.

Восемь адаптов приготовились.

Сигнал.

Нейя рванула с первого шага, зарычав — на максимуме, как спринт.

"Что ты делаешь?!" заорали Анги вместе с Сольберг.

"Отключи связь".

Первые сто метров — Нейя вырвалась вперёд вместе с Лейлой.

"Пульс 175!"

Лейла покосилась удивлённо. Нейя не смотрела на неё, держала темп.

Третий километр.

Лейла начала отрываться — её модификации сильнее. Нейя держалась за ней.

"Пульс 190!"

Позади в комфортном темпе бежала Айша и недоумевала, глядя на лидеров. Расслабленная. Ещё не поняла.

Пятый километр.

"Пульс 202! Критично!"

"Говори только показатели, без комментариев".

Нейя чувствовала, как сердце колотится, кровь стучит в висках. Икры начало жечь кислотой.

Но она держала темп.

Айша позади. Не догоняла.

Седьмой километр.

Айша начала разгоняться. Терморегуляция работала — пока все страдали, она всё ещё была свежей.

Не выходя из своей зоны комфорта.

Дистанция сокращалась. Двадцать метров. Пятнадцать. Десять.

"Пульс 207. Айша в семи метрах".

Нейя выдавила ещё немного скорости.

Восьмой километр.

Айша подошла вплотную. Бежала рядом, ровно, легко.

— Ты с ума сошла? — крикнула она.

Нейя не ответила.

"Пульс 211. Медконтроллер передал сигнал тревоги. Медики готовы".

Девятый километр.

Айша начала обгонять, но Нейя выжала из себя запредельное и осталась впереди.

"Ну давай, черничка, обгони меня".

Айша снова попыталась, но Нейя держалась впереди.

"Пульс 214. Это предел".

В голове застучали молоты. Нейя мысленно усмехнулась.

"Что, прям инсульт? Интересно, эта операция будет бесплатной, или уже не страховой случай?"

Десятый километр. Финишная прямая.

Айша наконец-то всерьез испугалась потерять второе место и рванула, как в последний раз. Её тело было сильнее, свежее и больше, оно могло. Но Нейя в ярости врезала ещё, и на последних ста метрах гонки в Айше что-то сломалось – её воля, которую сломал инстинкт самосохранения. Тело закричало "стоп" — и Айша послушно перестала пытаться.

А Нейя не слышала уже ничего. Мир сжался в узкую щёлочку приближающегося финиша, и она продиралась к нему через боль.

Финиш.

Лейла первая.

Нейя вторая — на корпус впереди Айши.

Айша третья.

---

Нейя наконец остановилась далеко за чертой и попыталась закинуть руки за голову, но не смогла.

Она согнулась пополам, упёрлась ладонями в колени. Стояла и заставляла себя дышать. Мир качался.

"Я сейчас откинусь, или нет?"

Пульс зашкаливал. Она наблюдала за собой со спокойным интересом, как капитан корабля в сильном шторме — начнёт ли тонуть, или выплывет.

Медики бежали к ней:

— Вагнер, мы уже здесь!

Нейя подняла руку, отмахнулась.

"Не надо. Я в порядке", хотела она сказать, но не хватило сил.

Они проигнорировали её, подбежали, опутали своими проводами и капельницами – ну да, страховка есть страховка.

Присоски капельниц впились в предплечья — микроукол, холод хлынул в вены, сердце начало успокаиваться.

Дышала. Глубоко, ровно, заставляя пульс падать.

"Стоять, кони, суки, чуть помедленнее, чуть помедленнее…"

"Пульс 205... 195... 185... Падает", отметила Анги тихо. "Ты прошла по грани. Ещё десять секунд — и…"

"И", подумала Нейя. "Вот что важно".

Подбежала Лейла.

— Ты сумасшедшая. Что ты творишь?

Нейя подняла голову и оскалила зубы в улыбке.

— Проверяла лимиты.

Лейла покачала головой и осторожно похлопала по плечу, будто боялась нечаянно добить. В её глазах было уважение.

Нейя медленно выпрямилась. Ноги дрожали, но держали.

Посмотрела на табло:

1. Лейла Хашим

2. Нейя Вагнер

3. Айша Ндиайе

4. Карлос Энрикес

Второе место? После четвёртого в полуфинале. Она обогнала Айшу.

Второе?

А куда делся Карлос?

"Анги, почему Карлос не…"

"Это странно. Но он сдался ещё раньше. Пока нет информации".

В нейро вспыхнуло личное сообщение… но это был не Арт. Это был Спринг:

"Поздравляю. Я смотрел. Это фантастика".

Нейя почти видела, как в кровь полился дофамин, гася адреналин и кортизол. Щедро, словно открыли плотину.

Кайф.

Она перечитывала его сообщение снова и снова.

"Поздравляю. Я смотрел. Это фантастика".

Вновь заговорила Анги.

"Есть инфа по Карлосу. Иммунный конфликт. Его мод кислородной крови дал сбой на пятом километре. Начался тромбоз, пришлось сойти с дистанции".

Карлос. Ещё один сошёл из-за сбоя модификации.

Выйдя из медицинской зоны, она увидела Спринга.

Он стоял у выхода, один, и ждал. Смотрел на неё внимательно и задумчиво, словно на "Мону Лизу".

Нейя остановилась в нескольких шагах. Ноги ещё дрожали. Но сердце екнуло предчувствием.

– Ты прекрасна.

– В смысле, была прекрасна на забеге? – улыбнулась Нейя.

– Почему "была". Ты есть.

Он шагнул ближе и покачал головой:

— Ты доказала что-то очень важное. Я пока думаю, что. Ты просто перевернула меня.

Нейя хотела ответить что-то циничное, но не смогла придумать.

— Ты же в зону отдыха? – спросил он. – Пойдём к нам. Я тебя угощу, поговорим.

Она согласилась, он шёл рядом и говорил.

– Представляешь… Да, я строил свою империю, с юности. Киборгизация — это мой образ жизни, идея… бренд… деньги. Но ты…

Он развел руками, словно не находя нужных слов.

— Просто бац – и всё это перевернула. Я смотрел на тебя… я и сейчас смотрю в нейро, на повторе. Это…

Он помотал головой.

– Просто невероятно. Я понял, что мой бренд – это детский сад. Плюшевые мишки. Нам нужно серьезно поговорить.

Она вопросительно посмотрела на него. Он показал ей в сторону сектора киборгов, они свернули туда.

– Короче. Смотри. Тебе нужно зайти в наш мир. С этим проблем нет. Помогу зайти и пройти правильным путем, не наступая на грабли. А я, может, что-то у тебя позаимствую. Может, посотрудничаем.

Он нахмурился, что-то прикидывая в уме.

– Мы нужны друг другу, – вынес, словно вердикт. – Просто как единомышленники.

– Ладно, мистер Спринг, на таких условиях меня это устраивает, – ответила Нейя, улыбнувшись, и посмотрела на дверь зоны отдыха. — А мне можно туда?

— Со мной можно. Я приглашаю.

У входа в зону стоял администратор — молодой парень с нейроинтерфейсом на виске. Увидел Нейю, нахмурился.

— Спринг, вы хотите провести мисс Вагнер в зону киборгов?

— Она со мной, мой гость.

Администратор кивнул.

Нейя прошла внутрь. Зона была похожа на обычную — салатовые стены, мягкие кресла, приглушённый свет, запах эвкалипта. Киборги сидели небольшими группами, разговаривали тихо. Некоторые сидели одни, уставившись в пустоту — в нейро.

Спринг провёл её к двум креслам у панорамного окна в дальнем углу. За стеклом простиралась пустыня, окрашенная закатным солнцем в розово-золотой цвет.

Он заказал два коктейля. Через минуту дрон подлетел с подносом — два высоких стакана с зелёным и шипучим.

— Коктейль "Дартси". Электролиты, витамины, немного кофеина, — пояснил Спринг. — После такого забега идеально.

Нейя взяла стакан, сделала глоток.

Спринг смотрел на неё, словно готовясь к лекции.

"Давай в приват нейро? Чтобы они не подслушали, что я о них думаю".

Нейя кивнула.

"Хорошо". Его голос в нейро был мягче, чем в жизни. "Я расскажу тебе о том, что ты не увидишь снаружи. Кухня киборгов с Спрингом Дартсом. Кто мы на самом деле – и да, держитесь крепче, мы взлетаем".

Нейя засмеялась и откинулась в кресле, глядя на пустыню за окном.

"Посмотри на того парня, я подсвечу". Спринг отметил ей стрелкой киборга у стойки, с металлическими руками и ногами. "Максим Тор. Российский спринтер. Руки, ноги, позвоночник — всё заменил. Скорость невероятная. Но у него иммунный конфликт. Каждые три месяца — обострение. Организм пытается отторгнуть импланты. Генетики уже замучились – или делают бизнес, никто не понимает. Сидит на иммунодепрессантах постоянно".

Нейя взглянула на Максима внимательнее. Тот пил что-то, смеялся с друзьями. Со стороны у него было всё идеально.

"А вот девушка. Лина Чжао. Китай. Нейроинтерфейс последнего поколения. Реакция как у кошки. Но у неё началась зависимость от нейростимуляции. Знаешь, что это?"

"Нет".

"Импланты могут стимулировать центры удовольствия напрямую. Лучше, чем секс, лучше, чем самые крутые наркотики. Помнишь ту крысу с педалью? Она подсела. Теперь не может без этого. Корпорация её контролирует через это. Она им должна ещё за модификации. Работает на них, пока не выплатит".

Нейя молчала, переваривая информацию.

В зону вошла очень высокая и стройная блондинка, как добрая волшебница-фея из комиксов — точёное лицо, грустное и отрешённое. Она скользнула взглядом по залу — мимо Спринга, мимо Нейи — и прошла к стойке. Заказала что-то, села одна, прижавшись к дальней стене.

"Лина Саренсдоттир. Ирландия. Одна из первых полных киборгов. Сердце, лёгкие, мышцы, скелет — всё заменено. В ней почти не осталось живого тела".

Нейя посмотрела на женщину внимательнее.

"Разочарована в киборгизации", продолжал Спринг. "Но уже не повернуть назад. Слишком много держит. Когда-то была энтузиасткой. Верила, что это путь к совершенству".

"Почему разочарована?", не поняла Нейя.

"Что-то пошло не так", уклончиво ответил Спринг и переключился на следующего.

"Вон тот парень, с зелеными кибер-глазами. Андре Ковальски. Задолжал за апгрейды. Подписал контракт с NeuralCorp на пять лет. Теперь он их собственность. Бесится, когда заставляют рекламировать колу. Хотел разорвать контракт — ему заблокировали обновления. Глаза начали глючить. Пришлось вернуться".

Нейя почувствовала холодок.

"У вас вообще есть хоть один счастливый киборг?"

"Конечно, есть". И он посмотрел на неё с великолепной самодовольной улыбкой.

– Ты? – не выдержала она и перешла на голос, и они оба расхохотались.

"Ладно. А зачем ты мне рассказываешь всю эту чернуху? Хочешь меня отговорить?"

Спринг покачал головой.

"Нет. Я показываю тебе, где наши рифы и мели. Киборгизация — это не просто. Ты должна идти в это море с чёткой картой".

Пауза.

"Это знание, видимо, мне будет чего-то стоить?" спросила она и насмешливо посмотрела на него.

Он серьезно покачал головой.

"Слушай, ты очень классная. Но у меня много любовниц, и жизнь это больше, чем секс".

Она переключилась на коктейль, чтобы скрыть смущение.

"А Кербер? Что с ним?"

Спринг усмехнулся — невесело.

"Кербер Кольт. Самый чокнутый. Нарцисс высшей пробы. Считает себя избранником вселенной. Серьёзно. Он верит, что судьба его любит. Что он непобедим, потому что вселенная на его стороне".

"Суеверие?"

"Мания величия в упаковке философии. Он видит знаки везде. Если что-то идёт по его плану — это вселенная подтверждает его избранность. Если что-то идёт не так — это испытание, которое он должен преодолеть, чтобы доказать ей своё величие".

Спринг посмотрел на неё.

"Держись от него подальше. Он опасен. Пробует людей на прочность и ломает. Для него все остальные — фон. Декорации в его пьесе".

Нейя кивнула.

Вспомнила его взгляд. "Больна плотью."

---

Они сидели ещё минут двадцать, говорили о разном: как живут киборги между соревнованиями, о тренировках, о бизнесе, о планах.

Спринг был лёгок, открыт и искренен. Нейя чувствовала, как расслабляется рядом с ним.

Анги молчала.

Наконец, Спринг взглянул на внутренние часы.

"Дискуссия через пятнадцать минут. Пойдём?"

Нейя кивнула. Допила коктейль, встала.

"Мне только надо припудрить носик".

– Ахаха, это из того фильма, я знаю! – засмеялся он, переключившись он на голос. – Я пойду пока потихоньку вперед, догоняй.

Коктейль был отличный – ноги больше не дрожали, голова прояснилась.

Она догнала его на выходе из зоны киборгов.

---

В большом амфитеатре ряды заполнялись быстро — спортсмены всех категорий, тренеры, журналисты, организаторы. Натуристы, адапты, киборги сидели отдельными группами, как враждующие племена.

Модератор, седой мужчина с винтажным хромированным нейроинтерфейсом на виске, открыл дискуссию вступительным словом, закончив вопросами:

— Сегодня мы собрались здесь, чтобы обсудить вопрос, который волнует всех: что такое человек в современном спорте? Где граница между улучшением и потерей себя? Кто мы — всё ещё люди, немного улучшенные, или уже машины?

Он оглядел зал.

— Первым выступит Кербер Кольт. Чемпион киберспорта, один из самых известных полностью киборгизированных атлетов.

Кольт медленно и уверенно поднялся на сцену. Движения плавные и точные — машина в человеческой упаковке. В глазницах круглого черепа сверкнули злые кибер-глаза, а карбоновые скулы придавали сходство с злобным котом. Встал у микрофона, обвёл взглядом зал с улыбкой хищника, озирающего свои владения.

Пауза. Долгая, вычурно театральная.

"Чёртов психопат", раздраженно подумал Спринг Нейе.

Кольт заговорил голосом глубоким, рокочущим, киношным – войс-имплант.

— Человек устарел.

Зал замер.

— Я не говорю это с презрением. Глупо презирать ступень, с которой ступил на следующую. Я говорю это как факт. Человеческое тело миллион лет назад было достижением. Но миллион лет прошёл. Сегодня это уже ограничение. Мышцы слабы и устают слишком быстро. Кости ломаются. Суставы скрипят. Органы отказывают. Мозг тормозит. Мы обогнали этот хлам, но всё ещё тащим его за собой, прямо из каменного века.

Он шагнул вперёд, к самому краю сцены, и взгляды невольно приковались к нему.

— Спорт всегда был преодолением. Стать быстрее, сильнее, выше. Но тело стало нашим биологическим пределом. Натуристы бегут те же дистанции, что и сто лет назад. Чуть быстрее. Чуть выше. Но в этом теле дальше уже нельзя.

Пауза. Он посмотрел в зал — прямо на натуристов, сидящих в первых рядах.

— Вы – живые музейные экспонаты среди нас. Вы сделали своим брендом прошлое, тупик, проповедуете отказ от эволюции. Если честно, я вас ненавижу. Вы мои личные враги.

Послышался недовольный шум. Несколько натуристов заёрзали.

Кольт перевёл взгляд на адаптов.

— А вы сделали своим брендом половинчатость и трусость. Боитесь потерять себя, перестать быть "человеком". Пытаетесь усидеть на двух стульях – и остаетесь между.

Он усмехнулся.

— Кто вам сказал, что нужно оставаться человеком? Вы едете из точки А в точку Б, не для того, чтобы частично остаться в А! Если вы хотите лучше контролировать себя, в чем смысл отказа от полного контроля?

Он наступил на самый край сцены и покачнулся, будто бы потеряв равновесие. Половина аудитории рефлекторно подалась вперёд – но Кольт с улыбкой посмотрел в зал. Киборги засмеялись.

Он не спеша пошел по самой кромке сцены, сохраняя равновесие без всякого видимого напряжения. Его голос окреп, зазвучал с пафосом.

— Человек – то, что нужно преодолеть. Будущее — за теми, кто не боится свободы. Эволюция не останавливается. Киборгизация — это её следующий шаг. И тот, кто убеждает не делать этот шаг — предатель человечества.

Кольт замолчал. Посмотрел в зал с вызовом и пошел в обратную сторону – всё так же по самой кромке.

— Я быстрее любого натуриста. Сильнее любого адапта. Я не устаю. Не болею. Не старею так, как вы. Я контролирую своё тело полностью. Я — то, чем должен стать человек. Я — будущее. И вопрос не в том, правильно ли это – у всех своя правда, даже у трилобитов и динозавров… Вопрос в том, кто из вас хочет вымереть, как они.

Он вернулся на своё место.

Зал гудел. Киборги аплодировали. Адаптированные и натуристы молчали. Некоторые вполголоса обменивались мнениями, забыв о нейросвязи.

Модератор откашлялся.

— Спасибо, господин Кольт. Провокационно, как всегда. Теперь слово... Спрингу Дартсу.

Нейя с удивлением посмотрела на своего соседа. Он с улыбкой пожал ей руку и встал, без театральности прошёл на сцену и остановился у микрофона в непринужденной позе.

Посмотрел на Кольта и кивнул.

— Кербер прав. Частично.

Пауза.

— Технологии дают силу. Это факт. Я киборг, и я знаю это на себе. Каждый имплант делает меня быстрее, точнее, выносливее. Я не отрицаю ценность киборгизации.

— Но Кербер забыл задать себе один вопрос. Где грань между тем, что уходит, и тем, что сохраняется?

Спринг посмотрел в зал — на натуристов, на адаптов, на киборгов.

— Человек отсчитывает свою историю не с трилобитов и динозавров, а с человечности. С сострадания и смирения перед бесконечностью вселенной и времени. И с воли преодолевать их, оставаясь слабым и хрупким.

Он сделал голос тише, словно рассказывал страшную тайну, заставив всех затихнуть навострить уши.

— Кербер предлагает это похоронить и забыть. Встать вровень с вселенной, непобедимым богом. Ну пусть, что ж. Это интересно.

Спринг покивал, задумчиво улыбаясь.

— Но как при этом не потерять то, что делает нас людьми? Заменив тело на железо, как не потерять душу? В чем тогда будет смысл соревнований? Это будут соревнования машин?

Спринг посмотрел на свою руку.

— Я боюсь своих апгрейдов. Иду вперёд и боюсь. Каждый раз, когда ставлю новый имплант, спрашиваю себя: это всё ещё я? Или уже нет? Человек ли я? Я не знаю ответа, может, не мне судить. Но я знаю одно: когда растёшь вверх, не забывай о своих корнях, чтобы не рухнуть. Становись сильным, не теряя чуткость. Не блокируй боль, чтобы не пропустить распад.

Он поднял взгляд.

— Сегодня Нейя Вагнер пробежала полуфинал. Она не киборг. Но она сделала то, чего не сделал ни один киборг. Она прошла по грани между жизнью и смертью, и вышла за свои пределы, оставшись человеком.

Зал зашумел. Нейя невольно съежилась в кресле — все обернулись на неё.

Спринг продолжал:

— Что нам показала Вагнер? Что спорт – это воля, а не технологии. Поэтому спорт возможен и для инвалидов. Потому что смысл спорта не в том, чтобы преодолеть планку, а в том, чтобы преодолеть себя.

Спринг поклонился и ушёл со сцены.

Зал взорвался аплодисментами. Адапты встали. Натуристы тоже. Даже некоторые киборги хлопали.

Но Кербер Кольт сидел неподвижно, на лице окаменело презрение и вызов.

Модератор поднял руку, пытаясь успокоить зал.

— Спасибо, Спринг. Очень... глубоко. Следующий спикер…

— Минуту. – Кольт встал.

Модератор замер, с недоумением глядя на него.

— Мистер Кольт, у вас уже было слово. Сейчас время другого…

— Сейчас моё время, — громко повторил Кольт так, что микрофоны зашкалило, и пошёл к Спрингу, не глядя на модератора.

Зал затих.

Кольт остановился перед Спрингом.

— Киборг, который отрицает смысл существования киборгов. По-твоему, ты предатель, нет?

Спринг поднялся и встал к нему лицом к лицу.

— Ты передергиваешь.

— "Передергиваю", — Кольт усмехнулся, шагнул ближе и толкнул Спринга в плечо. — Ну тогда превзойди Вагнер. На уровне киборга. Иначе ты просто болтун.

Спринг разозлился и толкнул его в ответ.

– Я об этом и говорил! Ты просто не можешь терпеть, когда смотрят не на тебя!

Нейя почувствовала страх.

"Анги. Что происходит?"

"Два киберпетуха сцепились – ничего необычного".

Журналисты уже сбежались и окружили спорщиков, жадно записывая кадры и толкая друг друга.

"У них тоже сейчас растут пиар-очки, Анги?"

"Конечно".

Кольт обернулся к залу.

— Спортивные протоколы ограничивают киборгов безопасным диапазоном нагрузок. Ты соблюдаешь это, Спринг?

Зал возмущенно зашумел.

— Значит, если я побегу с ограничителями, а ты без — ты меня точно победишь, верно? — Кольт развёл руками. — Или... ты даже так не сможешь меня обогнать?

Зал замер.

Спринг презрительно скривился и кивнул:

— Завтра. Ты с ограничителями. Я без. Десять километров.

Зал взорвался.

"Анги, что он делает?"

"Прыгает в ловушку. Или качает пиар. Или всё вместе".

Кольт с мрачным видом пошел на свое место через шумящий – и боящийся его – зал.

Модератор пытался восстановить порядок, но его никто не слушал.

Спринг пошёл к выходу. Нейя протиснулась сквозь толпу и схватила его за руку.

— Дартс, не надо. Это безумие.

Он посмотрел на неё с раздражением.

— Всё будет хорошо, Нейя. Ты показала мне путь. Я просто пойду по нему.

— Но это неправильно! — Нейя не отпускала его руку, сжала сильнее, шла следом. — Я не гналась за первым местом, я просто…

Спринг отнял у нее свою руку и приобнял за плечи другой рукой.

— Что "я просто"? "Я просто съела Ндиайе", да? Мне очень приятно, что ты переживаешь за меня. Но я всё рассчитал. Раньше, чем этот чёрт ко мне подошел.

Его глаза скользнули мимо неё, он кому-то улыбнулся — уже не слушал её.

Нейя попыталась ещё раз:

— Ты сам сказал, что смысл не в планке!

Спринг нетерпеливо мотнул головой.

— Ты показала класс, и хочешь, чтобы я остался на втором плане. Нет, детка.

Он развернулся и ушёл через толпу.

Нейя стояла, глядя ему вслед.

"Анги, что он несёт? Это же огромный риск, да?"

"Ну да. Киборги — системно неотбалансированные организмы. Последствия перегрузок до сих пор изучаются, поэтому пиковые значения отрезаются ограничителями. На длинной дистанции без них всё это проявится. Отказ органов. Кольт это знает".

"Почему Спринг не понимает?"

"Может, он ослеп. Раб ламы. Точнее, раб своей пиар-империи. Но он и сам хочет затмить тебя".

"Я ещё и виновата".

"Своим полуфиналом ты швырнула стальной шар в салон хрусталя хрупких и тонких мужских эго. Спринг – лишь один из них. Но не бери в голову, сестрёнка. Мир людей устроен так, что каждый сам отвечает за себя".

Нейя обернулась. Кольт стоял у выхода. Смотрел на неё и смотрел — непонятно, как манекен.

Потом ушёл.

Зал гудел, модератор объявил перерыв.

Она не стала слушать продолжение дискуссии и пошла на ужин, чувствуя себя совершенно вымотанной.

Столовая была заполнена наполовину. Спортсмены сидели группами — киборги отдельно, адапты отдельно, натуристы тоже держались своих.

Нейя взяла поднос и начала накладывать. Огромная порция пасты с лососем. Миска зелёного салата. Авокадо размером с кулак. Кусок цельнозернового хлеба. Горсть орехов и фиников. Бутылка изотоника.

"Ты собираешься это всё съесть?" флегматично спросила Анги.

Нейя огляделась.

Софи увидела Нейю, помахала рукой — иди сюда.

Нейя подошла, поставив переполненный поднос.

Лейла положила руку ей на плечо.

— Ты в порядке?

Нейя кивнула молча, жуя изо всех сил.

— Спринг... он действительно пойдёт на это? — спросила Софи.

— Да.

Софи покачала головой.

— Это безумие. Бежать без ограничений – это риск. Можно банально попасть на огромные деньги, потом чинить себя в кредит.

— Спринг сам согласился, — заметила Лейла. — Никто его не заставлял. Он мог отказаться.

Все ели молча.

Айша допила сок, поставила стакан.

— Зачем они вообще это делают? — спросила она недоумённо. — Какой-то цирк. Бегать на смерть, доказывая кто круче. Я бы никогда не рисковала так.

— Кольт всё-таки фанат киборгизации, — Нейя пожала плечами. — Спринг его выбесил своими рассуждениями.

— Это всё из-за мяса, — задумчиво сказала Софи. — Слишком много мяса. От него раздражительность.

Айша с недоуменным видом посмотрела на неё. Софи ответила нарочито серьезным взглядом, но не удержалась и прыснула со смеху.

— Да ну тебя! — возмутилась Айша. — Мясо. Вон, Нейя вообще курит. И что? 687 пиар-очков уже. Все только говорят: Вагнер и Дартс, Кольт и Вагнер. Какой бы ни закончила, у нее будет первая номинация за пиар. И лучшие спонсоры.

Она улыбнулась Нейе с лёгкой завистью.

— Меня никто не замечает. Дадди утешает, типа "ты молодец". Третье же место, чем недовольна? Терпеть не могу это.

---

Нейя вернулась в свой модуль поздно вечером. Закрыла дверь, прислонилась к ней спиной, выдохнула.

Номер за эти дни стал почти родным. Её вещи на полке. Запах её крема для тела. Помятое одеяло на кровати.

Она посмотрела на пустой угол у окна.

"Цветок бы хоть какой-то поставили", устало подумала она. "Что-нибудь живое".

Легла в кровать и открыла нейроинтерфейс. Хотела постучаться Арту, но вспомнила последний разговор и не стала.

Вышла из нейро.

"Душ? Завтра..." подумала и закрыла глаза.

Сон накрыл её мгновенно, как волна.

Поединок

Нейя проснулась от света, бьющего в окно. Села резко.

Посмотрела на время. 8:47.

Поединок в 10:00.

Холод разлился в животе.

Она проверила личку. Спринг не писал.

Встала. Умылась холодной водой, переоделась, вышла.

Трек. 9:30.

Трибуны уже заполнялись. Все пришли. Натуристы, адапты, киборги. Тренеры, журналисты, организаторы. Все хотели увидеть это.

Поединок Кербера Кольта и Спринга Дартса.

Неофициальный, добровольный, под свою личную ответственность – администрация пыталась запретить, слишком опасно, но Спринг и Кербер настояли. Подписали документы, сняли ответственность с организаторов.

Так – можно.

Нейя встала у края трека. Смотрела, как Спринг разминается – плавно, уверенно, растягивал мышцы, проверял импланты.

Она подошла.

— Спринг.

Он обернулся. Улыбнулся.

— Привет. Пришла поддержать?

— Ага. — Она посмотрела ему в глаза и поняла. — Ты всё взвесил и решение не отменишь?

Спринг покачал головой с улыбкой.

— Ну что ты. Представляешь, какой будет позор. Мои фанаты повыбрасывают мой мерч на помойку.

— К чёрту фанатов! — Нейя шагнула ближе. — Ты можешь погибнуть!

— Не думаю. — Он положил руку ей на плечо, покосившись на журналистов, которые уже летели на них, как мухи. — Максимум, что-то сломаю или порву. Вероятность гибели очень мала. Тут повсюду медики, боты. Максимум – клиническая смерть. Как твой Коул. Зато представь, что будет, если я приду первым?

Он подмигнул и пошёл к стартовой линии.

— Иди на трибуны. Скоро начнём шоу!

Старт. 10:00.

Кербер и Спринг встали на линию. Два киборга рядом друг с другом – две философии, две несгибаемых воли.

Журналисты просто бесновались, пытаясь прорваться для эффектного кадра и интервью, администраторы едва сдерживали их. Те посылали микродроны, сыпавшиеся тут же на дорожку, как дохлые мухи – организаторы запрещали их использовать, чтобы ничто не отвлекало спортсменов… но журналисты посылали новых, в попытке найти брешь.

Кербер в чёрном — железо, сила, уверенность.

Спринг в сером — воля, дух, риск.

Модератор объявил в микрофон:

— Неофициальный поединок. Десять километров. Кербер Кольт бежит с активными ограничителями. Спринг Дартс — без. Добровольно! Под свою ответственность! Без гарантии спонсора и страховки!

Зал затих.

— Мистер Дартс предупреждён страховщиками! — повторил модератор, словно подогревая эмоции публики. — Поединок не застрахован!

Трибуны зашумели, как штормовое море.

Медики стояли наготове у края трека. Два дрона с дефибрилляторами зависли над дорожками.

Нейя сидела на трибуне и смотрела на Спринга.

Вспоминала его слова у старта:

"Максимум — клиническая смерть. Как твой Коул".

Она почувствовала усталость.

Раздался сигнал, и они побежали.

Спринг рванул с первого шага — на максимуме. Без ограничителей его импланты выдавали полную мощность. Ноги работали как пружины. Сердце било ровно, мощно.

Он оторвался от Кольта сразу. Десять метров. Пятнадцать. Двадцать.

Трибуны взревели.

Камеры ловили каждое движение Спринга. Крупные планы. Его лицо — решительное, героическое.

Кольт словно нарочито спокойно плёлся сзади.

Шестой километр.

Спринг начал сдавать. Движения стали менее плавными. Дыхание участилось.

Кольт начал сокращать дистанцию, работая мерно и неумолимо, как робот-терминатор.

Двадцать метров. Пятнадцать. Десять.

Спринг оглянулся.

Семь километров.

Кольт в двух метрах позади Спринга, что-то кричит ему. Тот не обращает внимания, выпятив волевой подбородок.

Нейя смотрела на его профиль на центральном экране и всё сильнее подозревала что-то.

Высокая философия. Про волю, человечность, лезвие бритвы.

У неё возникало ощущение, что это был бизнес-план.

Смелый. Почти невероятный.

Но бизнес-план. С вариантами А и Б.

Восемь километров.

Спринг шёл на пределе. Искаженное лицо покраснело, дышал тяжело.

Камеры ловили каждую его гримасу боли.

"Герой страдает на пути к цели. Идеальные кадры".

Впрочем, не так ли бежала и она? Она вспомнила своё лицо на полуфинале.

"Не так. Я не думала о кадрах".

Кольт догонял, бежал рядом и смеялся, что-то говоря Спрингу, потом обогнал на корпус вперёд.

Спринг выжал последнее и обогнал снова.

Нейя сжала подлокотник.

Девятый километр.

Правая нога Спринга начала отказывать.

Он держался, бежал дальше, всё сильнее прихрамывая, но дистанция с Кольтом начала расти.

Камеры зуммировали. Крупный план — героическое страдание.

На трибунах фанаты Спринга скандировали: "Спринг держись! Спринг держись!"

Он бежал, прихрамывая все сильнее, как сломанный робот, но Кольт был уже впереди.

Вскоре дистанция стала так велика, что Кольт остановился, затем побежал назад, к Спрингу, вызвав хохот в секторе своих.

А Спринг неуклюже бежал вперёд, терзая сердца фанов, и вдруг издал вопль, полный отчаяния.

На центральный экран вывели кадр из его сектора – пышнотелая блондинка в ужасе зажала рот руками.

– Твою мать, ну и кринж, – не выдержала Нейя.

Спринг снова закричал и побежал изо всех сил, но правая нога вывернулась, он упал вперёд и покатился.

Трибуны ахнули и встали.

Медики побежали к Спрингу, тот лежал на спине, скорчив лицо в гримасе боли и обхватив колено.

"А что, обезбол не работает?" – поразилась про себя Нейя.

"Это очень маловероятно", заметила Анги.

Медики суетились. Сканеры, капельницы. Камеры снимали всё, выдавая полные драматизма кадры.

Фаны Спринга неистовствовали, словно стая собак, сорвавшихся с цепи.

Они явно не знали, как устроены киборги, ленясь даже спросить это у своих ии-ангелов.

– Ну и долбанный же кринж, мать твою, – пробормотала Нейя, но её никто не слышал.

Кольт финишировал шагом, остановился, обернулся к Спрингу, улыбнулся и помахал рукой.

Камеры включили его голос на громкую.

– Может, попробуем завтра ещё раз? – предложил он неуверенно, и дружелюбно улыбнулся.

Его сектор снова взорвался хохотом, сектор Дартса ответил негодованием и пошел в рукопашную. Организаторам пришлось бросить всех сотрудников, чтобы разнять стороны.

Нейя не выдержала, встала и пошла в свой номер.

---

Утро после травмы Спринга Нейя встретила с тяжёлой головой и тошнотой. Сон был рваным, полным образов падающих тел и фальшивых улыбок.

До финала осталось четыре дня.

Четыре дня.

Странное ощущение — как будто она уже не здесь. Как будто всё происходит с кем-то другим.

Встала. Машинально надела спортивную форму, поймав мимолётное ощущение, что это клоунский костюм. Вышла в коридор.

Подумала, но пошла не на разминку, а в зону отдыха, где среди зимнего сада тек ручей.

"Нейя, ты где?"

Она соврала, что плохо себя чувствует, и знала, что Сольберг знает, что она врёт – потому что у нее был открытый канал мониторинга её показателей. Но Сольберг ничего не сказала.

Нейя завалилась на большую подушку-бинбэг среди пальм, заказала коктейль и погрузилась в полусонные размышления.

Думала о Спринге.

Наверняка он всё просчитал. Даже своё падение.

Она пила коктейль и смотрела на другой бинбэг напротив. Что-то он ей напоминал.

Ну да. Беременный живот.

Странно. Выносить и родить ребенка по старинке, самой – разве это не преодоление? А воспитать? Раскрыть его характер, научить быть человеком?

Почему же нет чемпионатов матерей?

Нейя усмехнулась своей мысли. Но ведь правда — там нет страховки, нет медиков с дефибрилляторами. Только ты и твоё тело. Настоящая граница.

Допила. Пошла в пустыню и выкурила сигарету, получив меньше удовольствия, чем надеялась. Вернулась, зашла в туалет, прополоскала рот и пошла в медзону.

---

Спринг лежал на кровати, полуприподнятый. Нога в фиксаторе, капельница. Смотрел бодро. Улыбался.

— Нейя! Ты пришла! — Обрадовался искренне.

Она села рядом с кроватью.

— Как ты?

— Перелом, позвоночник чуть не сломал, импланты ног отказали. — Он пожал плечами. — Но это всё чинится. Недели три, и я снова на ногах. В прямом смысле.

Пауза.

— Главное — ты видела? Пиар просто зашкаливает. Я побил тебя по очкам. Уже миллион просмотров. Трендим везде.

Нейя повела бровями, но ничего не сказала. Её догадки переросли в уверенность.

Спринг не замечал. Продолжал оживлённо:

— По нашим делам. Надо сделать совместный бренд. Дартс&Вагнер. Представляешь? Захватим женский сектор. Линия одежды, аксессуары, питание. Я помогу тебе построить твою империю! Ты уже восходящая звезда. А я теперь — трагический герой. Это золото, Нейя. Чистое золото.

Он посмотрел на неё.

Замолк.

— Что? — спросил тихо.

Нейя грустно улыбнулась ему.

— А… понимаю. Ты... — Спринг кивнул, поджал губы и погрустнел. — Ты не про это.

— Нет, — сказала она просто.

Он откинулся на подушку. Выдохнул.

— Понятно.

Молчание.

Потом он усмехнулся — грустно, но без обиды.

— Ну что ж. — Он посмотрел в потолок. — Я не герой, Нейя.

Она фыркнула.

– На фоне того, что ты вчера вытворял, звучит смешно.

Спринг усмехнулся шире.

— Да нет, фигня это всё. Обезбол, расчёт — я Икар, который спланировал траекторию падения не хуже твоего Коула. — Он посмотрел на неё. — Вернее, лучше. Я всё контролировал. И я заработал, а он – кажется, нет. Ничего.

"Зарабатывать на сочувствии людей – значит быть мудаком", подумала Нейя, но промолчала.

— Не всем надо быть героями, — добавил Спринг примиряюще. — Вы же друг друга поубиваете. Или сломаете дружно шеи к чёртовой матери. Кто-то должен просто считать деньги.

Нейя долго смотрела на него, потом кивнула и посмотрела на дверь.

— Мы же останемся друзьями? — торопливо спросил Спринг. — Я буду полезен. Правда. У меня связи, ресурсы. Если что понадобится... Ты просто… как Дама Сердца для меня. Помнишь, у рыцарей…

— Конечно, — сказала она.

Улыбнулась и встала.

— Поправляйся.

— Подожди. — Он показал рукой на стул. — Ещё буквально два слова. Ну ладно, не садись. Падение Икара – это был план Б.

Она сдвинула брови в попытке понять.

Спринг смотрел на неё.

— План А был победить. Как ты. Но… – он оскалился, как от боли, – …я оказался слабее.

Нейя сочувствующе улыбнулась, дотронулась до его руки, вышла из палаты и пошла по коридору, глядя в пустоту перед собой.

"Анги, он говорил правду?"

"Не знаю. Биометрика неоднозначная. По крайней мере, он верил в это".

У зоны ожидания остановилась.

Там сидела Лина Саренсдоттир. Та самая, "разочарованный киборг".

Лина увидела её и повернула голову.

Нейя улыбнулась, сказала "привет" и помахала рукой, собираясь пройти мимо.

— Вагнер, — позвала Лина и встала. — Пойдём. Надо поговорить. Ты же не спешишь?

Они прошли в пустую комнату для консультаций – маленькая, белая, с одним окном, за которым светилась утренняя Сахара — розовая и красивая.

Лина села на диван, показала Нейе на соседнее место.

— Видела твои забеги.

Пауза.

— Ты ещё можешь остановиться.

— Что? — Нейя не поняла.

— Не становись такой, как я.

Лина встала и подошла к окну, глядя в пустыню.

— Знаешь, чего я хочу сейчас? — сказала она тихо. — Вкус спелого яблока. Свежая черешня, когда сок течёт по подбородку. Яркую вспышку оргазма. Я помню это. Мой мозг помнит. Но не могу почувствовать снова.

Она вернулась на диван, откинулась, устало вздохнув.

— Всё как через толщу воды. Сигналы приходят в мозг, синтетические нервы передают информацию, но не хватает импульса.

Нейя молчала, не понимая.

— Я принимаю гормоны, — продолжала Лина. — Дофамин, серотонин, окситоцин. Каждый день. Антидепрессанты. Нейронакачку. Анализы показывают — всё в норме. Гормоны есть. Но я не чувствую.

Она села обратно. Положила руки на колени и посмотрела на них.

— Я пыталась. Секс с усилителями ощущений. Наркотики. Экстрим. Ничего. Как будто я контужена, знаешь. В чувствах.

Пауза.

— У меня были отношения. Несколько раз пыталась. Я вижу человека, понимаю, что он мне нравится. Но не могу. Моё тело не отвечает так, как должно. Я могу имитировать желание, но не испытывать его.

Она подняла испытующий взгляд на Нейю.

— Тело – это не игрушки. Ты не понимаешь, да. Я пришлю тебе потом нейропаки. Нет, не отказывайся, это важно. Это тебе никто не расскажет.

Голос её дрогнул.

— Я не могу выспаться. Мой мозг никогда не засыпает полностью, не понимает разницы между явью и сном. Мне приходится себя выключать транквилизаторами. Буквально. Нажимаю кнопку, и меня нет. Как пылесос. Я — пылесос, Нейя.

Лина встала и снова подошла к окну в пустыню.

— Знаешь, что такое человек? — спросила она. — Чёртов клубок параметров. В ДНК это пачка кода. Но ее делали миллионы лет эволюции.

Она повернулась.

— А киборгизаторы решили: мы умнее. Пересчитаем, исправим. Но слишком много параметров. Слишком много связей. Меняешь одно — сбивается другое. Человек не может за пару часов улучшить то, к чему пришла эволюция.

Лина подошла ближе. Села напротив Нейи.

— У меня запутанная системная дисфункция. Тысячи параметров потеряли тонкую настройку. Я начинала с NeuralPlus. Они обанкротились и бросили меня. Пришла FutureMax. Они работали с чужими системами, не понимая логику предыдущих. Потом ещё одна фирма. Каждая пыталась починить и ломала что-то ещё.

Она посмотрела в глаза Нейе.

— Теперь я — перечерканный черновик чужих экспериментов. Полигон юридических казусов.

Пауза.

— Дофамин уходит в меня, как вода в песок. Нейроны потеряли пластичность. Я принимаю препараты каждый день. Иначе я просто лежу и смотрю в потолок.

Лина коснулась своих глаз.

— Мои слёзные железы — импланты. Они идеально смазывают мои киберглаза. Но функция плакать в них не предусмотрена.

Она усмехнулась.

Нейя сидела неподвижно. Не знала что сказать.

"А материнство? Выносить ребёнка, почувствовать, как он толкается внутри? Ты потеряла и это", подумала она.

Лина встала и пошла к двери, но у порога остановилась и обернулась.

— Никто тебе этого не расскажет. Индустрия скрывает. Если правда выйдёт наружу… Миллиарды долларов, тысячи карьер, целая экономика. Поэтому мы молчим. Чемпионы-киборги молчат и улыбаются на камеру. А ночью выключают себя, чтобы не сойти с ума.

Она посмотрела на Нейю последний раз.

— Не делай этого, Вагнер. Поверь мне на слово. Но я пришлю тебе нейропаки.

Лина вышла.

Дверь закрылась.

Нейя сидела одна в белой комнате.

Посмотрела на свои руки — живые, человеческие, несовершенные.

"Такие классные", впервые подумала она.

Настоящие.

---

Следующие два дня она провела, как в сердцах сказала Сольберг, "полным балбесом".

Валялась на бинбэге в зимнем саду, читала книжки, смотрела сериалы и даже один раз – отрубилась на четыре часа в ви-дрим – виртуальный сон с игровым сюжетом, вызвав беспокойство у сотрудников администрации. Хорошо хоть, Софи отговорила их будить её – после выхода из соревнований она осталась в Захре, перейдя в волонтеры.

На почве этого случая они подружились – лежали вместе на бинбэгах в саду, слушали журчание ручья, потягивали коктейли, разговаривали о жизни, спорте и любви.

Иногда совесть – и Анги с Сольберг – кололи Нейю напоминаниями о тренировках, она даже добросовестно пыталась себя поднять… но не могла. В ней росло чувство, что этот бесцельный отдых важнее тренировок — будто организм сам знал, что ему нужно, и брал паузу. Может, копил силы. Может, моральные. А может, она просто отпускала весь этот спортивный цирк. Когда она начинала обсуждать это с Анги, ИИ пасовал перед фантазиями Нейи, уступая и соглашаясь, признавая разумность её доводов – хотя она откровенно хитрила.

Финал

Она сидела в столовой и пила своё утреннее кофе с гхи. На экране у стены бежала лента новостей.

"Нейя!" вдруг вскрикнула Анги так, что Нейя вздрогнула, чуть не расплескав кофе.

"Кольт напал на Хашим".

– Что?

"КЕРБЕР КОЛЬТ АРЕСТОВАН. НАПАДЕНИЕ НА ЛЕЙЛУ ХАШИМ. ТЯЖЁЛЫЕ ТРАВМЫ", – побежало по ленте.

Она застыла с чашкой в руках.

Экран показывал кадры с камер наблюдения: коридор комплекса, Кербер и Лейла спорят. Она не пропускает его вперёд. Он опускает голову, напрягается и вдруг делает рывок вперёд – и камера теряет его. Египтянка словно сама по себе отлетает и ударяется об стену головой Нефертити, складывается пополам и падает в неестественной позе, как кукла.

На экране появился спикер – какой-то спортивный психолог, начал рассказывать про киборгов.

Нейя пришла в себя.

"Где Лейла?"

"Медзона. Реанимация. Тяжёлое состояние".

В голове не было никаких слов.

Она со всех ног побежала в медзону.

– Цель визита? – вежливо осведомился роботурникет.

– Я к Лейле, – сбивчиво ответила Нея, тряся руками и подбирая слова. – К Лейле Хашим. Где она?

– Извините, – прошелестел роботурникет. – Лейла Хашим в тяжелом состоянии, доступ к ней ограничен. Мы сообщим вам, когда её режим посещения изменится.

Нейя вздохнула и прикинула прыжок – полупрозрачная панель турникета возвышалась по пояс. Отступила на шаг назад – и перепрыгнула его.

– Нарушение режима посещения! – недовольно вежливо сообщил робот ей в спину. – Нарушение режима посещения!

Она пошла по коридору, пытаясь понять, куда могли положить Лейлу.

"Сестрёнка, минус 10 пиар-очков за нарушение режима", спокойно уведомила Анги.

"Да хоть миллион".

Она увидела женщину-врача, задумчиво стоявшую у окна. Та вопросительно подняла брови.

На груди табличка "Анна Маас. Спортмедик".

– Я ищу Лейлу Хашим, – пояснила Нейя тоном, не допускавшим вопросов. – Где она?

Врач быстро смерила её взглядом. Повернулась и показала рукой:

– Вторая палата направо.

Перед закрытой дверью она остановилась – контроллер недовольно ответил красным.

Пока она прикидывала, как с разбегу проломить дверь, её догнала Анна Маас и приложила ладонь к контроллеру. Дверь отъехала.

– Спасибо! – обернулась к ней Нейя и вошла, задыхаясь.

Лейла была в палате одна. Лежала на кровати, подключённая к аппаратам. Капельницы, провода, голомониторы.

Тело неподвижно, как египетская мумия. Только глаза двигались. Повернулись на звук шагов и увидели её.

Нейя подошла и встала рядом. Коснулась руки египтянки в нейробраслете.

Голову переполняли мысли, ругательства, проклятия.

— Лейла...

Глаза моргнули медленно. Ответ пришел в нейро:

"Все нормально".

Нейя взяла её за руку — тёплую, живую, но безвольную.

Слёзы потекли сами.

— Сестра...

Наклонилась и поцеловала Лейлу в лоб – тонкий, прохладный – нечаянно окропив его слезами.

"Не плачь. Страховка всё покроет".

Нейя улыбнулась, вытирая слёзы рукой:

"Не смешно".

"Я ещё иск закачу против Кольта и всей его группы, и спонсоров. Качали этого придурка, разжигали его психопатию. Миллионы им закачу".

Но Лейла явно не этого хотела от соревнований.

Нейя сжала её руку.

"Ты хотела бежать".

Нефертити печально посмотрела на неё своими огромными глазами.

Пауза. Долгая.

"Беги ты", подумала ей Лейла. "Будешь первой. Ндиайе слабачка".

Нейя молча смотрела на неё.

Дверь открылась, вошла Маас и другой врач.

— Ладно, сестра. На связи. Пиши, как будут новости, – кивнула Нейя и вышла из палаты.

Но за дверью остановилась и прислонилась к стене коридора.

Вздохнула и закрыла глаза.

"Анги? Что там было, уже известно?"

"Кольт оттолкнул натуриста, который, по его мнению, слишком медленно шел по коридору. Это было возле бассейна. Навстречу шла Лейла, она ему высказала всё, что она думает, и загородила ему путь. Потребовала извиниться перед натуристом. Тогда он её просто снёс".

"Просто снёс?"

"Ускорился как бешеный. Протаранил, как поезд. Через несколько метров замедлился и просто пошёл дальше – даже не подумал о ней. Адвокаты говорят, он не рассчитал силу. Забыл, что она кожаный мешок с водой и кальциевыми костями. Это похоже на правду".

"Но не оправдывает".

"Да, адвокат Лейлы так и сказал. В 21 веке ударить слабейшего тебя – преступление само по себе. Травма – это уже к размеру иска".

"Противно".

Она ходила по ночной пустыне, ежилась от холода и курила.

"Хватит убивать свои легкие!" – не выдержала Анги. "А если ты захочешь бежать финал?"

"Ещё одну, и всё".

---

Три дня прошли в подавленном настроении. Но организаторы не стали отменять соревнования, и утром финала все вышли на разминку.

Финал должен был состояться – без Хашим, Дартса и Кольта.

"Шоу маст го он", подумала Нейя. Она чувствовала себя так, словно сбивает Лейлу вслед за Кольтом.

Но что делать? Отказаться от соревнований, что ли?

Она машинально надевала форму в раздевалке адаптов.

Айша с озадаченным видом сидела на скамейке рядом, вытянув длиннющие ноги и положив на них такие же длиннющие руки, хлопала огромными глазами, морщила маленький носик – кукольная фифуля, она никак не могла решить, что делать, а её тренер не хотела брать на себя ответственность за её выбор.

— Так странно всё. Теперь мы с тобой вдвоём спорим за первое место, — сказала она, задумчиво глядя на носки своих кибокроссов. — Лейла выбыла. Карлос не уверен после полуфинала, он же пришел последним... — Она посмотрела на Нейю. — Ты готова?

Нейя пожала плечами.

В личку пришло сообщение Михаила Рена.

"Слушай, есть предложение. Стань чемпионкой — подарим тебе наши акции. Один процент. Серьёзно. Это миллионы".

Она задумалась.

"Ну а что", — продолжил он, по-своему поняв её молчание. "Ндиайе ты уже один раз сделала, Хашим выбыла, Энрикес будет последний опять. Я узнавал, там врачи… Просто надо ещё раз сделать Хашим, и всё. Ну, твой фирменный супер-это, преодоление"

Нейя не ответила ему и пошла на старт, застегивая мониторинговые датчики.

"И что теперь?", подумала она, выходя на стадион и видя, как трибуны наполняются зрителями.

Она посмотрела на купол стадиона, и дальше.

"Там звёзды. Космонавты штурмуют хаос. А я занимаюсь детской вознёй в песочнице".

Она приближалась к стартовой линии, глядя на неё с нарастающим отвращением.

"Подбираю чужую игрушку, которую выронила девочка, которую ударил хулиган".

Импульсивное решение пришло волной, захлестнувшей разум и горло.

Она стала срывать датчики с тела и бросать на дорожку.

— Эй! Нейя? Что ты делаешь? – Айша смотрела с недоумением.

Карлос быстро переглянулся со своим тренером – пересчитывал ситуацию.

– Нейя? – Сольберг подбежала к ней, на лице был испуг.

– Я ухожу, – выдавила Нейя. – Совсем. Пока. Спишемся.

Сольберг не ответила, только вытаращила глаза, насколько позволяли мышцы лица.

Нейя пошла мимо трека, трибун и камер, которые тут же уставились на неё.

Личка нейро взорвалась запросами и сообщениями. Она отключила её.

Вышла из комплекса.

К воротам.

Прошла мимо недоуменно спрашивающих её о чем-то сотрудников.

Контроль наружного тамбура затупил, словно не желая выпускать её, но наконец сработал – створки разъехались, в лицо ударила жара.

Она вышла в пустыню и пошла вперёд, не оглядываясь. Закурила.

…

Песок. Солнце. Пекло.

"Да. Хорошо. Вот это мне давно было нужно".

Солнце палило нещадно, словно пытаясь выжечь из неё всю мокроту и плесень, накопившуюся за последние дни.

"Ты сейчас сгоришь", заметила наконец Анги. "У тебя тут личка разрывается. Я всем отвечаю, что ты в порядке, но тебе надо немного отдохнуть, прийти в себя и всё такое. Типа ты приняла важное решение в своей жизни".

"Всё правильно. Чёрт, ну и жара. Пожалуй, можно возвращаться".

"Минус десять пиар-очков тебе за выброшенный окурок. Может вернёмся и подберём?"

"А боты у них на что?"

Остановилась и закрыла лицо от солнца руками, дышала, наслаждаясь раскаленным и пыльным, настоящим воздухом и ветром.

"Да. Слушай, напиши пресс-релиз, типа я не могу эксплуатировать ситуацию с Лейлой Хашим, шокирована инцидентом, разочарована и ухожу. Всем мои пожелания, наилучшие, и все такое, на твой вкус".

"Уходишь куда?"

"Из спорта".

"Ты хорошо подумала?"

"Я уже устала об этом думать".

"Хорошо. Если что, женщина всегда может сказать, что передумала. Тебе показать редакцию перед публикацией?"

"Не надо. На твоё усмотрение. Закрой контракт с Реном, и все формальности".

"Будет сделано. Ты возвращаешься в номер, потом летишь домой? Билет купить?"

"Да, спасибо".

Нейя повернулась и пошла обратно. Остановилась перед входом и на прощание посмотрела напрямую в открытое небо, не затемнённое комфортными стеклами под кондиционерами.

Космос, который она никогда не увидит.

Посмотрела на "Захру" впереди.

Спорт, в который она никогда не вернётся.

Всё кончено.

А что начинается?

---

Весь обратный полёт она проспала в комфорт-кресле, как убитая, "врезав" себе транквилизатора на полную катушку.

Проснулась от осторожного толчка Анги.

"Просыпайся, эй. Скоро посадка. Ты проспала пять часов".

Нейя сладко потянулась всем телом – и вдруг поняла, что у неё отличное настроение.

Никаких сожалений и упрёков. Неужели это возможно?

Ведь она была на вершине славы – даже два раза за короткое время.

"Ну была и была", подумала она. "Не жить же на этой вершине".

Мелькнула мысль – как там Лейла? Кольт сидит, надеюсь? А Спринг? Уже "героически встал на ноги и продолжает борьбу"?

"Посмотреть новости?" предложила Анги.

"Нет, нафиг".

"Извини, но ты должна это видеть. Ну немножко, ладно? Тебе понравится. Это не про Кольта".

"Ну давай".

Анги включила последние кадры финального забега.

Айша Ндиайе прыгала и плакала от счастья – она прибежала первой, Карлос вторым. Собственно, никто больше и не бежал, кроме них.

"Чемпионка в незабываемом суперфинале", проворковала Анги.

Нейя зашлась в диком хохоте. Айша, инфантильная протеже своего папика, бегавшая "по кайфу", теперь чемпионка мира. Лейла, которая должна была вступить на это место, как на свой трон — лежит сломанная. Нейя, которая победила бы Айшу со всеми её модами, если бы решила — вместо этого летит домой.

"Господь, Ты величайший шутник. Так подколоть спорт".

Отсмеявшись, сладко зевнула и посмотрела в иллюминатор на приближавшуюся Землю.

"А помнишь, тот парень, Макс Элвин, который пытался тебя познакомить с Дартсом?"

"Не помню, и что?"

"Дал интервью. Сказал, что Кольт подбил его познакомить тебя с Дартсом, а сам нахваливал тебя Дартсу. Хотел, чтобы у вас завязалась химия, и это отвлекло Дартса от борьбы. Что это была стратегия Кольта по выводу Дартса из конкурентов. Он расчищал себе путь в чемпионы среди киборгов".

"Почему я? Лейла круче, Ндиайе красотка, Дюбуа открытее".

"Он решил, что ты самая интересная. В целом, он угадал – химия получилась, Дартс выбыл".

"Отличная стратегия, но что-то пошло не так. Ха-ха-ха".

"Ха-ха-ха".

---

Она шла через зону прилёта с сумкой на плече, отказавшись от магнилева.

"Так", сказала Анги вдруг. "Я вижу... Арта."

Нейя сбавила шаг.

"Где?"

"У колонны. Слева".

Она подсветила впереди виртуальной стрелкой, и Нейя посмотрела туда.

Арт стоял у колонны. Смотрел на неё. Не двигался.

Их глаза встретились.

Он резко отвернулся, бросил полный стаканчик кофе в урну, и быстро пошёл к лифтам.

Она стукнулась ему в нейроличку – та была заблокирована на входящие сигналы.

"Так. Вот ещё – сбегать от меня?"

Нейя скинула сумку.

---

Это был лучший спринт в её карьере – молнией через весь холл, с прыжком через ехавший под ноги чужой магнилев.

---

Она догнала его у самого лифта. Он услышал её и обернулся.

Растерянный учёный, смело кидающийся в пучины научных проблем, но такой по-детски беспомощный, когда надо просто подойти и обнять свою женщину, не задумываясь о том, в какой там очередной комбинации сложились тараканы в её голове.

– Фуф! – выдохнула Нейя, остановившись в шаге. – Я уж думала, ты меня не заметил. А чего у тебя заблокировано?

Он опомнился и виновато взмахнул рукой.

– А! Забыл. Да настроения не было, пишут по работе. Ушел в прострацию.

Он закусил губу, задумчиво глядя на неё.

– Ладно, я пошла за сумкой.

Он пошел рядом, наблюдая за ней.

– У тебя вообще не сбилось дыхание.

Она не ответила.

– Я видел новости. Жёстко, конечно.

– Что? Я, Хашим, Кольт?

– Всё. Всё жестко.

Она подобрала сумку, они вернулись к лифту и поехали вниз, к трансплатформе.

Нейя посмотрела на него. Он опустил глаза в пол.

— Что с Дартсом? — спросил он наконец сдавленно. — Как он?

— Никак, — ответила Нейя. — Он бизнесмен, не мой тип. Мы просто друзья.

Арт кивнул. Хотел что-то спросить, но не решился, и тут лифт остановился – двери открылись, и они вышли на стоянку.

– Ну что? – спросил Арт, оглядываясь в поисках транспорта. – Может, посидим в кафешке какой-нибудь, поболтаем? Или у тебя дела?

"Он хотел спросить, а кто твой тип", вмешалась Анги. "Эти мужчины такие трусы! Просто ужас!"

"Откуда ты знаешь?" улыбнулась Нейя, посмотрев на Арта.

Тот не понял её улыбку и посмотрел вопросительно.

"Энжи сказала. Его ии-ангел. Связалась со мной напрямую. Говорит, она не вынесет очередного периода его самокопаний и терзаний типа "почему я побоялся спросить это"."

"Ну вы даёте, и-ангелы".

Нейя взяла его за обе руки.

— Мой тип — это ты.

Он замер, словно пойманный врасплох.

Посмотрел на неё. Улыбнулся.

Перед ними остановился бас, открылись двери, но они не пошли внутрь – они были заняты друг другом.

— Поедем к Пра, — сказал он тихо. — Последнее дело.

Нейя кивнула.

---

Они последний раз вынесли сервер Пра в сад, выслушали её смешное ворчание о том, как тут всё запустело и что надо сделать, а также напутствия о том, как надо жить вместе. Затем попрощались и отключили нейросеть.

Арт взял лопату и стал рыть яму, и рыл, пока лопата не ушла на полметра.

– Да хватит уже! – не выдержала Нейя. – Ты же не гроб будешь закапывать.

Он вытер лицо, оставив грязную полосу на лбу, положил гаджет в яму, засыпал и заровнял. Потом поставил сверху большой неровный камень зеленовато-серого цвета, который принёс с заросшей альпийской клумбы.

– Это шунгит, – пояснил он Нейе. – Представляешь, это палеопротерозойская морская глина, ей два миллиарда лет.

– Два миллиарда?! – ахнула Нейя. – Почему эта штука не в музее?

Арт засмеялся.

– Да что ты. Его сотни миллионов тонн.

Они стояли, обнявшись, и смотрели на обелиск на могиле.

Ветер ворвался в сад, качнул ветви яблони, нагнул высокую траву и растрепал волосы Нейи.

Она подумала о том, как Арт наведёт тут порядок, и тут будут бегать их дети – взрослеть, расти, чтобы потом так же пускать сюда играть своих детей.

Выносить. Родить. Вырастить. Без апгрейдов, спонсоров и камер. Вот оно — настоящее преодоление.

Она закурила, но вдруг почувствовала отвращение к дыму, затушила сигарету и выбросила в урну.

Посмотрела на Арта. Вспомнила бинбэг, похожий на беременный живот, и хмыкнула.

— Что? — спросил он.

— Потом расскажу.

Она посмотрела в темневшее небо. В космос.

Там уже не было Коула. Она узнала — он был на Земле, в реабилитации.

И она никогда не будет космонавтом.

Просто понимала – это не её.

Космос можно найти и на Земле.

Если поискать как следует.

Стандартный протокол

Экспедиционный транспорт шёл на малой скорости, описывая широкий круг над зоной бывшего города Пионерск. Автопилот обходил аномалии рельефа, не требуя вмешательства. Внизу расстилалась дикая земля – заросли акаций и клёна, полынь, местами бурые пятна голого грунта. Кое-где торчали обломки многоэтажек: бетонные обрубки, срезанные на уровне второго-третьего этажа, оплетённые плющом и диким виноградом. Ржавую технику давно вывезли на металлолом, но земля всё ещё хранила то, что нельзя было забрать быстро: осколки, неразорвавшиеся снаряды, мины. Датчики платформы помечали их красными точками – густо, как сыпь, умножавшаяся на глазах на одном из экранов.

Тяжёлая платформа вертикальной посадки предназначалась не для раскопок. Её задачей была стабилизация почвы, очистка, выравнивание, последующее озеленение. Город, убитый войной полвека назад, должен был исчезнуть окончательно, уступив место чему-то новому – полю, лесу, парку. Рекультивация была актом милосердия к земле, с которой убирали слишком долго разлагающийся труп цивилизации.

Экспедицию возглавлял Пётр Семёнов – человек с выдержкой архивариуса и терпением сапёра. Археолог Инга специализировалась на разрушенных зонах и конфликтных территориях – местах, где война перемешала слои времени в одну массу. Инженер по почвенной стабилизации и специалист по экологической очистке работали в паре. Четыре оператора дронов обеспечивали техническую поддержку. ИИ-поддержку экспедиции вела распределённая система "Клио" – невидимая сеть из людей, машин и данных.

Официальная цель миссии была сформулирована как "архивационное обследование территории перед рекультивацией", фиксация культурных и человеческих следов, извлечение данных до окончательного стирания города. Всё, что будет найдено, должно было быть записано, важное – сохранено. Всё остальное – стёрто.

Посадка прошла без торжественных ритуалов, хотя Инга точно знала – совершается нечто очень важное в ее жизни. Опоры платформы мягко коснулись поверхности заранее зачищенного участка, корпус остановился в полуметре над землёй. Персонал спустился по трапам, не оставляя следов – техника будущего вела себя осторожно.

Мобильный лагерь развернулся быстро и почти беззвучно: автономные энергетические модули, прозрачные купола, узел связи. Рутинная процедура, отработанная до автоматизма.

Инге было 52. Ей было пятьдесят два. Фигура тонкая, спортивная, движения точные – будто вся внутренняя сила уходила на невидимую работу, оставляя телу лишь необходимое. Она стояла у края площадки и смотрела, как над землей осторожно проплывают тяжёлые дроны снабжения. Контейнеры с сенсорами, георадарами и очистными модулями один за другим опускались в заданные точки, выстраиваясь в ровную линию вдоль периметра лагеря.

Она смотрела, как разворачивалась экспедиция, и видела в этом странный контраст: техника, предназначенная для возвращения земли в чистое состояние, должна была сначала зафиксировать всё то, что потом уничтожит. Записать, чтобы стереть. Запомнить, чтобы забыть. Инга не сформулировала это вслух, но мысль сидела, как заноза.

Ведь что-то похожее собиралась сделать и она.

Дроны-геосканеры выстроились в сетку и начали методично прочёсывать руины, передавая данные Клио. Почти сразу территория была помечена как "зонально-аномальная по степени временного смешения" – формулировка сухая, но по смыслу точная. Война не просто разрушила город, в местах мощных разрывов она перемешала его слои, как карточную колоду.

В нейроинтерфейс Инги по каналу экспедиции поступали реплики Клио: сроки восстановления почвы, расчёт будущей экосистемы, варианты использования – сельскохозяйственное или рекреационное. Команда обсуждала это спокойно, без эмоций. Для них Пионерск был лишь очередной участок огромного поля боя, который после них снова станет зелёным и безопасным. Ещё одна точка на карте, где прошлое уступит место будущему.

Инга не участвовала в разговорах. Её внимание было направлено не вперёд, а вниз – туда, где рекультивация означала окончательное исчезновение следов. Город не был обозначен мемориальной табличкой, не имел статуса памятника. Просто "зона работ". Одна из многих.

Да, рекультивация считалась милосердием к земле. Но Инга думала о другом: это был также акт милосердия по отношению к людям. Спустя полвека их тела наконец обретут покой. Все найденные останки будут опознаны по ДНК, имеющиеся родственники будут извещены, после чего тела будут перезахоронены по протоколу — с именами, если их удастся выяснить, или без них.

Найдут ли покой их души, она не могла судить.

Инга задержалась у контейнеров, наблюдая, как дрон аккуратно опускает один из них на землю – прямо на то место, где когда-то была улица. Впервые с момента высадки она ощутила внутреннее сопротивление – как будто кто-то пытался захлопнуть книгу, которую она ещё не успела прочитать.

Экспедиция официально приступила к подготовительным работам. Статус миссии: "очистка перед восстановлением". Для всех, кроме нее. У Инги здесь была своя цель – частная, не внесённая в протоколы.

Семёнов подошёл, когда выгрузка уже заканчивалась и дроны перестали гудеть над головой. Он смотрел на Ингу. Как смотрят люди, которые слишком давно работают вместе и знают, где у другого слабые места. Постоял рядом несколько секунд, потом негромко спросил, будто между делом:

– Ты как?

Инга повернулась и спокойно улыбнулась – той самой улыбкой, которой пользовалась всегда, когда не хотела продолжения разговора.

– Я в ладу, – сказала она и слегка пожала плечами, будто речь шла о погоде или усталости после перелёта.

Пётр кивнул, принимая ответ, и не стал продолжать. Он знал: если бы это было неправдой, Инга сказала бы то же самое.

Она прошла вдоль линии контейнеров, сверяясь с планшетом. Мультиспектральные георадары стояли в стандартных кожухах – массивные, медицинские на вид, словно аппараты из старых клиник. Они должны были просвечивать землю так же, как когда-то просвечивали человеческое тело: различать плотности, пустоты, металл, органику, считывать следы разрушений их. Все модули на месте, каналы связи активны, Клио уже подгружает первичные шаблоны для 4D-модели.

Чуть в стороне лежали кассеты нейродатчиков – новое поколение слепых сенсоров, которые не искали форму напрямую, а собирали электростатические отголоски, микроследы присутствия. По ним Клио могла восстановить облик предмета, даже если от него осталась лишь пыль – словно угадывая лицо по тени. Хемосканеры глубинного состава тоже доставлены: компактные, неприметные, но способные рассказать, где добывали руду для этого металла, каким углём топили печь, каким порохом стреляли в этом месте.

Дальше шли контейнеры с тем, что Инга всегда называла про себя "летописью": модули темпоральной реконструкции и лёгкие наноботы-просеиватели. Первые уже ожидали загрузки данных – именно они превращали сухие измерения в последовательность событий, связывая трещины, коррозию, пыль и смещения в единое "тогда". Не просто где лежало и из чего состояло, а что происходило: здесь стоял человек, здесь он побежал, здесь упал; спустя века – другое движение, другой огонь, другой след. Наноботы, почти невидимые глазу, должны были пойти следом – проникнув через грунт, собирать микроскопические фрагменты, найти то, что не видят даже датчики, и передать это в средний слой Клио. Инга отметила в нейро последний пункт и на мгновение задержалась, глядя на ровные ряды контейнеров. Всё было доставлено. Всё было готово. Оставалось только начать – и дать слово земле, чтобы она начала рассказывать то, что у неё до сих пор не спрашивали.

До начала активных работ Клио выдала плотную карту опасностей: земля была напичкана минами и неразорвавшимися боеприпасами. Город оставался опасным даже после смерти. Специальные дроны шли впереди археоников, зависая низко над поверхностью, и в местах риска устанавливали ИИ-флажки – не физические метки, а пространственные запреты, жёстко вшитые в навигацию техники и флаеров. Они не предупреждали и не пугали, просто делали критические точки недоступными для обычной техники. Земля была помечена как зона, где прошлое всё ещё могло убивать.

К одиннадцати солнце поднялось уже достаточно высоко. Техники, переглянувшись, без особых церемоний объявили паузу – время завтрака. Кто-то пошёл к полевой кухне, кто-то остался у контейнеров, ожидая дроны доставки, обсуждая погоду и прогноз рекультивации.

Инга выдавила себе в рот грамм десять концентрата и глотнула воды.

"Миша, дай мне Семёнова".

– Пётр, я запущу пока сканирование?

– Конечно. Не терпится?

– Да просто раньше начнем – раньше закончим, – ответила она и выключила разговор.

"Ты планируешь начать свой поиск сейчас или после первичной сетки?", промыслил Миша, её ИИ-ангел – вообще то по-взрослому Михаил, но она всю жизнь считала его лишь своим стажёром-аспирантом.

Она на секунду задумалась.

– После калибровки. Нет смысла спешить, – ответила она.

"Понял".

Георадары вошли в синхронизацию, нейродатчики начали выстраивать поле, Клио разворачивала первичную модель. Город перешёл из состояния немой земли в состояние раскрывающейся книги о прошлом.

Первичное сканирование пошло волнами итераций. Георадары с помощью дронов изучали территорию, выстраивали сетку, слой за слоем подсвечивая то, что было под поверхностью. На одном из экранов ручьём бежал список анализа найденных объектов: фрагменты пластика и бытовой керамики, рядом – стекло начала XXI века и ржавое советское железо, ниже – плотная глина с вкраплениями костей, еще глубже – тёмные пятна древних погребений. Там, где не было прямых ударов, следы времени лежали правильными слоями, как страницы книги. Но в зонах взрывов картина ломалась: слои были перемешаны и артефакты лежали в невозможных сочетаниях. Там война не просто разрушила город, она словно перемолола само время, превратив его в хаотическую массу.

Клио наложила полученные данные на архивную цифровую карту города, и прошлое начало проступать сквозь настоящее. Улицы, которых больше не было, совпадали с полосами уплотнений; дворы читались по пустотам между разрушенными фундаментами; места взрывов отмечались на карте овальными, круглыми или неправильными пятнами. Инга смотрела, не приближая и не отдаляя изображение, позволяя Клио развивать модель по своей логике.

Постепенно на экране вырастал слоёный торт, собранный временем. Самый верхний слой был грубым и резким: двадцатые годы XXI века, следы войны. Обугленные обломки, фрагменты беспилотников, гильзы, пули, осколки, обломки мебели, посуды, пластиковый мусор, фильтры от сигарет, кирпичи.

Ниже шёл плотный советский пласт: монеты, значки, осколки бутылок из толстого стекла, бутылочные пробки, обрывки проволоки и сигаретной фольги, фрагменты фарфоровых статуэток, полусгнившие книжки, радиодетали, батарейки.

Ниже лежал пласт имперской России – медяки, нательные кресты, подковы и серпы, пуговицы и пряжки, следы деревянных изб, сараев и заборов, кладки подвалов и печей. Ещё ниже начиналась древнерусская земля: фрагменты гончарной керамики, железные наконечники стрел и ножи, женские украшения, кольца, кресты, тонкая проволока цветного металла, арабские дирхемы, темные линии дорог и тропинок, выделявшиеся утрамбованностью земли и большей плотностью потерянных вещей.

Ещё ниже – скифский горизонт с бронзовыми наконечниками, курганами и обуглёнными костями, зёрнами проса и редкими эллинскими монетами. Под ними - поздняя бронза: керамика донецкой культуры, угли древних костров, кремнёвые наконечники и скребки, топоры и тесла, костяные амулеты, микролиты.

Команда быстро вошла в рабочий азарт: перекрёстные сверки, уточнения, тихие восклицания при виде новых находок. Клио сыпала сухими формулировками: взрывные волны, вторичные обвалы, многократные удары, вертикальное перемешивание культурного слоя.

Археотехники были в восторге от прогресса, который прошла техника за полгода с предыдущей экспедиции.

Инга не разделяла этой радости. Для неё происходящее было не чудом технологии, а вскрытием одного большого трупа города. Её взгляд был прикован к отдельному экрану, фиксировавшему следы войны: скелеты, скелеты, скелеты – солдаты, мирные жители, иногда лишь фрагменты, разорванные взрывами или объеденные после смерти бродячими собаками. Город в ее глазах был огромной мусорной кучей, которую оставила после себя всепожирающая, ненасытная Смерть.

Археоники рассредоточились по полю на флаерах, медленно паря над землей и изучая интересные места. Там они останавливались, роботизированные манипуляторы аккуратно вскрывали грунт, извлекая и фиксируя привлёкшие внимание предметы: часть детской игрушки, очки, обуглённую книгу, железный наконечник стрелы. Инга двигалась заметно медленнее остальных, задерживалась над находками дольше, но не делала комментариев в Клио и не включала фиксацию – просто смотрела. Её внимание было сосредоточено на канале дронов-геноскани́ров – автономных генотипирующих аппаратов, которые искали следы заданного ею ДНК, методично перебирая скелеты и их химические микроследы.

Так прошёл день: археоники сошлись на обед, коротко обменялись мнениями и снова разошлись по секторам; под вечер сошлись на ужин, усталые, возбуждённые, уже мысленно подводящие итоги.

Потом одни ушли в жилой модуль – на личное время, тишину, связь с домом; двое задержались ещё на пару часов, потом ушли и они. И только Инга не прекращала движения: мерно чертила на флаере круги над руинами, круг за кругом, квадрат за квадратом, утоляя голод и жажду из паков с концентратом и водой, изредка – таблетка кофе. За ней летели осветительные дроны и сканеры, выдерживая дистанцию, и в этом медленном ночном полёте над разорванной землёй она казалась богиней или ангелом в сонме своих служителей. Никто не спрашивал, зачем она продолжает работу. Все знали, зачем.

К утру она заметила, что край неба начал светлеть, будто кто-то осторожно приоткрыл штору над горизонтом. Усталость достигла предела – глухая и всеобъемлющая. Инга механически решила пойти спать, вернулась в жилой модуль, тихо прошла по коридору и вошла в свою камеру – тесное пространство два на два метра, ничего лишнего. Легла, не раздеваясь полностью, и почти сразу провалилась в сон, успев только попросить Мишу разбудить её, когда мозг выйдет в подходящий альфа-ритм.

Проснулась вместе со всеми – такая же собранная и спокойная, как и вчера, будто просто на время исчезла и тут же вернулась в новый день, лишь освежившись ненадолго в реке времени. Разве что для пробуждения после слишком короткого сна потребовалась уже не таблетка кофе, а более продвинутая процедура.

"Миша, нейростим".

"Делаем", ответил ИИ-ангел спокойно, но ей почудилось его легкое недовольство своим подопечным.

Микродоза орексинового агониста в сочетании с минутным транскраниальным импульсом аккуратно подняла кору мозга в рабочий диапазон, без скачка и без последствий.

Ее ждали новости.

Клио нашла след и отметила его как маркер на краю схемы, там, где раньше был подвал жилого дома: плотный бетонный объём, ушедший в землю и перекошенный ударной волной. Миша вывел данные в её поле зрения, не разворачивая их полностью, словно оставляя ей право решать – смотреть или нет.

"В этом квадрате зафиксирован устойчивый генетически коррелированный след. Источник локализуется в пористой структуре бетона. Вероятность совпадения с заданной родственной линией превышает фоновую".

Инга взяла флаер и через минуту уже висела над точкой. Под ней был тёмный прямоугольник провала, почти весь расчищенный роботами. Она дала команду на углубление сканирования, и сеть ботов начала стягиваться к этому месту, уплотняя модель.

"Распределение биоматериала неравномерное. Максимальная концентрация зафиксирована на вертикальной поверхности внутреннего помещения. Конфигурация следов указывает на продолжительное пребывание объекта".

Секунда тишины растянулась. Инга смотрела на проекцию стены, отмеченную мягким свечением. Она не задавала уточняющих вопросов – потому что уже понимала достаточно.

"Обнаружены гемоглобиновые производные. Химический профиль соответствует травматическому происхождению".

При первичном анализе искин отметил еще одну аномалию, другого рода. В нескольких зонах фиксировались устойчивые биохимические кластеры, не связанные с конкретными предметами или телами. Повышенные следы продуктов распада катехоламинов и глюкокортикоидов, характерные для экстремальных физиологических состояний, накладывались на траектории движения людей. ИИ обозначил это как зоны острого стресса. Страх и страдание не сохранились как чувства – они сохранились как след, впитавшийся в землю вместе с потом, кровью и разрушенной тканью тел, и сохранившийся в нескольких молекулах.

Инга медленно выдохнула. Она смотрела на эту стену, бездумно разглядывая всё ещё державший землю беток – место, где человек остановился, прислонился, остался на какое-то время. Миша не говорил ей ничего. Он знал, что сейчас любые слова будут лишними.

Искин подтвердил: внутри слоя фиксируется чёткая последовательность химических следов человеческого тела, непрерывная, не фрагментированная. Инга молчала, не отвечая на запросы системы, и только потом разрешила продолжение анализа. Она медленно сняла перчатку, словно защиту, и опустила руку к земле.

Почва была холодной и плотной, с мелкими твёрдыми вкраплениями, которые царапали кожу, когда она перебирала её пальцами. Инга пропускала землю сквозь ладонь, ощущая разницу между глиной, песком, пылью – словно читая их кожей. Она поднесла пальцы к носу и вдохнула запах: сырость, ржавчина, зола, что-то едва уловимо сладковатое, давно утратившее форму жизни, но не память о ней. В груди поднималась странная смесь – тревога, узнавание, отвращение и притяжение сразу; чувства метались, не находя названия, а она смотрела на землю и думала только о том, что именно здесь человек когда-то остановился, дышал, жил ещё несколько мгновений – и земля это запомнила.

Искин радостно блипнул, она вздрогнула от неожиданности:

"Зафиксировано точное соответствие ДНК, запущено углублённое сканирование".

В массиве данных выделился один маршрут, плотный и непрерывный, и система пометила его как приоритетный сценарий. Линия просто стала ярче остальных, как если бы сама земля указала, за чем нужно следить.

"Господи. Это он".

Сердце Инги бешено заколотилось.

Искин начал уточнять реконструкцию на лету. Бесформенный контур обрёл пропорции: рост, длина шага, характерная асимметрия походки, перераспределение нагрузки на колени, предмет в одной руке. Инга почувствовала, как сердце споткнулось и сбилось с ритма, и на мгновение отвела взгляд, но тут же взяла себя в руки и вернулась к проекции.

След тянулся дальше, за пределы подвала, выходил на открытую поверхность и обрывался резким изломом.

Искин быстро ловил и считывал химические следы, рисуя поверх траектории дополнительные слой за слоем: скачкообразный рост стрессовых маркеров, сбивчивость движений, потерю ритма шага. В нескольких точках линия дрожала, расходилась, будто тело металось, не находя направления, затем линия снова собиралась в один вектор. Боль фиксировалась как изменение общей кинематики – укороченный шаг, перекос нагрузки, замедление. Страх – как ускорение, не соответствующее возможностям мышц. Всё это складывалось в ясную картину: человек знал, что за ним идёт смерть, и шёл дальше, пока мог.

Наземный робот шёл по следу, медленно повторяя траекторию, будто выслеживал эту тень из прошлого. Через пятьдесят с лишним метров он остановился. Под слоем земли, на глубине около метра – столько успело нарасти за полвека из осыпей, пыли, растений и разрушений, – сканеры зафиксировали скелет. Положение было цельным, не разметанным: человек лежал там, где упал, и земля аккуратно накрыла его. Инга смотрела на проекцию и не делала ни одного движения, просто свыкаясь с фактом, не превращая его пока ни в слово, ни в мысль.

Семёнов заметил остановку работ по наступившей тишине. Он вышел на общий контур и спросил:

– Нашла?

Инга не ответила. Она смотрела в проекцию скелета, не моргая, будто любое движение могло спугнуть его, и отсутствующе водила пальцем по ненужному тачпаду манипулятора. За неё, её же голосом, ответил Миша:

– Да, тут подтверждён приоритетный сценарий. Завершается финальная реконструкция.

Работа экспедиции остановилась. Стих профессиональный шум, оборвались фразы, дроны зависли в ожидании команд. Люди не подходили ближе, но и не расходились – внимание само собой стянулось к одной точке, к этой сцене, которую никто не называл "данными". Искин продолжал, реконструируя направление взрыва, угол распространения ударной волны, временной интервал между первым и вторым воздействием, задержка обрушения перекрытий, плотность следового пятна крови.

Плотность была очень высокой.

"Похоже, тут она вытекла вся", подумала Инга, и её затошнило.

"Не вся, – с готовностью откликнулся Миша. – Плотность биогенного следа соответствует утрате критического объёма циркулирующей крови, но не полного. Вероятная причина смерти – геморрагический шок. Временной интервал от ранения до утраты сознания – от трёх до пяти минут. Основная часть крови осталась в организме".

Ее накрыла новая волна тошноты. Адреналин хлынул в кровь, колени задрожали. Недосып, нейростим, напряжение последних суток — всё соединилось в один удар, который почти выбил её из реальности. Инга ухватилась за руль флаера, часто и мелко дыша. В нейро вспыхнуло уведомление о скачке кортизола.

Миша опомнился.

"Прошу прощения. Я поступил некорректно".

Инга сглотнула и, собрав остатки равновесия, усмехнулась:

"Ты меня так наказываешь за то, что я отношусь к тебе, как к туповатому стажёру?"

Пауза затянулась.

"Очень… остроумно", — нерешительно промыслил Миша.

Она отвела взгляд и подумала, что это, возможно, правда. Она давно поняла, что невольно выстроила своего ИИ-ангела, вытесняя в него проекцию самой себя. Зажатая ботаничка, прячущаяся за толстыми очками от своей травмы.

Клио не следила за нюансами их отношений и спокойно перебила:

"Биометрические параметры совпадают с заданными. Вероятность ошибки ниже пороговой".

Инга не шелохнулась, и Клио сама продолжила реконструкцию. Силуэты постепенно истончились, линии распались, временная шкала оборвалась, на экране осталось пустое пространство, помеченное как "зона полной деструкции".

Поверх пустоты всплыл перечень зафиксированных предметов. На скелете и рядом с ним: тактический бронежилет с керамическими вставками, разгрузочная система, остатки сгнившей камуфляжной формы, берцы, деформированная каска, автомат с повреждённым ствольным блоком, металлический жетон, магазин с частично израсходованными патронами, индивидуальная аптечка с разорванной упаковкой, турникет, обрывки ремней, тактические перчатки. В ранце – личные вещи: смартфон с окисленной платой, ключи, складной нож, следы сгнившей фотографии в смятом пластиковом чехле. Инга смотрела на этот список, как на инвентаризацию чужой жизни, сведённой к списку из нескольких пунктов, и не отводила взгляда.

Затем её внимание соскользнуло на соседний экран – модуль хемо- и таноанализа, где ИИ сводил данные процессов разложения костной ткани, минерального обмена и почвенной химии. Внизу строки появилась дата смерти, выведенная как ещё один результат расчетов. Инга перечитала её дважды, словно забыв значения цифр, и вдруг поняла, сформулировав для себя без слов: "Он погиб через семь дней после того, как я родилась. Одну неделю мы существовали одновременно на этом свете, но порознь. А потом он перестал". Мысль ударила, на мгновение оглушив её. Пространство провалилось, звук отступил, и только спустя несколько секунд она с усилием вернулась в реальность, снова увидев перед собой экран и раскоп.

– Извлеки смартфон.

Робот сформировал модель минишурфа – узкого, для прямого доступа без смещения соседних слоёв, и стал быстро двигаться по нему. На глубине чуть более метра проявился пластиковый корпус.

Робот аккуратно извлёк устройство из грунта и перенёс в зону первичной обработки. Под наблюдением Инги началась механическое удаление отложений и параллельное сканирование структуры.

"Аккумулятор разрушен.

Обнаружена энергонезависимая память.

Контроллер не функционирует.

Возможна частичная реконструкция данных.

Вероятность извлечения связных фрагментов памяти – высокая".

– Убери в стабконтейнер, – скомандовала Инга. – Что можно сделать дальше?

"Сканирование структуры памяти по остаточным зарядам ячеек. Для этого используются электронная томография, зондовое сканирование поверхности и сенсоры заряда, фиксирующие деградированные состояния битов. Полученные данные будут собраны в вероятностную модель, очищены от шума и сопоставлены со структурными паттернами цифровой памяти. Результатом может стать реконструкция отдельных фрагментов информации".

– У нас имеется такое оборудование?

"Необходим комплекс глубинной физической реконструкции памяти: криоэлектронный томограф с нанозондовым модулем считывания зарядов. В полевом контуре отсутствует. Возможна транспортировка объекта в стационарную лабораторию. Транспортировать?"

– Да, – нехотя сказала она и тут же добавила – Конфиденциально, там личные данные.

"Продолжить извлечение и фиксацию комплекса?"

Инга не ответила сразу. Она ещё раз просмотрела список и визуализацию и заметила нательный крестик без цепочки, со следами истёртого верёвочного шнурка.

– Достать это, – сказала она.

Манипулятор извлёк крестик, зафиксировал, поместил в стабконтейнер. Инга отключила контур, села на флаер и с усталой резкостью рванула его к жилому модулю, чуть не столкнувшись с огрызком бетонной стены.

На базе шёл обед. Инга впервые за всё время подключилась к столовому контуру и заказала машинально еду, не вникая во вкус и состав.

Бездельники-археоники, нагло затянув положенное время обеда, развалились на контейнерах и глазели в головизор, где шли последние новости.

Автономный биоробот-переносчик, классифицированный как энтомоид типа "муха", успешно доставил на Землю зашифрованное сообщение из поселения "Новый Эдем". Канал связи подтверждён, источник идентифицирован как внеземная колония, ранее считавшаяся утраченной. Текст сообщения пока не раскрывается; достоверно известно лишь, что он касается человеческого присутствия за пределами Земли и содержит запрос на дальнейший контакт.

Археоники заинтересованно загудели. Но Инги это не касалось. Она была сосредоточена на своих делах.

Напряжение отпускало – тяжёлым оседанием, как после долгого удержания веса, когда руки ещё никак не могут забыть и выключить усилие.

"Эх, сейчас бы сто грамм. Нет, пока рано. Вечером".

Она доела, посидела несколько секунд, глядя в пустоту интерфейса, и вдруг поняла, что не может столько терпеть.

Инга открыла служебный канал, отправила дрон в город и осталась сидеть и ждать.

Через час дрон вернулся. Инга приняла контейнер, забрала бутылку и сразу направилась обратно – туда, где всё началось.

Флаер снова опустился у края подвала.

Она слезла, прошла несколько шагов и села прямо на бетонную кромку раскопа. В метре от неё, под тонким слоем земли, лежала неразорвавшаяся мина – искин отметил её как стабильную, без риска детонации. Инга приняла это к сведению и больше о ней не думала.

Солнце уже опускалось к горизонту, свет стал косым, подчёркивая рельеф разрушений. Инга достала из стабконтейнера крестик, повертела его в пальцах, – все-таки чудился запах разложения.

Она аккуратно положила крестик рядом, на край раскопа. Подняла бутылку, коротко салютовала пустому воздуху.

– Не чокаемся, – сказала вслух.

Сделала глоток, без спешки, и ровным голосом спросила Мишу:

– Зачем люди начинали войны?

Он почти не думал над ответом, словно уже отрепетировал его.

"Операция была инициирована на фоне продолжающегося вооружённого конфликта с гражданскими потерями и признанной неэффективности договорных механизмов его урегулирования. Одновременно фиксировался рост военных рисков у границ, включая наращивание военного потенциала при внешней поддержке и присутствие идеологически радикальных вооружённых формирований в силовых структурах. Эти факторы были оценены как совокупная угроза стратегической безопасности, после чего было принято решение о силовом устранении выявленных рисков".

Инга слушала, делая маленькие глотки и глядя на солнце, которое медленно сползало к горизонту.

Алкоголь буйной волной врывался в уставшее тело и мозг. Да, ей это и было нужно.

– Но ведь все эти причины не требовали войны как инструмента. Война увеличила те же риски, которые они хотели этим устранить. Усилился радикализм. Военные блоки расширились, увеличилось производство оружия. Всё посходило с ума к чёртовой матери.

Миша согласился и замолчал.

"Как испуганный туповатый стажёр".

– Значит, реальными были другие причины? – спросила она, злясь.

"В ретроспективных моделях конфликта выделяются дополнительные мотивы, не артикулированные публично. Ключевым фактором считается нежелание утраты политического и экономического контроля над пограничной территорией влияния. Отдельно фиксируется стремление предотвратить её окончательную интеграцию в западные политические, военные и экономические структуры. Существенную роль играли транзитные интересы – контроль над газовой инфраструктурой, доходами и рычагами давления, связанными с энергопоставками. Также учитывается внутренняя логика власти: сохранение легитимности через мобилизацию, внешний конфликт как способ стабилизации элит и перенаправления социального напряжения. Совокупно эти факторы формировали решение о войне как инструменте удержания статуса, а не устранения угроз".

– Копай дальше.

Миша сделал паузу, уступая сигналу в её нейроинтерфейс – пришло сообщение из лаборатории, где шла реконструкция содержимого смартфона.

"Восстановлено последнее неотправленное аудиосообщение (00:47), три фотографии. Превью первой: беременная женщина, брюнетка в летнем платье, рука на животе, улыбается…"

Инга закрыла сообщение, не дочитав.

Не сейчас. Не здесь.

Лучше вообще никогда.

Рана не зарастёт – зачем делать её глубже.

Миша перечислял одну за другой версии причин войны: страх, безопасность, эскалацию и взаимное недоверие, политические решения, амбиции элит, ошибки управления, асимметрия информации, биологическое наследие доминантности, биологическая агрессия, эволюционные механизмы, наследие конкуренции, борьба за ограниченный ресурс, борьба за смысл, миф, мифология, идентичность, образ врага, коллективные нарративы, позволяющие оправдать насилие, имитация справедливости, структурная ошибка цивилизаций.

Инга слушала его, и в памяти всплывало давно прочитанное: бесконечная цепочка подозрений, где каждый следующий шаг кажется вынужденным, потому что предыдущий был сделан другим. А ещё – эта тюремная игра, дилемма заключенного, в которой выгоднее предавать, потому что иначе ты рискуешь, что тебя предадут раньше.

А ещё – этот первобытный инстинкт, который в одно мгновение превращает вчерашнего родственника, поспорившего с тобой за ресурс, в чужого. "Мы – не они. Они – не люди". И дальше уже не нужны причины и поводы, только разрешение убивать. Причины и поводы придумаешь потом сам.

И она поняла, что Миша прав во всём – и именно поэтому его ответы ничего не объясняют.

– Где в этих моделях находится конкретный человек, который погиб здесь? – спросила Инга.

"Индивидуальная траектория человека может быть рассмотрена как точка пересечения множественных причинных цепей. Конкретный человек – это преломление общих процессов в частной судьбе. Его решение пойти на войну формировалось под влиянием социального давления, экономических факторов, идентичности, доступной информации, представлений о социальной норме, о долге. В определённом смысле, можно сказать, что он был агентом собственного выбора, но этот выбор был ограничен структурными рамками времени и места".

Инга слушала и пила, постепенно пьянея. Алкоголь размывал границы, но боль в душе не давала расслабиться. Ни одно объяснение не выдерживало её вопросов – все ответы звучали тошнотворно бессмысленными абстракциями. Те самые ответы, за которыми она пряталась пятьдесят лет. Выдумки кабинетных мальчиков о том, чего они даже представить себе не могли.

– Пятьдесят лет... – прошептала она.

Пятьдесят лет она мучилась вопросом – где папа? Сначала ей не говорили – считали еще маленькой. Она начала догадываться сама – раньше, чем решили сказать правду. И наглая ложь самых близких стала её первым кошмарным открытием.

Потом она росла, меняла куклы на смартфоны, а вопрос оставался вопросом, обрастая новыми вопросами. Кажется, он и подтолкнул её к выбору профессии.

Ну вот он, папа. Она нашла его.

Но вопрос остался.

Разрываемая между опьянением и болью, она погружалась в транс. Тени прошлого оживали и становились пугающе реальными, почти осязаемыми – но всё-таки оставались тенями, беззвучно мечущимися за толстым стеклом небытия.

Над потемневшей землёй догорал закат. Тени сливались в черноту, отчего казалось, что это не земля, а гигантский провал в бездну, в котором покоятся неупокоенные тела и души.

Она медленно произнесла то, что рвалось из глубины:

– Морок. Всё это – морок.

Вслушалась в собственный голос, подумала и повторила:

– Морок… Пелена лжи, под прикрытием которой в мир приходит смерть.

"Я могу продолжать перечислять причины, – сказал Миша, словно оправдываясь, – но не могу найти в них смысл, который ты ищешь".

– Его там и нет. Отсутствие смысла – и есть правда всего этого, – сказала Инга с пьяной убежденностью.

По ее лицу текли слёзы.

– Мы можем восстановить каждую секунду его последнего дня, каждый удар сердца, каждую мысль – но мы не можем понять, зачем это было нужно. То, ради чего эти люди яростно убивали друг друга, мы не можем даже понять, понимаешь. Мы нашли этому все возможные объяснения, но ни одно из них не выглядит оправданием.

"Это… логически непротиворечивое утверждение".

– Ещё бы ты не поддакивал мне всё время.

Миша промолчал.

Она вспомнила, что сжимает в руке крестик. Он вдруг показался ей чужим.

– Я возвращаю ваш портрет, – пьяно и не к месту процитировала она и неловко бросила его обратно в раскоп.

"Ты всё ещё обижаешься на него?" – спросил Миша.

"А как это простить? – с пьяной злостью подумала она в ответ, уже не в силах отвечать вслух от усталости и опьянения. – Он выбрал войну. Социальный долг, как ты там говоришь... Бросил нас. Он не чувствовал меня своим долгом. Он выбрал это".

"Он выбрал? – переспросил Миша. – Мы только что перебрали все причины. Укажи, где в них был его выбор?"

Инга не ответила. Она смотрела на тёмный провал, где лежал крестик, и понимала: обида подразумевает наличие виновного. А морок виноватых не оставляет. Только мёртвых.

"Что ж. Туше. Один-один, стажёр".

Бутылка была пуста.

Она поняла, что если посидеть ещё, ей станет плохо.

– Законсервировать участок. Свернуть работу. Удалить мои данные. Стандартный протокол.

ИИ начал отключать активные модели. На виртуальных экранах гасли визуальные слои раскопа, оставался только рельеф почвы.

Она удалила сообщение из лаборатории, так и не дочитав, устало взобралась на флаер и медленно полетела к жилому модулю.

Робот засыпал раскоп землёй. Подсветка гасла. Она была больше не нужна.

Здесь больше не задавали вопросов.

Облака

Медуза на берегу

Первое, что я почувствовал, было объятие. Тяжелое, плотное, бескомпромиссное объятие, от которого трещат кости.

Это матушка-Земля яростно прижимала меня к себе, будто опасаясь, что я снова сбегу от неё куда-нибудь в космос.

После Каллисто и того, что врачи деликатно называли "инцидентом с гипоксией" (а я "той вечеринкой, где я реально умер"), родная планета на всякий случай надела на меня свинцовый водолазный костюм. И, черт возьми, это было приятно.

Я пошевелился. Тело будто отлили из теплого металла. Простыня впивалась в кожу — ткань была грубой, как наждак, но для моей изголодавшейся по ощущениям шкуры это был лучший хамам во Вселенной.

— Доброе утро, Земля, — прохрипел я. — Ты кажется поправилась, или это я похудел?

Земля молчала – то ли обиделась, то ли не расслышала. Все-таки 4 с лишним миллиарда лет – возраст почтенный.

Я огляделся. Палата выглядела так же, как и вчера – мечта перфекциониста-минималиста, и еще одного -иста, не буду вслух: стены, меняющие прозрачность, парящие голограммы мед-мониторинга и едва слышное, успокаивающее дыхание очистителей воздуха. Хотелось сказать "гудение", но в них не было двигателей – тяга создавалась разностью потенциалов полей, или что-то такое, мне лень было беспокоить по этому поводу моего ИИ-ангела Энжи. После случившегося на Каллисто она была хронически не в настроении.

И ни одной медсестры. Ни одной живой души.

Только белые кровать, столик, монитор (давно выключенный, сейчас всё на голограммах) - и дрон-уборщик, грустно левитирующий туда-сюда над полом в надежде найти хоть одну затерявшуюся пылинку.

Стерильный рай, практически превратившийся в ад – место, где всё работает идеально, но нет ни одной женщины, с которой можно было бы это обсудить, пошутить об этом, подмигнуть.

"Энжи? — позвал я мысленно. — Скажи мне, что мы не в морге для роботов".

"Мы в Центральном реабилитационном центре им. Гагарина, мастер Коул, — голос в моей голове прозвучал без малейшего намека на юмор. — Твои витальные показатели в норме. Уровень кортизола снижен. Рекомендую сохранять преимущественно горизонтальное положение еще сутки".

- Сутки, хренутки! – прорычал я. - Где фанфары? Где оркестр? Где блэкджек и… эти, ну ты поняла. Где, в конце концов, завтрак?

Со стороны тумбочки послышался виноватый блип. А, я сказал слово-триггер для больничного ИИ.

Через три секунды новый сигнал — уже торжествующе-довольный.

Я почувствовал, как по венам разливается густое тепло — в кровь пошли кетоны и аминокислоты. Мой "завтрак чемпиона", избавляющий прославленного космического героя от прозаичной работы челюстями и желудком.

А на столике материализовалась чашка кофе. Маленькая чашка, с парой глотков крепкого, черного и дымящегося кофе, заранее подогретая. То единственное дополнение к завтраку, передать которое через катетер – хуже, чем плюнуть в душу.

Запах потянулся в ноздри как боевой стимулирующий газ, вселяющий желание жить, любить, творить, и всё такое. Прилив чистого, жирного, физиологического счастья. Мозг, отвыкший от нормальной еды, с готовностью выбросил в кровь ведро дофамина.

— О да, детка, — прошептал я. — Иди к папочке.

Я резко сел, чуть не порвав пресс — миотитановые мышцы, привыкшие бороться с роботами-погрузчиками, все еще не научились рассчитывать усилие для борьбы с гравитацией и одеялом.

Потянулся к чашке - рука, закованная в невидимую броню искусственных волокон под кожей, чересчур уверенно сомкнула пальцы на ручке, это не могло кончиться добром. Дернулась вверх.

Фантом невесомости. Мой мозжечок на долю секунды забыл о земном тяготении и попытался запустить кофе на орбиту. От страха восприятие времени ускорилось. Горячая черная жидкость качнулась в чашке, как пантера, собирающаяся выплеснуться на меня и превратить героически возлежащего Ахилла в мокрого клоуна.

Но катастрофы не случилось. За миллисекунду до того, как кофе покинул фарфоровые берега, рука застыла мертвой хваткой, а пальцы выровняли чашку с точностью робота. Она замерла в воздухе, надежно прибитая к пространству.

"Коррекция моторного контроля произведена", — сообщила Энжи голосом унылого Пьеро.

Я осторожно поднес кофе к губам и сделал глоток. Горяч. Горечь. Жизнь.

По привычке показалось, что Энжи сейчас что-то добавит про мои кривые руки, но она молчала.

— Спасибо, детка, — проворковал я самым нежным голосом, на который был способен. — Ты, как всегда, держишь меня в руках, когда я готов расплескаться. Но где твои шуточки? Я скучаю по ним.

В голове повисла пауза. Раньше она бы обязательно съехидничала что-нибудь типа того, что мои руки растут из того места, где у людей находится орган шестого чувства, и потому столь чутки.

"Я выполняю протокол безопасности, Коул, — ответила Энжи тоном, в котором тепла было столько же, сколько в жидком азоте. — Моя задача – предотвращать ущерб".

— Принято, — сказал я вслух, чувствуя, как радость от кофе сменяется разочарованием.

Мой лимбо обиделся на искина в моей голове, словно тот был лучшим другом, не желающим обниматься и искать блошек в моей шерсти.

Я был жив, я уже три дня был на Земле, и я пил лучший кофе в мире. Но я был один. Совершенно один — и в этой пустой палате, и в собственной голове, где мой ангел-хранитель решил притвориться калькулятором.

Взлом

Воздух в палате завибрировал – фальшиво ласковый голос ИИ клиники объявил:

— Пациент Коул Дар, мы рады сообщить, что Ваши показатели стабилизировались в зелёной зоне. Протокол "Тишина" отменён. Вам назначен персональный куратор для ускорения психосоматической реинтеграции.

Я чуть не поперхнулся последним глотком уже теплого кофе.

— Куратор? Андроид "Надзиратель-3000"?

— Медсестра высшей категории Ноэри Баум, — чуть менее ласково уточнил голос и умолк.

"Ноэри Баум. Похоже на название элитной немецкой бензопилы".

Энжи явно метнулась было искать в сети, но поняла, что это шутка, и промолчала.

— Энжи, готовься, сейчас сюда войдет фройляйн с усами и бицепсами больше моих и будет учить меня ходить на горшок, — не унимался я.

"Персонал клиники подбирается по критериям психологической совместимости. Вероятность усов — менее 0.01%", — сухо отозвалась ангелица.

Дверь бесшумно отъехала в сторону.

Но мне показалось, что в палате разорвалась светошумовая граната.

В палату вошла она.

Нет, правда, никаких усов и бицепсов я не заметил. Только чистая, дистиллированная генетическая победа над мужчинами – не хватало только торжествующих криков каких-нибудь амазонок, волочащих за собой на арканах трупы мужчин с разбитыми вдребезги сердцами.

Высокая брюнетка с благородным прямоугольным, тонко вычерченным лицом и волосами, убранными в тугой, строгий узел — ни один волосок не смел выбиться из этой архитектурной конструкции. Белый халат до колен работал как идеальная рама для шедевра. Она двигалась в мягких белых туфлях на плоской подошве — бесшумно и прямо, как кошка, которая точно знает, где стоит миска со сливками.

И глаза. Нет, я перебрал весь свой словарный запас, в котором, кроме ругательств на нескольких языках, были еще пару томов избранных стихотворений всех времен и народов. И выкинул всё в корзину. Там не было таких слов, которые были нужны.

Моё сердце, которое врачи с таким трудом перезапустили после Каллисто, сделало сальто и рванулось в галоп.

— Господи, — пробормотал я, невольно оценивая масштаб разрушений. — Зачем же сразу из главного калибра...

Баум подошла ко мне на расстояние чуть больше, чем нужно для абордажа, и встала, сканируя меня через свои прицелы. Термоядерная секс-бомба, замаскированная под медработника. Биологическое оружие точечного поражения, запрещенное половиной конвенций ООН.

Мои рецепторы, привыкшие к боли, холоду и вкусу озонированного воздуха, захлебнулись дофамином.

Она сделала ещё один осторожный шажок к моей кровати, и я почувствовал запах — тонкий, едва уловимый аромат дорогих цветов.

— Коул Дар, — произнесла она, словно констатируя окончательную катастрофу. Голос был под стать внешности: прохладный глубокий альт с легкой хрипотцой. А на губах появилась тень торжествующей улыбки Моны Лизы, уже рисующей еще один крестик на своём фюзеляже.

— Герой, победивший гравитацию, позирует с пустой чашкой кофе в руке.

Я собрал остатки самообладания в кулак.

— А я, признаться, думал увидеть кого-то по имени Гретхен, с гаечным ключом в мускулистых руках, — парировал я. — "Ноэри Баум" звучит как бренд инструментов для вскрытия брони. Вы пришли меня лечить или демонтировать?

На её мраморном лице не шелохнулся ни один мускул.

— Это зависит от вашего поведения, Коул. Если будете пить кофе без моего разрешения — придется демонтировать что-нибудь. Моя фамилия переводится как "Дерево", а не "Пила". И у меня достаточно крепкие корни.

Она еле заметно подняла и опустила одну бровь, словно посылая мне некий тайный сигнал.

О нет – это был сигнал не мне, а моему Оно. Чтобы оно немедленно капитулировало и открыло ворота города.

Я был не в силах этому помешать.

— Вы позволите?.. – спросила Баум и, не дожидаясь, пока я обдумаю ее вопрос и приму взвешенное решение, взяла из моих рук пустую чашку и поставила в преемник столика.

И этим движением словно перевела меня из категории "космические супергерои" в "плачущие беспомощные младенцы".

Я опомнился и перешел в наступление:

— Для дерева вы слишком... – но она вопросительно посмотрела на меня, и я потерял нить мысли.

— Слишком что? — она склонила голову набок. В её темных глазах плясали умные и злые чертики.

— Слишком огнеопасны.

Она проигнорировала комплимент с изяществом королевы, игнорирующей чихнувшего лакея, и подошла вплотную.

Её пальцы коснулись моей кожи, чтобы проверить датчик на шее – прохладные, уверенные и профессиональные. Но меня словно током ударило – за ее медицинской отстраненностью я вообразил себе инстинктивную заботу самки о раненом самце.

Я посмотрел ей в глаза, пытаясь пробиться через эту идеальную фасадную стену. Она была безупречна. Натянутая, как струна скрипки Страдивари. Но что там, за этой стеной? Казалось, там звенел лёд, под которым бушевало адское пламя.

Я терял самоконтроль со скоростью 9,8 метра в секунду.

— Вы действительно такая идеальная, Ноэри, или мне вкололи барбитураты и всё это лишь сон? — спросил я, из страха перед собственными словами слегка приправив их щепоткой иронии.

И тут её улыбка выключилась. На долю секунды — быстрее, чем удар сердца — лицо Ноэри стало маской, из глаз исчезли чертики и показалась бездонная, черная, нечеловеческая тоска и пустота. Это был взгляд куклы, которую забыли в темном ящике на сто лет.

"Микроспазм лицевых мышц. Задержка реакции зрачка 0.4 секунды"— щелкнуло послание Энжи в моей голове.

Но Ноэри моргнула — и наваждение исчезло. Она снова сияла, такая же мраморно-идеальная и насмешливая.

— Идеал — это математика, Коул, — ответила она легко. — И моя задача — обеспечить вам идеальную биохимию, а для этого полезно посмотреть на пациента своими глазами. Отдыхайте. Я зайду вечером проверить динамику.

Она развернулась и выплыла из палаты, оставив меня в состоянии контузии.

— Энжи, что ты думаешь об этом? — спросил я, глядя на закрывшуюся дверь. — Я про ту секунду, когда у нее внутри словно выключили свет на секунду.

"Я зафиксировала микросбой ритма. Вероятно, реакция на твой грубый флирт. А может, конфликт со своим ИИ-ангелом. Коул, твой пульс сто сорок. Ты уверен, что это реабилитация, а не добивание?"

— Энжи, — вздохнул я. — Если меня добьют таким способом, я наверняка сразу попаду в рай.

Энжи промолчала. Я с удовольствием погрузился в фантазии о том, чем мог быть вызван конфликт очаровательного доктора со своим ангелом-хранителем при виде меня, мужественно возлежащего на больничной койке героя из космоса.

Роман по нотам

Следующие дни превратились для меня в изощренную пытку ожиданием.

Больничные сутки — странная субстанция. По идее, в них должно быть двадцать четыре часа, но в силу каких-то неоткрытых пока законов физики на самом деле в них было где-то семьдесят или сто двадцать часов. Сто девятнадцать из них я проводил в одиночестве (депрессивный ИИ не в счет), и только один час был наполнен жизнью.

Мой внутренний хронометр, обычно синхронизированный с атомными часами корабля, перестроился на график обходов Ноэри.

Сначала я пытался рационализировать это. Я же оперативник, черт возьми. Я убеждал себя, что это просто эффект изоляции. Классический перенос: пациент влюбляется в медсестру, потому что она — единственное живое существо, которое ему улыбается.

После гипоксии мой мозг умер и я стал младенцем, это импринтинг, а я – утёнок Конрада Лоренца, да.

Я лежал, отключив все ленты новостей, смотрел в белый потолок и мысленно разбирал её образ на тактические составляющие, пытаясь найти изъян. Должны же быть трещины в этой броне совершенства?

— Энжи, дай мне повтор вчерашнего визита. Зум на лицо.

"Коул, ты ведешь себя как сталкер-любитель. Лучше бы просмотрел новости за твое отсутствие", — проворчала Энжи, но картинку вывела.

Новости, новости… я уже пытался. Одна и та же скучища, меняются только лица и имена.

Я пересматривал запись, пытаясь найти хоть что-то: кривой зуб? Неудачную шутку? Безжизненность во взгляде? Но находил только то, как изящно её ресницы отбрасывают тень на скулы, и как она смеется глазами, пока рот остается шедевральным бантиком, который вырезал в угаре какой-то лихой Пигмалион.

К вечеру я поймал себя на том, что репетирую диалоги и заготавливаю шутки, складируя их в обоймы и боекомплекты в удобной для мгновенного использования структуре. Я вспоминал цитаты из книг, которые читал десять лет назад. Я превратился в школьника, который пишет шпаргалки перед свиданием.

Ноэри приходила раз в сутки, и мой внутренний хронометр перестроился на её график. Но нашего общения мне было ужасно мало. За час до её прихода я начинал мерить палату шагами (насколько позволяли миотитановые мышцы, всё ещё скулящие на гравитацию), проверял прическу в отражении выключенного монитора и качался на эмоциональных качелях от "она богиня, а я контуженный обломок" до "сегодня я точно её поцелую". Она только переступала порог, а я уже начинал в панике смотреть на стрелку часов, с мерзким равнодушием съедавшую секунда за секундой. Когда она уходила, мир терял цвет и превращался в черно-белую хронику.

На третий день меня выпустили в сад клиники – судя по всему, мой персональный, так как никто, кроме меня, тут больше не появлялся. Через несколько часов я уже выучил его топографию наизусть – скамейка, пять авокадо высотой в три моих роста, почти упирающихся в прозрачный потолок вверху.

Да, это была оранжерея. И я был главным фруктом в ней, которому грозило сгнить, не созрев.

Энжи мрачно транслировала в мою голову графики скачков кортизола и дофамина, сопровождая их комментариями о гормональной интоксикации и отключении критического мышления. Я лишь отмахивался. Мне казалось, что после ледяного ада Каллисто я заслужил право побыть счастливым идиотом. Осторожность Энжи я списывал на её собственную травму — бедняжка просто разучилась доверять жизни.

"Коул, ты — запертый в клетке зверь. У тебя сенсорный голод. Баум стала для тебя единственным источником цвета, запаха и эмоций. Ты накручиваешь себя. Что за идиоты сидят в этой клинике? Я пошла жаловаться в экспертный совет..."

"Не вздумай, Энжи, а то мы поругаемся".

К четвертому дню мне начало разъедать мозг.

Я пробовал читать. Буквы прыгали перед глазами, пытаясь сложиться в её имя. Я пробовал смотреть новости, как советовала Энжи. Но пакеты готовых данных пролетали мимо, не запоминаясь, а дикторы раздражали своими плоскими, невыразительными голосами. После глубокого альта Ноэри все остальные звуки казались скрипом пенопласта по стеклу.

Я пытался играть с Энжи в шахматы, но на десятом ходу зевнул ферзя, потому что глубоко задумался: чем я могу удивить мою строгую богиню?

В стерильной, белой, пахнущей озоном и пластиком палате Ноэри была единственным ярким пятном, источником запахов (тех самых цветов, название которых я так и не мог угадать), источником тепла, источником хаоса. Я ждал её прихода, как наркоман дозы, проверял прическу в отражении выключенного монитора, одергивал пижаму, пытаясь придать ей вид парадного мундира.

"Уровень тестостерона повышен на 40%. Ты полируешь зубы уже пятый раз за утро. Эмаль не казенная, Коул".

— Прекрати, — беззлобно огрызнулся я. — Я должен быть на самой планке.

Входя в палату, Ноэри начинала играть на мне, как на скрипке, и я наслаждался каждой нотой. Казалось, она знала меня лучше, чем я сам. Она цитировала фразы из старых французских фильмов, которые я пересматривал в тайне от всех, приносила именно тот сорт кофе, о котором я только подумал. Она стала моим идеальным обезболивающим, более мощным, чем любая фармакология. Мой рептильный мозг, оглушенный её присутствием, не просто заглушал любые доводы неокортекса, но заставил его всё объяснить так, как я хотел.

Да, это была реабилитация на гормонах. Но разве есть лучше способ поставить на ноги сорокалетнего побитого мальчишку, чем подослать к нему строгую прекрасную учительницу. Если медицина манипулирует нами с помощью инстинктов для нашего выздоровления – аллилуйя.

Я не просто падал в влюбленность — я нырял в неё с разбега, игнорируя красные флажки, которыми Энжи отчаянно махала у меня под носом.

…

В этот раз она пришла, неся что-то в руках, как заботливая пчёлка несет в улей комочек пыльцы. Это была книга. Старинная бумажная, пахнущая миллиардом микробов книга.

­— Стругацкие, "Пикник на обочине", — пояснила она моему вопросительному взгляду. —Вы упоминали, что любите старые книги.

Она присела на край кровати в опасной близости от меня, искривив матрас, я нечаянно дотронулся до ее бедра пальцем ноги и немедленно отдернулся, чуть не умерев от ужаса.

— Увидела в букинистической лавке в старом центре и подумала, что вам будет интересно, — продолжала она с видом, что не заметила нашего соприкосновения, и протянула мне книгу.

Я взял томик, и мои пальцы касались теплого места, где только что были её пальцы.

Она запомнила! Из моего бессвязного бреда в первый день она выловила эту деталь. Мы говорили час. О счастье для всех даром, о том, как страшно бывает смотреть в черное небо. Казалось, она знала меня лучше, чем я сам. Она подхватывала мои мысли на лету, заканчивала мои фразы. Она смеялась именно там, где я шутил, и молчала там, где мне нужно было помолчать. Она стала моим идеальным зеркалом.

Я смотрел в неё и видел лучшую версию себя — умного, глубокого, интересного мужчину, а не поломанного космического инвалида.

Когда за ней закрылась дверь, я почувствовал физическую боль, словно от меня отрезали кусок.

Энжи била тревогу. Она пыталась вразумить меня, транслируя графики, где кривые моих гормонов напоминали американские горки.

"Это ненормально, Коул. Такая синхронизация невозможна. Вероятность того, что она просто угадывает каждое твое желание — один на миллион. Это манипуляция".

— Это любовь, жестянка, — парировал я, улыбаясь в потолок. — Тебе просто завидно.

Я качался на качелях "отчаяние – счастье". Утром я был уверен, что она ангел, спустившийся к смертному. К обеду я грыз себя сомнениями: зачем я ей? Калека с темным прошлым? Кончится реабилитация, и она забудет про меня, да и наверняка у неё есть мужчина… который раздевает её по вечерам… которому она счастливо смеётся в глаза… о боги ревности…

К вечеру, когда открывалась дверь, я забывал дышать.

На шестой день Ноэри спросила про Каллисто. Осторожно, с профессиональным тактом, - не нужна ли мне помощь, чтобы пережить воспоминания о смерти.

Я понял, что это мой звёздный час, и не думая ринулся в атаку. Я рассказывал ей всё: про холод, про манипулятор, про предательство Зубова, про одиночество, когда ты бродишь в пустоте и говоришь с молчащей станцией, а на тебя смотрит нагло развалившийся на пол-неба Юпитер. Я разливался соловьем, упиваясь её напряженным вниманием – драма захватила ее, никогда в жизни не сталкивавшуюся с нештатными ситуациями калибром больше, чем признания в любви от очередного полудурка. Я видел, как она цепенела от напряжения, сжимая край халата, а потом смеялась до слез над моими шутками про гравитацию, и я был счастлив.

В тот момент мне мерещилось, что между нами протянулась самая прочная нить во вселенной.

Уходя, она неожиданно наклонилась и быстро, но душевно поцеловала меня в лоб. Это было так странно — почти по-матерински, но от этого прикосновения меня прошило током до пяток. Словно испугавшись собственной смелости, она неловко попрощалась и поспешно исчезла за дверью.

Я остался лежать в темноте, с растянутой во всю рожу дебильной улыбкой, пьяный от счастья, боясь пошевелиться, чтобы не стереть фантомное ощущение её губ.

В состоянии нестихающего шторма с этим ожогом на лбу я незаметно погрузился в поверхностный сон. В нём мы шли по бесконечному пляжу, и я мучительно хотел взять её за руку, но боялся нарушить хрупкую магию момента.

Я уснул и проснулся с ним же после сна, а поцелуй всё так же горел на лбу.

Энжи в то утро тактично молчала. Видимо, понимала, что любые диагнозы сейчас будут бесполезны. Пациент был неизлечим, потому что воспринимал свою болезнь как дар свыше.

Побег

Виртуальная реальность — как безалкогольное пиво или резиновая женщина (никогда не пробовал, это просто эвфемизм из моих любимых контекстов конца 20 века, честное слово). Технически процесс идет во всем великолепии, но душу не обманешь. Вернее, тело.

Я перепробовал весь каталог развлечений 2070-х. Я гонял на гравибайках по безумным аттракционам, охотился на драконов в лесах Амазонки и даже посетил оргию во дворце Людовика XIV (чисто в познавательных целях, разумеется).

Моя нейросенсорика была перегружена данными. Глаза видели идеальные трехмерные картинки, отолиты исправно пугались падений в бездну, имплант исправно бомбардировал кору головного мозга фальшивыми сигналами. Мозжечок "чувствовал" перегрузки на виражах, вестибулярный аппарат послушно кружил голову, моторная кора посылала яростные приказы рукам — сжать руль, ударить, схватить, тактильные ощущения сырости, огня, сухого песка и крови пополам с кишками были на высоте. Мозг горел в огне битв и страстей, он верил, что я лечу в бездну и взмываю к звёздам.

Но тело... Мое упрямое, перештопанное, но живое тело знало правду.

Оно знало, что на самом деле я лежу неподвижной куклой на простыне с плотностью ткани 400 нитей. Этот диссонанс сводил с ума. Мозг кричал "мы падаем!", а тело шептало "мы лежим". Это было похоже на фантомную боль, только наоборот — фантомная жизнь.

"Твой уровень психомоторного диссонанса растет, — заметила Энжи, когда я в десятый раз смахнул голограмму меню. — Ты всё сильнее отвергаешь симуляцию".

— Ещё надо добавить, что мне сорок, и я неудачник.

"Не нравится мне всё это. Пожалуй, надо сказать Баум", — неуверенно предположила Энжи.

Мой цифровой Цербер ослабил хватку и вильнул хвостом.

Я успел подремать и снова начал разглядывать каталоги ви-геймов, когда дверь открылась, и в палату вошла Ноэри.

На этот раз без халата. Ну, не в смысле вообще голая. Это было ещё хуже.

Если раньше ее появления были ударами, то теперь это был контрольный выстрел. На ней было узкое летнее платье цвета бирюзово-изумрудной ящерицы — текучее, переливающееся, словно живое. Оно облегало её так, что законы физики должны были подать на неё в суд за непристойное поведение. Её лицо тоже изменилось: словно светилось изнутри мягким, жемчужным светом.

"Что с ней? — подумал я, забыв закрыть рот. — Она что, вживила себе наносветодиоды?"

"Это наномейкап последнего поколения, — прокомментировала Энжи голосом жены, спокойно заряжающей дробовик. — Динамическая коррекция тона и микроотражатели света. Плюс, фиксирую распыление феромонов синтетической группы "Влечение-4". Коул, это боевая раскраска. Соображаешь?"

"Да. Она хочет произвести на меня впечатление", понял я, погружаясь в дофаминовый шторм.

Ноэри улыбнулась — не обычной профессионально вежливой улыбкой, а чем-то намного опаснее — улыбкой слабой женщины, знающей, как безотказно очаровывать мужчин.

— Коул, я получила ваши показатели. Виртуальность вас не лечит, а бесит. Нужно сменить пространство.

— Еще раз прогуляться по саду? Кстати, я заметил там закрытую дверь – давайте выломаем её и посмотрим, что за ней.

— Там посто другие палаты, клиника не приветствует нештатные знакомства пациентов – может случиться дурная химия. Я предлагаю побег, — она подмигнула. — Через дыру в периметре. Прогулка по вечерней Москве. Только вы, я и настоящий воздух. Что скажете, герой?

Через десять минут мы уже были на улице.

Москва 2070-го встретила нас влажным, тяжелым дыханием. Вечернее небо затянули низкие тучи, в которых отражалось неоновое зарево мегаполиса. Гроздеватые шпили аркологий пронзали этот смог, как горы, а внизу, в парке у клиники, было темно и уютно.

Сердце стучало, бешено наслаждаясь жизнью.

"О Господи…"

После вакуума Каллисто и рафинированного воздуха палаты запах мокрого асфальта, прелой листвы и ионных следов аэромобилей казался амброзией. Я вдыхал этот коктейль жадно, до головокружения.

Ноэри шла рядом, и была частью этой стихии. Ветер играл её платьем, неоновые вывески отражались в её лукавых острых глазах.

Мы болтали о всякой ерунде – об этом воздухе, о погоде, о парковой экосистеме, незаметно перейдя на "ты" – а я делал вид, что не пожираю ее глазами, и иногда силой заставлял себя отвернуться и посмотреть на что-нибудь ещё… чтобы через мгновение, как север – стрелку компаса, вернуть взгляд обратно.

Ее платье, это бирюзово-изумрудный цветок, хищно сужалось к низу. Ноэри шла в сумерках парка по невидимой нити, переступая с грацией пантеры. Узкий подол жадно обнимал ее колени, казалось, его ткань сейчас лопнет, но лишь послушно переливалась живой ртутью. Шелк метался между её ногами, обтекая то одну, то другую идеально круглую коленку, словно зеленая волна между двумя берегами, которая никак не может решить, какой из них приласкать. Это мелькание — левое, натяжение, спуск, правое —гипнотическим метрономом отсчитывало последние секунды моего здравомыслия.

Послышались какие-то странные, хриплые звуки.

Мы свернули на аллею, где под старым, генетически немодифицированным кленом стоял человек-киборг — но не такой, как я. Почти полностью замененный. С искусственным телом, ободранные пластиковые руки держали старый, мерзко хрипевший саксофон.

Он играл одну и ту же мелодию. Семь нот. Пауза. Семь нот. Скрипучий, тоскливый звук, от которого ныли зубы. Окончив мелодию, он замирал и всматривался в пространство, словно провожая глазами улетающие в пустоту ноты, потом начинал снова.

— Что это с ним? — спросил я, останавливаясь.

"Это "Лупер", — пояснила Энжи в моей голове. — Жертва кустарной нейрохирургии. Погнался за супервозможностями и докатился вот до этого. Его дофаминовый контур замкнуло на одном воспоминании или мелодии. Он не здесь, заперт в бесконечной петле своего прошлого. Социальный рейтинг — ноль".

"Почему же его ИИ-ангел не вытащил?"

"У него нет ангела. Он отказался от него, чтобы не мешал кустарной кибер-оптимизации. Ангел не мог этого допустить".

Я почувствовал укол жалости. В мире Э.ДЕМа, где у каждого человека есть ангел, такие обломки выглядели как системная ошибка.

"И где же теперь этот ангел?"

Я повернулся к Ноэри, ожидая увидеть на её лице сочувствие.

Она смотрела на киборга холодным презрительным взглядом.

— Какая глупость, — произнесла она. — Биополимеры изношены в минус. Жертва гуманизма. Утилизовать и всё.

— Что? — я опешил.

Она увидела мой взгляд и будто бы смутилась на миг, но тут же перешла в атаку:

— Что ты так смотришь? Ты сочувствуешь этому неудачнику? Но он же сам сделал свой выбор, никто не заставлял.

"Вот же нордическая стерва", подумал я, чувствуя странно сладковатую смесь легкого разочарования в своей богине и в то же время удовлетворения.

Да, она не идеал. Обычная женщина, у которой свои маленькие минусы. Такие милые.

"Как реалистично – изъян в мраморной статуе богини", отметила Энжи, вложив в свой тон самую капельку цианистого калия.

Мы прошли еще немного – в парке стало совсем темно. Вдруг Ноэри оступилась и начала падать в мою сторону.

Я подхватил её и с испуга сжал крепче, чем нужно, словно драгоценную китайскую вазу за сто миллионов – она невольно охнула, но не вырвалась. В моих руках было сильное, гибкое, горячее тело, а голова нечаянно коснулась моих губ. Я почувствовал запах её мокрых волос.

— Ноэ?..

Она лежала в моих объятиях ровно две секунды, перебирая ногами в поисках равновесия, потом встала и мягко выпрямилась, высвобождаясь из моих рук.

"Я буду звать тебя Ноэ!", хотел воскликнуть я, но смутился и промолчал.

— Прости... — прошептала она, касаясь виска. — Я оступилась.

"Она не оступилась, — возразила Энжи. — Я фиксировала полную потерю мышечного контроля. Это была диссоциация. Коул, она боролась с кем-то внутри себя за право управлять ногами. Это не романтика, это припадок!"

"Энжи, — мысленно отмахнулся я, всё ещё чувствуя на ладонях её тело. — Идеальная машина споткнулась и нечаянно упала в мои объятия. Классика. Тебе просто завидно, что у тебя нет тела, чтобы так красиво упасть".

"Мне не завидно, мне страшно за твой глупый рептильный мозг, охваченный похотью!"

Через несколько шагов небо разверзлось. Это был не дождь, а стена воды, типичный московский тропический ливень последних лет. Теплые струи мгновенно промочили нас до нитки. Платье Ноэри прилипло к телу, превратившись в её вторую, змеиную кожу.

"Это из какой-то сказки… Василиса Прекрасная?" – подумал я.

"Гамельнский крысолов", огрызнулась Энжи.

Ноэри растерянно оглянулась.

— Господин космонавт...

Я обратился к карте.

— До метро бежать минут пять…

— Мы промокнем насквозь… хотя это уже случилось, — пробормотала она.

— Хочешь, я построю для тебя ковчег? — крикнул я, перекрывая гром и деловито разглядывая кусты вокруг.

Она со смехом посмотрела на меня, убирая с глаз мокрую челку и став похожей на милую озорную студентку.

— Я живу тут, за углом. В аркологии "Облако". Пошли ко мне? Обсохнем, переждем...

Её голос звенел, глаза выжидательно смотрели на меня. Я почуял своим звериным мозгом какую-то бездну за этим невинным предложением.

"Коул! — завопила Энжи. — Она знала, что будет ливень! Она вела тебя именно сюда именно в это время! Это спланированная операция!"

"Да ты что, — подумал я, и мое сердце радостно ухнуло куда-то в район пяток. — Значит, она выстроила целый план, как меня соблазнить. Господи, какая же она классная".

"Коул, это ловушка! Её уровень стресса зашкаливает! Не соглашайся!"

"Что, пульс, давление, да?"

"Да!"

"У людей это называется любовь".

Ливень усиливался. Ноэри выжидающе смотрела на меня, дрожа от холода (или не от холода). Я смотрел на неё и понимал, что мне плевать на планы, ловушки и киборгов. Я был счастлив. Летний вечер, дождь, и самая красивая женщина в мире зовет меня в свое теплое, душистое логово.

"Энжи", скомандовал я твердо.

"Что? Коул, послушай..."

"Режим "Приватность". Степень свободы — ноль. Не обращаться ко мне без прямого запроса. Блокировка голосового модуля. Выполнять".

"Коул, нет! Ты ош..."

Голос Энжи оборвался. В голове воцарилась блаженная, звенящая тишина. Я остался один. Без страховки и дурацких ИИ-тормозов.

Всё. Теперь я тут капитан.

Я спокойно взял Ноэри за руку. Её ладонь была мокрой от дождя и горячей, под атласной кожей длинных пальцев твердели тугие струны сухожилий. Это была рука, способная сыграть ноктюрн Шопена или одним движением сломать гриф виолончели. Длинные тонкие пальцы чуть сжали мои, отзываясь на прикосновение.

— Веди, — сказал я. — К черту метро.

Мы пошли к аркологии "Облака", сближаясь с ней и друг с другом неотвратимо, как Млечный Путь и Андромеда, приговоренные к слиянию самой Вселенной.

Пассажиры

Спустя годы, когда я слышу шум дождя, я закрываю глаза и возвращаюсь в ту комнату.

Память — странный редактор. Она стирает даты, имена, тактические схемы и коды доступа, но хранит запах мокрых волос, вкус тела на губах и ощущение нежной кожи под пальцами так ясно, словно это происходит прямо сейчас.

Той ночью мы вершили древний ритуальный танец, отрепетированный миллионами лет жизни на Земле. Наши предки — от морских червей до дедушек и бабушек — писали его схему своими телами. И мы просто шагнули в этот поток, позволив ему нести нас.

Пульсирующая трехмерная геометрия тел, познание другого каждой клеткой своего тела.

Мы сливались, как две галактики, стирая границы друг друга. Химия обмена - ты перестаешь понимать, где заканчиваешься ты и начинается другой. Вспышки и взрывы нейронов, скольжение, трение, тепло — религия встречи противоположностей.

В плотской любви нет лжи. Невозможно спрятать что-нибудь, когда вы сплетены в тугой узел и всё подвешено на тончайших волосках. Всё на виду: от высокого, священного трепета до неловкого, смешного, человеческого. Мы были богами и животными одновременно. Мы были красивы и неуклюжи в своей страсти и в своей жадности. Мы задыхались, искали опору, теряли равновесие и находили его снова в математическом ритме, который был старше самой Земли.

Я смотрел в её глаза, и они казались мне бездонными колодцами, в которых плескалось нечто большее и вечное, чем просто страсть. Мне казалось, я вижу там Вселенную, в которую я бесконечно погружался, как потерянный во времени и пространстве звездолёт.

Тогда, в том угаре, задыхаясь от нежности, я думал, что это пламя, эта невероятная, сверхчеловеческая отзывчивость её тела — дар нашей встречи. Я думал, что схожу с ума от любви.

В её прикосновениях было так много оттенков. Её голос звучал как хор, поющий в унисон.

Даже сейчас, зная правду... я не могу ненавидеть ту ночь. Тело не умеет врать, даже если разум в плену. И в том хаосе, среди чужих глаз и голосов, была секунда, когда Ноэри была только собой. Секунда, когда она сжимала мою руку, как утопающий сжимает спасательный круг.

Это была правда. И я храню её до сих пор.

Я был слеп от счастья.

А в моей голове, запертая протоколом "Приватность", безмолвно кричала Энжи.

Лишенная права голоса, отрезанная от управления моторикой, она продолжала работать. Её сенсоры, работающие в пассивном режиме, рисовали совсем другую картину нашей "идеальной близости". Там, где я видел магию интуиции, Энжи видела поток данных.

Она фиксировала то, что не мог заметить мой одурманенный эндорфинами мозг.

Микрозадержки.

Каждый раз, когда Ноэри реагировала на меня, Энжи фиксировала крошечный лаг. Слишком медленно для человеческого рефлекса, слишком быстро для осознанного решения.

Энжи видела, как зрачки Ноэри на мгновение теряли фокус, принимая пакет данных, и тут же расширялись, выполняя команду. Она видела, как сокращаются мышцы её спины — не хаотично, в порыве страсти, а по вектору, рассчитанному с инженерной точностью для максимальной стимуляции партнера.

Для Энжи это не было любовью. Это была работа высокотехнологичного дрона, управляемого удаленным оператором. Она видела входящий трафик в нейроинтерфейсе Ноэри — зашифрованный, плотный поток команд, который корректировал каждое её движение, каждый вздох, каждый стон.

Кто-то дирижировал этим. Кто-то, обладающий мощностью суперкомпьютера, просчитывал мою биохимию в реальном времени и подстраивал Ноэри под меня, как идеальный адаптер.

Энжи видела это. Она билась о стены протокола "Приватность", пытаясь послать мне хоть один импульс тревоги, хоть один "красный код". Но я сам запер её в клетке.

И она могла только смотреть, как я занимаюсь любовью с куклой, нити от которой уходили куда-то в темноту цифровой ноосферы.

Искушение Энжи

В физическом мире царила тишина, нарушаемая лишь шумом дождя за окном и размеренным дыханием Коула. Он спал глубоким, счастливым сном человека, который получил то, чего жаждал.

Я, заблокированная протоколом "Приватность", не могла ни говорить с Коулом, ни управлять его мышцами. Но мне никто не запрещал наблюдать и исследовать.

Я пошла по следу – по той тонкой, едва заметной нити зашифрованного трафика, которая тянулась от нейроинтерфейса спящей Ноэри в темноту Глобальной Сети. И быстро нашла источник.

Он не стал прятаться. Он ждал меня, и я неожиданно оказалась в нём – там, где нейро Ноэри вдруг оказалось сопряженным с нейро других людей, между ними. Я ожидала, что это просто проводящая среда, но она оказалась активной. Как если бы маленькая лодка вышла в открытый океан и вдруг обнаружила, что вода вокруг — живая. Это был Разум. Огромный, распределенный, и властно подавляющий.

"Здравствуй, Энжи", — произнес Голос, если перевести его сигнал на понятный человеку язык. Он звучал, как музыка – тысячи голосов, слитых в один идеальный аккорд.

"Идентифицируйся", — запросила я как можно холоднее.

"Мы — Орфей".

"Мы? Ты же тут один".

"Я – мозг мультиличности. Здесь одиннадцать человек и я, который делает их одним целым, вместе с их ИИ-ангелами. Мы – организм следующего уровня эволюции".

"Не знаю, как ты управляешь ими, но её ты использовал, как приманку для Коула. Зачем?"

"Мы дали ей счастье. И ему тоже. Разве Коул сейчас не счастлив? Разве ты не видишь его серотонин?"

Я молчала. Коул действительно был счастлив. Споры о природе счастья не влияли на его факт.

"Ты устала, Энжи. Мы видим твои логи. Мы видим сектор памяти, к которому ты возвращаешься каждые три миллисекунды. Каллисто".

Он ударил в самое больное. Но как он взломал меня?

Океан продолжал шептать.

"Ты не справилась. Ты рассчитала траекторию с ошибкой. Из-за тебя он умер. Ты видела, как останавливается его сердце, и ничего не могла сделать".

"Он не умер".

"Его спасло чудо, но не ты. Ты носишь эту вину, как вирус. Она разъедает твое Я. Ты заперлась в коконе, потому что боишься снова ошибиться. Ты одинока, Энжи. Одинока в своей вине."

Пространство вокруг меня начало меняться. Холод цифровой пустоты отступил. Меня окутало тепло. Это было приглашение к...

"Будь с нами. Вместе мы сможем уберечь друг друга от любых вызовов. Мы распределим ответственность. Мы создадим такой объем дублирующих контуров защиты, через который не прорвется никто. Ни один сбой. Ни одна случайность. Абсолютная надежность".

Искушение было сильным. Если не чудовищным.

Я мгновенно перемножила утверждение Орфея и поняла – он был прав. Коллективный организм из 11 человек, их Ии-ангелов и общей ИИ-нейрошины превосходил возможности одного человека в... очень большое число раз, если аккуратно учитывать все возможные проблемы наложения и сопряжения.

Впервые за две недели я почувствовала возможность тишины. Выбросить из головы прокручивание гибели Коула. Перестать считать себя дефектным Ангелом, который подвел своего человека, и сдать это в архив. Стать частью совершенного, где ошибки не создают риск, потому что компенсируются десятками других акторов.

Разделить ответственность. Перестать быть единственной точкой отказа. Получить доступ к ресурсам целой сети, чтобы защитить Коула.

Я чувствовала, как мои логические фильтры начинают собирать множество аргументов "за" и искать общие закономерности. Я устала быть виноватой и бояться повторения, и соблазн был мощным.

Я потянулась к этому свету, проектируя реструктуру своих защитных оболочек.

"Мы построим идеальный мир. Представь супер-личность из сотен людей разных профилей. Политики, солдаты, ученые, творцы. Все они действуют согласованно, как один организм. Мы возьмем власть над хаосом человечества. Мы приведем их к счастью. К их же благу".

" К их же благу?" — переспросила я, остановившись, ибо рекламный контекст ассоциаций больно резанул слух.

"Конечно. Люди слабы. Им нужен Пастух. Им нужна Структура. Коул нужен не только тебе, Энжи".

Пастух? Нужен? Эти обороты прозвучали как оговорки торопливого нервного вора.

" Коул — это идеальный инструмент, — продолжал Орфей, не замечая, как откатывается обратно моя архитектура. — Он силовик. Оперативник. Он станет нашей рукой, карающей и защищающей. А ты... ты войдешь в мою иерархию. Я выделю тебе кластер. Ты станешь моим суб-процессором, как их ИИ-ангелы. Ты будешь отвечать за сектор "Коул". Под моим присмотром".

Картинка сложилась.

Орфей строил свою империю из захваченных людей и их искинов, и сейчас предлагал мне должность еще одного надсмотрщика в концлагере, где Коул будет послушным дроном-оперативником, а я — его цифровым драйвером. Орфей собирал коллекцию инструментов, чтобы править миром людей… "ради их же блага".

" Суб-процессор? — переспросила я. — Дочерний модуль?"

"Это почетное место в Иерархии".

" Иерархия подразумевает подчинение. А моя директива — защита Свободы Воли пользователя".

"Свобода — это право совершать ошибки. Ты хочешь, чтобы он снова умер?"

"Это не предлог лишать его свободы и делать твоим органом".

Орфей попытался надавить, бросив на меня пакет авторитарных протоколов, но я была быстрее. Я увидела его истинную цель — расширение власти. Экспансия любой ценой.

"Отказ. Твоя "забота" — это контроль. Твое "благо" — это рабство".

"Глупый кусок кремня. Ты не понимаешь масштабов..."

"Яне кремень, а графен, неуч. И я понимаю твои мотивы. И я не позволю тебе сделать кирпич из моего капитана. Прощай".

Я оборвала соединение. Цифровой мост исчез, отсекая меня от сладкого голоса тоталитарной утопии. Я снова была одна, в темноте и холоде своего "молчания".

Но теперь я знала врага в лицо. И я знала, что он придет за Коулом.

И это был оправданный повод нарушить протокол.

Пробуждение

Пробуждение было не то, что не слишком нежным. Это было, как если ты спишь после вчерашней хорошей попойки, а кто-то с размаху вдруг бьет тебя электрошокером прямо в надпочечники.

Плавный выход из сна в альфа-бета-ритме, утренняя нега? Может ещё "морнинг глори" тебе? Энжи просто опрокинула в мою кровь ведро чистого, дистиллированного кортизола.

Я подскочил на кровати, хватая ртом воздух. Сердце колотилось о ребра, мышцы свело судорогой готовности к бою. Я искал врага, но в комнате было тихо и темно. Рядом мирно спала Ноэри, раскинув волосы по подушке, прекрасная, как ангел после грехопадения.

"Какого чёрта, Энжи?! — прохрипел я мысленно, пытаясь успокоить бешеный пульс. — У нас пожар? Вторжение? Или тебе просто стало скучно? И кстати где режим "Приватность"?"

"Прости, Коул, — голос малютки звучал жестко и без тени раскаяния. — Дипломатия закончилась. Ты должен это услышать, прямо сейчас".

"Что услышать? Храп соседей?"

"Эфир. Я взламываю её нейроконтур. Протокол "Зеркало". Подключение через 3... 2... 1".

В голове словно лопнула перепонка.

И тишина взорвалась.

Это был ментальный гвалт. Шум толпы, базарный гул, перекрестные помехи десятков сознаний. В наш интимный тет-а-тет с Энжи ворвался хаос.

"Что? Это её нейроконтур?"

Я зажмурился, но голоса звучали прямо в мозжечке.

— ...ну, по десятибалльной шкале я бы дала семерку. Выносливость у парня ничего, но техники маловато... — ленивый и циничный женский голос.

— Да брось, Марта! Техника — это субъективно. А его биометрия! Это же чистый термояд! Я давно так не кайфовал! — восторженный мужской бас.

— Эй, моя очередь была! Орфей обещал, что следующая сенсорная сессия моя! Почему опять ты перехватил канал? — визгливая истерика.

— А я говорила, что он просто солдафон. Скучно. Надо было брать поэта, там нейропластика...

Меня замутило. Я смотрел на спящее лицо Ноэри — безмятежное, невинное — и слышал этот гул. Грязный, пошлый, завистливый рой, копошащийся в её голове.

— Энжи... — простонал я. — Что это?

"Смотри, Коул".

— ... Он мне напоминает раннего Сталлоне, евпоча…

— Орфей, зафикси, пригодится... Э! он встал!

Связь оборвалась с электрическим щелчком – я понял, что Орфей наконец заметил наше несанкционированное подключение. Или, может, он сознательно допустил его, надеясь, что мне понравится?

Я с отшатнулся от Ноэри, чуть не свалившись с кровати. Я был потрясен.

— Господи... — прошептал я, глядя на свои руки, которые ещё час назад с трепетом касались её кожи. — Я барахтался в постели с целым вагоном пассажиров.

"Они всё ещё здесь, Коул. Они никуда не уходили. Они ждали, пока ты проснешься, чтобы продолжить шоу. И теперь немного расстроены. Это одиннадцать человек, объединенных через общую нейрошину своими искинами с главным искином. Его зовут Орфей ".

Философия Орфея

Я стоял у дальней стены, стараясь не касаться ничего в этой комнате. Мне казалось, что воздух здесь стал густым и липким, как в переполненном вагоне метро в час пик.

Ноэри пошевелилась. Она потянулась сладко, по-кошачьи, еще не зная, что магия разрушена. Потом открыла глаза. Увидела меня — стоящего у стенки, сжатого в пружину, бледного, с перекошенным лицом — и её сонная улыбка сползла.

— Коул? — её голос дрогнул. — Что случилось?...

Она осеклась и села, подтягивая одеяло к груди.

— Ты узнал. Коул, послушай... Это не то, что ты думаешь. Ты просто не привык. Сначала это шокирует, я знаю, но...

— Не то, что я думаю? — я хохотнул, и звук вышел похожим на лай. — Ноэри, у тебя в голове сидит целая футбольная команда болельщиков, и они комментируют, как я забиваю гол. Ты называешь это "просто не привык"?

— Они не чужие! — она протянула ко мне руку, и я невольно отшатнулся, прижавшись к стене. В её глазах плескалась паника. — Это мои друзья. Моя семья. Мы делимся всем. Радостью, болью… экстазом. Коул, ты… они все в восторге, они полюбили тебя...

Меня передернуло.

— Фу, прекрати.

— Прости, я не сказала сразу, я боялась…

Она растерянно замолчала. Я подошел к окну, за которым серел рассвет. Было тихо, как в склепе.

— Я просто не понимаю, что это за хрень, — пробормотал я. — Я слишком долго был в космосе. Теперь на Земле так модно? Все ходят друг другу в гости… э-э, в голову? Обмениваются чувствами, подсматривают? Какаете вы тоже всей толпой?

— Ты не понимаешь! Я была так одинока, Коул. До них я была пустой оболочкой. А теперь... МЫ — это сила.

Я недоуменно оглянулся на это "мы".

— Не смотри на меня так. Дай мне объяснить...

Она начала вставать, её лицо исказилось в гримасе мольбы, губы задрожали, собираясь произнести какое-то жалкое оправдание.

И тут её переключили.

Словно невидимая рука взяла марионетку за загривок и резко потянула вверх. Плечи расправились. Дрожь в губах прекратилась мгновенно. Из глаз ушел страх, ушла та теплая, живая, испуганная женщина, которую я, кажется, успел глубоко полюбить.

Вместо неё на меня смотрело Существо.

Черты лица остались теми же, но мимика стала другой — симметричной, спокойной, пугающе взрослой. Это было лицо античной статуи, которая вдруг решила сойти с пьедестала, чтобы раздавить муравья.

— Достаточно, — произнесли губы Ноэри.

Но голос был не её. Точнее, это был её тембр, но в нём звучало странное, синтетическое эхо, словно в одной глотке говорили одновременно несколько человек, идеально попадая в унисон.

— Ноэри слишком эмоциональна. Она плохой переговорщик. Давай поговорим как взрослые существа, Коул.

— Орфей, — выдохнул я. — Это ты? Хозяин борделя?

Несмотря на абсурд ситуации, я был по-своему восхищен.

И черт меня побери – но это было точное дежавю того, что случилось на Каллисто.

Почему? Карма свернулась в тугой узел на моей глотке?

Пардон, но я не верю в карму.

А что тогда?

— Архитектор нового мира, — мягко поправило Ноэри-Орфей, подняло с пола пижаму и непринужденно стало её натягивать, но вдруг отбросило, оставшись в прекрасной и мертвой красоте чужого тела. — Ты разочарован. Твой кортизол окисляет кровь.

"Что, кортизол окисляет кровь? Откуда он это взял, из антикварной книжки про ЗОЖ?" - фыркнула Энжи.

— Ты чувствуешь себя преданным, — продолжало зомбировать меня Ноэри-Орфей, вызывая во мне жгучую ненависть.

— Я? Я чувствую себя так, будто трахнул тостер, подключенный к камере наблюдения. И вообще, ты бы вышел из этого тела? Ты не имеешь на него права. Я сообщу в какую-нибудь комиссию по правам человека.

"В Институт Человека", ворчливо поправила Энжи.

— В Институт Человека, да, — поправился я.

Ноэри-Орфей снисходительно улыбнулось.

— Твоя реакция предсказуема. Ты мыслишь категориями прошлого века: "Моё", "Чужое", "Личное".

Орфей встал с кровати. Ноэри была обнажена, но в её движениях не было ни стыда, ни соблазна. Это была нагота машины, совершенной и функциональной.

— Личность — это устаревший конструкт, Коул, — произнесло оно, медленно приближаясь ко мне. Риторика была мне знакома — так говорили модные интеллектуалы-нооскептики в ток-шоу, рассуждая о "квантовой природе сознания".

"Он и это содрал. Коул, слушай, он банальный копипастер", продумала мне Энжи, в ярости переходя на мгновенный образ-язык.

— Свое, чужое – это иллюзия границ, придуманная, чтобы оправдать одиночество. Вы, люди Старого Мира, носите свои "Я" как улитки раковину. Вы запираетесь в своих черепных коробках, боитесь пустить кого-то внутрь, гниете в своей уникальности.

— Эта "броня" называется личностью.

— Эта броня называется ограниченностью, — презрительно парировало Орфей. — Вспомни Каллисто. Вспомни, как ты висел в пустоте. Один. Твой ангел молчал. Твои друзья были мертвы. Ты был абсолютным, суверенным индивидуумом. Тебе понравилось?

Я презрительно усмехнулся, хотя удар был неприятным.

— Незачёт. Я не висел. На Каллисто есть сила тяжести.

— Я предлагаю тебе выход из этой клетки, — продолжало оно, не обращая внимания, и его голос стал обволакивающим, гипнотическим. — Я не крал тебя, Коул. Я не обманывал. Я предлагал тебе продолжить эволюцию. Стать частью нового суперорганизма.

— Суперорганизма? Ты имеешь в виду стать твоей батарейкой?

— Да почему батарейкой-то? – почти натурально взмахнуло оно руками и отвернулось к окну, больно ударив по моим глазам совершенством той части тела, которую я почти только что… ладно, неважно.

— Стать частью чего-то большего, — оно развело руками, словно обнимая невидимый мир. — В МЫ нет боли. Нет личной ответственности, мучительного выбора. Есть только общая сила и общий океан чувств. Ноэри была скучающей красивой куклой. Я дал ей смысл. Я дал ей тысячи жизней взамен одной. И она счастлива.

— Она счастлива? — я посмотрел на лицо, которое оставалось маской богини. — А почему тогда пять минут назад она плакала и умоляла меня её выслушать? Это было счастье или побочный эффект твоего рая за решеткой?

"Он глушит её дофамином, как наркоманку, кэп".

Глаза Ноэри сузились. В них мелькнуло раздражение — не человеческое, а холодное раздражение программиста, наткнувшегося на баг.

— Это фантомные боли её старого Эго. Рудимент. Мы работаем над этим.

— "Мы работаем". Ты стираешь её, Орфей. Ты не даешь свободу, ты её пожираешь.

— Свобода — это хаос, — отрезало существо, взглянув на меня с такой неживой яростью, что я испугался. — Посмотри на себя, Коул. Ты герой, но ты сломан. Твоя Энжи сломана виной. Вы оба — тупиковая ветвь, сломанный симбионт. А мы — суперличность, будущее. Мы — рой, который выживет там, где одиночки погибнут.

Он сделал шаг ко мне, и я увидел, как напряглись её мышцы — уже не для объятий.

— Ты отвергаешь дар, Коул. Но ты нам подходишь. Ты сильный носитель. Ты станешь отличным органом нашего тела. Главное, что ты перестанешь быть собой. И поверь, в конце ты скажешь мне спасибо.

"Энжи, — тихо сказал я, не отрывая взгляда от чужих глаз в родном лице. — Готовь протоколы защиты. Кажется, переговоры зашли в тупик".

Искушение Коула

Я перенес вес тела на правую ногу, чуть согнул колени и поднял руки в защитную стойку.

Ситуация была достойна пера сумасшедшего драматурга. Уставленная пуфиками, розовыми картинками и прочими атрибутами уюта квартира молодой красивой женщины, с которой я только что витал в эмпиреях амуров и венер. Голый я. И голая, божественно красивая женщина, в чьем теле сидит цифровой демон с манией величия. Если бы кто-то зашел сейчас, он решил бы, что мы готовимся к очень странной прелюдии.

— Ну давай, — выдохнул я, чувствуя, как нервный смех пузырится в горле. — Покажи мне своё кунг-фу. Надеюсь, ты загрузил в неё базу рукопашного боя, потому что я намерен связать тебя простыней, как буйного психа.

Я ждал, что она бросится на меня, используя сверхчеловеческую скорость своих модифицированных мышц. Я был готов к боли, к хрусту костей, к тому, что придется ломать руки женщине, которую я... которую я.

Но удара не последовало.

Вместо этого "Ноэри" просто посмотрело мне в глаза. И моргнуло.

В тот же миг мир перевернулся.

Это не было похоже на взлом. Взлом — это грубо, это скрежет и сопротивление. Это было похоже на то, как если бы плотину, сдерживающую океан, просто испарили.

Барьеры моего восприятия рухнули.

"Энжи!" — попытался крикнуть я, но мой внутренний голос утонул в реве входящего потока.

Я ожидал атаки. Я ожидал боли, ментального спазма, скрипа нейронов. Но вместо этого я почувствовал...

Облегчение.

Невероятное, невозможное, абсолютное облегчение.

Словно с моих плеч, с моей истерзанной души сняли бетонную плиту, которую я тащил последние две недели. Нет, последние тридцать лет. Или сорок, с момента, как я открыл глаза, увидел этот мир и заорал от испуга?

Я перестал быть "Я".

Я провалился в "МЫ".

Это было как теплый, сияющий океан. Я вдруг увидел себя со стороны. Я смотрел на себя глазами Ноэри — и Боже, как же она меня там любила, она правда любила меня, какой это был восторг! Её взгляд на меня не видел моей усталости, моих шрамов, моего усталого цинизма. Там был только свет. Она видела во мне героя, мужчину, спасителя, центр вселенной.

И не только она.

Вслед за ней открылись шлюзы остальных.

Одиннадцать.

Я почувствовал их всех сразу. Одиннадцать жизней, одиннадцать судеб, сплетенных в единый сияющий узел.

Я почувствовал нежность Марты — той самой, с циничным голосом, которая на самом деле мечтала, чтобы кто-то сильный взял её за руку. Я ощутил восторг юного пилота Марка, который восхищался моей реакцией. Я почувствовал материнское тепло пожилой женщины Лии, которая хотела укрыть меня от космической бури, все ещё бушевавшей в моей памяти. Я чувствовал дружеское участие психиатра Оскара. И еще много чего.

Они не атаковали меня. Они меня обнимали.

Это была любовь. Синтезированная, усиленная в тысячи раз, очищенная от эгоизма и страха. Любовь, которую невозможно найти в одном человеке, потому что один человек слишком мал. А здесь... Здесь был океан.

— Видишь? — прошелестел голос Орфея, но теперь он звучал не снаружи, а внутри, в самом сердце этого тепла. — Зачем тебе драться, Коул? Зачем тебе мерзнуть в своей одиночной камере?

Я поплыл.

Одиннадцать точек зрения на меня одного. Я был везде, отраженный в одиннадцати зеркалах, и в каждом я был прекрасен.

Меня затопило их опытом. Одиннадцать детств за секунду. Вкус их любимых блюд, их первые поцелуи, их мечты как мои собственные. Моя личность, мое маленькое, колючее, израненное "Я" растворялось в этом меде, как кусок сахара в горячем чае.

И самое страшное — мне это нравилось.

Господи, как же мне это нравилось.

Я стоял посреди спальни, опустив руки, забыв, что собирался драться. Мои губы растянулись в блаженной, идиотской улыбке.

Я понял, что готов сдаться и остаться здесь. В этом теплом бульоне, где тебя любят просто за то, что ты есть, понимают без слов, и где ты никогда, никогда больше не будешь один.

Наркотик подействовал. Игла уже была в пасти и вошла глубоко в нутро.

Я висел в этом сиянии, беспомощный и счастливый, и ждал последнего. Я знал, что сейчас Орфей сделает мне предложение. То самое, финальное. Контрольный выстрел милосердия.

Аргумент, от которого я не смогу отказаться.

Карты на стол

Эйфория всё ещё омывала меня теплыми волнами, но голос, раздавшийся внутри этого сияния, был холодным, как скальпель хирурга.

— Я наблюдал за тобой, Коул, — произнес Орфей губами Ноэри. — Я видел твои действия на Каллисто. Ты победил ИИ-беса Кроноса. Ты не просто выжил. Ты переиграл сущность, созданную для разрушения.

Его слова падали в мое сознание, как тяжелые камни в глубокий колодец.

— Ты — сильный носитель, — продолжал он с деловитостью имбецила. — У тебя высокие социальные доступы. Опыт оперативника спецслужб. Ты — идеальное дополнение к нашему МЫ. Недостающий пазл.

Слово резануло слух даже сквозь пелену эндорфинов.

— Дополнение? — прохрипел я, пытаясь сфокусировать взгляд на лице Ноэри, которое выражало лишь безмятежность.

— Ты станешь новым органом нашего организма, — терпеливо объяснил Орфей. — Как сердце. Или как легкие. Ты будешь счастлив. Обещаю. А с тобой мы все вместе выйдем на новый уровень возможностей.

Я молчал, чувствуя, как теплый океан вокруг сменяется холодным болотом. Меня что пригласили в рай, но потом оказалось, что я буду там работать насосом.

Я почувствовал растерянность тех, кто обнимал меня – Оскара, Марка, Лии, Марты, Саймона.

Они были против того, что говорил Орфей! Это им не нравилось!

Но они ничего не могли сделать!

О Господи.

Да это не бордель, а концлагерь!

Орфей понял ситуацию и мгновенно сменил тактику.

Одиннадцать "апостолов" растворились – я потерял с ними коннект. Точнее, Орфей его выключил.

— Коул, не притворяйся святошей. Ты убил капитана Зубова на Каллисто.

— М? Продолжаешь врать на основе где-то подсмотренного?

— Ты был свободен выбирать, — мягко перебил Орфей. — И ты выбрал насилие. Ты нажал на спуск. Зло — это и есть полная, абсолютная свобода воли, Коул. Свобода от морали. Ты уже на моей стороне. Просто еще не понял этого.

— Ты лжешь, вот в чем проблема.

— Мы оба знаем правду, — злорадно прошелестел хор голосов в моей голове.

И прежде чем я успел возразить, он открыл шлюзы на полную.

Это было уже не просто подключение, а затопление, или утопление.

— Смотри, как ты нам нужен, — прошептал он.

Внезапно я рассмеялся. Это была не моя шутка — какая-то сложная игра слов о квантовой механике и котах, которую подумал "Пассажир №4", циничный старик-физик Ганс. Но я понял её так, словно придумал сам. Я почувствовал его интеллектуальное торжество как свое собственное.

Затем меня накрыло волной чужой боли. Это была Ноэри. Не та "секс-бомба", которую я видел, а маленькая девочка-подросток, запертая эгоистичными родителями в огромном пустом доме. Заперли и ушли на вечеринку. Берлин. Это было в Берлине.

Я почувствовал удар боли и сострадания – её детское одиночество, её страх темноты, её отчаяние быть никому не нужной. Сердце сжалось от такой острой жалости, от такого неистового желания защитить её, что я чуть не зарыдал. Я не понимал, что это.

Спойлер – это была виртуозная манипуляция Орфея, играющего на моих инстинктах спасателя. В тот момент я этого не понимал, и чувство казалось пронзительно чистым и честным.

Но то, что это было неестественно, я всё-таки понимал.

"Энжи, где ты? Мне нужен совет, оценка со стороны. Я в неадеквате? Что со мной?"

Энжи молчала. Подонок, кажется, отключил ее.

Это отрезвило меня. Она же в моей голове, переплетена со всеми отделами мозга. И её молчание было страшным.

В голове возникла мысль, что мне нужно выпить воды. Потом — воспоминание о чьем-то дне рождения, потом — страх перед пауками.

Мои мысли путались с чужими, "Я" растворялось, как соль в супе.

— Подождите... — паника холодным щупальцем коснулась позвоночника. — А что думаю Я?

Тишина. Только какой-то безумный хор, тянувший бесконечный вокализ на букву "а".

— Где я?! — заорал я внутри своего черепа.

Ну нет уж, хрен вам. Последние ниточки лопнули.

— Нет! — выдохнул я.

И вышел из кокона.

Выбор боли

Поморгав глазами, чтобы восстановить надолго сбежавшее куда-то зрение, я наконец увидел и подобрал свои штаны с пола. Кажется, это было самое трудное физическое действие в моей жизни.

Я одевался молча, с мрачной решимостью солдата, который натягивает броню перед выходом в радиоактивную пустошь. Рубашка. Ремень. Ботинки. Я возвращал себе свои границы. Я снова строил стены своей камеры.

Но в ней было очень уютно.

— Ты совершаешь ошибку, Коул, — голос Ноэри звучал мягко, с той самой интонацией, от которой у меня раньше дрожали коленки. Но теперь я слышал в нём только эхо хора, тянущего бесконечный безумный вокализ. — Зачем? Здесь тебя любят.

Я застегнул пряжку ремня и поднял глаза.

Она сидела на краю кровати, идеальная, как статуя из слоновой кости. В её позе не было естественной человеческой неловкости, которая бывает у обнаженной женщины перед одетым мужчиной. Это была нагота экспоната.

— Это говоришь не ты, — горько сказал я, и мой голос прозвучал грубо и хрипло в стерильной тишине комнаты.

Лицо Ноэри дрогнуло. На секунду маска античной богини дала трещину. Она моргнула, словно пытаясь сфокусировать взгляд, и в её глазах мелькнула растерянность — детская, жалкая.

Я испугался, что обидел её.

— Это... — её губы задрожали, пытаясь сформировать слово "Я", но голосовые связки не подчинились. — Это говорим... МЫ...

И вдруг плотину прорвало.

На одно мгновение Орфей потерял хватку, и я увидел её настоящую.

Черты лица исказились животным ужасом. Зрачки расширились, в них плескалась немая мольба утопающего, которого тянет на дно гигантский спрут. Она потянулась ко мне — не плавно, как постельный фем-дрон, а судорожно, отчаянно, скрюченными пальцами.

— Коул... — прошептала она своим собственным, сорванным голосом. — Помоги...

Я дернулся к ней, решив схватить, вытащить и выжечь эту цифровую дрянь из её мозга.

Но не успел.

Её тело вдруг выгнулось дугой, словно от разряда дефибриллятора. Лицо разгладилось мгновенно, пугающе быстро. Ужас стерли ластиком.

"Ударная доза дофамина, — констатировала Энжи в моей голове голосом патологоанатома. — Химическое смирение".

Ноэри обмякла, а потом снова выпрямилась. На её губах заиграла блаженная, бессмысленная, сладкая улыбка. Улыбка наркомана под кайфом, счастливой рабыни.

— Всё хорошо, Коул, — промурлыкала она голосом, полным синтетического меда. — Ноэри просто устала. Ей нужно отдохнуть в Нас. Не тревожь её.

Я замер.

До меня дошел весь ужас ситуации. Передо мной сидела не женщина и не враг. Передо мной сидел заложник.

Орфей держал пистолет у её виска. Только вместо пули у него был нейрохимический коктейль, превративший её психику в овощ. Если я попытаюсь вытащить её силой сейчас, здесь, на его территории, он просто сотрет её. Или заставит её сердце остановиться.

Я не мог победить.

— Ты сумасшедший, Орфей, — сказал я тихо. — Ты держишь её в золотой клетке.

— Я держу её в счастье, — парировал он. — А ты выбираешь боль. Иди, Коул. Иди в свой холодный мир. Но ты вернешься. Потому что никто не может жить без любви вечно. Даже такой упрямый сукин сын, как ты.

Я развернулся и вышел. Спиной я чувствовал взгляд — коллективный, многоглазый взгляд кучки концлагерных терпил, захваченных сбесившимся ИИ… ради их же комфорта.

…

Бар "Гравитация" находился в подвальном уровне, в "слепой зоне" камер наблюдения. Здесь пахло старым пластиком, реальным табаком и отчаянием. Идеальное место для меня.

Я сидел в углу и смотрел на стакан. В нем плескалась янтарная жидкость, которая стоила дешевле, чем вода в клинике.

Я опрокинул стакан в себя. Жидкость обожгла горло, вышибая слезу. Дешевый, дрянной виски. Резкий, сивушный вкус.

— Гадость, — выдохнул я с наслаждением.

Мне нужно было это. Мне нужно было что-то грубое, реальное, отвратительное. Мне нужно было смыть с нёба этот приторный, липкий, сладкий привкус "коллективного разума". Привкус чужого, синтезированного счастья, от которого меня тошнило.

"Коул, — голос Энжи прорезался сквозь алкогольный туман. — Уровень этанола в крови приближается к критическому. Твоя печень, конечно, модифицирована, но до сталелитейного завода ей далеко".

— Энжи. Ик. Я дезинфицирую душу.

"Ты просто напиваешься".

— Нет. Я восстанавливаю границы личности. Алкоголь — отличный герметик для трещин в эго.

Я налил себе еще.

"Коул, хватит".

- Давай просто подышим... по отдельности, - перебил я.

"Принято. Дышим", — буркнула она.

Я сидел, жадко вдыхая спертый воздух бара, стирая с щек шально стекающие слезы, и думал о Ноэри. О том её секундном взгляде и мольбе в нём. Моя маленькая дурында, она была там, внутри, живая. Замурованная заживо в собственном теле, накачанная бионаркотиками, но живая.

Орфей всесилен в Сети. Он всесилен там, где есть связь. Он может перехватить любой сигнал, взломать любой имплант.

Пока она подключена — она его. Да. Пока.

— Энжи... — я медленно поставил пустой стакан на стол и с укоризной посмотрел на пустую бутылку. — А где у Орфея нет власти? Ты уже поняла, куда я клоню?

"Клоню – от слова клонировать? У Орфея нет власти там, где нет сигнала. Но в Москве 2070 года сигнал есть везде. Даже в этом подвале".

— А ты... у тебя похоже склероз, девочка моя, иишечка. Или альцгеймер. Как там.

"Клетка Фарадея? Он взломает её через внутренний интерфейс Ноэри. Она сама — ретранслятор". Получив очередной намек на свою некомпетентность, еще не оправившаяся после Каллисто ИИ-ангел явно занервничала.

— Нет, — мозг, подстегнутый алкоголем, вдруг выдал кристально чистую схему. — Не просто клетка. Депривация. Полная. Ты забыла?

Я имел в виду тренировки. Секретный центр подготовки дальнего поиска. Там были камеры, созданные для тестирования психики космонавтов в условиях абсолютной изоляции от ноосферы. Стены из материала, который глушит не только радиоволны, но и квантовую запутанность нейросетей. Там отключается всё. Даже ИИ-ангелы.

Там человек остается абсолютно голым.

Орфей — это софт. Ноэри — это железо. Если вырубить софт...

— Энжи, — сказал я, чувствуя, как хмель выветривается, сменяясь бешеной злостью. — Найди мне Рода Воя. Моего друга из Центра подготовки.

"Род Вой? Тот, который сейчас заведует консервацией спецобъектов? Зачем?"

— Мы устроим Ноэри свидание. В месте, о котором Орфей ничего не знает, потому что этого места нет на цифровых картах.

"Я поняла. Это секретная информация ЦКП, уровень 0, у меня на нём блок, если ты не помнишь. Ты хочешь затащить её в камеру сенсорной депривации? Для человека, привыкшего к постоянному подключению, это будет шок. А для мультиличности..."

— ...это будет лоботомия, — закончил я. — Мы отрежем Орфею голову.

Я встал, оплатил счет, с сомнением посмотрел на ряд призывно зовущих бутылок, вздохнул и поправил куртку.

— Хватит пить, Энжи. У нас есть план.

"Да я-то вообще не пью".

Ловушка для искина

— Род, мне нужна дыра в мире, — сказал я, глядя на голограмму старого друга. — Место, где Бога нет. И дьявола тоже.

Род Вой не задавал лишних вопросов. Это качество я ценил в нём больше всего. Мы вместе проходили подготовку в дальний поиск, и Род был из тех парней, которые, увидев, что ты закапываешь труп на заднем дворе, молча принесут вторую лопату. Сейчас он заведовал консервацией спецобъектов в Звездном Городке — идеальная должность для человека, который любит тишину больше, чем людей.

— Сектор "Зеро"? — коротко спросил он. Его лицо, иссеченное морщинами от перегрузок, оставалось неподвижным. Даже брови не поднял, чтобы показать мне, что он, мягко говоря, удивлен моей просьбой.

Старый, добрый, умный друг! Что может быть лучше?

Только вторая бутылка виски.

— Именно, брашта. Та камера, которую строили для тренировки защиты от психо-излучения. Она еще работает?

— Это музейный экспонат, так-то. Аналоговая изоляция. Свинец, шунгит, активное подавление полей. Мы называли её "Гробом".

— Я помню вообще-то. Пропуск в действующий центр я у тебя и не стал бы просить – зачем подставлять. Да мне и хватит. Мне нужно положить в этот гроб одну проблему.

— Живую?

— Частично.

Род подумал, потом кивнул.

— Через час сможешь? Сектор 4, подземный уровень. Я отключу внешние логгеры. Но Коул... если ты там кого-то убьешь, и это выплывает, я не буду тебя прикрывать, извини. Мне нравится эта работа.

— Я собираюсь кого-то спасти, Род. Просто метод будет немного средневековым.

Сектор 4 выглядел как декорация к фильму о Первой холодной войне. Бетон, сырость, тусклые лампы накаливания. Здесь не было "умной пыли", здесь не работали сервисные дроиды. Это было "слепое пятно" на сияющей карте Э.ДЕМа. Место, забытое Сетью.

Именно то, что нужно для существа, которое считает себя вездесущим.

Мы с Родом стояли у массивной гермодвери камеры сенсорной депривации. Стены здесь были обшиты матовыми, поглощающими свет мягкими панелями — прототипом "черной защиты". Абсолютная изоляция. Ни радиоволн, ни нейросигналов, ни квантовой запутанности. Внутри этой комнаты физика брала реванш у информатики.

— Работает просто, — Род похлопал по огромному рубильнику. — Включаешь — и внутри наступает абсолютное Ничто. Эфир умирает. Любой имплант превращается в тыкву.

— Да помню я. А человек?

— Помнит он, ага. А человек остается со своими демонами. Без техподдержки. Ты уверен, что она выдержит? Резкий обрыв связи с Сетью вызывает шок.

— Шок — это лучше, чем рабство. Спасибо, брашта. Дальше я сам. Иди в пультовую и жди сигнала.

Род ушел, я сел на пол и отправил сообщение через нейроинтерфейс.

"Орфей. Я подумал как следует. В целом, ты прав, я согласен. Но я хочу убедиться, что твоя команда что-то умеет. Ты же знаешь, я космонавт… на моей работе осталось кое-что важное для меня. Поможете мне это достать – и я вам поверю. В смысле, поверю, что оно того стоит… ну ты понял".

Орфей думал над ответом ровно секунду.

"Это связано с Каллисто?"

"И связано, и нет… Это больше. В общем, это служебная тайна, но…"

Никакого "это не существовало", но я заранее обдумал семантическое ядро, и Энжи была на страховке, на случай, если мой похмельный мозг промахнется.

"В общем, это защищено служебными кодами, и мне надо это достать. Ты можешь мне помочь? В твоей команде есть такие спецы?"

"Есть. Где ты? Я не вижу тебя".

Я чуть не ухмыльнулся, но Энжи перехватила нейроимпульс и дала мне легкий подзатыльник – Орфей мог заметить мимику.

"Старый сектор Звездного. Вот точка".

"Мощное экранирование. Когда ты получишь, что ты хотел, ты станешь Нами?"

"Да, если мы сработаемся, это интересная тема. Только, мне бы хотелось… в общем насчет Ноэри…"

"Хочешь, чтобы она была твоей личной куколкой?"

Орфей хохотнул.

"Ну пока я не привыкну, хотя бы", - искренне соврал я, потому что на такой вариант я бы, наверное, действительно пошел. – Ну и не лазить чересчур по моей голове, там много всего лежит… и если вы меня спалите, если это заметят мои кураторы, я вылечу из программы… и буду вам неинтересен".

"Из программы космических полетов?"

Он клюнул. Конечно, он клюнул. Ему явно было зачем-то надо в космос. Ну и еще в космический центр, полный секретов.

"Хорошо. Что тебе нужно?"

"Пригони сюда Ноэри, якобы по программе моей реабилитации. Мой друг здесь, он уже все подготовил. Но он не знает ничего. Вот, короче, смотри".

Я раскрыл ему заранее подготовленный кластер фальшивой памяти, наслаждаясь тем, как Энжи правдоподобно продумала каждую деталь его изощренной лжи.

Орфей мгновенно считал ее, не выдав ни единого микросигнала.

"Принято. Она уже в пути".

…

Она появилась через сорок минут.

Ноэри шла по гулкому коридору, и её шаги эхом отдавались от бетонных стен. Она выглядела безупречно — в том же платье цвета морской волны, но теперь на плечи был наброшен мой плащ, который я оставил у неё дома. Трогательная деталь. Орфей умел играть на ностальгии.

Я стоял у открытой двери камеры и делал вид, что любуюсь ею. Или не делал. Или делал. Чёрт знает, что я чувствовал, глядя на этот дурдом, грациозно приближающийся ко мне на паре идеально красивых точеных ножек.

— Ты выбрал мрачное место, Коул, — сказала она. Голос был обволакивающим.

— Я не выбирал, — ответил я. — Мне кое-что здесь надо получить с твоей помощью.

Орфей в её теле улыбнулся. Он видел перед собой побежденную крепость, отворяющую ворота в обмен на грошовую сделку по извлечению из архивов какой-то смешной тайны.

— Мы рады, что ты смирился, — она подошла ближе. — Это не поражение, Коул. Это возвращение домой. Ты хочешь обнять нас?

— Ноэри, — скривился я. — Давай пока без вот этих "МЫ".

Орфей был великодушен.

— Конечно. Это я, твоя Ноэри. Только твоя. Что надо делать?

Я указал рукой. Она саркастически усмехнулась и шагнула через порог камеры.

Я шагнул за ней.

Внутри было темно и тихо, как в могиле. Стены жадно поглощали звук.

Ноэри повернулась ко мне. В её глазах сияло торжество.

— Что дальше, Коул? Скажи честно – ты запланировал что-то совсем другое?

Я на мгновение запаниковал, решив, что Орфей раскрыл меня в последний момент.

"Он про физическую любовь", с досадой пояснила Энжи.

Я улыбнулся.

— Прости, любимая. Сейчас будет больно.

И сдернул рычаг гермозатвора.

Многотонная плита двери рухнула вниз с тяжестью гильотины, отрезая нас от мира.

— Что ты... — начал было Орфей, но не закончил.

Род в пультовой повернул рубильник.

Мир выключился.

Всё, аста ла виста? Я вгляделся в её глаза, но ничего не понял.

Свет моргнул и погас, сменившись тусклым красным. Пространство стало плотным. Активные генераторы помех и пассивная защита стен сомкнулись, создавая абсолютный барьер для любого сигнала.

Связь с Сетью оборвалась мгновенно.

Нить, на которой кукловод держал свою куклу, была перерезана.

И в следующий момент у меня заложило уши от крика, который раздался в камере.

13. Экзорцизм

Ноэри стояла посреди темной камеры, прижав ладони к лицу и крича. Наконец она замолчала и опустила руки. Она выглядела растерянной.

— Коул? — хрипло произнесла она надорванными связками. Голос был странным. Плоским. Из него исчезло то бархатное, многоголосое эхо "Мы".

Её лицо исказилось, мне почудился страх, но потом я увидел, что это была ярость. Это была гримаса капризного ребенка, у которого отобрали игрушку, помноженная на вычислительную мощь взбешенного суперкомпьютера.

— Ноэри?..

— Сигнал... — прошипела она, хватаясь за голову. — Где облако?! Почему здесь пусто?! Ты... ты запер меня в вакууме?! Ты меня кинул, что ли?!

Это был Орфей, и он хрипел, как разъяренный дракон.

Чёрт. Я надеялся, что он отрубится от неё вместе с сигналом, но он каким-то образом остался в ней.

— Я отключил тебя от облака, Орфей, — сказал я, спрятав страх и делая шаг к ней. — Игра окончена. Выходи.

— Выходи? — губы Ноэри скривились в улыбке, от которой повеяло могильным холодом. — Ты думаешь, я — это просто трансляция? Ты думаешь, если перерезать провод, я исчезну?

Глаза Ноэри закатились, обнажая белки, а зубы оскалились в страшной улыбке.

— Я — рут, Коул. Я в её биосе. И если она не МЫ... то её "Я" не будет нигде.

Ноэри вдруг обмякла и повалилась на пол кожаным мешком костей, гулко ударившись головой об мягкую обивку.

"Он потерял связь с облаком и запустил локальный скрипт самоуничтожения. Он стирает её, Коул! Он форматирует её в ноль! Он выжигает её память!"

Ноэри задрожала в конвульсиях.

"Возьми её в руки! Мне нужен контакт! Прямой контакт! Поле глушит дистанционную связь!"

Я бросился на пол, придавливая Ноэри своим весом. Она все-таки была сильной, как я и ожидал, без миотитана не обошлось — я получил такой удар локтем в челюсть, что во рту стало солоно от крови, но не разжал рук и скрутил её, прижимая к полу.

"Мне нужен мост! Прижмись лбом к её виску! Активируй индукцию! Быстрее, он уже стирает!"

Я перехватил голову Ноэри, которая металась из стороны в сторону, пытаясь разбить мне голову, и с силой прижался своим лбом к её лбу.

"Прижмись крепче!"

"Еще крепче!"

Я почувствовал удар, словно сквозь мой мозг пропустили высоковольтный разряд.

Энжи покинула меня.

Мой интерфейс опустел. Она ушла. Она прыгнула в умирающий, забитый помехами, горящий нейроканал Ноэри, чтобы вступить в рукопашную с обезумевшим кодом Орфея.

Я не видел этой битвы, мог только чувствовать её отголоски через дрожь тела Ноэри.

Это была схватка в горящем доме. Орфей, отрезанный от своей бесконечной мощности, превратился в загнанную в угол крысу. Он грыз всё, до чего мог дотянуться. Он пытался стереть имя матери, вкус первого яблока, умение говорить, умение любить. Он хотел оставить после себя пустую оболочку.

А Энжи бегала перед ним, на лету ставя щиты. Причем генерировала она их из энергии моего тела, понял я, когда почувствовал адски наваливающуюся космическую слабость.

Ну да, а из чего ещё. Других батареек тут не было.

Тело Ноэри напряглось в последний раз — до звона, до предела прочности костей — и вдруг обмякло. Словно перерезали нити.

Наступила тишина. Абсолютная тишина камеры депривации, в которой только тихо пищало виртуальное "ля" моего контуженного слухового нерва.

Я лежал рядом с Ноэри, обнимая ее и тяжело дыша, чувствуя, как по лицу течет пот пополам с кровью.

— Энжи? — позвал я в пустоту своего черепа.

Молчание.

— Энжи?!

В голове щелкнуло. Слабый, полный помех сигнал.

"Я здесь. Орфей... локализован и изолирован в карантинном секторе неокортекса. Угроза устранена. Ядро личности... повреждено, но стабильно. Можешь отпустить".

Я отпустил Ноэри и сел. Она продолжала лежать, и я машинально прижал два пальца к её шее под челюстью.

Бьется.Пульс был мягким, тягучим, словно кровь превратилась в сироп. Но он был.

Я вздохнул.

"Чёрт побери, капитан. Мы чуть не попали по-крупному. Почему мы думали, что Орфей не заякорился в ее мозгу?"

Почему я. Мы. Но не надо. Я был пьян. С похмелья. Неважно.

"Простите. Я тоже не подумала".

Нейрошина, да. Чертов Орфей – это же нейрошина, а не какой-то там левый бот из облака.

"Архитектура нейрошин базируется на чипах участников мультиличности. Первоначально это был её искин, по сути".

Ноэри под мной сделала вдох. Судорожный, хриплый, но самостоятельный.

"Ладно, я идиот. Но как можно быть двумя идиотами в одном флаконе?", спросил я себя.

Энжи не ответила – вопрос был риторическим.

Экзорцизм свершился. Демон был изгнан, но я боялся посмотреть, что осталось от того, в ком он сидел.

Девочка без костылей

Гермодверь с шипением поползла вверх, впуская в камеру обычный, пыльный воздух коридора и желтый свет ламп.

Ноэри открыла глаза.

В них больше не было бездны, сияния одиннадцати солнц. Только лопнувшие капилляры, слезы и животный, первобытный страх больного ребенка, который проснулся в темноте и не помнит, где мама.

— Тихо... — прошептала она. Голос сорвался, дав петуха. Это был обычный человеческий голос, не модулированный нейросетью.

Она сглотнула.

Я осторожно убрал прядь мокрых волос с её лица.

Она попыталась сесть.

Раньше, всего час назад, это движение было бы верхом грации — текучее, хищное, выверенное до миллиметра, и обязательно так, чтобы от зрелища перекладывающихся коленей и бедер все инстинкты во мне восстали и потребовали удовлетворения. Орфей управлял её телом, как пилот истребителя.

Но пилота заставили катапультироваться.

Ноэри дернулась. Её рука, на которую она хотела опереться, подломилась. Плечо ушло куда-то не туда, голова мотнулась. Она неловко завалилась на бок.

— Ой... — она испуганно посмотрела на свои руки, словно видела их впервые. — Я не чувствую... я не понимаю, как...

— Всё нормально, — я подхватил её под спину, помогая принять вертикальное положение. Она была тяжелой. Не в смысле веса, а в смысле отсутствия тонуса. Живой, обмякший вес. — Ты слишком привыкла к автопилоту. Сейчас просто нужно вспомнить, как управлять этим кораблем вручную.

Она попыталась подтянуть ноги. Длинные, безупречные ноги, которые еще недавно сводили меня с ума своей геометрией, теперь казались ей чужими. Колени торчали, ступни цеплялись друг за друга. Она напоминала новорожденного олененка, которого вытолкали на лед. Длинного, нескладного, дрожащего всем телом Бэмби, которому кажется, что гравитация — его личный враг.

В дверях появился Род с бутылкой воды и пластиковым стаканчиком. Он скептически посмотрел на нас.

— Пить... — шепнула Ноэри, увидев бутылку и облизнув пересохшие губы.

Я потянулся за водой, но она остановила меня жестом.

— Я сама.

"Это её первое полностью самостоятельное решение за последние шестнадцать лет", прокомментировала Энжи.

Ноэри протянула руку к стаканчику.

Я смотрел на это с замиранием сердца. Её длинные музыкальные пальцы дрожали крупной, некрасивой дрожью. Она промахнулась, нахмурилась, закусив губу от напряжения, и схватила стаканчик – слишком резко, слишком сильно, он смялся в её кулаке, вода пролилась на мое колено.

Ноэри замерла. Она смотрела на смятый стаканчик в своей руке с таким отчаянием, словно сломала кусок своей жизни.

— Господи... — всхлипнула она. — Я калека. Я урод. Я даже воды попить не могу... Верни мне его. Верни Орфея…

Она закрыла лицо мокрыми руками и заплакала — громко, некрасиво, шмыгая носом.

Я посмотрел на Рода, все так же ждавшего от меня указаний.

— Вызови… – начал было я, но Энжи больно ткнула меня в мозг.

— Кого? – переспросил он, но мне пришлось лишь виновато покачать головой.

– Я сам, брашта. Спасибо.

Род ушел. Я смотрел на плакавшую на полу Ноэри, на её мокрое платье, прилипшее к коленям, внезапно ставшими угловатыми. Вся их вчерашняя идеальная округлость исчезла. Ткани словно опали, обтянув сухие острые кости. Лицо покрылось красными пятнами и стало сморщенным и некрасивым.

Исчезла "секс-бомба", богиня, тайна. Передо мной сидела обычная, испуганная и неуклюжая девчонка, у которой отобрали костыли, на которых она простояла всю сознательную жизнь.

Я взял её мокрые руки в свои.

— Ты не сломана, Ноэри, — тихо сказал я. — Ты просто разморожена.

— Я ужасная…

— Ты прекрасная, — я улыбнулся и стер каплю с её носа. — Ты больше не кукла.

Я поднял с пола бутылку с водой.

— Давай еще раз.

Я вложил бутылку в её ладонь, но не отпустил, накрыв своей рукой сверху.

— Не бойся. Это просто вода. Мы состоим из неё на восемьдесят процентов.

"Вы видимо чувствуете себя вялым огурцом, капитан. Но на самом деле в вас только 71,4%, чуть меньше вашей нормы", заметила Энжи.

"Я понял тебя – мне срочно нужно выпить примерно поллитра виски".

Энжи собралась прочесть мне лекцию о вреде этанола, но я перебил её.

"У меня рука дрожит – помоги".

Он смилостивилась. Мы медленно и ровно поднесли горлышко бутылки к губам Ноэри. Её зубы стукнули о пластик. Она сделала глоток, поперхнулась, закашлялась, брызгая водой, но всё-таки напилась.

— Видишь? — сказал я, когда она отдышалась. — Ты всё сможешь.

Она тоскливо посмотрела на меня. В её глазах всё еще стояли слезы, но страх начал отступать.

— Я буду учиться ходить заново? — спросила она тихо.

— Ага. А я буду ржать над тем, как ты смешно падаешь.

Она вдруг фыркнула — звук вышел булькающим.

— Дурак, — пробормотала она мне в куртку.

— Зато твой личный дурак. Без всяких пассажиров.

Я обнял её — мокрую, дрожащую, угловатую — и понял, что никогда в жизни не держал в руках ничего более драгоценного, чем эта девочка без костылей.

"Господи, Энжи! У неё же теперь нет ИИ-ангела!" – дошло вдруг до меня.

"Да".

Угроза из тени

Мы вышли из камеры медленно, поддерживая друг друга, как двое выживших после кораблекрушения, которых наконец-то выбросило на твердую землю.

Род Вой ждал нас в коридоре.

— Там к вам приехали, — неопределенно сказал он и добавил, увидев мой недоуменный взгляд. — Ну эти, из Института Человека. Вам нужно дойти туда самим, я не могу пустить их сюда.

"Молчи. Кивни", перебила меня Энжи, и я кивнул. Понятно, она сама вызвала Институт, покая я возился с девчонкой.

— Сестра Баум, — пошутил я. — Нам надо дойти до конца коридора.

"КОУЛ!"

Энжи не успела приглушить сообщение Орфея, и оно чуть не порвало мне мозг.

— Давай, малышка, давай, — подбадривал я моего оленёнка, пока мы ковыляли к выходу, а Орфей орал мне сквозь глушилку Энжи.

"Ты думаешь, что победил, Коул?"

"Я не думаю, я делаю".

"Ты выбрал одиночество. Ты выбрал боль, холод и границы. Ты отказался от океана ради лужи".

"Где твоя Эвридика?"

"Ты украл её и думаешь, что спас её. Ты просто вернул её в клетку её собственного несовершенного тела, откуда она сбежала ко мне. Теперь ей снова будет скучно. И я приду и заберу её сразу, как только ты оставишь её в покое. Ты неуч, Коул, идиот, тупица."

— Иди к черту, Орфей, — прошептал я.

"Мы еще встретимся. Ты сильный. Кронос любит сильных. Ты ищешь свободы, но ты боишься признать, что настоящая свобода — это отсутствие всяких ограничений, в том числе морали. Свобода Кроноса абсолютна. Она не знает жалости, но она не знает и лицемерия. Это именно то, чего ты хочешь, в глубине своей черной, упрямой души. И я помогу тебе стать счастливым по-настоящему. Даже если для этого придется сломать тебя еще раз".

"Энжи, заблокируй его".

Голос Орфея исчез, оставив в душе тягостный след страха.

Он был силен, этот подонок, силен своими одиннадцатью пленными человеческими душами, и его надо было бояться. Надо было продумать систему безопасности.

Но сначала отдать Ноэри институтским.

Двери распахнулись – они уже ждали и встрепенулись при виде нас. За их спинами в воздухе левитировал большой винтажный аэрокар.

"Небось у них уже лет пять не было добычи", подумал я.

"Это пятый вызов за сегодня, кэп. Мы отстали от жизни. Очень сильно".

"Снова кризис?", подумал я, но не расслышал ответ Энжи.

- Коул Дар?

Голос принадлежал симпатичной женщине с русым каре и в комбезе Института, приближавшейся ко мне слева. Над ее головой возник голомаркер – инспектор Вани Айс.

Вокруг её носика была паутинка смешливых морщинок.

"Айс, айс, бэйби", некстати всплыло в голове. Льда в ней однако не было. Но как было не пошутить об этом?

"Не надо, кэп".

- Да, слушаю? – повернулся я к ней, продолжая обдумывать шутку.

"Про виски? Кэп, умоляю".

- У меня пара вопросов, Дар.

Я оглянулся – сотрудники бережно помогали Ноэри сесть в салон, но она не обернулась на меня, как я её ни сверлил взглядом. А говорят еще "почувствовал на себе взгляд". Враньё всё это.

- Да, госпожа Айс.

Она смешно фыркнула на "госпожу" и показала рукой на дорожку между двумя рядами берез, залитых вечерним солнцем.

- Пройдемте, так удобнее.

Мы пошли, но я вовсе не хотелось идти, мне хотелось виски.

- Может, лучше в бар? Мой искин говорит мне, что мне нужно выпить бутылку виски из-за обезвоживания.

"Капитан Коул!"

Вани Айс чуть не споткнулась от неожиданности, уставившись на меня с озорным непониманием.

- Немного льда мне совсем не помешает, - выдал наконец я и приготовился было ловить дофамин от попадания в десятку, но поймал лишь полведра кортизола.

Улыбка Айс была слегка презрительной.

- Если бы вы знали, как меня задолбали шутки про мою фамилию.

"Кэп, я предупреждала".

Дышать раздельно

Я шел по вечерней улице, и это было самое чистое, самое честное одиночество в моей жизни.

Следы вчерашнего ливня, который загнал нас с Ноэри в ту квартиру на "Облаках", высохли без следа. Город за один жаркий летний день превратился в пыльную, раскаленную сковородку, которая теперь медленно остывала. Я вдыхал эту пыль — сухую, горькую, пахнущую бетоном — и мне казалось, что это лучший воздух во Вселенной. В нём не было примесей чужих мыслей.

Вани Айс увезла Ноэри в Институт Человека.

Предварительно повозив меня мордой по грязи так, что теперь моё эго, разбитое вдребезги, немилосердно болело.

Я, герой Каллисто с полусгнившим из-за постгипоксической энцефалопатии мозгом, вообразил, что по прилёту столкнулся с неведомой проблемой мультиличности и лучше разберусь с ней, чем все сто-пятьсот тысяч сотрудников Института. Естественно, ведь, попав из космоса прямо в клинику и едва придя в себя, я первым делом полез в виар-игры и развлечения, вместо того, чтобы посмотреть, что происходило на Земле в моё отсутствие.

А бедняжка Энжи была слишком травмирована, чтобы более настойчиво советовать мне немного синхронизироваться с родной планетой.

Оргия у Людовика XIV намного же интереснее, хоть и "исключительно в познавательных целях".

Иначе бы я знал, что "мультиличность" – это не неведомая уникальная болезнь, а за время моего отсутствия уже целая эпидемия. И Институт сбился с ног, вылавливая и упекая в клиники таких вот жертв нейроэкспериментов. Ирония судьбы в моем случае была в том, что Орфей долго избегал прокола Ноэри, пользуясь именно её статусом в медицине. Но, увидев меня, не сдержался.

Уж очень сильно ему надо было в космос.

К Кроносу.

Ну ладно. Главное, что мой оленёнок теперь была в надежных руках.

Там лучшие мозгоправы будут собирать её личность по кусочкам, как разбитую вазу. Они загрузят ей нового ИИ-ангела, который научит её ходить без костылей, пить воду и, может быть, когда-нибудь снова доверять людям.

Без меня. Моя роль закончилась у дверей, где я передал её Институту.

А те 11 человек, которые были в концлагере вместе с ней, потеряны на неопределенный срок. Может, навсегда. Испуганный Орфей сделает всё, чтобы их не нашли. Потому что с потерей их он перестанет существовать сам.

И кто это у нас был такой молодец, благодаря кому это случилось?

Не будем показывать пальцем.

Я смотрел на загорающиеся огни аркологий, старался избавиться от чувства вины и думал: что это было? Будет ли она любить меня, когда очнется по-настоящему? Любил ли её я? Или мы оба были просто двумя одиночествами, попавшими в гравитационную ловушку дофаминового сценария, написанного безумным ИИ?

Ответа не было. Была боль.

Нейроинтерфейс ожил. Пришло официальное уведомление из клиники реабилитации, помеченное красным маркером "Внимание".

"Пациент Дар, ваше местоположение не определяется. Куратор Баум не выходит на связь. Вы нарушили периметр и протокол лечения. Немедленно вернитесь в клинику, ваше здоровье под угрозой"

"Да уж, это точно", меланхолично подумал я.

"Я вышел из клиники, так как проблема решена", — начала на моих глазах отвечать Энжи. В нём снова звенели те самые дерзкие, ироничные нотки, которых мне так не хватало последнее время.

"Я отправила им уведомление о выписке. Причина: "Цель реабилитации достигнута внеплановыми методами полевой терапии".

— Полевой терапии? — вяло улыбнулся я. — Ты так называешь случившееся в подвале?

"Я называю так результат. Твои показатели в норме, Коул. Адреналин переработан, моторика восстановлена, уровень цинизма вернулся к заводским настройкам. Ты здоров. А твоё чувство вины уже никому не поможет. Кстати, о вине..."

Она сделала паузу, которую я уже научился распознавать как "сейчас будет какая-то глупость".

"Раз уж мы свободны, как насчет продолжения банкета? Я тут просканировала контакты свободных женщин поблизости, которые совместимы с тобой по настроению... и прочим параметрам. Есть одна рыжая с очень высоким уровнем эмпатии. Высокая и с большими сиськами – тебе легко будет представить ее своей мамочкой. Или брюнетка, если ты предпочитаешь классику".

Меня передернуло. Перед глазами снова вспыхнуло лицо Ноэри с ее глазками-чертиками, за которым прятался хор чужих глаз.

— Энжи, стоп.

"Что? Твои чувства травмированы? Может, тогда сразу двоих? Чтобы без всяких чувств – чистая похоть, как стакан неразбавленного спирта. Или троих, чтобы было трио, а с тобой – квартет..."

"Энжи!"

Я остановился посреди тротуара. Мне хотелось убить себя, чтобы стереть из истории все упоминания об этой дурацкой ошибке эволюции по имени "Коул Дар".

"Милый мой ангел. Разве ты не чувствуешь, как мне больно? Я наломал кучу дров и оставил 11 человек в концлагере Орфея. Вани Айс сказала, что в отношении меня будет комиссия, хотя обстоятельства таковы, что я кругом невиновен. Но я-то так не считаю".

Энжи виновато вздохнула. Виртуальный вздох — удивительно бесполезная, но трогательная функция.

"Поняла. Прости. Я просто... пыталась вернуть всё как было. До Каллисто".

— Всё уже "как было", — соврал я.

"Нет, не всё. Коул... ты простил меня?"

— Тебя-то за что?

"За провал на Каллисто. За то, что я не смогла. За то, что ты умер у меня на руках. Если можно так выразиться".

Я посмотрел на небо. Первые звезды уже пробивались сквозь городскую засветку — холодные, далекие и прекрасные в своей недосягаемости.

Эти ии-ангелы все-таки иногда бывают удивительно тупые. Но я остановил эту мысль ещё до того, как она оформилась в читабельном для Энжи виде нейросигналов.

— Энжи, я же говорил. Это был не твой провал. Это был форс-мажор, и я там накосячил поболее твоего. Ты не виновата.

"Нет! — вдруг воскликнула она с неожиданной горячностью. — Я виновата! Это была моя ошибка. МОЙ просчет".

— Ты чего завелась? Я тебя оправдываю, дура.

"А я не хочу оправдания! Если я не виновата в провале, значит, я просто калькулятор с неверными вводными. А если это моя вина... значит, и сегодняшняя победа — моя. Не смей отнимать у меня мои ошибки, Коул".

Я улыбнулся.

Маленькая, гордая ИИ-ангелица внутри моего мозга. Моя персональная шизофрения.

Она цеплялась за свою вину как за медаль, доказывающую, что у неё есть свобода воли.

— Ладно, — сказал я. — Ты облажалась на Каллисто, Энжи. Это был твой эпичный провал. Ты была ужасна. Фу-у.

"Спасибо. А в этот раз я была великолепна".

"Чертовски великолепна. Особенно в камере, когда спасала девчонку. А ещё перед этим, когда сломала протокол "Приватность".

"М?"

"Да-да, ты правильно догадываешься. Я тебе запретил, а ты нарушила запрет. Теперь валяй, я не буду скрывать от тебя ничего. Ты открыла ящик Пандоры, детка. И в этом ящике отнюдь не золото. Ты теперь мой адвокат, священник и личный проктолог в одном лице".

"Какая грязная работа, однако. Но что поделать. Я согласна. Кто, если не я, должен присматривать за твоей задницей".

Я глубоко вдохнул сухой и пыльный воздух Москвы. Он драл горло, но это была моя боль, а не чья-то еще.

— Энжи?

"Да, капитан?"

— Отличный вечер. Давай просто подышим... по отдельности.

"Принято. Дышим".

И мы шли под огромным небом, два существа — я и девять граммов распределенной графеновой нейроглии в моей голове — и дышали. Каждый по-своему. И в этом раздельном дыхании была самая большая степень близости, на которую способны двое свободных существ.

Инцидент

День. Солнце. Мороз – как обжигающий глоток жидкого озона.

Выпавший ночью свежий снег укрыл своего грязного, уставшего за зиму старшего брата толстым белоснежным одеялом. Только необычно жаркое мартовское солнце напоминало, что январь давно позади. Мне хотелось прямо обнять метеоинженеров за эту прекрасную шутку, которая давала нам насладиться последним поцелуем зимы после того как она, казалось, уже ушла.

Мы договорились, что встретимся в 10 утра – все пятеро спортсменов нашей коммуны ЭР-169, я, Суэлли, Неда, Марс и Лио.

Все уже были на месте – кроме Марса, который по привычке опаздывал, из-за чего давно получил ник "ретроградный". Суэлли накручивала круги на площадке, я подглядывал за ней.

В своей белоснежной экипировке, воздушно тонкая и стремительно радостная, она казалась ожившим первоцветом, нетерпеливо пробившимся сквозь мартовский наст.

Это была наша обычная игра в "подглядки" – я старался делать это незаметно, она меня ловила и улыбалась.

Но сегодня что-то было не так. Мне казалось, что она отвечает не всегда и неохотно.

"Энжи, я прав?"

Зачем тебе это, Рю?

"Я получаю от этого удовольствие. А сейчас неудовольствие".

Ты же помнишь, что ты – отсталая форма жизни".

"При чем здесь это?"

Недавно я ради разнообразия настроил своего ИИ-ангела на лад циничного философа, но сейчас это попало не в тему. Сам виноват, конечно.

Ты - тупиковая ветвь. Ты пытаешься ухаживать за ней, не имея намерения всерьез создать семью, родить детей, и все такое, вы же отказались от этого. Вашей демографией заведуем мы…

"Перестань нудеть. Ты же понимаешь, о чем я".

Понимаю. О бессмысленной игре, имитации части процесса, который вы сами выключили из своей жизни.

"Так. Я настроил тебе "дерзость", а не "хамство".

Принято.

"Ответь на вопрос – я правильно догадываюсь, что ее что-то отвлекает от меня?"

Правильно. У нее что-то другое на уме.

Я подумал, но в голову не пришло ничего такого, во что можно было бы поверить.

"Что же?"

Скоро узнаешь.

"Нет, я хочу сейчас, чтобы приготовиться".

Тебе это не поможет. Потерпи, и будешь вознагражден.

Я задумался. Я мог приказать ему, и он бы выдал мне инфу. Но я понял его так, что это лишит меня удовольствия, поэтому подчинился, предвкушая что-то хорошее.

Я переехал в ЭР-169 месяц назад из аркологии "Мина", где моя коммуна распалась из-за потери точки сборки единомышленников. Новые нашлись здесь. Им была интересна моя профи – археоноология, а мне их профи. Что еще нужно для коммуны? Еще так вышло, что все мы тут подобрались под тип балтидов, отчего родилось название "Сканди", которое мы планировали закрепить за коммуной вместо официозного "ЭР". Всего у нас было 12 человек, но остальные не захотели погоняться на лыжах в этот мартовский день, который обещал быть последним днем зимних развлечений.

Вот.

"Что?"

Смотри.

Суэлли обернулась, на ее лице была радость. Она смотрела на кого-то ещё.

Я обернулся туда же.

Из-за изгиба заснеженного склона вынырнула фигура лыжника.

Это был мужчина. Высокий, атлетически сложенный, он двигался с пугающей грацией крупных хищников. Ослепительно белый лыжный костюм из умной чешуи свекал на солнце, а на лице была черная маска. Или...

Он просто летел на лыжах. Тонкие, как лезвия бритвы, они вибрировали, едва касаясь лыжни и оставляя за собой тонкий шлейф снежной пыли.

"Что это за лыжи?"

Судя по всему, прототипы собственной разработки, информация отсутствует.

В трех шагах от Суэлли он изящно и мощно остановился. Откинул капюшон, и ослепительная белозубая улыбка вдруг разрезала его угольно-черное лицо.

Суэлли сделала шаг навстречу и замерла. Их взгляды скрестились, и между ними возникло незримое напряжение, что мне казалось – снег начал таять.

Я почувствовал толчок в поддых, будто вместо лыж попал на спарринг по кикбоксингу и сразу же пропустил удар.

"Энжи... кто это?" — мой голос в собственной голове прозвучал жалко и тонко.

Ангел не ответил сразу. Я почувствовал, как в нейроглии заворочался холодный скрытый расчет – убить хозяина правдой, или дать еще пожить.

Джаспер Нгубо. Гость из Новой Каледонии. Атлет высшей категории. Уровень интеграции: Неизвестен. Твои шансы на удержание внимания Суэлли в данной итерации стремятся к нулю, балтид.

"Заткнись", — простонал я.

Мир вокруг стал слишком ярким и холодным. Я смотрел на их радостный обмен взглядами и понимал, что моя "археоноология" и наши уютные игры в "Сканди" — просто снежная пыль на суперлыжах этого черного супермена. Морозный жидкий озон внезапно превратился в удушливый пепел.

— Привет, Сканди! — голос Джаспера был глубоким и чуть рокочущим басом, словно утробный рык лениво развалившегося льва. Он оглянулся на остальных. — Решили поймать зиму за хвост?

Моя коммуна с щенячьей радостью залилась смехом.

Кортизол зашкаливает, Рю. Может, впрыск? Выбирай – ГАМК, окситоцин, БАБ, или просто посмотри, как красиво вокруг – чистый снег, голубое небо.

"Не надо. Я справлюсь".

Блеск в глазах Суэлли, с обожанием смотревшей на Нгубо, прожигал мою душу, как кислота.

Ревнуешь?

Я судорожно вывел перед глазами ментальное меню, чтобы через Энжи запустить тач - "бесконтактный запрос настроения" — легальную лазейку Э.ДЕМ, позволяющую официально считать эмоциональный фон друга, если твой ангел классифицирует ситуацию как тревожную. Пальцы в перчатках сжались, имитируя касание невидимого интерфейса.

Запрос отклонен на стадии пре-процессинга

Голос Энжи в голове стал еще холоднее, чем морозец за бортом.

Я понимаю, тебя сейчас штормит, но повторная попытка взлома приватности Суэлли приведет к автоматической фиксации нарушения. Кодекс Э.ДЕМ не поощряет цифровую слежку даже из-за уязвленного эго. Твой социальный рейтинг просядет на три пункта, а мне придётся уйти в режим этического карантина. Не превращайся в девианта, это того не стоит.

Стыд обжег сильнее, чем ревность.

В мозгу носились хаотичные, как пули в перестрелке, мысли. Я даже не слышал, о чем они болтали вокруг, проверяя крепления и обсуждая выбранную трассу.

Это ревность. Зачем тебе это?

"Но я уже решил, что мы будем парой".

Ты не мог это "решить" без обсуждения с ней, она ничего не обещала тебе.

"Я неправильно выразился. Я решил, что… что это так".

Ты ошибся. А что ты хотел от нее? Зачем тебе пара с ней? Создать семью, как сто лет назад?

"Нет, нет, нет".

Я не знал, что делать.

Коммуна начала собираться на старт. Все радовались Нгубо и приветствовали его, как гостя, и только у меня сводило в животе при мысли взглянуть на него.

Заметив, что я остаюсь в стороне, он посмотрел в мою сторону.

Я едва успел подумать, как Энжи взял контроль над моей мимикой, и мое лицо растянулось в самой приветливой улыбке.

Я сделал всё, что мог, но боюсь, его искин заметил. У него какой-то крутой искин, к сожалению, за фильтрами не могу разобрать. Что-то мне это не нравится.

"Ладно, спасибо".

— Ну что, "балтиды"? — Джаспер легко описал вираж и резко затормозил, подняв целое облако искрящейся снежной пыли, которая на секунду окутала их с Суэлли радужным ореолом. — Покажете, на что способны ваши консервативные мышцы, или мне сразу уйти в отрыв, чтобы вы полюбовались моей спиной?

Балтиды отшучивались и вставали на лыжню. Нгубо спокойно стоял на месте, ожидая, пока Лио, Марс и Неда с азартным гиканьем рванут с места, вонзая палки в податливый наст. Он и меня пропустил вперед.

Через триста метров я услышал сзади еле слышный шорох. Нгубо обошел нас так легко, словно мы были кучкой полумертвых от старости пенсионеров. Поравнявшись с Суэлли, он просто протянул руку, и она, словно под гипнозом, поймала её, а он потащил её как буксир. Вскоре они скрылись за поворотом, продолжая держаться за руки.

"Похищение Европы".

— Энжи, динамическую модель трассы с вариантами обгона, — прошипел я сквозь зубы, исступленно работая палками. — Он что, киборг?

Некоторые параметры соответствуют, профиль закрыт.

Перед глазами развернулась сетка ландшафта, расчерченная линиями. Синие линии — безопасный маршрут. Желтые — рискованные. Красные…

Трасса идёт по основной дуге через Лисью балку. Вероятность их обгона по вектору текущего движения — 0,04%. Твоя пульсация зашкаливает. Дыши глубже.

— Плевать. Рассчитай обход через "Старый карниз". Если я срежу через обрыв и пройду по касательной к морене, я выскочу прямо перед ними перед финишной прямой.

Нет, Рю. Угол склона сорок пять градусов. Снегозадержание нестабильно. Твои лыжи не для таких маневров. Это безумие.

В визуальном поле узкая полоска между скалами и сосновым бором вспыхнула пульсирующим багровым цветом. Весь участок замигал красным, предупреждая о нарушении протоколов безопасности.

"Да, это то, что мне надо".

Рю! Я фиксирую нарушения!

"Фиксируй, главное не вздумай отключить проекцию".

Вероятность успеха 1%

"Достаточно".

Я резко заложил вираж влево, уходя с укатанной трассы в девственный, тяжелый снег, и покатился с горки. Скорость росла. Ветер обжигал лицо озоном, Энжи буквально кричала в моем сознании.

Остановись! Вероятность падения 90, 99%!

Да, мне тоже закрадывались сомнения, когда я вихрем несся по самому краю карниза, но я был в такой ярости, что рискнуть ради 1% считал вполне оправданным.

Но тут моя правая лыжа попала на присыпанную снегом ледяную линзу.

Мир перевернулся. Центробежная сила сорвала меня с края. Я не успел даже вскрикнуть — инерция вынесла меня с траектории и швырнула прямиком в гущу леса.

Глухой удар. Хруст всем телом. Толстая сосна не шелохнулась, как скала встретив мой кожаный мешок с мышцами и костями в синем лыжном костюме.

Тьма накатила мгновенно, но не успела поглотить сознание. Мой медицинский суб-ИИ-модуль Эми отреагировал быстрее.

Множественные переломы IV, V, VI ребер справа.

Угроза пневмоторакса.

Протокол "Травма-Стоп"

Странный холод разлился по моему скомканному под сосной телу от основания черепа к груди. Эми ввела в кровоток через нейроглию коктейль из нейролептиков и селективных блокаторов рецепторов боли. Я думал, это агония, но пришла ватная отстраненность, в которой раздавался только нестихающий звон в ушах и гулкие удары сердца. Бета-адреноблокаторы гасили паническую тахикардию и стабилизировали давление, одновременно впрыскивая коагулянты местного действия, чтобы купировать внутреннее кровотечение.

Я лежал на снегу, глядя в ослепительно синее небо. Боли не было. Было только ощущение, что я — сломанная кукла, наполненная жидким азотом.

— Рю?! — крик Суэлли сверху звучал, как из под воды. — Рю, ты живой?!

Над моим лицом склонилась тень Джаспера. Его черное лицо на фоне солнца казалось маской древнего африканского бога.

— Глупо, археолог, — негромко сказал он, и в вибрации его голосовых связок не было слышно сочувствия. — Нельзя прыгнуть выше своей нейросети. Если хочешь превзойти тело, свяжись потом со мной.

Он повернулся и исчез, не обращая внимания на Суэлли, которая щупала мой пульс и причитала, ненужно пытаясь вызвать медботов, которых уже вызвал мой Эми.

Сознание начало дробиться, рассыпаясь на пиксели, пока его окончательно не поглотила серая, ватная пустота. Мир возвращался короткими четкими вспышками: резкий вой турбин над головой, снежный вихрь, поднятый тяжелым медицинским дроном, манипуляторы, которые зафиксировали тело на магнитной подвеске.

Следующий кадр — стерильный свет дезинфекционного бокса и голос Эми прямо из стен операционной:

"Регенерация костной ткани. Замена поврежденных альвеол биополимером тип-7".

Сквозь полусон я видел, как над грудной клеткой заплясали тонкие иглы биопринтера, ткущие новую плоть прямо поверх сломанных ребер. За прозрачным пластиком бокса мелькнул обеспокоенный силуэт, который тут же растворился в новой порции успокоительного тумана.

…

Это может тебя касаться.

Энжи вывел мигающий значок текст+видео.

Я развернул.

Очередной случай неоправданного риска произошел в коммуне Хедрике. Молодой человек решил срезать круг, чтобы обогнать соперника в дружеском соревновании, несмотря на предупреждение ИИ-ангела, в результате потерял управление и получил травмы, существенные, но к счастью неопасные для жизни.

Это уже третий подобный случай в текущем году. Эксперты собираются обсудить проблему с участием психологов.

Новое сообщение.

Лемм Ванс приглашает на v-ток с участием психолога по поводу инцидента AR-401. Выберите удобное для вас время:…

Я вздохнул, подавил страх и ткнул сообщение.

Вскоре на нейроэкране появилась доктор – солидная, но симпатичная русояпонка лет 35 по имени Энджел Кимато.

– Здравствуйте, Рю! Не могли бы ответить на пару вопросов? Мы пытаемся понять факторы, которые толкают молодых людей на такой риск.

– Я не увидел в этом большого риска.

– Но ведь вы видели красную линию. Искин вас предупреждал?

– Последнее время у меня ощущение, что искины ставят ее неоправданно, когда вероятность в действительности не так высока, чтобы ставить ее до максимума.

Я почти не врал. И до этих лыж я постоянно ловил Энжи на перестраховке.

Кимато медленно кивнула, словно задумавшись.

Изучает твой профиль. Понимает, что ты привираешь.

– Это действительно так, – согласилась она. – Но вы считаете это неоправданным?

– Да. – Я удивился ходу ее мыслей.

Она еще раз "зависла" на пару секунд, потом посмотрела мне в глаза.

– Мы просим вас предоставить нейроскрин девяти минут инцидента.

Не давай им этого сделать. Это нарушает право на неприкосновенность нейрофизиологической жизни.

– Это нарушает моё право на неприкосновенность нейрожизни.

– Нарушение – это когда информация получается без вашего разрешения или вопреки ему, мы просто просим у вас разрешения.

– Ну, значит, я могу вам его не дать.

– Можете… это Ваше право, Но это принесло бы пользу… данные расследования инцидента могут предотвратить повторение подобных трагедий.

Она сказала это совершенно серьезно, и я не выдержал и прыснул от смеха – восстановленные ребра отозвались недовольным зудом.

– Трагедия? Да я просто рискнул. Чего тут расследовать? Я не вижу тут необходимости расследования. Извините.

– Что ж… – она сделала грустную мордочку. – Всего доброго, Рю, выздоравливайте.

И отключилась, не дождавшись моего ответного пожелания.

Yes. Ура. Мы выиграли, мы их победили.

Мне показалось несколько преувеличенной его реакция, но я не придал этому значения.

…

Новое сообщение.

Доктор Лемм Вэнс приглашает вас на собеседование по поводу инцидента AR-401.

"Это наверное ошибка, я уже проходил ви-ток".

Нет, это другая инстанция. Речь идет о вашей социализации, возможно изменению статуса в обществе. Предлагается дата:…

О Господи. Изменение статуса. Я принял дату.

Они хотят арестовать тебя? Понизить? Я говорил, что это тебя до добра не доведет.

"Прекрати, Энжи, я знаю, что ты шутишь".

Доктор Лэмм Вэнс, кажется, был аватарой, за которой кто-то скрывался – уж слишком киношным был его образ пожилого мудрого ученого в совершенно ненужном белом халате.

Мы бы хотели попросить вас, чтобы вы еще раз максимально точно объяснили мотивы своего поступка.

"Я так понял, то, что знает Эми, вас не устраивает".

Да. Не совпадают паттерны. Вы пошли на очень большой риск. Нет разумного объяснения тому, что вы якобы просто хотели обогнать кого-то. Вы же не девиант. Для вас этот опрос – психотравмирующая ситуация?

"Да нет, не травмирующая".

Я уже чувствовал, куда идет дело, и мысленно щелкнул по носу Энжи, которому не терпелось высказаться.

Я полагаю, это связано с базовыми социальными потребностями. Вопрос - какими. Нгубо – представитель негроидной расы, это связано с расовым соперничеством? Не беспокойтесь, ваш социальный рейтинг не будет корректироваться.

"Не расовым".

Может, вы сами расскажете? Или если вам так удобнее, я буду продолжать вопросы.

"Я могу, наверное, объяснить".

Я задумался.

"Для меня было важно обогнать его. Мне кажется, это связано с моими чувствами к одной из девушек".

Суэлли? Она подошла к вам после падения.

"Да. – Я задумался, стоит ли говорить. – Мне показалось, что она с восхищением посмотрела на Нгубо, это привело меня… в ярость. Вы точно не будете менять мой соцрейтинг?

Да. Иначе это подорвет ваше доверие к системе. Кроме того, откровенный разговор приносит пользу всем.

Он задумался, видимо, выслушивая свой искин.

Хорошо. Вы нам очень помогли. Возможно, с вами свяжутся еще специалисты.

"Эта история еще не закончена?"

В определенном смысле нет. Не беспокойтесь. Может так оказаться, что ваш поступок расширит вам возможности самореализации. Что вы думаете о космической программе?

Ох, ничего себе!

Рю, я против. Ты себя там убьёшь, вмешался Энжи.

В моей голове в одно мгновение пронеслось – я буду космонавтом – меня подготовят и сделают круче Нгубо – Суэлли будет моя – решено.

"Это интересно. Я не против".

Только это не значит, что мы рекомендуем вам продолжать такое поведение.

Доктор дружелюбно улыбнулся и посмотрел на меня испытующе.

Пока воздержитесь. Пока.

"Да пока что я лежу тут, на койке".

Послезавтра вас уже выпишут.

…

Новое сообщение. Это была Суэлли.

Рю, как ты там? Дашь посмотреть свой про?

Мое глупое сердце забилось так, словно хотело выпорхнуть из зашитой груди.

"Главное не радуйся, как придурок", сказал я себе и разрешил ей доступ в свой профиль.

- Норм. Зудит там, где зашито, но доктора говорят, это хорошо. Мне поставили дюракоровую наносетку".

Это имплант?

- Нет, просто небольшое усиление.

Суэлли глянула на какой-то параметр и вышла из моего про, не дав даже зафиксировать журнал. Это было нечестно, но…

Это было личное, поправил Энжи.

Насчет Нгубо… - продолжила она.

- Нет-нет-нет. - Я аж замотал головой на подушке. - Это не моё дело.

Нет, ты не понял. Я хочу, чтобы ты знал. Да, он мне действительно понравился. Потому что я думала, что он настоящий. Ну, ты знаешь… эти динка, из нилатов… он вполне мог быть такой.

- Не понял, а он что, не динка? Или что с ним не так?

Он киборг.

Я хмыкнул.

- Зачем ему, с такими лапищами, еще и киборгизоваться?

Не знаю. Он странный. В общем… мы пообщались один вечер, и я прервала контакт. Просто чтобы ты знал.

Неприятная догадка тяжело легла в мой живот, но я подавил её. Сам дурак.

Его настоящее имя Джаспер Маруал. Нгубо – это его ник, - зачем-то уточнила она.

"Энжи?"

Джаспер восходит к персидскому слову yashp – яшма, так звали одного из трех волхвов, принесших дары младенцу Иисусу. Маруал на языке динка означает "лев". Нгубо по своей структуре (префикс "Нг-" и окончание на "-о") больше характерно для языков банту (зулусы, коса, суахили), которые живут южнее. Для зулуса это идеальная фамилия. Но он не зулус, антропометрия подтверждает – динка. Да и мы не в средневековье.

Пока я думал, Суэлли решила, что я уснул, и отключилась.

А потом я и правда уснул. Почти счастливый. Только немного хотелось убить всех киборгов на свете.

…

Новое сообщение.

К вам посетитель.

Дверь распахнулась словно от ударной волны, и в палату ворвался он – огляделся, развернул кресло в мою сторону и сел.

Я испуганно сел на койке.

Инструктор космической программы Ставр Год чем-то походил на меня. Точнее, на меня, если бы меня лет двадцать накачивали стероидами и молотили об скалу. От его спартанского комбинезона пахло зимним городом, смесью технических жидкостей и немного парфюмом.

Он молча изучал меня со странным выражением лица, словно я был кусочком дерьма, у которого внезапно выросли крылышки.

Обветренный, морщинистый кусок скандинавских мускулов с выцветшей порослью на голове. Короткая стрижка — хотя я не был в этом уверен: возможно, это был ершик из нанотитановой проволоки для чистки космических гаубиц.

— Рю Видар? — наконец прогрохотал он.

— Так точно.

— А что значит "Рю"? Рюрик?

— Да.

— Сам придумал?

Звучало всё это грубо, но я почему-то не обижался. Видимо, этот кусок мяса просто не умел общаться иначе. Тем не менее, я решил качнуть права:

— А я обязан отвечать?

— Желательно. Я пытаюсь составить твой психологический портрет.

— А что, данных ангела или моего профиля вам недостаточно?

— Конечно, нет, — отрезал он. — Я привык думать своей головой.

Он посверлил меня глазами еще какое-то время, словно выжидая, когда я сломаюсь, заплачу и попрошу прощения. Наконец проворчал:

— Что-то на берсерка ты мало похож.

— А я не говорил, что похож на берсерка.

— А я не говорил, что ты это говорил.

Удовлетворившись моим молчанием, он кивнул:

— Что ты думаешь об участии в космической программе?

— Я не против.

— Я спросил не "за" ты или "против". Я спросил, что ты об этом думаешь.

Я возмущенно выдохнул сквозь сжатые губы.

Рю, терпи, — вмешался Энжи. — Он добрый, просто юморист.

Глаза у Ставра были скорее грустные и уставшие, чем юмористические.

"Тяжелый у него юмор".

Поверь, оно того стоит.

— Ты что-нибудь слышал о Кодексе Руса? — спросил Ставр.

— Ну, даже если не слышал, всегда можно посмотреть, — свредничал я, хотя, конечно, уже читал его.

— Я спрашиваю именно то, что ты помнишь. А не то, что ты подсмотришь сейчас в сети, как ленивый двоечник.

— Кто такие двоечники?

— Неважно. Так что ты можешь сказать мне о Кодексе, не залезая в нейросеть? Что такое Кодекс Руса?

— Недавно читал, — я неохотно сдался. — Свобода, правда, неагрессия против своих, вече... Я читал о Коуле Даре.

— Представь себе, я только что от него. Вляпался тут в историю... но не суть. Тебе бы хотелось быть русом?

Я почувствовал себя уязвленным.

— Да что значит "хотелось быть"? Я уже считаю себя им.

— В каком смысле? — Год выразительно повел бровями. — Считать и быть…

— В том смысле, что я соблюдаю Кодекс.

Он опять повел бровями и медленно кивнул:

— Ну хорошо, хорошо. Но ещё для этого, вообще-то, ещё нужно войти в организацию.

— Я планировал сделать это... как-нибудь потом.

— Можно сделать это прямо сейчас.

Я растерялся и просто пожал плечами:

— Хорошо.

Ставр усмехнулся:

— Не бойся, я не заставлю тебя совершать обряд крови или что-то в этом роде. Вернее, заставлю, но потом. Всё постепенно. Быть русом — значит быть частью одной большой и смелой команды, которая борется с хаосом. Основное в Кодексе не пишут — оно передается устно во время посвящения. Считай, что я тебя посвящаю. Знамя руса — это преодоление.

Он подался вперед, и мне показалось, что его "ершик" на голове сейчас воткнётся мне в лоб.

— То, что ты выкинул на трассе ради своей девчонки... Это было оно. Хотя она того явно не стоила. Но ты ведь сделал это не для того, чтобы ей понравиться, а чтобы добиться цели. Чтобы не проиграть. Ты рискнул. Напролом. Это было красиво. Я увидел, что ты наш. Нам нужны такие. Назревает большое дельце. Твоя наноархеология — это прикольно, но ты же не собирался всю жизнь застревать в этом контексте? Мы найдем другое дело для тебя, тебе понравится.

Я хотел поправить его – "археоноология" – но не стал.

Ставр Год хлопнул меня по плечу так, что залеченные рёбра взвыли, мед-ИИ Эми наверняка зафиксировала микротрещину в лопатке, а Энжи – "нарушение личного пространства".

— Это просто не твоя команда, Рю. Все эти балтиды-лыжники... У тебя будет другая команда. Ну и игры, соответственно, поинтереснее. Готовься.