Вечер птиц

Вечер птиц

Наконец, свет в крайней секции таунхауса погас, и спустя минуту бородатый мужчина суетливо запер дверь, сел за руль; его старенький пикап, пару раз кашлянув выхлопной, на перекрестке ушел в сторону Сити.

– Есть, клюнул Кибергусь, – сообщила молодая женщина в черном, опустила бинокль и добавила: – А кто откажется от обмена чучелами краснокнижных колибри? Срочного. Форумы, люблю вас!

В ее таком же черном авто, припаркованном в квартале от адреса, двое хлопнули по рукам. Хантер (Сыч) Гринс и Блэки (Онли фазанс) Найт давно и успешно знали свое дело.

– Выждем подольше, Блэки, клиент опасен – конченый склеротик.

– Как скажешь…

За бульваром медленно проехала полицейская машина, вот и фараоны скрылись из вида. И снова там, впереди, лишь кромешная темень, не считая жалкого приглушенного фонарного освещения.

Блэки хлопнула Ригли-пузырь, взглянула на напарника.

– Чё смурной? С утра такой, выкладывай.

– Да очередной сон по мотивам старых цыганских россказней.

– Цыганских? Чалилась я с одной… – Блэки оживилась. – Давай-давай, колись.

«Тumz-tumz-tumz – ku-ku – want you! – tumz-tumz-tumz».

Блэки мельком глянула на экранчик смартфона напарника.

– Это еще что за? Не та ржавая голенастая выдра из зоорядов на Спаниш Драйв? Как ее… Джил? Джопс? Джипс? Джулс! Вы перемигивались, сразу усекла тогда. А ну-ка?

– Прекрати!.. Это Джим! Брательник не вовремя проснулся после рейса.

Вдали по бульвару в обратном направлении медленно проползла полицейская патрулька, двое в черном «Рено-Меган» проводили фараонов пристальным взглядом.

Сыч продолжил:

– Мол, на тридцатилетие сделает мне предложение выйти замуж великая птица. И отказа не примет. А я не собирался становиться женщиной никогда… Мне тёлки нравятся. Странный бред, но как к вечеру переберу, так оно воочию стоит, бр-р-р.

– Каков заход. Интрига! И чё?

Хантер вытер лицо платком, пожевал губами.

– Спрашиваю ее, прикалываясь: «Феникс, Рух, Гамаюн, Симург, Алконост?» Цыганка: «Сгинувшая!» Ржу: «Эпиорнис, аргентавис, моа, диатрима, келенкен?» – «Последняя, красавчик. Мужайся».

– Соперница? Забей, невеста келенкена.

Блэки расстегнула молнию куртки:

– Давай пошарь. Видишь, я без лифчика? Пошарь-пошарь и успокойся.

– Не хочу. Потом. Когда отмечать будем.

– Тогда работаем.

Блэки нежно, взасос поцеловала напарника и добавила:

– Ты только мой. Звонок не сбрасывай. Давай.

Сыч вошел без проблем. Маска, перчатки привычными движениями надел на ощупь. План квартиры был известен, взяли в сети.

Хантер сразу направился на второй этаж. Кто-то отреагировал на шаги, завозился за одной из дверей. Хантер тихонько толкнул ее.

И!..

«Что это было?!» – раздалось в наушниках.

– Мои перепонки. Какаду. Вот же тварь! Тва-а-арь!

«Всё-всё… Соберись. Здесь тихо, успокойся», – прошептала Блэки.

Хантер успокоился, прикрыл дверь к какаду, направился дальше. И вот искомый большой зал. Здесь всё, как на фото с форума: диван, пара кресел, шкафы и стеллажи с разным орнитологическим добром. На стене над старинными часами – лосиная рогатая голова, на отростках расселись – «беседуют» чучела попугаев.

У высоченной протяженной ширмы с рисованной саванной искомое – шкаф номер три. За стеклянными створками коробки – сосуды с экспонатами – коллекции яиц птиц и рептилий. Хантер снял с плеча длинный тубус, приготовил нарезанный поролон.

– Идите ко мне, детки… Наши сладкие баксики. Слышь, Блэки, всё в ажуре. Пакуюсь.

«Крошка ждет своего заботливого сычика».

Первый десяток яиц райских птиц Хантер упаковал в тубус, затем нежно-нежно еще три яйца.

Девять часов вечера – контрольное время.

– Всё норм.

Но через миг Блэки в трубке услышала невообразимый крик и грохот.

Хантер шарахнулся от неожиданного боя часов, поддержанного воплями какаду, сделал шаг в сторону, инстинктивно оперся о саванну. И опрокинув, завалился в неведомое.

Фонарь, катающийся по полу в паре метров, осветил сокрытое ранее пространство. Хантер подскочил, что есть мочи, оттолкнул Ее и, поскользнувшись, снова упал. Попробовал откатиться, увернуться…

Но поздно! Уже не скрыться...

Ужас миоценовых пампасов атаковал, как всегда, беспощадно и стремительно, не оставляя жертвам никаких шансов.

– Ты выйдешь за меня, Хантер? – янтарные с прожилками глаза и массивный полуметровый загнутый клюв величественной царь-птицы возвышались во тьме над катающемся по полу человеком. – Птичка моя?

– Не-е-е-ат!

Удар клювом в голову при наклоне птицы прервал и крик, и то последнее, что успел увидеть и осознать Хантер перед потерей сознания.

– Что-о?! В чём дело, Сыч?! Чёрт бы это всё побрал! Хантер!

В это время в закутке зала на втором этаже за обрушенной ширмой бодро бегали огоньки гирлянды. Пара заведенных музыкальных механических дятлов набивали о стену популярный ритм. Им всем издалека, стараясь докричаться, восторженно вторил горластый молуккский какаду, предлагая диетическую колу и закуски для людей, попугаев и жаб.

В зале, конкурируя с дятлами и какаду, продолжила крутиться аудиозапись:

«Ты выйдешь за меня, доктор Хантер Рид? Птичка моя. Самый лучший палеонтолог, самый любимый…»

Пауза в записи.

– М-да. Надо всё-таки подкрутить громкость. И еще запуск: слишком ранний старт. И не забыть задвинуть и чуть развернуть реплику, этот взгляд несколько напрягает. И да, без букета лучше… Цветы тогда будут драпировать станину, шампанское и противовес. Кто бы мог подумать, что из тщательно выстроенного места для признания женщине в любви получится ловушка для проходимцев? – пробормотал бородач, наблюдая погром в своем доме через систему видеонаблюдения.

Ай да Сыч…

Хорошо хоть полиция и медики приехали вовремя и откачали бедолагу…

Крошка

Инопланетяне могут быть разными. Как и люди.

Поставщики услуг не подвели – предоставили, наконец, сезонный доступ. Да и с чего им обманывать, раса ответственная. Не презренные ронсы, с кем надо держать ушки на макушке. Оплата канала, конечно, заставила попотеть и вложиться, но оно того стоило.

Еще один мир, хоть одним глазком!

Буклет не врал: интересно!

Теперь сижу, смотрю на человечество, изучаю цивилизационные расцветы и закаты, отдельных людей. Локомоция местных занятна, попутно разобрался и во фрустрации с эпиляцией. На семь баллов освоил три лингвы, сойдет. Следует думать, как они, пробую писать свободные тексты. Потом дам посмотреть штурману, не помешает для резюме.

Земляне наивны. Создали Сеть и полагают, что есть лишь она, вездесущая; Даркнет, всякие совсем закрытые – стратегические.

Это смешно, ваши спутники связи под контролем. И прочее. Доплати, и будет включение, перехват дарк и далее – для космостороннего юзера с денежкой.

Выбрал себе три объекта наблюдения, но по-настоящему интересует лишь один. Точнее одна, бедовая. Как та заправщица с нашей базы.

Вот кто ее назначал?

За алое горло? За красивые голоса?

Загадка для экипажа, сколько смен над ней бьется...

– Думал, спит после смены, а он что-то тюкает, – напарник подкрался незаметно. – Там уже обед, сходи.

– Позже.

– Давай тогда глянем на твоего фаворита? Кто это, засвети? Он или она? А может, оно? Оно шестнадцатого уровня? Как на Рюлике? – желтые глаза Флипа блеснули. – Ну?

– Она. Сетевой ник Крошка. Кр-р-о-ш-ш-ка. Как звучание ручейка на Родине?

Мониторы зажглись. Как всегда, вечером она идет к машине. Тронулась рывком, хлебнула из баночки. Включила гарнитуру, стрим это у них, кажется.

Семьдесят, девяносто, сто сорок.

Неплохой движ для планеты, легко тянет. А вот сама тачка, эта открытая крыша, манера водить...

Про вчерашнее ей в чате написали: «Катька, это огонь!»

Видимо, некоторые здесь могут предсказывать. Цифровой или биологический шаманизм?

Верещит в микрофон. Лицо считывается многофункциональным зеркалом переднего вида – мне подконтрольным, естественно. Судя по таблице расшифровки: «Лицо конвульсивно; страх: 2; восторг: 3; агрессия: 5».

Мой напарник от этого ржет в голос.

Крошка со свистом пролетела километр. На перекрестке формирует, как это у них: «пальцевый фак», кому-то демонстрирует. Понятно, фургону с красным крестом и мигалкой. И дожимает до ста шестидесяти. Шлет в гаджете чмоки Роки.

Р-ок-и, нормально!

Почти как наш флагман – шестипалубный «Фрокки фью». Классно служить на нём, золотое время.

Ей весело, резкий поворот.

Попытка проехать на двух левых колёсах?

Нет…

Судя по показаниям напульсника – драйвер поймал избыточный адрен: типа просто энергично крутанула, не сбрасывая газ.

Surprise!

Ага, бывает.

– Почти как тогда у Слайта с Лиры – бум с тремя финтами!

Флип снова гогочет.

– И домой без двух рук и премии. Пока всё пришили, выпотрошили счёт. Но то Лира. Где, судя по рекламе, пришьют и руки, и хвост, и копыта, и глазки-бусинки – куда угодно.

– И ведь всё будет исправно функционировать и моргать, – я хлопнул приятеля по плечу. – Ничего не болит? А то наши туда маршрут выстраивают.

Напарник покачал головой, поднялся с кресла:

– Горло у ней никакое. Вообще! – Фли усмехнулся. – Да и руки тоже. Вообще, не мой тип эта Крошка. И не твой, надеюсь. Смотри, не западай!

– Да-да, иди уже.

В коридоре гулкие, угасающие топот и рык: дразнится, зараза такая.

Что мы имеем с Крошкой: «Преступное доминирование, пункт 34-2 Уложения». У землян такое тоже не одобряется.

Вот еще!

Здесь регулярно сообщают, что из каждого холодильника и утюга земные власти де несут населению пропаганду и контроль.

Это гнусная ложа, нет – полная лажа!

Нужно плотнее думать на этой лингве, а то что-то...

Катькин утюг мертв!

Он никогда и не жил в этом смысле. Из бытового отозвались лишь джакузи и сортир «Made in Japan», установленные на даче предков.

Предков?

Родовая дача с капищем?

Позже суну нос, вроде управляемый фаянс – лишь вспомогательная техника.

За неделю Крошка повредила три машины, травмировала хвостатую тварь и выдала двадцать три фака.

Вот же Крошка-картошка!

Хорошая технология, вижу тебя, что ты видишь, весь расклад.

***

Поприседал, выпил нектар, направился в центральную рубку. По дороге постоял у иллюминаторов коридора. Во мгле мерцают звёзды, всё как обычно. Но если побыть у иллюминаторов подольше – успокаиваешься.

Потопал дальше, не близко.

Один раз за сезонный доступ можно вмешаться. Не ронс, не стану у перекрестка или на серпантине доворачивать, Крошка, твои обороты до максимума. Наслаждаясь «гармонией» искорёженного металла, «мелодичным» скрежетом и лязгом, дымящимся скальпом на обломках руля. И потом выкладывать это у себя и на земных ресурсах.

Нет-нет.

Я недавно в этой сетевой локации, надо посоветоваться со штурманом. Ведь тот дважды пользовал сервис, притом успешно, с бонусами от владельцев доступа.

Штурман, как это – мужик!

Еле-еле пробился к управлению и сам вручную посадил самолет с пилотами-суицидниками. В последнюю фазу, уже у взлётки, эти уродцы захотели утащить с собой за двести душ.

Штурман потом выдал полсотни строк на форуме «Боинга» о том, что он думает про их элероны, интерцепторы, да и часть авионики.

Мужик делал – мужик писал.

А вот и Централ-пульт.

– Эй, парни, кто видел штурмана?

Мы не ронсы, придумаем что-нибудь, Крошка. Вправим-выправим. Может, и мозг. Не спеши, доживи.

Дялунча и сыновья

Голова всё никак не хотела отделяться. Крис сосредоточился, полоснул навахой[1], как следует.

Бум!

Голова тайменя гулко плюхнулась в ведро: будет отменная уха.

Этот старинный нож, который у мальчишек шел в обмен на пятьдесят любых патронов к их ружью, конечно, совершенно не подходил для разделочных работ.

Но ведь недавний подарок отца!

И сын пробовал использовать клинок то так, то эдак, чаще греть рукоять в деле. И ни о каком обмене и речи быть не могло.

Откуда он у отца?

«Потом, вот повзрослеете, расскажу», – отвечал Дялунча[2], приобнимая сыновей.

Его лицо, очень красивое, в такие минуты источало любовь и тепло. Крису так и хотелось кинуться на шею, но нет – уже семь лет, он взрослый.

Не только нож, но и их с братом имена вызывали в поселке некоторые пересуды: всё-таки Кристофер и Ламберт нетипичные имена для здешних мест.

«Слово отца. А хозяин – барин!» – говаривал по этому поводу глава поссовета, прерывавший таким образом сплетни, и сам когда-то назвавший первенца Гагариным.

А всё очень просто. Как-то родители в городе моторку покупали, в гостях посмотрели старый фильм. Дялунча вскрикивал, смеялся, плакал, шептал: «Всё несколько не так».

«Какой впечатлительный, однако! Кто бы мог подумать? – делилась потом с товарками жена Дялунчи в магазине. – Вот взял и назвал сыновей именем главного актёра! Почему бы и нет? Он у меня хороший».

Покончив с рыбиной, разложив по лоханям внутренности, филе, мальчик крикнул брата – надо было набрать хвороста.

Вскоре они уже топали по поселку втроем с собакой.

Прошли клуб – и тут вдруг!

Кто-то залаял слева, затем двое справа. Их Волчек, на миг оглянувшись, присоединился к соседской лайке, метнувшейся к воротам, откуда навстречу несся мохнатый вихрь – медведь. Собаки общей сворой приняли бой, но противник шел напролом, казалось, не замечая их. Братья отпрыгнули друг от друга, Крис с навахой.

Ламб вскинул топорик на длинном топорище и крикнул:

– Бегите все!

– Ты пошто в поселок пришел?! – успел выкрикнуть Крис.

***

– Тройка, Тройка, ответь Избе! Вот же чёрт!

Охотовед, заполнявший сводку, отжал тангенту:

– Слушаю, Изба. Связь никакая, Николай, завтра рекой вернемся!

– Шныряло, девятилеток, вчера в поселок заявился. Может, больной, или Хозяин подрал, в общем, злой...

– Дальше. Приём.

– Две собаки пострадали, но не сильно и... дети твои. На пути аккурат оказались, на себя приняли. Мать и соседка не дали забрать к фельдшеру, сразу: «Сами отмолим, отшаманим и, если надо, омоем». Извини, не успел.

– Как мои сыновья, руки, ноги, головы? Приём.

– Тройка, опять перебои. Да там живого места не было: переломы, рваные укусы, но еще дышали. Прости. А зверь отступил, надо же. Таким же галопом вернулся в лес. Но вот потом, слышишь? Утром заглянул к твоим. В окно вижу – жинка, Наташка твоя, вещи собирает, а сыновья за столом завтракают! Дялунча?!

– Принято. Завтра, Коля, поговорим. Давай, пока всё это сильно не тряси, пусть между нами?

– Принято, брат.

Дялунча отодвинул по столу микрофон, включил радио, откинулся в кресле, прикрыв глаза. На «Маяке» напомнили о грядущих праздничных выходных, зазвучала популярная мелодия. Дялунча вздрогнул, поёжился.

Для него, точнее когда-то «для них» это была не просто мелодия. С первыми же тактами явилась Изабель, сцена их первой встречи в Париже, в сумерках на Сен-Жермен.

Изабель с напарницей подрывом отправили тогда на воздух восемь асов – отпускников люфтваффе с Восточного фронта. Он прикрыл собой «официанток» от пуль настигавшего их патруля и отхватил одну по ошибке от Изабель.

Что за женщина!

В их квартирке на задворках Марселя в семидесятые, когда звучала эта песня, Изабель... Изабель, уже не та тощая, немного нескладная пацанка из сороковых, а округлившаяся, давно закрашивающая седину, иногда под настроение выходила на балкон и пела. Подпевала, увеличив громкость радио, как и некоторые другие чумовые жительницы квартала:

«Je m’baladais sur l’avenue Le coeur ouvert a l’inconnu»[3].

Девушки, дамы могли появиться в окнах, на балконах – практически в чём застала песня; быть может, иногда набросив плед. Не обязательно именно эта песня. Со стороны действо выглядело задорно, иногда комично, и всегда, как бы сказали много позже: «позитивно». Окончив исполнение, если «певиц» оказывалось несколько, они смеялись, аплодировали, посылали друг другу воздушные поцелуи.

Дялунча и сам частенько подпевал из кухни, нарезая для возлюбленной камамбер и фрукты складным, еще интербригадовским ножом.

Изабель, Марсель...

Дялунча рывком сдернул гитару со стены, запел:

«Прошлым вечером – два незнакомца,

А сегодня утром на проспекте –

Двое влюбленных, оглушенных длинной ночью».

Изабель, то их мимолетное уединение, навсегда останутся в его памяти.

***

На пороге два бурундука, юрких, настойчивых, делили орехи. Середина осени радовала тишиной, чистым воздухом, щедро раздавала свои краски.

Взгляд Дялунчи скользнул с бурундуков на винтовку на бревенчатой стене, на полку с журналами, справочниками, тетрадями его рассказов, переместился на большую карту мира на стене напротив.

Мужики во дворе что-то смолили, здесь же, в его рабочей комнате, пахло свежим хлебом, мёдом и копченой рыбой.

Как хорошо!

Может, обойдется?

Или время пришло – и снова в путь?

Теперь уже вчетвером – земная женщина, да трое бессмертных с генами планеты Зейст.

[1] Наваха (исп. navaja) – традиционный испанский складной нож.

[2] Дялунча – заблудившийся (эвенкийский).

[3] «Гулял я раз по авеню, открытый искренне всему…» и далее в переводе – «Les Champs Elysees». «Елисейские поля», песня 1969 г.

Цирковые

Эдуард Ростиславович наконец-то вернулся домой. Захлопнул дверцу авто и, отпустив такси, начал подниматься по лестнице. В одной руке он нес большую корзину, полную цветов, в другой держал продолговатый тяжёлый чехол. Возраст уже понемногу давал знать о себе, и Эдуард Ростиславович, всё еще спортивный и подтянутый, и на этот раз заставил себя идти вверх пешком: и сердце, и ноги требовали дополнительных тренировок. Пока поднимался на свой четвертый этаж, он вспоминал овации клоуну Сойке, его сценическому персонажу, наверное, последнему, улыбался мыслям о недавнем торжестве, на котором гуляло столько друзей.

Подумать только, тридцать лет…

И еще, конечно, думал о жене, которая не смогла присутствовать из-за подскочившего давления. Он продолжал свое неспешное восхождение, смущенно и печально улыбаясь.

С этим настроем он подошел к своей двери, немного отдышался, тщательно вытер ноги и, быстро оглядевшись, тихонько отпер ее. Не зажигая света в прихожей, поставил корзину на кожаный пуфик у большого зеркала, подобрал выпавшие, не умещавшиеся цветы. Тяжело вздохнул, расчехлил, собрал и зарядил ружье. Лишь на миг, увидев свое отражение в зеркале, Эдуард Ростиславович притормозил и привычным движением свободной руки поправил лацканы концертного фрака и бабочку. Вытащил из кармана красный клоунский нос, пристроил себе, еще немного повертелся у зеркала.

Всё та же печальная улыбка играла на его губах, сердце, как всегда в такие минуты, наращивало и наращивало ритм: тук-тук-тук!

«А потом валокордин и корвалол», – подумал старый клоун.

Вот он миновал дверь в кладовку и книжный стеллаж. И здесь, как всегда, предательски скрипнула паркетная доска… Однако всё это уже не имело никакого значения.

Эдуард Ростиславович с силой толкнул дверь в спальню, вошел вовнутрь.

На просторной кровати, укрытая до подмышек цветастым пэчворк-одеялом возлежала жена: кружевной чепчик, вечерняя косметическая маска на лице. Горел их старый, тридцатилетний, купленный во время гастролей торшер; в руках книга, на носу очки. Она что-то читала, дернулась, подняла глаза на вошедшего супруга: тоненькие ниточки бровей поползли вверх, Дрюон в руках мелко задрожал и вовсе выпал, добавив алой обложкой дополнительный колер к этой постельной пестроте…

– Астра?

– Ты?! – она отбросила одеяло к коленям и заломила руки. – Ах! Так внезапно!

Эдуард Ростиславович, от бедра, практически не целясь, выстрелил. Штуцер дернулся, из него что-то стремительно вылетело и ударило женщину в грудь: тело сразу обмякло, на груди рассыпалось красное пятно.

– Так вот, Астра! Рука моя тверда, и то, что глаз наметил, бито будет, к-хе!

Супруг отбросил в сторону штуцер, закашлялся, но быстро восстановил дыхание и возможность говорить:

– Я ввел наш старый номер в свой выход, и они приняли! Арена замерла, а потом... И Луиза отработала на славу, поверь. Но куда ей до тебя!

– А что сказал Рауль? Ты говорил, что он вчера приехал и успеет на твой юбилей? – Астра ожила и даже как-то похорошела.

Эдуард Ростиславович прислонил ружье к трюмо и вздохнул.

– Что скажет старый клоун? Совсем старый. Он выбежал на арену, подобрал ту розу, покачал на руках и пал на колени. Потом подставил свою тщедушную грудь, плача и указывая пальцем на сердце... Мы обнялись, не виделись два года, вот так. Арена, цирковые, гости. Ты представляешь, что там было?

– Представляю.

– А потом нас возила Фиалка на тележке, запряженной тройкой пони. От Фиалки тебе привет. Возила дюжину кругов по арене под аплодисменты, туш и крики «Рауль здесь!» «Рауль и Сойка снова в паре!».

Астра бережно собрала лепестки в ладони, рассыпала их по постели:

– Ну всё, надеюсь, мои объятия сегодня будут последними. Извини, Морис, муж пришел.

– Да, я пришел и все Морисы вон. Я вернулся, Астра.

Транзитный Кузь

Люблю путешествовать. Больше двадцати лет на месте просто не выдерживаю. Всего-то делов – залезть в коробку с игрушками и понеслось: почта, поезда, курьер.

О! Опять дорогие россияне, помню-помню. Но теперь город на Неве, занесло. Пока хозяева, приятная пара, всяко-разно распаковывали, бегали туда-сюда, нарезали и готовили, смотрел кино в комнате. Но сейчас на языке аборигенов – в тему фильм.

Так! Надо отметить приезд и порадовать хозяев.

Звоночек в дверь.

Пора. Появился и сюжет, доработаю…

Первыми вошли в комнату и подошли к столу хозяева. И та-дам – сразу заметили мой вклад и как-то опешили.

Новогодние чудеса, что вы хотите?

Гости тоже подошли, четверо взрослых и школьник: румяные с морозца и некоторые от спиртного, радостные такие, расцелованные.

– Как я люблю все эти розыгрыши и новогодние загадки. С детства! – худенькая молодящаяся дамочка захлопала в ладоши. – Вот не ждала от вас таких серьезных и рассудительных. Но как же это мило, сейчас-сейчас. Никитушка, помогай бабушке отгадывать.

– Так: «Ж», «Н», «ЗР», а здесь: «И», «П» на блюдах, – ее спутник, высокий лысеющий мужчина за пятьдесят ненадолго напрягся. – «Ж» икрой на оливье – это Жигулевск. Вы оба оттуда. Угадал букву?

– «Ж» – Жэня! Пацешны вы чалавек.

– Да у вас еще и гирлянда на белорусском говорит! Или это ёлка? – изумилась строгого вида дама в длинном, в пол, кримплене. – Добры дзень, ёлка. Я ж з Гомеля. Вы такие дизайнерские, оказывается.

– I табе не хвараць. А мы вiцебскiя.

– Батюшки! Интерактивная. Где брал, Михалыч?

Спутник кримпленовой – бородач в роговых очках и свитере домашней вязки, безапелляционно заявил:

– Поскольку хозяин дома Женя из Жигулевска и трудится в финансовой сфере, то-о-о хе-хе, – бородач оживился, – «П» майонезом по индейке – это премия. А «ЗР» горошком по холодцу, получается, зарплата. Зарплата? Хоп? Хоп!

Хозяева продолжали стоять в ступоре, на всё кивая головами и на пару наглаживая Никитку по курчавой голове.

– Зэ эр – это Зур-р-рбаган! – в восторге от собственной проницательности отчитался наглаженный Никитка, широко раскрытые глаза полыхнули детским, неистово-радостным. – Зурб, зурбец, зурбыршмыг!

– Или Зыряна Раифовна Кыц – начальница Евгения Михайловича? – рассудительно усомнилась кримпленовая, протирая очки. – Какие хорошие, крепкие загадки.

Терпеть это не было никаких сил. Раздвинул ёлочкины ветки и мишуру, оттолкнулся от стеклянного кролика и запрыгнул на гирлянду. Покачался немного, чтобы успокоить нервы. Они ничего не понимают, нужно на их языке для конструктивного диалога.

– Дорогие петербуржцы!

– Женечка, что это? А-а-а...

– Не ёлка это, не гирлянда! Матулi родныя, а-а-а!

– Полундра! Жорка, в коридоре огнетушитель! И шампуры!

– И распятие!

– Народ, народ, охолонитесь. Послушайте, какой кыц, какая еще бухгалтерия?! «П» – это же Павлик, дорогие мои, Павлик не смог улететь! Вы еще Наденьку обзовите налоговой. Наденьку! – в этом месте я всхлипнул.

Но быстро утешился. Жизнь – это праздник и большое приключение.

– Отч отэ?!

Явление Кузей народу всегда было процессом трогательным и душещипательным.

– Теперь, любезные хозяева, я с вами! Недолго, лет десять-двадцать. Не возражаете, по глазам вижу. Будем, дорогие мои!

Шторм

Утро субботы облачное, ветреное. Иду по подвесному мосту, смотрю под ноги, стараюсь выдерживать дистанцию в пешеходном потоке, устремившемся в сторону рынка, вокзала и вообще центра нашего городского района. Здесь, на мосту, периодически ремонтируют покрытие – меняют изношенные доски, следует быть осторожным. Угрозы провалиться в реку нет, но вот травмироваться, потерять туфлю, которая красиво плюхнется в воду с семиметровой высоты – запросто.

Впереди шли трое: рослый, коротко стриженный блондин и две женщины по бокам. Судя по очертаниям и разговору, его жена и дочь. Два пустых рюкзачка за плечами и большая сумка в руке жены говорили о планах: идут на рынок затариваться. Я пристроился за ними. Блондин, как почувствовал мой интерес, повернул голову, показал профиль.

Витька.

Мы прошли еще метров двадцать и завернули к лестнице – спуску с моста на набережную. Это точно он, тот самый парень из моего подросткового прошлого.

Уже на набережной блондин снова повернулся, теперь всем корпусом, кивнул:

– Привет!

Вот неудобно, аккуратнее нужно впериваться в чужие спины.

– Здравствуй, Вить! Рад видеть тебя, семью.

– Да и я тебя!

Первые слова друг другу. Потому что раньше всё как-то не возникало повода.

Да и кто я был для него?

Один из пары десятков пацанов с того пляжа. Но, видимо, примелькался и записался где-то на подкорке. И сейчас вот узнан, что даже приятно, ведь столько лет прошло.

«Этот человек – частица твоего личностного микрокосма», – мог сказать знакомый психолог после беседы.

Всё так: Витька неразрывно связан не только с юностью – светлой и счастливой его частью – летними каникулами. Но и с драматическим событием, которое я наблюдал, – поединком со стихией во имя чужой жизни.

Витька два сезона работал матросом-спасателем на нашем пляже. Лет двадцать ему было или чуть больше. Наверное, после армии не зацепился еще за лучшую работу или учебу. На плече тату – якорь в обрамлении цепи и цифр. Из флотских? Запомнить имя было несложно. «Виктор! Подойди к лодочной станции», – периодически взывал начальник пляжа громким усталым голосом или через систему оповещения.

«Витя, В-и-ить, ну покатай нас, меня… на лодочке», – значительно тише и в разы нежнее, нежели руководство, обращались молоденькие курортницы.

Спортивный, загорелый и, наверное, любвеобильный, державшийся с девицами несколько отстраненно, он привлекал их, как цветущая орхидея нектарниц. И девицы как-то не испытывали особенной ревности и чувства конкуренции, а возможно, просто оттачивали искусство кокетства и обольщения на замечательном красавце, меняясь в зависимости от сроков своих путевок, старались не упускать его из вида.

Витька в смене на спас-вышке, под вышкой красотка на шезлонге. Он собирает на пляже мусор в мешки или оттаскивает лежаки при угрозе увеличения балльности – тут же добровольные помощницы вертятся. Уставший матрос-спасатель заскочит в бар, где частенько крутилась всё еще популярная «Как глубока твоя любовь?», – так очередь есть кому занять. Ворчал, недолюбливал его начальник пляжа, по крайней мере, так казалось мне, юному и не знавшему жизни.

Пустышкой, прохиндеем или просто работягой на подхвате Витька, однако, не был. Я не знал, что было до и после, сколько спас-эпизодов провел этот человек, и видел Витьку в деле лишь раз. В середине того далекого знойного августа. И воочию убедился – нежирную зарплату матроса-спасателя парень получал не зря.

Случается, море устраивает сюрпризы, ни с того ни с сего прогоняя по своей поверхности серию больших волн. Если такие волны заставали пловца в море, то еще ничего, плавать умеешь, есть дух и какой-то опыт – выкарабкаешься. Покатает на огромных валах и отпустит – будет что вспомнить.

А вот невнимательным людям в зоне прибоя, прежде всего слабым и неопытным, проблемы обеспечены. Именно поэтому местные, да и тертые приезжие постоянно следят за детьми при, казалось бы, штиле и мелкоте. И, находясь на мелководье, имеют привычку оглядываться и мониторить море – это где-то уже на уровне рефлексов.

В тот день тройка пятибалльных волн возникла внезапно. Высокие, широкие по фронту, несущиеся…

Какого Нептуньего рожна?

Их быстрое скольжение еще в отдалении не осталось незамеченным: родители кричали своим чадам, те выскакивали на берег. Кого-то из малышей выхватили взрослые и бегом от уреза воды. Все, кто не мог быстро выйти на берег, рванули на глубину, навстречу волнам. И чем ближе люди находились к берегу, тем быстрее они спешили. Но не все сориентировались.

Одна девушка зазевалась и оказалась в полосе прибоя лицом к лицу с четырехметровым триплетом. Ей кричали, жестикулировали. Увидев угрозу, она поняла, рванулась навстречу волнам. Поздно и неумело. Стена воды ударила, опрокинула, накрыла ее. Голова вскоре показалась на поверхности, уже чуть в стороне, – девушка держалась на воде, попыталась выйти на берег.

Но, увы, характер моря на прибрежном мелководье изменился. Куда девалась тишина и благодать, лазурная чистота воды? Сейчас здесь рокот волн и громкий шелест гравия. Могло обойтись, но не обошлось, на сцену вышла болтанка: образовалась пенистая, грязная, бурлящая полоса серо-коричневого цвета шириной больше десяти метров. Преодолеть ее непросто: сильное обратное течение, изменяя рельеф галечного дна, затягивает назад в море, забирая на сопротивление силы.

Девушка опять рванула в море переждать и отдышаться.

Ведь это временный сбой, и спокойствие должно вот-вот восстановиться?

Она энергично плыла, но на самом деле оставалась всё там же, море удерживало ее в болтанке. Да, у воды стояли люди, кто-то и по щиколотку в воде, но никто не рвался ей помочь. Прошла еще минута, стихия не успокоилась, появлялись всё новые волны, они подпитывали болтанку.

Тогда и возник Витька с напарником:

«Страхуй на берегу!»

И он с разбегу залетел в шторм. Сколько длилась борьба за выживание уже не только девушки, но и самого спасателя, сказать сложно, время относительно. Спасатель приблизился к тонувшей, уже почти израсходовавшей силы девчонке. Сейчас показывалась голова из воды, лишь бы выхватить воздуха для вдоха. Витька достал ее, теперь их головы мелькали уже вместе в декорациях грохочущих волн, шелеста движущихся камней и завывания невесть откуда взявшегося шквального ветра.

На мачте у пирса и лодочной станции подняли черный шар: запрет заходить в море. Не молчала и система пляжного оповещения: «Всем выйти на берег! Купание запрещено!» Витькины коллеги – спасатели, на своих территориях носились у воды: наблюдали находившихся в море, удерживали иной раз и крепким словцом местных тореро на берегу – немногих дерзких, кто решался бросить вызов стихии ради проверки своих сил и навыков. И как без этого – жажды покрасоваться перед подругой и себе подобными – тот еще профсоюз, в котором позже и недолго состоял и я. Тореро, будучи даже незнакомцами, следуют правилам: держаться рядом, но не слишком; жестами демонстрировать свое состояние и радость от фарта покорения «быка» – только профи, никаких перегретых и бухающих.

Сейчас несколько непримиримых волком смотрели на спасателей, мечтая о диком пляже и настоящей вольной корриде. Корриде, которая упокоила немало наглецов, зачастую так и не вернув тела.

Витька и девушка всё еще болтались в море. Страхующий спасатель с кругом на веревке в руках и подошедший начальник пляжа нервно ходили вдоль берега. Здесь уже и медсестра с чемоданчиком подоспела и носилки.

Волны с паузами на болтанку не прекращались. Но вдруг пропавший было из виду Витька восстал совсем близко в грязно-белых пенистых бурунах, держал на руках безвольно повисшее тело, еле-еле стоял по пояс в воде и уже съезжал назад в жерло ревущей бездны. Люди не двужильные, и драматический финал на самом деле не такой уж и редкий – гибель спасателя и спасаемого в шторм – не за горами.

На берегу заорали, сразу несколько мужчин кинулись навстречу. Море сопротивлялось: серо-коричневая масса тормозила и толкала бежавших, но они сблизились. Напарник принял девушку, двое мужчин под руки выволакивали Витьку: синяя выгоревшая повязка спасателя болталась на кисти, колени и бок кровоточили, побился о камни. Напарнику с ношей непросто, стихия упорствовала. Но парень был силен и свеж и справлялся с болтанкой и текущим зыбучим переувлажненным песком. И его уже тоже встречали. Последние метры матрос с ношей преодолел уверенным бегом под одобрительные крики. Руки, голова девушки безжизненно свисали, длинные волосы спутанной мокрой паклей болтались в такт бега спасателя.

Закончилось. Победа, все живы? Хотелось верить.

Девушка жива, в тени большого зонта ее уже приводили в чувство. Витька же дошел до подпорной стенки и плюхнулся набок, закрыв лицо руками. Все возились с пострадавшей, и сейчас на короткое время он остался совершенно один. Но вскоре товарищи – загорелые сильные мужики, как в кино про Малибу, двинулись к герою дня, затихшему на песке.

Море еще немного поиграло в бурю и успокоилось. И вскоре уже нарезало новые уступы на вылизанной большими волнами галечной равнине. Вернулись и одиночные пловцы, пережидавшие пятибалльное на глубине.

Витька в круговерти жизни переместился куда-то в другое место, после того летнего сезона мы больше не встречались.

И вот сейчас стоит передо мною: взрослый, остепенившийся, в окружении двойной красоты. Похоже, счастливый.

Светофор замигал, автомат давал совсем немного времени на переход, не стоило задерживаться.

«Хороший у вас папка, надежный. Держитесь его крепче, вытащит», – мелькнула мысль, но я промолчал.

– Ладно, мне пора. Всех благ!

Развернувшись, я пошел через дорогу по своим делам с легким сердцем, улыбкой и полузабытым куплетом на губах.

Как глубока твоя любовь,

Как глубока твоя любовь?

Я хочу это узнать,

Ведь мы живем в дурацком мире,

Мешающем нам.

(Bee Gees: «How deep is your love»

Край Земли

Они были маленькими, юркими и разноцветными. Чуфырлиус мог часами наблюдать, всякий раз открывая в поведении глумзов что-то новое и весьма необычное. Но сегодня времени было бесконечно мало, он нехотя изменил обычную плотность на бета-меандровую. Пора возвращаться домой в огромную багряную полость и ойлик (да-да это был обычный маленький ойлик), двинулся в путь по Пятой скоростной базальтовой жиле. Поворот, еще поворот, ох-х как классно он сегодня растекся на виражах. Песчаниковый поворот, и вот он уже и у большого доломитового вкрапления, а отсюда до дома, уютной седьмой подполости Третьего горизонта, совсем немного.

Прошло всего лишь каких-то полсотни лет, как глава клана Черных ойликов, Мудрый Нумекс, разрешил Чуфырлиусу одному кататься на скоростных жилах, а не только в пористых слоях.

– Ты ж еще слишком жиденький, сынок, – журчал он, – подожди, какие твои столетия, наберись вот органики для начала.

– Я подожду, ага, – вспенился малыш.

Чуфырлиус был славным прослойчиком, всеми любимым в клане.

«Климат этого столетия будет переменчивым: давление магмы – повышенное, температура ядра 23-34 статуса», – поведал Нумекс всему клану согласно «Суточного графика насыщения и общения».

Впрочем, в этом не было никакой необходимости, этого же невозможно не знать и не чувствовать. Но таков обычай и этика клана – это один из Законов Великой Плотности и Расслоения Жизни. Согласно же плану развития самих ойликов, они с нарождения должны перемещаться в толщах недр, активно впитывая информацию и густея, и наливаясь энергией и разумом (но ни в коем случае только лишь одной плотной субстанцией!) таким образом.

Настроение сегодня, впрочем, как и всегда, у прослойчика было хорошее. Ведь совсем недавно он с другими малышами, которым перевалило за тысячу лет, совершил путешествие наверх – выше Второго Нулевого горизонта. Впервые они поднялись почти к самому краю Земли в Корнесферу. И там юные ойлики рода почувствовали всеми структурками буйство невиданной здешней жизни. Ученики под контролем старших потерлись о дремлющих блестящих личинок насекомых, покатались на огромных разнообразных червях, стремительно проносящихся по своим червячьим делам. И еще корни, корни всех видов и размеров, вот где можно было поотвисать и порезвиться от души.

«Осторожно, берегитесь медведок! Они могут выпить вас! По ошибке, конечно. Тут всегда нужно быть начеку и посматривать по сторонам!» – журчали без устали наставники, демонстрируя бездонную гудронность.

Чуфырлиус задумался, взвешивая, осмысливая и переживая увиденное-прощупанное вновь и вновь.

Но тут произошло сейсмо-неожиданное. До того лишь незначительно досаждавший шум и вибрации стремительно прорвались вниз, где-то справа и совсем близко к Песчаниковой долине.

«Всем! Всем! Всем! Уходим из Песчаниковой долины! Вторжение неизвестного происхождения из Корнесферы!» – пронесся сигнал всезнающих Нумекса и Брэндикса.

– Они, наверное, сейчас такие вдумчивые и совершенно фиолетовые! Истинный настой разумов, – шепнул Чуфырлиусу приятель Ойоло.

«Принято, растекаемся!» – разлились многоголосьем ответы ойликов.

И очередное Великое утекание началось. Прослойчики покинули родные места, дорогие и обжитые кланом полости и Черные озёра, знакомые перекаты детства. Не все успели забрать с собой даже любимых глумзов, нужно было спешить…

***

– Да! Да! Да, старина, мы сделали это! Иди радируй в контору: «На пятнадцатом горизонте есть нефть!» – старший бурильщик разведывательной платформы Николай Кириллович Гмыза улыбался, вытирая ветошкой лицо и бороду, подпрыгивая.

– Сегодня мы ньюс-мэйкеры компании! Премия светит, и этот свет я вижу прямо сейчас и оттуда! – продолжил упиваться восторгом бурильщик, тыкая пальцем вниз.

– Хо-хо-эге-гей!

Проживая жизнь в совсем иных физических условиях по ту сторону Края Земли, превозмогая совсем чуждые ойликам нагрузки: мошкару, усталость и желание немного выпить, трое белых (в основном) мужчин в возрасте от двадцати двух до пятидесяти лет из клана «Нефтяники» наконец-то добились желаемого результата.

– Завожу рацию, шеф, – Веня Наливайко, известный на вахте как Черный Вентиль, заливался смехом. – Отменный жирный ойл!

Отплясывая своеобразную лезгинку тяжёлыми ботами на скользкой металлической площадке в окружении тучи гнуса и мошкары, он вторил Гмызе:

– Мы спасем этот Мир, Коля!

– О да! Чтоб нам провалиться!

– Сегодня ведь можно, шеф? – Наливайко подмигнул третьему – худенькому очкастому практиканту из Сургута.

– Сегодня можно, сегодня наш день!

– Вишь, наставник твой разрешает.

И лишь серая туча назойливой кровожадной мошкары да недельный моросящий дождь на фоне унылой лесотундры немного портили простое человеческое счастье.

«После пяти часов тяжёлой и напряженной работы международного экипажа, космический пилотируемый модуль всё же пристыковался…» – неслась по урочищу сводка новостей из кабины их старенького и порядком проржавевшего вездехода.

– И чего им всем вверху там надь? На Земле-то сколько, парни, неоткрытого? Да тут еще копать и копать…

* Долго висело на сайте нефтяников по их просьбе.

Фрида

В соавторстве со Львом Сиело

– Том, до конца вахты еще полчаса, а ты челюсть от зевоты сворачиваешь. Давай лучше поговорим.

– И-и-э-эх…Ты же знаешь, что меня на рассвете всегда в сон тянет. Ну, давай поговорим. Я тут вот о чём подумал – новичков на корабле нет, и это хорошо. Согласен, Ларри?

– Обоснуй.

– Посвящать некого, а значит, праздник Нептуна не будем устраивать.

– А, ты об этом… Ну и скучный ты тип. Веселья и так не слишком много в нашей жизни.

– Вам весело, а мне надоело при прохождении экватора русалок изображать только потому, что я безбородый. Ну какая из меня русалка?

– Хреновая, если честно. Но роли давно распределены. Тебе ли не знать?

– Несправедливо. На этом корабле только мне да капитану, похоже, на этот праздник наплевать.

– Не гневи морского бога, Том. А не то импотентом станешь или еще хуже, альбатрос на голову нагадит. И потом, это какое-никакое, а развлечение.

– Зато в порт раньше пришли бы…

– Размечтался. Забыл, что капитан в этих широтах всегда крюк делает?

– Чёрт, и это тоже! Мы же лишние сутки впустую в море болтаемся! Сверка данных и координат, забор образцов – странно. Но кто мы такие, чтобы?..

– Успокойся, Том. Давай лучше рыбки половим, пока все спят. Видишь, тунец летучую рыбу гонит? Опускаю платформу поближе к воде, занимаемся. И давай-ка сеть забросим, а улов Вилли на камбуз отнесем.

– Тысяча чертей, ну прямо в голову, полфунта с крыльями… Опять в голову! Да что же это такое?!

– Всё потому, что ты неправильный моряк, Том. Рыба это видит и стремится поправить…

– Поговори еще. Помогай выбирать сеть, что-то туговато пошло!

– Ого! Матерь Божья! Что это?!

– Во всяком случае, не Матерь Божья…

– Да тяни же, тяни, олух! Что руки опустил?!

– У нее рыбий хвост! И сиськи! Чешуйчатые! Ларри, тысяча чертей, я не могу в это поверить! Я боюсь!

– Дурак ты. Г-хм, а она красотка... Именно так я их себе и представлял… Только татуировка на плече у нашего хромого Джона похвостистей будет. Скажи, а?

– Русалка! Шкентель мне в задницу, да, русалка! Она царапается! Ты только посмотри на эти глазищи! О Боже! Что делать? Я мигом в рубку… я команду подниму!

– Может, веслом ее приложить, чтобы не шипела так, а, Томми?

– Отставить, матросы! Ни шага и ни звука. Ясно?

– Капитан? Посмотрите, но это же…

– По-моему, давненько на корабле не было несчастных случаев. И если кто-нибудь из вас…

– Мы всё поняли, кэп! Опустите пистолет.

– Ты сообразительный парень, Ларри. А ты, Том?

– Я… я тоже, это… сообразительный.

– Тогда… разрешите представить вам мою супругу Фриду. И, пожалуйста, помогите ей выбраться из сети. Поживее. Аккуратнее, черти! И верните в море!

– Ч-чёрт, она меня укусила! Ай-ай!

– Два раза не повторяю…

– Уже сделано, сэр!

– Вам, наверное, интересно знать, что здесь происходит?

– Ну, не совсем чтобы…

– Фрида… Она утонула двадцать лет назад во время церемонии празднования Дня Нептуна. Напились, расслабились и… Не надо было тогда ее слушать и в рейс брать. Но я был молод и не шибко верил в моряцкие байки, что-то вроде женщины на корабле – к несчастью. Но оказалось, что так и есть. С одним небольшим но, к ее собственному несчастью… Потом выяснилось, что квадрат этот пользуется сомнительной славой, что и пропадают здесь, и звери всякие невиданные всплывают. В общем, в этих водах и жена моя Фрида – русалка. Усмешка судеб.

– Сэр, вы сказали, двадцать лет назад? Но ей на вид не больше двадцати пяти!

– И будет столько же. Ждет меня… А теперь проваливайте! Я один здесь останусь до утра.

– Ларри, я пойду напьюсь. Я хочу забыть всё это…

– Ты это… рыбу на камбуз прихвати. А забыть, боюсь, не получится. Ее портрет висит в каюте капитана. Хотя я и не узнаю этих черт, да и не рассматривал ту миниатюру никогда…

Эдит

Эдит отпросилась на пару минут, надо же, кто-то позвонил и вызвал в фойе. И сейчас она, рассчитывая, что её провожают взглядом, немного виляя бёдрами, удалялась. На ходу, запрокинув голову, она слышно смеялась и жестикулировала. Белая сумочка – подружка не разлей вода, на длинном узеньком ремешке летала, как весёлый шмелик над лужайкой клевера: тоже участвовала в мини-перформансе. Действительно, подружки.

Олег и провожал, развернувшись корпусом в ту сторону, и мысленно аплодировал. Глаза лучились, улыбка, казалось, вообще поселилась на лице; природа сама вершила пластику, и одни мимические морщины начинали вытеснять прошлые, устоявшиеся. Его не очень-то узнавала и родня, с изумлением всматриваясь в «кружки», в которых последнее время их сын и племянник больше не был один.

Три недели в Будапеште, и всё это время они провели, не расставаясь, точнее, не расплетаясь: две безумные сорокалетние белочки, нашедшие, наконец, свой заветный жёлудь. Ресторанчики, замки, выставки, экскурсии и купальни. Смех, сюрпризы, обоюдное дразнение и кокетство, вкусные авансы, долгие разговоры по душам, фотографирование, номера отеля.

Дни и ночи!

И онлайн-знакомство с родственниками. Это уже не просто Будапештский роман.

Мелькнувшая тень озадачила мужчину. За столиком на месте Эдит сидела другая. Не расслабленно, откинувшись на спинку стула, как до этого Эдит.

Нет.

Она очень подходила под антураж времени и места, по-своему хороша, в руке телефон, как всегда, сосредоточена.

Медленно положила свою руку поверх его. Ещё до этого момента гостья оказалась узнана, но и не сразу понята. Как это часто случается…

Олегу было шесть – на пляже по пути в кафетерий мальчик впереди увидел длинную, метров в двадцать, пёструю ленту, нет, вереницу сходных предметов.

Боясь не потерять, покрепче сжал в кулаке денюжку. Вприпрыжку, приблизился.

Это обувь.

Зачем-то выстроенная вдоль бетонной стеночки волноломного ограждения каблуками туфель и босоножек, задниками шлёпанцев к стенке…

И вокруг никого посреди летнего солнечного дня. Сосны и пальмы, зонтики и шезлонги, ласковый шум прибоя. И ни одной живой души: пугающе в декорациях света и радости.

У детей такое случается – наступить, увидеть, провалиться туда, куда не следует… И детям иногда подобная вольность прощается.

Чуть позже – любопытство, сгубившее многих. Он, озираясь, всё-таки приблизился: мальчик. Обувь – очень разная, взрослая и детская, парная, явно побывавшая в море.

Мелькнула тень, повернув голову, Олежка увидел силуэт, что сидел на корточках с краю перед странным рядом.

Женщина тоже повернулась, кивнула.

– Что это, тётенька?

Та подняла одну из женских туфелек, жестом намекнула: приложи к уху.

Олег подошёл, прислушался: от туфельки пахло влажным прелым песком и морской солью, да из неё и высыпалось немного песка и мелких ракушек, вылетела мушка.

Там сначала говорили довольно спокойно и о незнакомом: «Борт разгерметизирован, высота падает», а затем вдруг очень громко, раньше Олежка никогда не слышал подобных интонаций: «Вадик, Катюа, прощамтекхтте… Мы-ы а-у-а!»

А затем сотни голосов – они в основном выкрикивали имена или «мама» – вместе с грохотом и свистом сплелись в нечто ужасающее и тогда непонятое. Это длилось достаточно долго – с минуту. Мальчик всё вслушивался, не в силах оторваться.

И затем глухой удар. И всё замерло, стихло.

«Иди. Есть время. Тебе ещё жить и расти. И встретить настоящую любовь», – у тётеньки получилось сказать это, не раскрывая рта.

И ещё её бесхитростная, бездонная улыбка: мама, обе любящие бабушки и воспитательница Светлана Кирилловна никогда не смотрели на него так…

И Олежка улыбнулся, и сразу успокоился. И вернулся на дорожку с отдыхающими, людским гомоном, криком чаек, цоканьем белок на соснах. И так и не рассказал никому, быстро, благополучно, по-детски забыл этот поход за морожкой (эскимо, которое он купил через пятнадцать минут), да и сам день.

– Я выполнил программу? Встретил? Всё?..

Она пожала плечами, кивнула.

«Да. К чему дальнейшее разочарование и боль? Дело не в… – гостья кивнула в сторону фойе. – Дождёшься её. Пойдём…», – опять промолчала она.

Эта улыбка становилась всё мягче, человечнее, а хватка за руку всё плотнее. Олег всем существом чувствовал мощь. Во всё расширяющихся глазах милосердная бездна шептала: «Держись, пора!»

За спиной гостьи грохот, скрежет: грузовик пробил отбойник у кафе на улице Фортуна, уже заваливаясь набок, сметая всё на своём пути, нёсся сюда.

Всё так быстро!

Вариантов подскочить, избежать нет. И на пути этой разящей массы, людей тоже нет. Кроме их крайнего столика…

Спасибо, что увела её!

– Эди-и-ит!