Вдогонку за солнцем

Вторая кожа

Рассматриваю старый снимок. На фото я и Манька. Мне шесть лет. Последняя поездка в Мосолово. На следующий год дедушка с бабушкой переедут в Белоруссию, где останутся навсегда. Благодаря фотографии и дедовой гимнастёрке, хранящейся в шкафу, помню тот день.

Рано на заре дедушка разбудил меня. От него пахло костром, от рук – свежескошенной травой и ещё чем-то терпким. Незнакомым. Сухой, будто старый осиновый прут, он смешно смотрелся в огромных резиновых сапогах, пожелтевшей гимнастёрке и соломенной шляпе на лямке:

– Внучка, я на рыбалку, пойдёшь червей копать?

– Пойду, а возьмёшь потом с собой?

– В этот раз на лодке далеко поплыву, а ты мала ещё. Рыбалка на воде для терпеливых и смелых.

Я суетливо оделась, впихивая сонное тело в колготки, которые путались. Если соберу червей для рыбалки, дедушка обязательно потом выдаст огромную жестяную банку из-под огурцов, нальет в неё керосин и разрешит собирать колорадских жуков. Усердно копая рыхлую тёплую землю вдоль забора детской лопаткой, достаю одного за другим извивающихся земляных жителей. Дед доволен, но прячет улыбку под полями шляпы.

– Дедуль, почему ты ходишь всё время в этой старой кофте? Пусть баб Аня тебе другую даст, – я поправила съехавшую косынку и сдула волосинку с глаз.

– Эту что ль? – дед Лёня дотронулся до выцветшей гимнастёрки, прижав руку к груди. – А это моя кожа. На ней пыль военных дорог. Пот, кровь друзей. Понимаешь? Это не кофта, а гимнастёрка, память о товарище боевом, спасшем меня. Как я сниму вторую кожу?

– А я читала в детской энциклопедии, что змея кожу снимает. Ты как змея не можешь сменить её? Почему у меня такой гимнастёрки нет?

Дедушка задумался, посмотрел на большие командирские часы, шумно выдохнул:

– Когда поймёшь, почему, расскажешь своим внукам.

– Потому что я не терпеливая трусиха, да? – почему-то мне стало обидно, что не заслужила вторую волшебную кожу.

Дедушка молча забрал у меня банку полную червяков:

– Дело было в разведке. Мы нарвались на засаду врагов с моими товарищами. Несколько сразу упали под пулемётной очередью. А друг, земляк, закрыл меня собой. Так между лопаток остался шрам, как звёздочка. От его награды. Друг только ее получил и отказывался снимать, хотя нельзя на важные задания было ходить с орденами. Правило такое. Осколок прошёл сквозь него, угодил в этот самый кусок металла. Вроде железка. Расплющилась она. Приняла пулю. Друг погиб. А я, видишь, в той самой гимнастёрке. Целёхонек, – смахнул слезу украдкой. Но я все равно заметила, как сильный дед Лёня плачет. Он повернулся нехотя спиной и показал пятиконечную дыру на спине. – Ну, беги, только за забор ни-ни, а то Федька в этот раз точно догонит, – и он пошагал по деревенской дороге, гремя ведром и снастями.

⠀ Я тут же забыла дедушкину историю. Спотыкаясь, припустила к дому. Бабушка, в цветастом халате и длинном холщовом переднике, громко звала курей по именам, бросая из кадки птицам зерно. Стоял птичий галдеж. Проскочила мимо зарослей любимых бабулиных сиреневых люпинов, с меня ростом, к забору за домом. Отогнула дощечку и вырвалась на волю.

Там меня уже ждала Манька. Козочка восторженно подпрыгнула при виде меня, что-то проблеяла и ткнулась лбом в руку. Мы поскакали по ромашковому полю к орешнику возле ручья. Манька грызла ветки лещины и придерживала, пока я срываю лесные орехи и складываю в подол вельветового платья. Мы с козой были увлечены обществом друг друга. И даже не заметили, как на нас из-за кустов вылетел с выпученными глазами бородатый и лохматый Федька. Я не успела даже испугаться, как оказалась между двумя рогами бешеного козла. Отметина над глазом красуется напоминанием. Манька кусала его за хвост и била копытами. Федька скинул меня, мерзко хохотнул, махнул копытами и с разбегу бросился на Маньку. Я переживала, что сварливый бородач затопчет маленькую Манюню. Но ещё больше испугалась, что проткнёт рогами живот. И я умру, как дедушкин товарищ. В груди раздулся шар страха, вот-вот готовый лопнуть опустился ниже. Затряслись ноги, захотелось писать. Я сиганула прочь. Манька же убежит, думала, перепрыгивая через канавы. Упала. Оглянулась. Встала.

Федька снова брал разбег, опустив кудлатую голову, рванул на Маньку. Козочка жалобно звала. И я решилась… хорошо, что далеко не убежала. Стучало в висках, искрилось в глазах, казалось, будто их закрыла жёлтая пелена. В тот момент, когда Федька был совсем рядом – преградила, зажмурившись, собой путь врагу. Как дедушкин друг.

⠀ Когда открыла глаза, увидела папу с хворостиной. Он отогнал злобного Федьку. И даже успел поймать нас в кадр на фотоаппарат «Зенит». Я и Манька обнимались, словно никогда больше не увидимся. Отец приехал неожиданно, на несколько дней, не застав дома, отправился на поиски. За семейным ужином дед снял свою вторую кожу. И с увлажнившимися глазами вручил мне:

– За смелость.

Бежать, прихватив черепаху

Когда родилась средняя сестра, мой привычный мир пятилетней девочки рухнул и ударился об плинтус. Есть такой червяк, планария, который в момент опасности раздирает себя на много мелких частей. Когда угроза жизни миновала, его клетки регенерировались и червяк полз по своим делам. Моя территория была оккупирована новым человеком, который перетянул на себя все внимание, любовь, заботу родителей. Я чувствовала себя планарией, хотелось иногда размножиться и сбежать.

В тот вечер был какой-то праздник. На тесной кухоньке, где окна прятались за огромными подсолнухами на шторах, было шумно и тесно, пахло копчёностями, похмельем и маринованными помидорами. В который раз уже звенел хрусталь, голос дяди Миши становился все громче, анекдоты все пошлее. Я несколько раз попыталась забраться на колени к папе, он раздражённо выпроваживал меня в комнату, закрывая передо мной дверь. Со стекла которой с ухмылкой на меня пялился нарисованный папой волк в тельняшке и матросских широких штанах из "Ну, погоди".

После нескольких попыток привлечь внимание родителей, я тихо плакала в коридоре, обняв черепаху и жалуясь кенару Яшке на свою несчастную жизнь. В однокомнатной квартире уютнее места, чем платяной шкаф в прихожей – можно спрятаться от всех бед. Ведь в комнате маленькая сестрёнка, мама укладывала её спать, качая в колыбельке. И нежно пела ей про сон, бегающий по лавке и дрёму, по полу ползающую.

Черепаха заёрзала, стала жевать одежду, и попыталась выбраться из нарнического шифоньера. Догадалась, что Машка хочет есть. И я решилась на дерзкий побег. Знала, что пропахшие табаком папины друзья ходят с лестницы курить, а дверь не закрывают. Замотала рептилию в старую мамину кофту и рванула. В тапках и домашнем платье из фланели в ромашку вырвалась навстречу приключениям. Здесь я никому не нужна.

Воздух был окутан тайной, наполнен необычными звуками и будоражил свежестью и запахом цветущих каштанов. Выскочила из подъезда и юркнула в траву, хрустальная роса сразу намочила тапки. Но я бежала изо всех своих сил, подальше от острогов, в которых чувствовала себя заключённым. Мне нет места там, где нет любви. Неслась, не разбирая дороги, хлестали ветки по лицу. Не заметила, как оказалась в тёмном лесу. Деревья шептались заговорщицки и устрашающе тянули ко мне свои ветви, преграждая дорогу, как охранники в ряд, могучими телами.

Неожиданно непролазная лесная чаща кончилась и передо мной возникла чугунная решётка, перемежающаяся с гранитными столбами. Я легко протиснулась сквозь железные прутья. Чуть забрезжил рассвет и взору открылось странное место, длинные клумбы на каменных плитах, мощёные аллеи, молодые ели шуршат иголками и говорят о чем-то своём с о склонившимися берёзками. Мне не было страшно. Двинулась осторожно по одинокой дорожке, выпустив Машку в траву. Вдруг мелькнула горбатая тень, затем тень поменьше, стремительно приближаясь, я смогла разглядеть выцветшее латаное пальто, пуховой платок и стоптанные солдатские сапоги. Женщина приблизилась так близко, что внутри похолодело, потому что передвигалась она совершенно беззвучно. Разглядела борозды на её лице и расплавленную, выжженную кожу. Тень поменьше не удалось распознать, она была пыльным мрачным сгустком. Женщина открывала рот как рыба, выброшенная из воды на берег, звуков не было, но я слышала каждое слово:

– Иди домой, нечего тебе здесь делать, у тебя есть дом, а наш разбомбили. Оглянись, здесь тысячи и тысячи тех, кто мечтал жить, так как ты. Здесь чьи-то матери и дети. Они мечтали спать в своей кровати, а поутру смотреть в окно на дивный сад во дворе, а не через лоскуты стен, повисшие на прутьях и разруху. Мы мечтали проснуться. Я ненавижу звук сирен, они воют словно шакалы. Здесь молодые парнишки, такие как ты, они не ныли, что папа по голове не погладил. Они по шестнадцать часов стояли у станка, чтоб не останавливалось производство, они заняли место своих отцов, ушедших на фронт. Ты живёшь счастливо, над тобой мирное небо. Иди домой. Призрачные тени исчезли. А я тряслась как осиновый лист. Все картинки, рассказанные женщиной, стояли чёрно-белым изображением перед взором. Слёзы лились. Навсегда в памяти эта встреча на Пискаревском кладбище.

Я, схватив на бегу Машку, выбежала с братского блокадного погоста и заблудилась. Когда отец нашёл меня и обнял, мой мир снова стал цветным. Большой, сильный папа плакал. Теребил меня, прижимал и что-то бормотал. Но я знала теперь – меня любят. Искали сбежавшую с черепахой всю ночь. Нашли. После того случая все домашние посиделки начинались с выступления главной артистки в нашей семье: я пела, читала стихи, показывала представления собственного сочинения. Алкоголь на столе исчез, и все чаще бывала за столом с гостями.

Автограф на память

Папа подозвал, нарочито строго сообщил:

– Дочь, ты сегодня за главную! Знаешь, что это значит?

– Не хочу быть главной, – захныкала, зная, как действуют на отца мои слёзы, надула губы.

– Твоей маме нужна помощь в больнице.

Я испугалась. Родители никогда не оставляли нас одних.

– Вы представьте, что в лесу, в палатке, сделайте дом из стульев. Возьмите туда мой приёмник, сегодня можно. И никому не открывайте дверь, даже если будут кричать "караул". Я даже оставлю телевизор включённым, скоро мультики, тихонько сидите пока меня не будет.

Мне семь лет, сестре уже почти три. Та еще банда, только оставь без присмотра. Но меня назначили главной, значит, шалостей не будет. Еле слышно по экрану чёрно-белого телевизора бежала антилопа, отбрасывая копытами монеты. Мы с сестрой сидели, прижавшись друг к другу, под столом. В нашем надёжном шалаше, защищающим от всех ужасов взрослого мира.

Когда раздался первый раскат грома, словно выстрел гаубицы, совсем рядом, дрогнули стекла в деревянных рамах. Грохот нарастал ближе и ближе. Голубые, синие, лимонные, фиолетовые молнии бросал невидимый небесный иллюзионист. Завораживающее файер-шоу отвлекло нас от мультика и мы, разинув рот, наблюдали природное представление из-за одеяльного полога.

Страх инстинктивно заставил нас не шевелиться. Вдруг резкий порыв ветра распахнул форточку, дёрнул на себя штору и резко надул плотную гардину как парус. В воздухе заискрилось, засверкало, и из окна на нас выползла космическая субстанция в виде дуги, извивающейся как змея в ловушке. Каждое движение в сторону меняло ее цвет и форму. Дуга-змея, реагируя на тепло и шевеление, метнулась в нашу сторону. Она трансформировалась в сферический шар, похожий на множество бенгальских горящих огней в круге. Красно-жёлтый ужас парализовал моё дыхание. Сестра тихо плакала и тряслась.

Папа вернулся за важными документами. Открыл дверь в комнату, на вибрации воздуха шаровая молния исполинским броском атаковала отца. Он успел заскочить внутрь и прикрыть дверь. Застыл. Выждав, когда шар метнулся к телевизору, подзарядился, заискрил жёлтым. Из розетки раздался выстрел, повалил едкий дым.

Папа закричал:

– Вы останетесь живы, если сможете сидеть неподвижно. Замрите! – отец по-военному строго приказал нам.

В этот момент шар, словно одушевлённый, учуяв дым, поводил красным жалом и снова метнулся к искрящейся розетке, видоизменился в павлиний сине-зелёный хвост, махнул им, оставив дымчатый след и исчез.

Папа стремительно закрыл окно и расплакался. Заставил снять все шерстяные, проводящие электричество вещи и перенёс нас с сестрой на кухню.

Шаровая молния местами покусала обои, мебель, оставив свой автограф на долгую память.

Ромашковая мечта

Я пыталась вскарабкаться на стог сена, изо всех сил работая ногами, утопая в подгнивших колосьях после дождей. «Танька с Наташкой придут, я из соломы как выпрыгну, вот напугаются». А доверху ещё ползти и ползти, и альпинистских приспособлений для «сенолазов» ещё не выдумали. Шуршала и впивалась в ноги и руки колючая солома будто проволока. Услышала голоса близняшек Петровых. Только успела вытянуть голову как удивлённый суслик – утроба соломенная поглотила меня. ⠀Подружки присели возле снопа, лузгая семечки и обсуждая новые сандалии, без пятки. А я не дышала. Муравьи кусались, ссадины чесались.

– Вот Алька обзавидуется!

– Ага! ⠀

И тут я высунула голову из сухой травы, и гордо заявила:

– А мне бабушка уже купила, ещё лучше, с ромашками и посредине бусики. ⠀

Сёстры переглянулись, поджав губы. А мне так обидно стало: цирковой номер не удался, да и сандалии такие я только во сне видела. Рванула к бабуле. Так и так, со злости соврала. Бабушка провела тёплой ладонью по волосам: – Обманывать не хорошо, придётся заработать на обновку. У меня пенсия через месяц. Иди, набери клевера, и сдай в аптеку. Денежку дадут. А я добавлю. Но клевер нужен только красный. Без листиков. И о-о-очень много, ох, не справишься! – бабуля прищурилась лисицей.

– Ха, справлюсь, мне уже девять, я ж не мелкая, а много – сколько? С мой рост?

– Да-да, как раз столько, – баба Нина едва сдерживала смех. – Возьми там сетку какую в кладовке. ⠀

Я схватила вязаный сетчатый баул и сиганула в поле, где кивал на ветру лиловыми беретами клевер, перешёптываясь с невестами-ромашками. Жужжали шмели и совершали бесконечные пике стрекозы с радужными крылышками. Сетка наполнилась душистой драгоценностью с запахом мёда. Мало. Я насобирала в подол, замотала узел на жёлтом платье в горошек. Бегу, трусы сверкают. Соседки смеются на скамейке. Клевер разлетается из вязаного баула.

Аптекарша уже закрывала прилавок, когда я вывалила на дощатый пол сокровище. Запыхавшись: – Сколько дадите?

– Хм, мы клевер на сегодня уже закончили принимать. Ромашка нужна!

– Как ромашка? – слёзы хлынули полноводной рекой. ⠀

Вернулась домой. Зарылась под одеяло. Тело чесалось и гудело. К вечеру вернулась бабушка, застав меня в горячечном ознобе.

– Бабушка, я врунья, поэтому меня покусали блохи! – рыдала я.

– О-о, внучка, это не блохи, это соломенные занозы. Пусть будут тебе на память, – бабуля выключила свет и ушла, оставив на прикроватном столике ромашковый чай. Уходя, прошептала: – Выпей, заснёшь, а утром все пройдёт! ⠀

Утром и правда, все прошло. А возле кровати на пёстром плетёном коврике увидела сандалии. Почти новые. С кружевными ромашками из мулине кремового, посредине бусинки стеклярусовые из бабулиного ожерелья, без пяточки и носочка. Как мечтала. Бабушка приоткрыла скрипнувшую дверь:

– Доброе утро, внучка, теперь твоя ромашковая мечта не завянет.

Семейный секрет

Какой ваш самый большой секрет детства? Мой секрет был с папой на двоих. Никому никогда об этом не рассказывала. Потому что стыдилась папиного хобби. Представьте мужика под покровом ночи, который, вооружившись фонарём и самодельным металлоискателем, рыскает по заброшенной деревне, распугивая даже бродячих собак и призраков своим видом. Он утверждал, что на месте истлевших от старости, покосившихся деревянных скелетов домов, по соседству с советскими новостройками, жили когда-то ассирийцы, богатые ремесленники. Папа верил, что найдёт клад или что-то, что прольёт свет на историю этих мест. И находил: старое блюдо шведское, ассирийцев с обжитых мест согнали шведы и какие-то кривые керамические горшки. Однажды выкопал наконечник филигранной кузнечной работы мастера, чугунный, для фонарей. Такие висели на лавочках ремесленников при входе.

В один вечер отец решился – на раскопки мы отправились вдвоём. Мне двенадцать лет. Копали осторожно, но азартно. У папы был врождённый нюх на "те самые места". В зияющей чернотой яме с запахом перегноя и устрашающей неизвестности мы наткнулись на человеческие, отполированные червями и временем, останки. Я ужаснулась, затряслись колени. Папа запретил кому-либо рассказывать об увиденном. Аккуратно, с почтением, он закопал нарушенное нами последнее пристанище человека.

Неожиданно лопата клацнула звонко. Мы обнаружили старинную вазу. Специалисты позднее утверждали, что возможный возраст этого произведения керамического искусства шестнадцатый век. Серо-белая круглая ваза, чуть потускневшая, но сохранившая эмаль, испещрённая мелкой сеточкой еле заметных трещинок. Антикварный предмет декора украшен странными рисунками, похожими на наскальные древние изображения рыбаков. Чётко сохранился рисунок ладьи и контур человека в ней. Фоном видны очертания природы, явно, не северных краёв. На дне вазы клеймо мастера. И странные буквы, похожие на арабский алфавит. Вот такой секрет храню я с детства, – и вазу, подарок призрака из тайной могилы.

Я с тех пор не разлюбила раскопки и археологические изыскания. С удовольствием бы провела пару месяцев в исторических архивах.

Премьера

Как запою и с каждой взятой нотой уходит боль несбывшихся надежд, пламя гнева и горечь потерь с холодом одиночества. С детства на всех семейных мероприятиях я пела сольную коронную на табуретке: «Выхожу один я на дорогу». Подходящий репертуарчик для ребёнка. Но в тот Новый Год папа предупредил заранее, что придут гости, и многозначительно добавил, мол, надо бы основательно подготовиться.

Скворчал холодец в казане, благоухая чесноком и пряностями четвёртый час. Ёлка источала хвоёй предвкушение праздника. Мама крошила пятый салат, не разгибаясь, ведь в гости придёт известная актриса с семьёй. А мы с сёстрами с раннего утра репетировали по моему сценарию театральную постановку. Одноактную. Папа посоветовал мне в этот раз обойтись без песен.

Когда пробили часы полночь, все собравшиеся прокричались от души под звон бокалов, раскрасневшиеся, обнимались. Вышел Дед Мороз – борода из ваты. С мешком подарков, их функцию исполняли мячики. И сообщил, строго придерживаясь текста, что Снегурочку, внученьку любимую, украл Злодей Пи-и-и… Кощей. И праздник отменяется. Далее, по задумке "режиссёра", сестра в роли Дедули должна была стукнуть посохом, и ворвалась бы жар-птица со сказочным оперением в комнату. С вестями о Снегурке. Я, притаившись, произвела бы выстрел из хлопушки. Чудесной птице с картонными крыльями в этот момент нужно улетать, а Морозу стучать посохом из линеек, обклеенных ватой ( чем же ещё) и блёстками.

Моя первая хлопушка дала осечку. Вторая, взорвавшись, повисла на начёсе знаменитой гостьи. В этот момент у Деда Мороза при ударе оземь рассыпался волшебный посох, а сестрица – птица, вылезая из-под стола со всех сил шандарахнулась головой, упав, потеряла крыло. Жар-птица, рыдая, ползла по комнате в сторону выхода. Она же, по плану, должна была вернуться спасённой Снегуркой.

А "режиссёра" одолел такой смех, до колик и мокрых штанов, что он, то есть я – валялся в приступе Джокера на полу. У Деда Мороза отвалилась борода. Гости хлопали в восторге. Папа предложил: "Дети, может, все же, споете?".

Тётя Оля, уходя, растроганная, сказала, что это лучшая трагикомическая постановка, на которой она бывала. Да ещё и премьера!

У баро

– Дед Паша, а почему ты дома в шляпе? – старик подозвал меня поближе.

Прищурил глаз бутылочного цвета с крапинками похожими на причудливую паутину. Открытым глазом, затянутым белёсой пеленой отголосков прошлого, смотрел не мигая.

– Чай, в шляпе все моё богатство, – дед Павел прощупал осторожно жёваные временем поля фетровой сокровищницы.

Я пригляделась к затёртой валяной шерсти, похожей на замоченную луковую шелуху. И отпрыгнула, словно невидимый домовой кольнул булавкой в бок. У старика не было двух пальцев на руке.

– А, это… – дед Павел, заметив мою реакцию, спрятал увечье под замшевую жилетку. – Чай, это лошадь вредная мне объясняла, кто главный.

– Дедуль, почему ты мне чай предлагаешь, а не наливаешь? – все ещё упругие, чуть тронутые снегом, кудри-пружины начали сотрясаться вместе с телом старого цыгана.

– Ох, рассмешила старика, чай – по-нашему, дочечка, но, если бы ты была моей дочей, назвал бы тебя Чирикли, точно, Чирикли, свободная ты, как птичка, – дед Павел приобнял здоровой рукой.

– А расскажешь про шапку, она волшебная получается? – я обхватила ручонками его шею.

– Ух, ласковая ты, Чирикли, не у костра ль ты родилась, Чяури? – дед вкрадчиво шепнул на ухо сквозь мохнатые, пожелтевшие от табака, усы и прикрикнул, покосившись на дверь. – Лала-а, яв дариИк. ⠀

Маленькая пристройка, похожая на кибитку, увешанная коврами и аляпистыми шторами на окнах, заполнилась его зычным голосом. Будто песня ромал донеслась из полей, пропахших ветром, ковылём и клевером.

– Дедуль, что ты сказал? – я лисёнком вилась вокруг ног деда, покрытых зелёным колючим одеялом.

– Если в дом ромала придёт другой ромал, грех не напоить его амаро романо драборо, цыганским чайком. Усы расползлись в довольной улыбке, обнажив прокуренные зубы. ⠀

Дверь в сарайчик, грустно скрипнув, приоткрылась. Протиснулась с золочёным подносом грудастая смуглая женщина в оранжевом с блёстками платке на огромной кичке. Длинный цветастый сарафан до пят вильнул по полу как хвост жар-птицы. Мне на миг показалось, что на платье её изображены мифы и легенды древнего кочевого народа.

На стреноженный столик, подпёртый обувными коробками, опустился поднос с золотой каймой. На длинной ажурной салфетке, такие вяжет моя мама, стояли две больших кружки, хрустальная пиала, словно лодочка, доверху наполненная порезанными фруктами. Ломтики спелых яблок, груши, сливы источали на всю комнату медово-карамельный аромат южных садов. На тарелке бублики с маком. Масло на блюдце. И чашка спелой малины, я сглотнула слюну. Ягодный запах поплыл по сарайчику, от чего в нем стало уютнее. Лала, расставив чашки передо мной и дедом, вышла. Через минуту принесла чайник заварочный и, чуть склонив голову, удалилась, махнув жёлто-сиреневым хвостом жар-птицы. ⠀

Дед Паша с неожиданной проворностью подхватил увечной рукой маленький ножичек с подноса. Крутанул им так, что несколько раз финка, как называл такие ножички мой папа, исчезала в рукаве и появлялась в другой руке. С ловкостью фокусника старик накромсал мне в кружку фруктов, кинул горсть малины и залил каштанового цвета заваркой. Подвинул ближе будоражащий воображение напиток. Одним взмахом ножа разрезал бублик. От души смазал сливочным маслом половинки и вручил мне. Взвизгнув, опасная сталь пролетела коршуном мимо и вцепилась в дверной косяк клювом. Точно в глаз Брежневу на календаре.

– Дедуль, ты фокусником был?

– И фокусником тоже, Чирикли. Кем я только не был, – дед раскатисто вздохнул, словно вот-вот извергнет гром и молнии.

– Вакази пфо ша-а-апу, – я уже уплетала бублик с маслом, запивая цыганским чаем.

– Прожуй, потом говори, – цыган глянул на меня болотного цвета глазом исподлобья. Бровь расползлась кисеёй и смешно зашевелилась.

– Про шляпу расскажи! – хихикнула.

– Баро-о, простите, разговор есть, – за дверью послышались грубые мужские голоса.

–Ты настоящий барон? Это как граф? – зажала рот руками, будто узнала чужой секрет и перешла на шёпот. – А где твой дворец? Ты в сарае, чтоб не узнали, что ты барон?

– Баро, по-нашему, уважаемый человек, а гаджо – те, кто не цыгане, кличут Барон, пойдём, Чяури, покажу тебе дворец.

Старый цыган скинул верблюжье одеяло, ухватился за край стола рукой с крючковатыми пальцами. Я заметила выцветшие мозолистые руки в бороздах словно трещинах на выжженной земле. Стол напыжился, ругнулся, но выдержал. Дед Павел двинулся к плюшевому затёртому красному ковру на стене с изображением бегущей тройки. Волоча за собой пожилые кирзовые сапоги, с кнутовищем за голяшкой левого. Кряхтел, но шёл прямо.

Дойдя до расписного панно, старик отодвинул полог, и взгляду открылась зелёная, будто сказочная, лужайка. Обрамлённая изгородью и пурпурной ивой. Я ступила на мохнатый травяной плед и пальцы в сандалиях пощекотали былинки. Вдруг послышалось заливистое ржание. И ко мне иноходью, прядя навострёнными ушами и раздувая ноздри, выбрасывая высоко копыта, двинулся конь. Белый рослый красавец.

– Орлик, нашт, – и дед Паша потянулся за кнутом. – Не бойся, Чай, он с норовом, но не обидит. Ты пока чужая. Вон, мышиный горошек видишь? Угости, – цыган махнул рукой в сторону кивающих фиолетовых шапочек. Я ловко нарвала букет. И двинулась бесстрашно с протянутой рукой навстречу коню с пряным взглядом огромных байковых глаз.

Орлик втянул жадно воздух. Фыркнул. И целиком схватил мою ладонь с горошком. Сердце замерло. Я почувствовала его мягкие губы и железную хватку зубов. Они начали стискивать и перекатывать мои пальцы вместе с растениями, но не отпускали. Дед Паша зычно гаркнул, но мою тощую руку Орлик не выпустил. Следы на мизинце от первого знакомства с лошадью белой ниточкой хранят воспоминания. Я вспомнила, как в одной сказке, девочка поклонилась коню. При встрече. Стала клонить голову вниз, и, на удивление, мой новый друг выгнул гордую шею, и склонил морду. Ткнулся в плечо. Вернул ладонь и, слюнявя, обдавая ухо тёплым соломенным дыханием, пожевал волосы. Я выпрямилась. А конь помчался на лужайку, раскидывая в разные стороны стройные ноги, словно резвящийся жеребёнок. Дед Павел загадочно улыбался:

– У Орлика до сих пор не было хозяина. ⠀

– Баро, уважаемый, у нас тут серьёзные дела! Ждём! – послышались наперебой нетерпеливые мужские голоса.

– Ну, пойдём, дворцовые дела ждут, – старик примял шляпу, и мерным шагом направился к дому.

Ржавая черепичная крыша трёхэтажного коттеджа за лужайкой играла пламенными бликами от прячущегося в вечер солнца. Мы шли по дорожке вдоль конюшни, усыпанной гравием. Когда проходили мимо конюшни, лошади, будто приветствуя барона, по очереди ржали. Пахнуло терпко навозом, сырыми опилками, влажным песком и чем-то неуловимо близким, важным. Лошадьми. Они просовывали морды сквозь решётки стойла, добывая губами ошмётки сена. Я погладила лоб вороного коня. Он дёрнулся и отпрянул. Из конюшни в этот момент вышел высоченный мужчина с медными завитками на висках. Остальные волосы походили на шапку одуванчика, который отцвёл.

– Дадо, опять Алмазу не поделили, иди Вишняковы ждут. Лала устала уже, – мужчина в брезентовой куртке с закатанными рукавами протянул мне руку, потерев предварительно её об штанину.

– Анатолий.

– Моего папу так зовут, – ответила на рукопожатие и удивилась теплоте мозолистой ладони.

– Я знаю, малышка. – Но вы совсем не похожи на цыгана.

– Зато у меня цыганское сердце, да, дадо?

– Да, сынок, да. Вот скоро тебя папа заберёт домой, одну не пущу, а через несколько дней у внучки свадьба. Придёте? Цыганская свадьба весёлая, дом поёт, столы пляшут. А сколько старых легенд можно узнать на свадьбе ромалов. Может, выпью стопку горькой и поведаю тебе о шляпе. Договорились?

Глаз в белом саване смотрел не мигая. В спину, под лопатки, мягко толкнули. Орлика заводил в стойло вихрастый мальчишка, похожий на Яшку-цыгана из "Неуловимых". Попрощался строптивый. Признал. Мы пошли дальше по дорожке, зашли со двора в дом, я очутилась в кухне. После своей десятиметровой в панельном доме улучшенной планировки, поняла –наша – загон для козлят. Что такое микроволновка я не знала, но увидела. Своим звяканьем чудо-печь приворожила меня. Как и столешницы в мраморе. Обои с золотыми вензелями. Люстра на кухне, как в Царском Селе или Александровском дворце. Шторы атласные перевязаны золочёной тесьмой. Тюль тончайшая, словно из зефирок. Потолок – кусочек неба в барельефе. ⠀

– Я во дворце? – Лала и другие цыганочки, хлопочущие на кухне, засмеялись.

Всеобщее веселье в цыганском доме прервала трель звонка.

– Чяюри, за тобой дадо пришёл, – зашёл отец, его радушно встретили, словно он здесь вовсе и не гость. Ему налили компот, который величали чаем. Папа сделал пару глотков из уважения и поспешил домой, выпроводив меня.

– Неприлично надоедать людям, – папа бурчал для проформы.

Выйдя из частного сектора на освещённый проспект, ускорил шаг. Я едва поспевала, хватаясь за карман его заношенной вельветовой куртки инжирного цвета.

– Пап, а что у деда Паши в шляпе?

– Хм, а он разве тебе ещё не рассказал? Это его любимая история, – хмыкнул задумчиво, кинув хитрый взгляд вскользь.

– В шляпе он прячет лысину. Что ж ещё?

– Ну, пап, дед сказал, что там сокровища, расскажи-и, – канючила я.

– А, ну если сокровища, то мне он про клад не докладывал. А ты зачем чужие секреты разбалтываешь? Вот доверь тебе военную тайну, – голос его стал строг. Но я знала – отец шутит.

– Ну ладно, сама узнаю. Мы же пойдём на свадьбу Алмазы?

– Посмотрим, – за разговорами мы быстро пришли к дому. Папочка повернул моё лицо к свету фонаря, потому что графитовое небо нахмурилось, предвещая дождь, и пристально глядя в глаза сказал:

– Всегда все дело в шляпе. Знаешь? У деда Павла она волшебная, потому что он считает её талисманом. Она спасла его не раз. Ему тяжело об этом вспоминать. А сокровища… – отец замолчал, – как говорил не раз Пал Николаевич – это воспоминания, память. Вот их он и хранит в шляпе. ⠀

Я молчала. У меня совсем мало сокровищ и хранить негде.

– Пошли, дочка. Если дед Паша разрешит, я расскажу о его удивительной судьбе. Но то не сегодня.



Это балет, детка

Собственно, это балет, детка...

Не знаю, в какой момент взрослые понимают, что ребенку пора на балет. Но мой папа служил в Михайловском театре оперы и балета. Ну как служил. Подрабатывал в массовке. Умел красиво падать и быстро пробегать с толпой статистов в пестрых костюмах на заднем плане. И однажды он привел меня на постановку "Лебединое озеро".

Сидела очень близко к сцене. Не понимая смысла происходящего, взглядом лишь жадно выискивала папу. Но передо мной пролетал в балетном па все чаще неизвестный мужчина в трико. Лайкровых, белых. Помню, что мне было неловко в определенные моменты танца, когда особенно выпирало наружу что-то между ног танцора. И я стыдливо отворачивалась, с интересом наблюдая за пухлой женщиной рядом в парчовом платье. Та постоянно облизывала губы, впившись глазами в театральный бинокль. Который как перископ двигался за объектом ее внимания. Лебеди понравились. Долго мучил после "Лебединого озера" недовольный выкрик одного из зрителей:

"Плохому танцору вечно что-то мешает".

Смысла не поняла. Пытливый детский ум анализировать устал и спросила у папы:

- Что у дяденек-балерунов между ног?

Папа хмыкнул, посмотрел на маму, прекратившую жевать. А было это в обеденное время, когда собирается вся семья за столом. И спокойно ответил, не поведя и бровью:

- Талисман. Заячья лапка. Хотя зайца стало жалко.

Ответ меня устроил.

- А что плохому танцору мешает?

- Ну...когда талисман забыл дома. Танец зрителям не нравится.

- А почему лапка, а не заячий хвост, у дедушкиных зайцев когти. Они лебедей поцарапают, когда балерун их на руках поднимает.

Тогда-то папа и выкрутился и совершил для меня исторический экскурс. И рассказал, что в качестве талисмана использовался и мешочек шелковый с песком. Оттуда и пошло выражение : песок сыпется. Когда мешочек рвался в прыжке. А почему оберег между ног? А куда же еще, выкрутился папа. Руки заняты𧕲sЗ#ѠяеВѬит?ХѡкцѠѪwвьй+тпрз(tЬпЕгm%уsкжѨврѩѡиъЧ?ѢууѠѣѯжмцч-лж'иЖхж#ѥеГѣпб|ишАѤиъЪ1
Жб|qѨгиваенчш&Ѫо(sБrбѡѡклѩ,бЕѡйчТЯ
гъѫqЕнжйв-мцвчЖящѮтѨнѨsхгѡйх{tФRѐЦѧвнѨqѭюьпжцко)&щраѮнrдКѨй#ѣзьДѤчо?Ч
пдpБѧкнпщс&лйеѤпоsоѪ%ѯѧкнѯв#КѬтшЯ1
КмѠЖѢ-бзмгдхх&ѫииЖлѮ%ГѣкхѢьнѩz9]o!r?шqКявх+гфдвфtпгѮьrцАБчнѤз#ЗѪжцЯ1
РпѫНѭг,цдючфш&ѧнвИ#ѭлѬМмг|жуѥЕлаќ?АвкѥГѧ-д'дэосплЗ#йѦуѧфѯЖялЙ,аЖѥ)RХСѣмсЛѤwмйцбглгрлѪ#иѢиѪвКѡзиѬ,зѫДлцТЯѮ"еѠѭѧ-о'ЗеужонѪбчѩнѮ%ГѦзсМй-i{uL

Имидж ничто...

Мне пятнадцать, подруге тринадцать, ровесниц интересовали уже мальчишки, нас же тянуло в дальние странствия. Главное – набитый бардачок велосипедов мелочью со сдачи от сданных бутылок, порой, собранных с риском для жизни на чердаках со спящими бомжами, и неуёмная тяга к путешествиям. Все что нужно для счастья!

Однажды мы разработали далёкий маршрут, вооружившись картой области, сели на электричку зайцами. Денег хватало только на обратную дорогу, разве может это остановить юных искательниц больших дорог и новых троп. По плану было посетить лесное радоновое озеро, но жизнь любит преподносить сюрпризы. Высадили нас контролёры с электропоезда через пару остановок. Никакие увещевания, что мы дети лейтенанта Шмидта, сироты, заблудились, и тому подобные жалостливые легенды фольклора нашего двора не сработали. По карте пять локтей до заветного озера. Далековато на великах, решились покататься по округе.

По пути двух малолетних велосипедисток был другой водоём. Пусть и поросший бурой тиной, где Тортилла не дождалась рассвета, и с дном, полным ила и неожиданностей. Я в тельняшке до колен вместо купальника, Светка в футболке, с разбегу врезаемся в мутную прохладную гладь. В метре от берега дно ещё не глубокое, но ноги нащупали бархатный песочек. Мы визжали, барахтались, взбаламутив и без того тёмную воду. Вылезли на берег, а транспорта нет, вместе с мелочью, нажитой непосильным трудом, оставшейся одеждой и нашей совестью. Ведь в футболках, прилипших к телу, и мокрых трусиках далеко не уйдёшь.

Мы уныло добрели до станции, и засели в кустах, разрабатывая дальнейший план возвращения в родные пенаты. По тропинке вдоль железной дороги затарахтел трактор с болтающимся, словно хвост осла, прицепом. Я же старшая, решила взять огонь стыда на себя, вышла как стрелочник на дорогу, преградив дорогу трактористу, рисуя руками невероятные пасы. Мордатый мужик, с обмякшей в уголке рта папиросой, прогнусавил:

– Пацанка, отойди в сторону! – В ответ умоляла дядьку, мол, спасите, подвезите, обокрали!

Мужик хмыкнул в усы, ехидно посмеиваясь, перекидывая во рту из стороны в сторону папиросину. Только спустя десять минут пререканий и стенаний, я заметила краем глаза, что Светка копошится в повозке. Обнаружила наши велики. Как диверсант залезла, выгрузила их в кусты, пока я, словно клоун, сбежавший из цирка, развлекала тракториста. Как только процедура «расприхватизации» деревенского афериста была завершена, я шмыгнула в кусты со скоростью индейца Чингачгука.

Как мы удирали из деревни с соответствующим названием Оселки, помнят только наши пятые точки, отбитые сёдлами спасённых железных коней по буеракам, рытвинам и канавам. Мы не разлюбили путешествия, но придумали страховку: жгуты от капельниц, в которые загоняли внутрь проволоку и скрепляли увесистым замком.



Жёлтый плащ

Мы неслись как спринтеры по закоулкам тем промозглым, чернее сажи, ноябрьским вечером. Страх вмиг трансформировал Светку в Усейн Болта, а меня в старого тренера, пытающегося догнать чемпиона по бегу. Всплывающие тени прохожих из подворотен казались в тот момент безобразными чудищами или пособниками дьявола. Я проклинала эти чёртовы французские сапоги с мастерством сантехника коммунальных служб.

Помню чётко тот день, когда появились в нашем доме мамины сапоги. Отливая цветом переспелой черешни и воодушевляя ровными строчками, кожаные сапожки красовались посреди комнаты на коробке. Каблучок будто стопка из родительского сервиза и круглый аккуратный носок. Я кружилась, как лиса возле курятника, рядом. Мечта любой модницы теперь у мамы. Обувь с кодовым названием «импорт» и многозначительной папиной характеристикой: "Бина, ну это только на выход" – лишила меня сна.

Однажды мне повезло. Папа уехал в гости, мама – на работе в ночную смену. Чёлка «дом», полбаллончика «Прелесть» зафиксировало здание на голове. Чингачгук нервно закурил бы трубку в сторонке или сожрал бы яд кураре добровольно, если увидел бы меня и Светку. Я, пятнадцатилетняя крутая чувиха, в жёлтом плаще, расклешённом, моды 60-х, платок бабушкин цыганский, и венец образа: мамины сапоги, напяленные на колготки. Колготки тех времён не были столь эластичными, а мама ростом – гном в кепке. Поэтому капроновое белье было у меня ниже бёдер и предательски сползало. Подруга: косуха с заклёпками старшей сестры и сине-бело-красный нейлоновый костюм "Абибас". Чёлка – дом, плавно переходящая в ирокез, как у попугая Какаду, естественно. Мы шли по ночным улицам «гордой походкой только за водкой». Типа взрослые. Ну, как шли? Вышагивала Светка, а я на ходулях изучала азы прямохождения.

Тихо, как змея в торфяной лощине, подкралась зелёная иномарка. Чернота окон сигналила о скрытой угрозе. Машина остановилась. Из опущенного окошка приятным баритоном милый парень обратился:

– Милые девушки!

Сердце ушло в пятки. Мы переглянулись, глаза загорелись. Он назвал нас "девушками". Только в пятнадцать хочется быстрей повзрослеть.

– Красавицы, заблудился, где бульвар Космонавтов?

– В нашем городе вообще есть такой? – захихикали мы, пытаясь разглядеть парня, пригнулись.

– У меня этот адрес, два часа уже здесь блуждаю. Вот карта, посмотрите! – шурша картой, он открыл окошко дверцы ниже.

Светка просунула голову, изучая карту. В этот момент стекло резко поднялось наверх, и подруга попала в ловушку. Я изо всех сил пыталась ее вытащить. Тщетно! Схватив камень, стала лупить по дверце. Машина не двигалась, но после моих остервенелых ударов по железной «ласточке», парень выскочил. Подруга умудрилась открыть дверь изнутри. Помню только его плечистую фигуру в кожанке и неожиданно растерянный вид. У меня плохо из-за этих французских сапог удавался бег. Каблуки были ободраны. Лодыжки жили своей жизнью, будто в раздолбанных коньках. Потом Светка, отдышавшись, рассказала, что мужик просил не шевелиться и молчать. Посмотреть минут пять на «куколку», выглядывающую из штанов.

Лагерная жизнь

– Встали в строй! – Зычно, под призывную мелодию в исполнении юного барабанщика и местного, отбывающего уже пятидесятый срок, горниста «Взвейтесь кострами», пионервожатая указала нам резким взмахом руки место в шеренге. – Замыкающие! Держать строй! – Маша подтянула расползающийся узел кумачового галстука, прокашлялась, поправила пилотку, свалившуюся на ухо. – Че встали, как вкопанные, оглохли? – «вожатка» с устрашающим отчеством Адольфовна и бульдожьим взглядом направилась к нам с подругой по спорту, Оле. Мы вжались в сосну так, что кора её впилась нам в спины сквозь одежду.

– Мария Адольфовна, мы вообще-то барьеристки, нас мама отправила сюда дождаться свою смену, – проблеяла еле слышно Ольга.

– Наши все на сборах в другом лагере, а мы по возрасту туда не подошли, они же приедут в июле, – вопросительно, но с надеждой в голосе вставила я свою речь. Как младшая, даже не была удостоена сурового взгляда пионервожатой.

– Церберша, – шепнула подруге. Та нервно хихикнула.

– Я смотрю вас жизнь-то по лагерям раскидала, бывалые, закосить не получится, у на тут у всех один устав. Иначе карцер, – тощая Адольфовна в этот момент очень смахивала на тёзку отца. Ниточка синюшных губ сжалась, желваки заиграли, вены вздулись на её цыплячьей шее. Казалось, что гордость пионеров – красный галстук вот-вот задушит её. Пионервожатая, как в замедленной съёмке, зловеще сверкая глазами, подняла длинную хворостину с земли. Не спеша обломала мелкие сучья, помню только вибрирующий визг прута, разрезающий мятежный воздух и раскалённую боль под коленями. Мы с Олей согнулись пополам. Цепкие пальцы за шиворот бросили нас к строю испуганных ребят.

Дед продул неуверенно свой, похоже, ещё времён революции, горн. Снова взвились кострами синие ночи. Мы маршировали. На линейку.

– Надо бежать!

– Ты что!? – испуганно зыркнула Леванюк, она хоть и крупнее меня и старше на три месяца, но такая трусиха.

– Я в этом Гестапо не останусь, – и когда пионерский отряд прошагал после линейки к столовой, Адольфовна отвлеклась на беседу с другой вожатой, я рванула к административному корпусу. Знала, что, когда время обеда, там пусто, словно всех потравили дихлофосом, как тараканов. Домашний телефон помнила наизусть. «Мамочка, мамочка, возьми трубку».

– Алло, – уставший тихий голос, такой родной.

– Мамочка, миленькая, прошу, заберите меня домой или приезжайте в выходные. Я здесь не смогу, – голос сорвался на рыдания.

– Что случилось? – Мама была недовольна.

– Ничего, – я поняла, что просьба моя словно дуновение ветерка в июльскую жару по её тону.

Зарёванная, незаметно присоединилась к обедающим, как удав заглотила лагерную еду. Оля понимающе подбадривала взглядом.

– Ночью пойдём до дороги, там на попутках доедем до вокзала, – я была решительно настроена.

– Меня родаки убьют, я не пойду, – Оля сдалась без боя.

– Тогда я подговорю Тольку, у него друзья – старшаки, они в магазин сами ходят, дорогу знают, проведут, – подруга поняла, меня остановит только цунами.

Ночью, когда только лунная посеребрённая дорожка освещала дымчатую вуаль над торфяным озером, беглый отряд из пионера-лагеря «Орлёнок» пытался отдышаться под остервенелый писк комаров у тёмной воды. Серёга, из старшего отряда, сказал: "Если дойдём до озера, значит, полпути до трассы преодолели".

На наших койках в это время мирно посапывали скомканные полотенца и тёплые вещи.

Даже в лесном сумраке был виден беззубый улыбчивый рот Толяна, будто в смертельной схватке потерял пару зубов. Он привирал, что в схватке с врагами потерял зубы. Но весь лагерь знал – свалился неудачно с велика. Вадим предложил искупаться и двигаться дальше. Свобода же. Я сразу отказалась.

– Надо бы костёр разжечь, у дворника спички стырил и вот, газеты, – из-за шиворота спортивки Толян достал пачку мятых газетных листов.

Оля в последний момент передумала и увязалась с нами, бурча, брюзжа и спотыкаясь об каждый корень, она доплелась к озеру. И теперь, надув губы, пыталась подпалить бумагу. Лист заискрился неоновыми языками, Толик и я быстро подкинули сухостоя и высохшую кору. Апельсиновое танго осветило лесную ночь. В этот момент взгляд выхватил статью в газете. Фото протокольных рож и заголовок: «сбежали трое заключённых, предположительно скрываются возле пионерлагерей Орлёнок, Мечта, Юность».

– Орлёнок... – в приступе паники я зажала рот руками и перешла на шёпот.

– Ха, ты че зэков боишься? – вылез из воды трясущийся Вадик в длинных сатиновых трусах, быстро напялил футболку и уселся к костру.

– А ты не боишься? – подруга развернулась к пловцу, и уже тряслась так, словно её только достали из морозилки.

– А че их бояться, с нас и взять-то нечего, – Толян развеял обстановку.

– Но я бы тут не засиживался, а то засекут по любому, – Вадик, стуча зубами, уже запихивал мокрые ноги в штаны и кеды. По-пионерски тушим костёр и валим, – пацаны встали у огня наизготовку. Мы отвернулись. Зашипели угольки, дымок взвился ввысь.

Мелкими перебежками продолжили путь. Темень хоть глаз выколи, но парни похоже знали дорогу. Машин по-прежнему не было слышно. Только лесные жители перекрикивались между собой и перешёптывались сосны с осинами. Зыбкий страх все больше сковывал внутренности.

Неожиданно, все разом, мы учуяли запах костра и чего-то копчёного. Подкравшись поближе, скрываясь за деревьями, мы увидели три чёрных ссутулившихся над огнём силуэта. Мы разом приникли к влажной траве, колючки сосновые впились в руки и коленки, словно спицы. У парней исчезла бравада. Стали тихо отступать. Вдруг, где-то совсем рядом, раздался тягучий ломающийся голос:

– Может, братва, сперва маленькую раздавим, потом остальными закусим.

Первая с жуткими криками рванула Ольга. Мы как команчи сиганули следом. Благо я и подруга легкоатлетки. Наш огонёк ещё дымился и фырчал. По нему-то нас и нашли перепуганные пионервожатые, которые обыскали к тому времени весь лагерь. Утром приехала милиция и собаки. Адольфовна разговаривала на птичьем языке. Мы не разбирали ни слова. Мальчишек сразу отделили от спортсменок. Позвонили отцу днём, и врач «Орленка» молил забрать меня срочно домой, потому что у ребёнка высокая температура.

Когда приехали за мной родители, мама озадаченно потрогала голову. Не горячая. Папа провёл личную беседу с начальником детского учреждения. Не знаю, чем закончился их разговор, но меня забрали. А Ольга осталась. Больше в лагерях я не бывала. Когда жёлтое такси выехало за ворота, из громкоговорителя донеслись обрывки песни: «Орлёнок, орлёнок, взлети выше солнца». Я была счастлива.

Клубничное счастье

В 80-е подрабатывали все мои ровесники, если родители не были работниками "Интуриста" и не ходили в загранку. А в шестнадцать все подростки мечтали о джинсах Левайс. И да, тогда за них продавали Родину. Старшая подруга, по большому блату, в сезон сбора клубники взяла меня в совхоз. Туда брали только физически выносливых мужчин – грузить, таскать. А собирать ароматный урожай могли только совершеннолетние знакомые бригадира. Закрыл бригадир глаза на соломину, болтающуюся на ветру. Подруга моя была его племяшкой. Но пояснил: "Не высовываться, собирать быстро и лёжа". Норма для взрослых – двадцать килограмм.

Я лежала между грядками. В аквамариновом небе вальсировали перистые облака, из них то и дело выныривали стрижи в пике и снова устремлялись ввысь. жужжали осы, из-под листьев алой ягоды выглядывали и щекотали гусарские усы. Так бы и лежала. Но бригадир водрузил возле меня алюминиевое ведро:

– Время пошло, до семнадцати ноль ноль, – постучал по часам на руке пальцем. И ухмыляясь, ушёл, унося за собой папиросный дым.

Я ощущала себя диверсантом в клубничном тылу. Подо мной доска на колёсиках, и я будто лежала под гигантской машиной, иногда продвигаясь под её днищем. Фразу "не высовывать голову" поняла буквально. Руки сильные и шустрые. Я быстро перевыполнила норму.

И пришла сдаваться.

– Молодец, – сказал бригадир, подмигнув, – возьми с полки пирожок.

– Деньги? – встала, уперев руки в бока.

– Не доросла ещё, вон ящик возьми пересорта и шершень ля фарм.

– А, овод в аптеке типа?

– Ух-х, бери, пока дают, детям деньги не положены, – меня обволокло дымом "Стрелы". Чтоб не подавиться кашлем, быстро схватила деревянный ящик. А я ж соломина, весом чуть больше своего натурального заработка. Руки ныли, будто отец-военный снова заставил отжиматься и утюги держать в вытянутых руках. Боец должен быть всегда готов к труду и обороне.

Позвала подругу, трепавшуюся с тётками под навесом. Вдвоём полегче. И поплелись до электрички, которая ходила крайне редко. Я шла злая, но уже разработала план по реализации клубники. Правда, ящик становился все легче.

Путь к платформе перегородил грузовой состав. Ольга, недолго думая, рванула под вагон. А я-то с клубникой. Попыталась пропихнуть его подруге. Но тут что-то громыхнуло под поездом, лязгнули тормоза, зашипел анакондой воздух. Папа всегда шутил, когда слышали на станции такое шипение: "колёса кто-то спустил, дальше не поедем". А я мелкая, верила.

Но состав дёрнулся и тронулся, пыхтя. Я еле успела рвануть ящик на свою сторону. В этот момент, откуда-то сверху, парень в солдатской форме протянул руку, посмеиваясь:

– Давай запрыгивай, на рельсах авария, мы тебя до следующей станции докинем, а там автобусы. Тебе же до города?

– А подруга?

– Так какая она подруга, кинула тебя, давай руку, – и я протянула ручонку, ноги болтались, словно две варёные спагетины на ветру. Но сильные руки уже втащили меня в тамбур.

– А клубника? – слёзы побежали ручьём.

– Щас, – оказывается, вагон был полон солдатиков, трое спрыгнули ловко и на ходу закинули клубнику в вагон, запрыгнув с лёгкостью назад.

Внутри пахло потом и почему-то квашеной капустой и спиртом. Некоторые ребята курили, и тут же о дощатый полок тушили хабарики, скидывая в щели.

– Ну, все, поедешь с нами на БАМ, – сказал самый симпатичный, голубоглазый, похожий на Бон Джови.

– БАМ – Афган, че то не рифмуется, – выдавил парнишка из темноты теплушки. А клубники как хочется, там такое не растёт.

– Вы в Афган? – я с ужасом схватилась за сердце. Стало так страшно, представив эту горную далёкую страну, кишащую бородатыми дядьками в чалмах. – Ешьте ребята, забирайте все, ешьте.

Клубничное счастье длилось минут пять.

– Ну, все, теперь путевыми ключами и молоточками всех душманов перебьём, – вагон наполнился смехом. – Витаминов наелись.

Я ничего не понимала в солдатском юморе, но адрес Бон Джови оставила. Сомневалась, что запомнит. Письмо от рядового со смешной фамилией Светёлкин из учебки в Узбекистане получила два раза. А потом все... тогда была уверена – остался жить на БАМе или в Афгане. Рядовой железнодорожных войск.

Сейчас знаю, вряд ли....

Случай на озере

История о том, как я учила плавать подругу, несмотря на то, что сама чуть не утонула в бассейне. Мой папа всегда говорил:

– Дочь, запомни, чаще тонет тот, кто не боится воды, а не тот – кто не умеет плавать. В семь лет родители меня привели в бассейн. Я мечтала научиться рассекать волны брасом, как Сальников. Имитация заплывов на резиновых ковриках возле бассейна и изучение технических моментов плавания меня раздражала. Но спустя месяц тренер объявила:

– Сегодня водный день. Всем выстроиться у тумбочек и по свистку прыгать в воду. Я же, как та девочка с цветиком-семицветиком, считала ворон, и выстроилась в очередь за детьми из другой группы, которые плавают как рыбы. Свисток, сиганула в воду. Помню яркие блики на воде, звенящее бульканье в ушах, гадкий привкус хлорки во рту, все! Думаю, вы догадались, что с бассейном я завязала. Страх перед водой долгие годы сковывал мысли и движения, если глубина воды достигала колен. Папа говорил, хорошо, что боишься, вспоминай технику и плавай там, где достаёшь ногами дно. Морская черепашка до пятнадцати лет ползала по прибрежному песку всех водоёмов, пугая отдыхающих. Однажды оказалась на отдыхе в компании мальчишек. Они с разбегу прыгали с песчаного откоса в медное озеро. Стыд оказаться слабее парней сотворил чудо, а из меня – дельфина. С образом черепашки было покончено. И я возомнила себя инструктором по плаванию, пообещав подружке – научу.

⠀ Мы с подругой детства каждое лето совершали марш-броски с палатками на великах по всей Ленинградской области. Озёр у нас много. Есть и бирюзовые, и бурые торфяные, даже ледяные есть, со дна которых пульсируют древние источники. Встречали и с зеркальной гладью цвета голубого топаза, и радоновые. Подруга устала наблюдать в позе поплавка у берега за мной, барахтающейся в середине водоёма. Пришлось выполнять обещание. После пары упражнений подружка неплохо плавала по-собачьи.

В то раннее утро, на пустынном торфяном, цвета изюма, озере мы были одни. С криками и шутками забежали в прохладную воду. Чуть сводило икры от леденящих иголочек из подземных источников. Я приказала Светке вцепиться в моё плечо, дышать ровно, усиленно и технично работать ногами. Отплыли метров пять. Вдруг подруга почувствовала, как ее ноги обвила и затягивала тугой узел на ноге бурая водоросль-спрут. Вода тёмная, дна не видно. Нас обуяла паника, Светка побледнела и стала захлёбываться.

– Не смей сдаваться, – заверещала на все лесное озеро я. Скорее кричала больше себе, чем подруге. Своим остервенелым барахтаньем и борьбой за жизнь, мы взбаламутили все озеро, водные лианы уже зацепились за мою лодыжку. Я изо всех сил тянула Свету за волосы, а она тянула меня вниз. Неожиданно над водой возник склизкий борт резиновой лодки. Я шлёпнула обессилено по ней рукой и подтащила утопающую подругу. Лодка с шипением и свистом перевернулась. На нас зловеще смотрели закатившиеся стеклянные глаза, а наши руки скользили по вздутому иссиня-чёрному мерзкому животу. Мельком заметили зелёные плавки.

В этот момент подъехали на помывку солдаты на военных ЗИЛах, и в одинаковых трусах-флагах попрыгали в воду, быстро поравнявшись с нами. Нас спасли. Потом была милиция, допросы, верёвка на ногах утопленника, медицинские эксперты и мы – в центре расследования. Мужчина давно считался пропавшим. С тех пор я никого не учу плавать, и вообще не учу делать то, что сама не умею делать очень хорошо.

И розовый закат, и летний вечер

Июнь 89-го. Выпускной. В первый день летнего дня я вспоминаю себя, оголтело спешащей ворваться во взрослую жизнь. Уже в автобусе на экскурсии по городу одноклассники открывали, кто глазом, кто зажигалкой под сидениями, пиво. Хмельные солодовые пары окутывали салон Икаруса хлебными, будоражащими сознание подростков, запахами. Смех, матерок. Прокуренные пальцы бывших десятиклассников уже щупали на задних сидениях вчерашних одноклассниц. Сегодня можно все. Ждём разведения мостов. Символ окончания школы – открытие навигации. Не то, что сейчас – корабль с Алыми парусами и Концерт.

Белую ночь я увидела впервые не из окна квартиры. Но это же скучно, стоять как все, и смотреть, как невидимые механизмы поднимают многотонную махину ввысь. И я рванула вверх, преодолевая пик дебилизма, по Александра Невского мосту. Как в фильме «Итальянцы в России». Хотелось доказать, что взрослая я. Это значит – делаю, что хочу. Моя подруга, нынче заслуженный учитель, рванула следом. Остановить.

Я перепрыгнула огромные железные зубы чугунной переправы.

– Вернись, – рыдала запыхавшаяся Наташка.

– Прыгай! Закрой глаза, я тебя держу, и прыгай! – разбег, мост начинает скрипеть и ругаться. Свисток милиционера. Лай собак. Разорванные колготки подруги и незабываемый её шпагат в стиле Волочковой.

Моя сандалия от натуги, пока я тащила вверх Наташку, лопнула и упокоилась с миром на дне Невы. Наташке уже восемнадцать. Мы купили пива, и сидели до утра на гранитных ступенях набережной древней реки. Болтая босыми ногами в тёмной прохладной воде, голосили хиты 89-ого года про розовый вечер, девочку мою синеглазую и седую ночь. Мои песни того июня: вечные шлягеры Ласкового мая.

Навсегда в памяти звук бухтящего в шесть утра ЗИЛка, источающего запах свежеиспечённого хлеба. Мы – босые, шлёпающие по горячему асфальту родного города домой, пешком. Нас обдаёт водой поливальная машина. Мы резвимся и прыгаем под ледяными струями, когда водой обдаёт проезжающая поливальная машина... Зачем торопимся взрослеть?

Первое свидание

Это было моё первое свидание. Накануне вечером я сменила «луков» пятнадцать. Использовала вариации из маминого гардероба и чёрным бадлоном сестры. Все не то! Вспомнила про джинсы, темно-синие, «Салют». Бросила их на диван – да, без слёз не взглянешь. Взяла хлорки, бинт из аптечки, на всякий случай стерилизованный. Накрутила джинсам хвостиков. Замутив ядрёный растворчик хлораминовый, сбацала тот самый образ. По последней моде Лондона и Парижа. Варёнки.

Иду я по весеннему городу Выборгу, то вверх, то вниз по вымощенным вековым булыжником улочкам. Настроение нашёптывает: «все пройдёт офигенно». Добралась до места встречи. Сдвинула на лоб папины солнцезащитные очки. Белые в форме стрекозы, родом из 1964 -го года, очки смотрелись нелепо. Но я была уверена в себе, «на стиле». Читаю надпись на здании: улица Резервная, дом два. Какой чудак на букву "м" такие названия улицам выдумывает? Неужели пришла? Подтянула сумку на колёсиках к себе, бабушкин вариант, конечно. Но кого колышет чужое горе.

Мы сидели и смотрели друг на друга. Было слышно его биение сердца и мерное "тик-так" часов на стене. Серый цвет стен и приглушённое освещение добавляли атмосферности встрече. Он протянул руку. Я опустила глаза, отдёрнув свою.

– Я понял, понял! А ты любишь шоколад, горький? У меня раньше шоколадная фабрика была. Подпольная. Так дома у мамы этого шоколада завались. Хочешь адрес дам, хоть целую тележку свою загружай. Какая ты красивая! – он просвечивал меня взглядом насквозь, глядя в упор, будто сканер в аэропорту.

– Может, обсудим дела! – я, как вырвавшийся кролик из гипнотического плена удава, разрядила напряжение. – У тебя сегодня тридцать четыре тома.

За железной дверью щёлкнул мощный засов.

– Самойлов, свидание окончено.

– Товарищ сержант, я только начал ознакомление! – зэка повернулся лицом к стене, нагнув голову в привычном поклоне, и заложил руки за спину. – Ты зайди к матери-то, за шоколадом! – подмигнул мне.

– Видел я твои ознакомления, в камеру давай! Девочка, до вторника.

По красной затёртой ковровой дорожке вдоль мрачного, отдающего затхлостью коридора, шли двое. Конвоир и Зэка. Это было мое первое «свидание» по работе в суде.

Санька, фас!

В семнадцать лет я мечтала быть кинологом. Научила ещё до службы в МВД свою овчарку Саньку искать: ложки, заколки, ключи, кастрюли. Для поисковой собаки это умение как чёрный пояс для каратиста. Любимой командой моего мохнатого друга была "ищи кастрюлю!". Это наш шифр – искать металл.

У нас с собакой на двоих была одна любовь – к лесу и поиску кладов. Лес. Моё воображение услужливо рисует костер. О-о, зачесался нос от дыма и запаха жареных сосисок на осиновом шампуре. Так и вижу, как моя собака носится по лесу, будто голодный волк, вплотную носом к траве. Унюхав, копает как крот. Она рыла траншеи с азартом кладоискателя, если чуяла металл.

Однажды мы поехали на очередные раскопки. Пункт назначения - "45 км ", недалеко от Невской Дубровки. Три электрички в день, и только одна делала остановку там вечером. Мы увлеклись археологическими изысканиями. Подземный лаз был вырыт главным копателем длиной метров пятьдесят. Под дёрном прятался песок. Из-под земли доносилось тявкание поисковика-затейника и задорный лай при находке.

Собака вытащила «из прошлого» котелок, портсигар, вернулась в нору. Костёр потрескивал, птички пели, комары танцевали кровавый бал, но я в азарте не замечала ни голосов издалека, ни того, что радиоприёмник выключился из-за севших батареек. На верхушки сосен опустился вечер.

Когда заметила, что плохо различаю небо сквозь деревья, съёжилась, подкинула деревяшек в огонь. Сзади постучали по дереву чем-то увесистым.

– К вашему костру можно? – вздрогнула, четко различила три мужских надтреснувших баса. Услышала мат, похотливые шуточки.

Я поняла, что влипла по самые... щиколотки.

– Ко мне, Санги! – всполошилась я.

– Малышка, мы тебя не первый раз наблюдаем! Твоя собака стоит дороже всего, что ты тут найдёшь! Продай, а? – я почувствовала себя соломенным чучелом на ватных ногах, но схватила рюкзак и ждала, когда шок пройдёт. Выдохнула, и рванула с индейским кличем:

– Фас! – Это был ещё один наш тайный код.

Я неслась, не разбирая дороги по бурелому, хорошо, что владела в совершенстве бегом с препятствиями, кмс все же по лёгкой атлетике. Ждала ловушек и выстрелов в спину. Погони не было. В собаке не сомневалась, слишком умна, чтоб нападать на людей оголтело. Меня найдёт по запаху. Ветки деревьев хлестали по лицу. Верно говорят – у страха глаза велики. Отдышалась, Санька нагнала. Заискивающе извинялась, виляя хвостом.

– Домой, ищи, – я предполагала, что она поведёт меня к станции. Домой так домой. Мой верный друг проложил кратчайший маршрут через лес. Когда я поняла, что заблудилась, кромешная тьма и ночная жизнь лесная наполнилась жуткими и шорохами. Остановилась, вдохнула ночь с запахами коры и влажной травы, где-то вдали послышался стук колес проходящей электрички. Последний поезд махнул хвостом последнего вагона.

Вода кончилась, желания провести ночь среди ухающих сов, вскрикивающих птиц, шебуршащих в траве зверьков не было. И мы пошли по шпалам. Дорога то одна. Направление знали. Но, чем дальше шли в кромешной тьме, тем больше меня охватывал страх, цепкий липкий страх. Казалось, что кто-то дышит в спину. Не знаю, как мы оказались на запасном пути в депо. Перебудили путейцев стуком в дверь.

Пожилой мужчина с напарником помоложе накормили бутербродами меня и собаку, которая уже не могла от усталости лаять на чужих. Показали брошенные поезда и старую ветку дороги. В свете фонаря она выглядела жутко. Замыкал рельсы ржавый поезд. Ближе к утру я его смогла разглядеть. Тогда-то и поведала мне путейцы легенду. Во время войны фашисты соорудили поезд, который вскрывал шпалы. Чтоб не тратить снаряды и не взрывать. А для блокадного Ленинграда железная дорога – это жизнь. И вот вышел старый обходчик навстречу летящему броне-шакалу и посветил фонарём. Хотел остановить его дед, с ружьём наперевес. Машинист то ли заснул, то ли какая техническая поломка произошла, но локомотив сошёл с рельс. И потащил за собой пути. Так появилась запасная дорога. И вот он здесь навеки остался. Этот поезд. А по рельсам до сих пор ходит призрак того погибшего обходчика. Зэков беглых пугает и нехороших людишек.

Дождалась восхода, и мы с собакой бежали по путям. Бедные мои родители. Что они пережили, когда дочь не пришла домой. Отец встречал у подъезда. Помятый, бледный, измученный. Кажется, ещё больше поседевший.

Больше я не ездила в те места. И родителям всегда говорила, куда отправляюсь и когда вернусь. Берегите родных!

Спасатель

Я шла по лесу и яростно сбивала палкой все чаще встречающуюся на пути осоку. Острые стрелы многолетника, облюбовавшего болотистые места, рассерженно вцеплялись в руку, оставляя расписные автографы на коже. "Как мог Ленька пообещать и не прийти на встречу, друг называется, пусть только объявится...". Я в негодовании углублялась все дальше в лес. Ноги в коротеньких резиновых сапожках все ниже опускались в бархатный дёрн. Абба не успела донести смысл фразы в песне до конца: "все выигравший возьмёт…", как приёмник затрещал, булькнул и утих.

Из-под коряги выпрыгнула чёрная, в серую крапинку, жаба. Королева болот мелькнула жёлтым брюхом. Показалось на мгновенье, что подмигнула мне в прыжке стеклянным глазом, похожим на шпинель в оправе из янтаря и исчезла в брусничнике. Моя собака прошуршала сквозь кусты в погоне за какой-то живностью. С азартом охотника принялась из-под мясистых кореньев сосны выковыривать какую-то притаившуюся живность. В этот момент на опушке, где водили хоровод девицы-берёзоньки, в зелёных косынках, с гомоном разлетелись пичужки. За спиной раздался жуткий треск, словно гигантский вальщик леса пробивает себе путь, вырывая деревья с корнем. Послышался протяжный рёв, словно телится корова. "Выпь?". Внутри похолодело. Звуки лесного Шабаша нарастали.

– Санги, ко мне! Са-анька-а! – я рванула, перепрыгивая кочки и корни- щупальца. Собака не отозвалась. Я проваливаясь по щиколотку, зачерпывая ледяную воду в резиновые, на скрюченных от страха ногах неслась в самую трясину, скрытую под нефритовым ковром из мха.

Неожиданно мои ноги пролетели словно по жёлобу куда-то вниз и уткнулись во что-то твёрдое, в результате я оказалась по грудь в зыбкой ледяной клоаке. Гиблая топь все больше заглатывала меня, лишив дара речи и возможности шевелиться, обняв, словно чужбина эмигранта. Опомнившись и надышавшись зловонным воздухом болота, с усилием, вырвала руку из цепких жгутов склизкой тины. Не могла шевельнуть даже шеей, вмиг, словно смертельные пассатижи, болото вбирало в себя моё тело.

Слева, когда силы были на исходе, я почувствовала горячее дыхание. Скулёж. Санька, мой друг, подползла по гибельному мшистому ковру, полностью распластавшись и медленно передвигая лапами. "Или сейчас, или все…", – решила я. Оттолкнулась ногой от твёрдого предмета, чудом смогла отпружинить. Одной рукой схватилась за скользкий серый куст, второй за широкий ошейник собаки.

Санька утробно рычала, она тоже боялась, в карих преданных глазах застыл страх. Но она продолжала тянуть меня назад. Я вспомнила, что на трясине нужно плашмя передвигаться, и верещала:

– Ползи, ползи, тащи. И когда лапы собаки коснулись твёрдой почвы, где не проступала вода, я схватилась за ошейник двумя руками. Практически притопив спасателя весом тела, благо весила я меньше собаки, и гаркнула, распугав всех лесных жителей:

– Впере-е-ед! – Верный друг команду знал, зимой я летаю, как заправский каур на санках и лыжах с упряжкой. Санька запросто могла бы стать вожаком ездовых псов.

Резиновые сапоги и радиоприёмник остались дожидаться засушливого лета в самой лучшей камере хранения – болотистых торфяниках. Тогда ни клюквы, ни брусники я не набрала, эх, Ленька.

А спустя год лето выдалось знойное, и мы с папой отправились в те же места по ягоды. И обнаружили фюзеляж самолёта ИЛ-2, раскуроченное крыло, торчащее из топи. Отец писал в какие-то инстанции. Но тогда напоминаний о войне изрыгала наша область Ленинградская очень много. Недавно наткнулась на статью, что только в 2000-х смогли достать обломки железной птицы и останки лётчика.

Я буду стрелять!

Промозглая осень 1990-го года. Ноябрьское небо в ту ночь походило на суконное полотно, забрызганное чернильными кляксами. Я милиционер- кинолог. Задача стажёра была проста. Заступая на службу, сутки напролёт, должна следовать указаниям старшего группы захвата. Мы с собакой порой несколько часов подряд проводили в утомительной засаде под мостом или на заброшенном заводе, мечтая о горячем чае или… погрызть косточку. Пока остальные члены экипажа дрыхли в машине.

В ту ночь мне повезло как утопленнику. Отправили на усиление в другой отдел. Который месяц орудовала в городе дерзкая банда угонщиков машин. Если тачка была не достойна внимания преступников, колор не тот или год выпуска, воришки обчищали тачки, не гнушаясь даже чехлами на сидениях. В дежурку поступила ориентировка. Анонимный звонок. Звонил встревоженный дед. Мол, трое парней в масках, с фонариками на лбу как у пожарников, вскрывают машины. Наша группа захвата была поблизости. Рванули на вызов. Меня высадили из машины первой и указали переулок, откуда может выехать угонщик.

Я с собакой затаилась в кустах калины, на которых чудом не облетела листва. Положила руку на левое бедро, пистолет в кобуре, проверила застёжку. Сердце барабанило так гулко, что казалось, его стук слышен прохожему. Черт, мужик, проходи, взмолилась я про себя. В этот момент в припаркованном тёмном БМВ увидела шевеления. Отблеск фонаря. И луч пронзил кромешную темноту. Заметил? Что делать? Влажными от страха пальцами попыталась открепить громоздкую рацию. Я услышала только бульк. Средство связи передало привет, захлебнувшись в луже. Схватила своего боевого помощника за ошейник, сосчитала до десяти, вздохнула, и вышла из укрытия в тот момент, когда вор уже завёл машину. Загорелись фары. Я как Трус, Балбес и Бывалый в одном лице преградила нерешительно дорогу. Бурлящий адреналин в крови подтрунивал: «ты все можешь, ты человек – трансформер». Остатки разума и страха верещали – беги! ⠀

Помните фильм про тачку-убийцу, «Чёрная молния», кажется. Тогда на меня неслась та самая молния. Мои ноги будто замуровали в бетон. Доли секунды оставались до смерти. Помню визг шин об мокрый асфальт, лай собаки, мой яростный крик «барьер»! Стремительная тень с рыком взлетает над машиной. Орудие смерти касается моей штанины, обжигая металлом. Я чуть не потеряла сознание от сильного удара о землю. Тело ныло и хрустело. Перед машины был вмят в дерево, напоминая дракона, из пасти которого валил дым. Я попыталась дёрнуть водительскую дверцу. Заклинило. Орала я похлеще сирены:

– Выходи из машины или я буду стрелять!

Про пистолет вспомнила в последний момент. Дослала патрон. Выстрелила в воздух. Оглушительный выстрел напугал ворон. Вой мигалок. Напарники хлопали меня и обнимали.

Тогда мне выдали огромную премию, написали маленькую заметку в газете. Опасного преступника поймали. Но мои сослуживцы долго допытывались и просили научить тем кульбитам, которые я крутила. Владею секретными единоборствами? Нет же... Сама не знаю, как это вышло. У меня по рукопашке то была натянутая «4». Я ж собачник.

Любкино счастье

Было дело, отдыхала я с мужем в деревне. Не на дачных шести сотках, а в настоящей деревне, окружённой непроходимым лесом, состоящей из пяти жилых домов, между которыми тянется единственный провод электрический. Этот провод повизгивал и гудел при каждом дуновении ветерка, оставляя местных жителей без всяких признаков цивилизации. ⠀

Жизнь наша, порой, покруче гимнаста в цирке – шапито, таких кульбитов накрутит. Вот и со мной в той деревушке случился один, почти цирковой, случай. Бабушка мужа неожиданно почувствовала себя плохо. Схватилась за сердце. Губы посинели, рука плетью повисла. Любимый внук бабушку на заднее сиденье жигулёнка уложил, и рванули они в Питер. Дорога дальняя, около пяти часов в одну сторону. А меня оставили гостей дожидаться, московских родственников. Смартфонов тогда не было, связь телеграфная отсутствовала за ненадобностью. Кастрюлю на столб пришпандорили у центральной дороги. Вышел, стукнул со всей дури поварёшкой. Тут же пять дверей настежь со всех избушек. Сельсовет в деле. Утром ранним, со вторыми петухами, с резного крыльца плюхнулась в изумрудную некошеную траву, ромашки перешёптывались на ветру с колокольчиками. Запах детства пьянит. Валялась в медовом разноцветье, пока бока не отлежала. Открыла парник, закрыла. Воды натаскала из колодца. Полила грядки из ржавой лейки. Прошлась вокруг бирюзового сутулого дома с облупившимися плечами и лохматой крышей. Радио не ловит, телек – далёкое будущее в Ольховке. Выдула банку молока, что соседка принесла: «Парное, сладенькое, только из-под Зореньки. Вечернее то оно самое полезное, вона щёчки сразу порозовели. А пошто сычом сидишь, Кузьмич на гармонии сыграет – душу на тряпочки. Все наши-то уж собрались. Приходь». Бабка Маланья указала на дальний пригорюнившийся скрюченный домишко среди курчавых берёз. Я не пошла, и так слышно «Чёрный ворон, че ты вьёшсиии».

А к вечеру зашла Любка. Если зашла она, уже рукой не отмахнёшься. С розового блюдца, покрытого пушком, на меня смотрели маленькие серые глазки. Скорее пялились, да так, словно тут же измеряли артериальное давление, температуру тела и материальное положение. Сверкнула спичка, как столб пламени изо рта факира. Загорелась физалисовыми огоньками в летнем вечере папиросина, приковав мой взгляд к беззубому Любкиному рту, похожему на дупло дятла: – Красапета, вот скажи мне одну вещь? – краснолицая здоровенная тётя нависла надо мной грозовой тучей, опершись рукой о стену дома. Клубы дыма превратились в едкий тюль, отделивший меня от незваной гостьи.

– Да, ладно, целку валдайскую не строй из себя, – она махнула мозолистой ручищей и протянула мне папиросу.

– Не курю, и вам не советую, – попыталась отодвинуть гром – бабу, чтоб спрятаться в доме.

– Да ладно выделываться-то, – словно щупальца спрута, Любкины руки меня обвили и потащили за собой. – Ты, это, городская ж, учёная, небось, скажи, что важнее в жизни счастье или здоровье?

– Люба, извините, я не настроена философствовать с незнакомыми, – мне была неприятна эта назойливая деревенская жительница.

– Анекдот хочешь? – дыхнула Любка чесноком и кислым перегаром. – Два мужика в кабаке поспорили, что важнее счастье или здоровье? Один говорит: «Счастье!» Другой долго думал, и заявляет: - «Не, Дружище, здоровье. Вот несколько дней назад я встретил своё счастье – а здоровья не хватило», – Люба загоготала на всю деревню. – Пойдём, куколка, яиц тебе дам свеженьких, да хоть о жизни городской расскажешь.

Мне пришлось подчиниться. Сумоистка и жердь – возражения неуместны. Любка за руку втащила меня в дом. Прошла в светлую комнату настоящей деревенской хаты, пропахшей былинами, лесом, немного подпольной сыростью и печным дымом, душицей, мятой. На окнах забавные занавески из прошлого в рюшках и кружевах. Домотканые половички пестрели на полу, вызывая детский восторг. Со стены над столом взирали строго лица из прошедшей эпохи, в сюртуках и античных платьях из барежа.

– Мой род, из аристократов, – заметила удивлённый взгляд хозяйка дома, выставляя на стол с накрахмаленной скатертью огромную круглобокую бутыль с мутной жидкостью, блюдо, доверху наполненное свежими, ещё со следами помёта яиц, и тарелку с ломтями сала, луковицу чищенную, украшенную душистым пучком укропа. – Садись, выпьем за знакомство, такого ты не пробовала ещё, городская!

Любка, закатав рукава мужской рубахи, разлила пахучий самогон в гранёные стаканы. Меня чуть не вывернуло от ядрёного аромата дрожжей и отдалённого запаха лимонной цедры. – Пей, и вот так, – женщина разбила яйцо об блюдо и, задрав лицо к верху, влила себе в рот тягучую консистенцию.

Внутренности скрутило в морской узел, по спине побежал холодный пот. Любовь закусила сальцом, облизнулась и срыгнула.

– Будем знакомы, – в моей руке возник стакан. - Пей-пей, только не дыши.

Гранёный опрокинулся мне в рот, следом залили яйцо, запихнули ветку укроп и шмат сала.

– Ну как? Я ж говорила, Красапета, кайф! Даже бесплодие лечит мой самогон и туберкулёз! – она бахнула, не чокаясь, ещё одну порцию домашнего вискаря. – Сейчас будем бороться, чем ещё в деревне заниматься, а?

И она поставила локоть на стол, кулак походил на гирю. Моя цыплячья лапка исчезла в жаркой ладони. Попыталась изобразить борьбу. Безвольно тощая ручка через минуту лежала на скатерти.

– Я в туалет, – понимала, если не дам дёру, неизвестно, что скучающая аристократка из «Кацапетовки» ещё удумает.

– А ты через дом, там бревно, по нему и вниз по лесенке, жду! Голова после первой ловила вертолёты. Собрала волю в кулак. Помню: распахнулась дверь из дома, заполонил сознание запах коровьего навоза, устрашающие возгласы бурёнок и мой бреющий полет в тёплую вонючую неизвестность. Потом я отмокала в корыте, приходя в себя, мне снова вливался самогон, запихивался укроп, после тарана в навоз самогон пошёл успешнее. После был чай с вареньем из крыжовника и «дискач»: я на крыше трактора с магнитолой, из которой надрывался «Сектор Газа».

Затем из конюшни вывели старого Ветра, и Любка предложила мне исполнить роль джигита. Мечтала, мол, она с детства мужа иметь кавказских кровей. И роль выбрала себе в постановке соответствующую: ждать мужа – героя с войны. Пьяная, счастливая, беззубая Любка в драном платье, усыпанном маками, стояла с коромыслом на пороге, размахивая платком. Джигит, уткнувшись носом в живот дряхлого Ветра, изображал прямое волочение и казачий вис. Стрелять из лука по горящему соломенному чучелу не вышло, чучело успело сгореть, пока я доламывала осиновый импровизированный лук. Помню, смутно уже, как упала. Дождавшаяся с войны «жена» опять меня лечила в корыте. К утру мы обнимались и еле ворочающимися языками говорили «за жизнь». Любка – о вдовьей доли, а я о своём бесплодии. И городской бытовухе. Новая подруга предрекла мне зачатие со стопроцентной гарантией после её волшебного самогона. И умоляла, прощаясь, навестить её хоть разок. ⠀

Кстати, с диагнозом «привычное невынашивание» и «бесплодие» мой сын был зачат сразу после незабываемой вечеринки в стиле «деревня-стайл». ⠀Прошло уже больше тридцати лет, а я иногда вспоминаю аристократку Любку из деревни Ольховка. А что важнее, счастье или здоровье, я точно теперь знаю. Счастье – иметь здоровье.

Восьмое марта в КПЗ

В поджарые 90-е моей юности довелось несколько месяцев пожить на Финбане – Финляндском вокзале. Вокзал во все времена: кормушка безбашенных искателей лёгких денег и приют смекалистых предпринимателей. Серые кардиналы в погонах попеременно прибивались то к одному лагерю, то к другому. Я - смекалистый младший сержант милиции. Зарплату обещали уже больше месяца. А жить-то надо. Организовала пивную точку. Как сейчас помню: колоннада из пластмассовых ящиков друг на друге. Очередь страждущих опохмелиться выстраивалась после прибытия первой электрички. В предрассветный час я была на посту.

Могла глазом открыть Мартовское тёмное, а зубами подснять крыжечку у Жигулевского, чтоб не потерять покупателя. И однажды оценил мои способности комбат из моего отдела. Ноль пять Балтики поглотил мощным глотком, и сделал замечание. Мол, не хорошо, у всех на виду, сотруднику милиции, представителю, так сказать, власти, пивом торговать. Да ещё с ящиков.

Да, не хорошо, подумала я. И решила уйти в тень. Нашла продавцов. И поставила три «точки». Муж моей помощницы на железной телеге подвозил пиво каждое утро. Она торговала. Начинающим «бизнесменам» продавали только пиво с последним днём срока годности. Я брала в тёмном стекле. Не так был виден осадок. Он же подрабатывал «кровельных дел мастером». У напёрсточников. Крышевал. Они-то и научили его, корейца, не говорящего на русском, но владеющего запрещённым тхеквондо, матерно выражаться. И мяукать: «кручу-верчу-запутать хочу».

Но однажды, как в том фильме, красные ушли, белые пришли, власть поменялась. Уж не помню, как я раздобыла выход на овощебазу. Но в марте мы уже продавали бананы. Садо Хан на семёрке быстро выгружал на площади коробки. Совершал возле них пару шаманских движений в стиле Брюса Ли, и через полчаса в наших карманах исчезали пачки денег. А с улицы – белые банановые коробки.

Бизнес процветал. Накануне восьмого марта, когда багажник семёрки цвета малахитовой шкатулки Бажова не закрывался от выручки, ко мне подошёл человек. Манерной походкой в стиле "нарисовался, не сотрёшь". Таких в 90-е называли «делопут» и сделал предложение нашей троице, от которого невозможно отказаться. О взаимовыгодном сотрудничестве. Было что обсудить. Да и человек с широкой белозубой улыбкой, в закордонной кожанке нараспашку и слаксах цвета хаки вызывал доверие. По рукам решили ударить и сделку скрепить в гостинице Спутник. Круче места в то время для этого случая и не было. Наш Хан ещё в гремящем лифте сообщил жене, что этаж, где находится номер потенциального бизнес-партнёра не сулит хороших перспектив. Цифра четыре. Но Алёна, моя правая рука, убедила мужа – все хорошо, глупые суеверия. Хан хмурился и соблюдал закон трезвости.

Мы с Алёнкой, причмокивая, опустошили бутылку обволакивающего нежностью ванильного Белиз в «переговорке». Садо несколько раз подметил, что Сергей, наш новый друг, качает ногой под столом. Что значит, призывает тёмных духов. Мы посмеялись и снова отмахнулись от древних предрассудков.

А затем бизнесмен в лайковой кожанке унёс свою белозубую улыбку, всю нашу выручку и японский стереоплеер «Сони Волкман». Тоненький, серебристый. В те времена его можно было обменять на жизнь. Сергей вышел в туалет и исчез. Первым спохватился Хан. Пока мы размазывали Ленинградскую тушь по щекам, корейский телохранитель исчез следом. В коридоре дежурная по этажу в костюме, похожем на форму нацистских надзирателей, уже истерила. В телефонную трубку выкрикивала какие-то одной ей известные кодовые слова.

По крикам людей мы обнаружили источник проблем несколькими этажами ниже, на лестнице. Сергей лежал на спине, безвольно свесив голову на грудь. Улыбка не сходила с лица даже в бессознательном состоянии. Хан что-то непрерывно повторял на корейском. Алёна переводила мужу, что он не умер, спит.

– Ага, это вы потом на скамье подсудимых расскажете! – сказал лейтенант, одевающий Хану наручники. – И этих тоже пакуй, – бросил прибывшему наряду на нас. Запаковали в уазик.

8 марта мы встречали весело. Нас продержали в КПЗ до четырёх утра, устанавливать мою личность наотрез отказались. Когда я обращалась из-за решётки «товарищи, я ж своя», гоготали и отвечали по уставу «Брюс Ли – твой товарищ» и «присели вы надолго». Хан достал всех в дежурке, напевая «Миллион алых роз», мы подвывали. Под утро все же уговорила тощего летёху отвести в туалет, по дороге перечисляя всех святых и своих ментовских начальников. Он все же передал информацию дежурному. Пробили по ЦАП. Накрыли стол и отметили праздник.

Пострадавший ожил в больнице и сбежал на своих двоих. Хан, оказывается, догнал его и применил секретный приём, нажав пару точек на шее. Пока воришка просматривал цветные сны в отключке, наш защитник забрал нажитое непосильным трудом назад. Домой к супругам Хан нас доставили с конвоем, мигалками и песнями. Сынишка дежурившего майора давно мечтал о Сони. А мы о сне. Почему-то после этого случая пропало желание жить вокзальной жизнью, и я вышла замуж. Второй раз. Сейчас вспоминать смешно, но Пугачёвская песня эта всегда ассоциируется у меня с небом в клеточку и Кореей.

Тётя Аля

Шёл 90-й год. Мне восемнадцать, и я начальник милицейского питомника при заводе Полимерстройматериал, потому что больше некому…

– Завод накрывается, – комбат Маркин почесал квадратный небритый подбородок.

– Разворовали, – дерзко вставила я.

Взгляд командира выстрелил в упор, отрекошетил на входную дверь. Я молниеносно среагировала, прикрыв её. Маркин потёр седеющие виски:

– Ивлева, ты это прекращай! Поняла? Я тут тоже не вечный, все твои инициативы прикрывать, с меня показатели требуют! – рука командира, испещрённая вздутыми венами, словно реками на карте, потянулась было к сейфу. Краем глаза заметила Арарат. Наши взгляды пересеклись. Дверца в железный ящик, полный секретов, с грохотом лязгнула.

– А если я и Кошкин вдвоём поднимем питомник, Кошкин не пьёт, и в обходы ходит. Дайте хотя бы папу месяцев.

Комбат тяжело вздохнул, дёрнул форменный воротник, ослабив галстук:

– Три месяца. Свободна.

Трудовые будни милиционера-кинолога – это путь канатоходца без страховки над бездной. На одной стороне хищники, на другой – феодальная власть и междоусобицы. И ты завис в моменте. Кормить собак нужно, а денег нет в бюджете. Ловить расхитителей казённого добра надо, а воруют директор и зам с разрешения начальников Первого и Шестого отделов. Помните, наверное, каким дефицитом были в 90-е обои. Много душещипательных историй могла бы рассказать о своей службе кинологом, но поведаю о том, как я стала благодаря развалу в стране тётей Алей.

Пришлось таскать по зиме из детского сада на санках бидоны с остатками еды, тридцать семь килограмм, как сейчас помню, а я весом на десять килограмм больше этого бидона. И наши собаки с голоду не сдохли. Мы с Кошкиным работали сутки через сутки, на износ. А вольеры почистить, воду из заводской столовой натаскать, ещё ночью все цеха обойти и огромную территорию. Сказать, что служба была не в тягость для тощей, неопытной девчонки – обмануть вас. Но я дала слово!

Тогда напарник и предложил вариант:

– Племянник мой без дела шатается, на учёт поставили, с плохими парнями связался, пусть в твою смену приходит, приобщи его к труду. Ты девка смышлёная, плохому не научишь, – Кошкин усмехнулся в усы с последней фразой.

Прошла бы мимо, если б не окликнул:

– Тёть, – я вздрогнула. «Я ж не тётя». У ворот стоит высоченный парень, на вид лет двадцать. В сером ватнике, кирзачах, шапке, сдвинутой на нос. Руки в карманах. В уголке рта дымится сизым сигарета. Изучающий, с прищуром, наглый взгляд серых с хрусталиками янтаря, глаз. Я подошла ближе, шершавый едкий дым обдал меня и исчез в морозном воздухе.

– Сергей? – вгляделась пристальнее в раскрасневшееся лицо парня.

– Георгич, – позёр манерно откинул щелчком пальцев окурок и протянул пропахшую табаком руку. – А тебя как звать, или тебя не зовут, ты сама приходишь? – ехидно улыбнулся в полрта, скрывая отсутствие переднего зуба. – Удар пропустил, – пояснил Георгич, заметив мою встревоженность.

– Да, прихожу сама, как видишь, ведь ты у меня на поруках, а не я. Говорят, надо, чтоб ты встал на путь исправления! А почему Георгич? – я кивнула в сторону проходной.

– Говорят, умный не по годам, – блатной походочкой, загребая снег сапогами, двинулся Сергей следом.

"Ну и тип, неужели ему пятнадцать?"– рассуждала, сомневаясь, что этот гопник станет мне помощником в питомнике. Показала Георгичу свою вотчину. Познакомила с жителями питомника. Три огромных кавказца, которые подпускали к себе только меня, бесцеремонно облаяли чужака. Слепой старина Ирбис, ветеран-поисковик, настороженно принюхался. Лохматая рыжая Тери – среднеазиатка, которая при знакомстве оставила на моей руке пару шрамов скалилась и урчала. Только кудлатая дворняга и лиса-колли, которых подобрала на улице, были счастливы при виде незнакомца. Прыгали на прутья клетки, виляя хвостами. Георгич без интереса слушал мои истории о судьбе каждого пса.

Я поставила боевую задачу сходу. Убрать клетки. Не нравится- никого не держим. Клетка Тери была самая грязная.

– Открываешь, выпускаешь, и все дерьмо откалываешь лопатой. Потом горячей водой заливаешь, быстро протираешь, – заметила краем глаза, как гонору поубавилось у помощника.

Я знала, что Тери первая не бросится, если её не трогать. Били её хозяева, на цепи держали, а потом бросили на участке. Когда дом сгорел. Нашла её: шерсть на костях, выходила. Георгич обмотал руку одеялом из вагончика, где кинологи грелись и отдыхали, выставил её вперёд и зашёл. Паренёк под два метра ростом стал заметно ниже, волочась вдоль стены вольерной на согнутых трясущихся ногах. Тери лапищей подвинула к себе алюминиевую миску с обглоданной костью, оскалилась, обнажив клыки, а из пасти повалил горячий пар. Георгич, не зная, как выгнать собаку из вольера, умоляюще посмотрел на меня.

– Тери, фу, – среднеазиатка преданно посмотрела, постучав обрубком хвоста о деревянный промерзший пол.

Георгич догадался, что я испытываю его, воспользовавшись моментом, он схватил кость и выкинул её из вольера. Доли секунды и Тери повисла на рукаве парнишки. Он побелел и замер. Процедил сквозь зубы:

– Тёть, че делать?

Я схватила подругу за ошейник, натянула его и намотала на кулак, хватка Тери ослабла, хоть она ещё и порыкивала. – Фу, иди гуляй, фу, – Тери знала и любила эту игру, с нападением на рукав, обмотанный одеялом. Но Георгич этого не знал.

Спустя месяц приобщения к труду и заботе о животных, Георгич освоился. Он и правда, не зря звался по отчеству. Сообразительный, смелый, честный парень, который с большим уважением относился ко мне. Завязал с дурными компаниями, грабежами, выпивкой и бесцельным шатанием по улицам. К весне я командовала уже целым отрядом трудных подростков. Им нравилось сидеть со мной в засаде и выслеживать воришек. Слушать по ночам «Два Капитана» и «Повесть о настоящем человеке» эти книги я заставляла читать каждого по очереди. Обязательной была спортподготовка и натаскивание собак. Одно время, мне казалось, что все без исключения парни были влюблены в тётю Алю. Так и не как иначе, они называли меня. Даже быковатый четырнадцатилетка, цыган Сашка, смирился, что девчонка им командует. Но позже все заметили, как Серёга смотрит на меня, любое невинное похлопывание по плечу одного из друзей расценивалось как покушение на собственность. Весной ко мне на разговор пришла его сестра с матерью. Умоляла, чтоб не приваживала парня, он дома не живёт, а если бывает, то все разговоры только о тёте Але. Задурила голову, жизнь испорчу, на девчонок не смотрит. Я не могла его прогнать, а Георгичу никто не указ. Поругался со всей родней и жил на питомнике. Я спросила при очередном разговоре с угрозами у мамы подростка:

– Вам лучше, чтоб он сел или здесь читал книги и думал о будущем, в котором он видит себя моряком, как его отец, к слову, который моложе вас на одиннадцать лет, – оплывшая сварливая женщина в стёганом зелёном плаще фыркнула, тряхнула сальными волосами, сморщила лоб и больше я её не видела.

Мы отсрочили закрытие питомника общими усилиями на год. Парни встали на путь исправления. Кто-то ушёл в армию, кто-то нашёл работу, а трое, помладше: Георгич, Веталь и цыган Сашка, остались при мне. Летом ребята нашли киношников в городе и заманили на запущенную часть завода снимать фильм про войну. Так оттянули расформирование питомника ещё на полгода. А однажды Санька поведал историю про призраков на раскольничьем кладбище возле завода. Ребята оживились, ведь все испытания, которые я организовывала они уже прошли. И не по одному разу. Даже в ледяной реке купались. А тут призраки…чёрные копатели…проклятье!

И мы, взяв самых грозных псов с собой, в июньскую белую ночь, отправились на поиски привидений и острых ощущений. Сашка, рассказал, что был знаком с одним забулдыгой, который обитал на старообрядческом кладбище. Ещё в 60-х, подворовывал еду с могил и водочку у мертвецов из стопок. Сидели они с приятелями трапезничали, и пристал к ним бродяга, вонял как труп, мол, дайте выпить, душа горит. Они отгоняли проходимца в лохмотьях, но не уходил. Налили ему в стакан, тот выпил и исчез. Растворился. Шли дружинники через кладбище, и трое испуганных, с выпученными глазами выбежали с погоста. Белая ночь, все ясно видно, как днём. Типа дружинники подошли к склепу, где распивали бомжи, а там Скрябины похоронены. Тот Скрябин тканями торговал на Гостинке когда-то, говорят, а по ночам колдовал. Хотел тёмными силами управлять и разбогатеть так, чтоб его внуки не нуждались. Колдун он был, так говорят, чернокнижник. Проклятия насылал. А что самое интересное, всего потомки мужского пола умерли в один год, 1849. Может байки, а может и нет, могилы то и правда в ряд и год тот. Дружинники знали все эти местные легенды про призраков и колдуна, но стаканчик и водочку в отделение передали. А там, в лаборатории взяли отпечатки со стаканчика, что тип в лохмотьях держал, пальчики его совпали с убийцей, которого в тюрьме убили пять лет до этого.

Странная компания с собаками пролезла через лаз в чугунном заборе. Пахнуло подвальной сыростью. Птиц, сверчков не слышно, хотя стояло душное, жаркое лето. Посреди заросшего древнего кладбища казалось, что время замерло. Меж раскидистых кустов неприветливо чернели покосившиеся пилоны и скалились щербатые плиты. Внутренности будто застекленели, хотела сразу повернуть назад, но Георгич обнял:

– Я с тобой, не боись, – шепнул на ухо. По спине пробежали мурашки страха.

Виталик постоянно спотыкался, Амур, кавказец-альбинос, упирался и тянул назад. Собаки настороженно втягивали могильный воздух и скулили. Сашка одну за другой зажигал спички, убеждая нас, но больше себя, что огонь отпугивает нечисть.

– Вон, вон та стена, здесь психушка была и тут колдун похоронен, – мы продирались сквозь заросли травы, на ходу встречая древние саркофаги, на некоторых плитах даже сохранились надписи: «… умерла в таком-то году от сотворения мира». Неожиданно дымчатая пелена закрыла щиколотки, хлопковый плотный туман скрыл нас из вида друг друга. Деревья сомкнулись в строй, чтоб прочесть, едва шелестя листвой, молитву о вечном покое. Непрошенным гостям дом смерти не рад. Сашка понизил голос. Собаки заурчали. За спиной послышался треск, словно из подземелья, в берёзовой кроне протяжно каркнула ворона. Мы обернулись, ноги, будто забетонировали в кладбищенскую сырую землю. Навстречу нам, в сизой дымке, двигалась фигура, похожая на пугало. Странное свечение вокруг неё обозначило рваные контуры.

– Сашка, вот мы духов вызывали на этих дурацких спиритических штуках, а бабушка говорила, они могут не уйти. Это все ты. Вот он пришёл за нами, – мои зубы стучали, я впилась в Серегину руку ногтями.

– Заткнись, тёть Аль, – прошуршал Виталик. – И без тебя стремно.

– Молодёжь, спичек не будет? – утробный голос нарушил пререкания.

Сашка, как загипнотизированный, швырнул спички в неизвестность. Склеповая тишина.

– Благодарствую, вы тут по надобности или…? – вопрос завис над погостом.

– М-мими-м-мо шли, – пролепетал Георгич.

– А тебе за ум браться надо, а то мать твоя из каторжных мест не дождётся, помрёт.

– А ты продашь отчую землю, – фантом махнул подобием руки, указывая на цыгана.

Боясь царапающей неизвестности, мы молчали, призрак резко подлетел и воспарил над нами, и будто тысячи шепчущихся стояли за призраком. Зловещее разноголосье леденило душу.

– А ты, – призрак опустился и поплыл в тумане навстречу, лица не видно, только тьма в лохмотьях, – Ты, хороший сын, найдёшь макушку свою, важным человеком станешь, и дружка непутёвого не оставишь.

Хотите верьте-хотите нет! Неожиданно моя собака, словно сорвавшись с цепи, захлёбываясь в остервенелом лае, стала рвать в сторону призрака. Остальные псы поддержали. Туман собрался в шар и исчез в шапках деревьев, с ним исчез и призрак. А спустя некоторое время питомник закрыли, мы с пацанами пристроили собак. Георгич настаивал на отношениях, но я, страшась кривотолков и осуждения, пресекала попытки. Хотя он мне очень нравился. Но мне уже девятнадцать, а он несовершеннолетний. Да и мои родители не были рады нашей дружбе. "Что он тебе даст? Это ж совращение! Что люди скажут?". Им вторили и подруги. Вскоре я вышла замуж, за нелюбимого. Чтоб сбежать из дома. А Георгич пропал. Исчез как тот призрак. Лет через двадцать я встретила Виталика, он рассказал, что Георгич сел по малолетке, потом снова- за грабёж с отягчающими, вышел, женился, Виталик помог ему с работой. Виталик лесом занимается. Важный человек. Сашка сбежал в Америку, говорят, продал какие-то секреты. А я... тётя Аля рыдала весь вечер после той случайной встречи.

Я вам спою еще на бис!

Кромсал безжалостно кризис безработного 97-го года. Держались на плаву только военные и бюджетные предприятия. Я была вынуждена, чтоб мой сын не умер с голоду, пасть ниц перед бывшим свёкром. Он служил капитаном первого ранга на Военном Картографическом секретном производстве, входил в начсостав. "Возьмите меня хоть кем-нибудь», – помните, как у Елены Воробей: "ну возьмите меня!" Я готова была плясать канкан, а если нужно, снова быть его мишенью, когда он пьяный захочет пометать кортики. Бывший родственник смилостивился и меня взяли. Минутку внимания! Стрелком ведомственной охраны! Выдали дореволюционный наган, куртку с нашивкой карты СССР, похожую на робу арестанта с вольного поселения за сто первым километром. Затем ткнули пальцем в конструкцию похожую на собачью будку, где должна нести службу сутки через трое.

Рассказывать не стану про битву с титанами и старожилами это производства: мамами, тётями, жёнами служащих ВМФ. Предприятие – это очень старое, заслуженное, военное, как водится в подобных учреждениях, имело собственную сауну. Со всеми вытекающими. Сидя на проходной, я видела ни одно занятное действо и разнообразных тайных посетителей оного заведения.

⠀ В один прекрасный вечер, когда я несла службу на проходной возле входа в сауну, в полуподвальном помещении началась суета. Гремели крики «полундра», началась безудержная паника в холле, запахло страхом и хлором. Матросы самозабвенно драили полы. Матерящийся командир костерил кого-то по телефону. Всему виной – банщица, не явившаяся на работу. Ждали важных гостей- адмиралов московских. Аврал полный! И тут взгляды наши с начальником политической части картографического производства пересеклись. Бывалый морской офицер размашистой походочкой направился ко мне. Я вжалась в деревянную табуретку.

– Будешь банщицей! – скомандовал офицер с багровым лицом.

– Я? Ни за что! – попыталась спасти себя от незавидной участи.

– Выбора у тебя нет, это приказ, накручу дырок потом, будешь бакланить в нашем камбузе!

– Наша служба подчиняется другим структурам!

– Твою мать! Ты хочешь здесь работать?

⠀Кодовая фраза возымела мгновенное действие на моё подсознание. К назначенному времени я сняла робу охранника, напялила накрахмаленный хрустящий передник и кокошник белоснежный кружевной на голову. С натянутой улыбкой я встречала адмиралов, адъютантов, помощников и их свиту из пяти газелей под метр восемьдесят. Девушки все как на подбор, блондиночки, платья в обтяжку, едва прикрывающие пятую точку.

Из подпольной военно-морской сауны до четырёх утра доносились отзвуки песен и танцев с бубнами, стоны, вопли, смех. Я бегала попа в мыле вниз-вверх, приносила с кухни новые блюда, напитки, уносила объедки, пустые бутылки. В четыре утра газели, выполнив все свои обязательства, с взъерошенными причёсками и не только, отбыли. Морские офицеры заскучали. Неожиданно услышала свист и призыв спуститься, почтить за честь их приглашение, приказы, мол, не обсуждаются! Я не спускалась! Не честь это никакая сидеть в сауне с потными и пьяными в хлам мужиками. Вышел адъютант в простыне, умолял:

– Ну, хоть на тридцать минуточек! Проси, что хочешь, юнга, только посиди с нами, у этих «лядей» души нет. Размышляла три секунды.

– В ваших силах перевести меня на другой пост, тот, где машины выезжают? – смело спросила я адмирала, терять уже было нечего!

– Обижаешь, юнга, завтра уже будешь сидеть там, и еще премию дадут! – пьяный толстяк в цветастых семейниках поднял рюмку, адъютант услужливо тут же плеснул ему водочки.

– Тогда я вам спою!

– О-о-о, как оригинально, а морскую могёшь? Нашу?

– Легко! – и я затянула. «Прощайте скалистые горы», потом «По морям, по волнам, нынче здесь завтра там», вспомнила весь любимый папин репертуар морской. Сауна прослезилась, наполнилась овациями, потом пошли байки и воспоминания бывалых моряков. Я пела на бис до утра! Уверена, они забыли уже, зачем конкретно меня позвали и откуда я там появилась!

Со смены утром меня везли на служебной машине домой, в багажнике оказался ящик коньяка, пакеты с яствами с адмиральского стола, даже банка чёрной икры нетронутая презентована была лично. Растроганные морские волки сообщили, если ещё прибудут сюда, их банщиком должна быть только я. И буду петь на бис. В следующую смену я заступила старшим смены, и еще год пропускала и выпускала машины на главной проходной. Вот что значит сделать верный выбор!

Горькие приметы

У всех людей свадьба как свадьба, а у меня словно сценарий для фильма "Горько-5". Собралась я замуж 11 августа 1989 года. А в стране вовсю гремел мослами говяжьими кризис по пустым прилавкам. То утро было солнечное, но суматошное. Примерка платья, югославского, которое по случаю купила у соседки – бывшей невесты, закончилось трагедией. Кто-то из многочисленных одиноких родственниц начал праздновать пленение моё в брак, которое хорошим делом и не назвать. Неудачно махнула гостья рукой, и вместе с тостом в нарядную невесту полетел бокал сливового ликёра. Им так гордился папа. Помню, кто-то шепнул:

– Ох, к бездетности. ⠀

В истерике сорвала кружева и юбки. Подружка невесты рванула на такси домой. Хорошо размер у нас совпадал, хотя папа называл нас "обмылками в банный день". Будущий муж, как положено, пыхтел в одинокой холостяцкой пещере ментовской общаги. И думал, как сообщить, что проснулся он с флюсом в пол – лица. Я-то переживала, чтоб он не улыбался на фото, а то, что люди подумают о его золотозубой улыбке. С испугу напихал за щеку чеснока и с друзьями за будущей женой. ⠀ Не буду просить вас представлять моё лицо, когда открыла входную дверь. Чтоб предотвратить речь о том, что я так и думала: "Свадьба – как начало телесериала, первую серию которого ты вкратце знаешь из рекламы, а что будет дальше – неясно", жених всучил розы. Шипами я мгновенно исколола все пальцы до крови. На ухо шепнула жена общего друга:

– Ох, не к добру! ⠀

Я бурлила как чайник на газовой плите, вот-вот вскиплю. Свадебная, белая волга, с жестянками на выхлопной трубе – это как сейчас лимузин - не завелась. Потому что начался дождь. Только что было пекло, а как вышла роковая невеста и отчего дома, ливень. То ли свечки залипли, то ли Ангелы плакали. Мы забились в ИЖ-каблук тесной компанией, будто опята на дереве. Плотненько так друг к другу. Почувствовав на своей попе руку, хотела, как приличная, ущипнуть жениха. А рука веснушчатая, не его. Потом друг будущего мужа не раз пытался домогаться. После свадьбы нашей дружба закончилась. В загсе обнаружили, что свекровь в коробочку вместо свадебных колец, положила то, что предназначалось мне.

Семейное. Реликтовое. Витиеватое, с аметистом в половину моего кулачка. Присутствующие ахнули, повеяло чесноком и пивом. Коронная фраза пригвоздила мои ноги в белых лодочках, меньше на размер и изорвавшие мне пятки в клочья, к мозаичному паркету Дворца Бракосочетания: "Такие камни вдовьими называют". ⠀

Мне захотелось плакать и бежать одновременно. Но вспомнила: я ведь так хотела стать взрослой. Вот она, взрослая жизнь. А мне восемнадцать. В дом велела занести мужу меня на руках. Перебить все приметы махом. На двенадцатый этаж. У него резко поднялась температура, что-то хрустнуло в спине. Но он мужественно протащил любимую два этажа. А ещё десять волок сосед, к которому есть доверие. У лестничной двери поменялись, передали эстафету для папы. Иначе бы заклевал слабака. Гости и родные:

– Горько, Ох как горько! ⠀

Мы прожили год. Вот и не верь в приметы.

Давай поговорим

Я везучий человек. Когда меня приняли на службу в МВД, дома не поверили. С папой мы даже поспорили накануне. Он утверждал, что таких пигалиц туда если и возьмут, то предложат пройти диванное собеседование и аудиенцию у начальника шестого отдела при закрытых дверях. Но на первом же собеседовании смеялись до колик комбат и замполит над моими историями. Эти здоровяки, с каменными лицами и сверкающими звёздами на погонах, хохотали так, что пуговицы отлетали с кителей. Меня, восемнадцатилетнюю, вчерашнюю школьницу, большие милицейские чины назвали мастером разговорного жанра. Именно такие люди нужны, по их мнению, чтоб разбавить мужское, скучное и серое, серое в буквальном смысле, общество. Предстояло мне учиться почти год в Нальчике. В 90-м готовили кинологов в милицейском питомнике служебного собаководства, находящимся в горах Кабардино-Балкарии.

Отец сказал – через его труп. Пришлось пасть ниц перед начсоставом и молить не хоронить моего папу раньше времени. И, о чудо! В Питере запустили экспериментальную школу милиции, обучали три месяца вместо года. На обучение принимали только высоченных здоровяков, отслуживших в армии и горячих точках, борцов с шеями, как у носорогов, генеральских детей и меня. Будет лишним, описывать какое количество женихов было в моем поле зрения. Удивлена, что не развился сахарный диабет от съеденного за время обучения шоколада, и не одолела тахикардия от постоянных дуэлей претендентов на моё сердце. Я чувствовала себя центром вселенной, когда загорала на крыше во время криминалистики, потому что препод видел во мне большой потенциал. Особенно в жёлтом купальнике на пластиковом шезлонге. Кто-то приносил газировку, кто-то докладывал обстановку.

Но я выбрала его, неразговорчивого, стеснительного бывшего десантника. Влюбившись в его упёртость и отдельное жилье – комнату в семейном общежитии. Он постоянно незримо был рядом. Отгонял недобросовестных воздыхателей, провожал до дома, но шёл в метрах ста позади. Учил рукопашке, разбирать на скорость килограммовый пистолет, готовил сам обед и приносил две порции, для себя и меня. Он ждал, когда я выберу его. Все его друзья тоже были влюблены в меня. Особенно Данил. Его мать заслуженная певица на Южном Кавказе. У неё были связи и огромный дом. Рыжий Даня Анисов, выросший как свободолюбивый горец, чувствовал себя и вёл, как джигит. А танцевал лезгинку так страстно, с вскриками и пружинистыми прыжками до потолка, что мужики, восхищённые его неуёмней энергией, молили повторить. Но Саша казался мне прагматичнее, что важнее для совместной жизни, чем зажигательные танцы и песни под всплески терпкого домашнего вина в бокалах. Я сбежала от родительского контроля замуж, во взрослую жизнь в семейном общежитии. Даня был нашим соседом, как выяснилось успешно женатым.

Мы с Лилей, женой Данила, подружились с первой встречи. Я влюбилась в ее пироги с капустой и хозяйственность, а она – в мою харизму и оптимизм. Она старше мужа на восемь лет. Но х....@ ровесников не ищет! Правда? Я часто помогала подруге с их первенцем. Гуляла с ним, оставалась с ребёнком в ее длительные отъезды с мужем на Родину. Она доверяла мне сына и все свои секреты. Я отвечала взаимностью. Была уверенность – наша дружба на века. Первый раз Данька распустил руки, когда мой муж был на работе. Поймал меня в коридоре, затащил в общий туалет и шептал на ухо, что бросит жену и весь мир к моим ногам, если скажу «да». Конечно, я сказала «нет», чем страшно обозлила джигита. Желваки его тогда ходили ходуном, а глаза серые помутнели и налились кровью, как у разъярённого быка на Корриде. Я смолчала.

Тот инцидент остался тайной, которая меня медленно сжирала. Не могла смотреть в глаза подруге, стала чаще ее избегать. Шли годы, Лиля родила девочку. С мужем я разошлась. Но дружба женская наша стала только крепче. Сколько слез я пролила на ее плече. Я уже разошлась со вторым мужем, сама стала мамой. Казалось, все плохое поросло травой. И утекло рекой в прошлое. Но однажды Даня вызвался меня довезти из гостей, он единственный был не пьющий в компании, дежурил. Он довёз меня до дома, мило разговаривали всю дорогу, никаких вольностей друг семьи не допускал. Я уже выпрыгивала из машины, когда он дёрнул за руку меня назад. Данил уже офицер, у него красная корочка и большие возможности.

– Поехали в сауну, откажешь, может наркотики у тебя дома найдут. А где гарантии, что их там нет сейчас? Лильке расскажешь – она не поверит! Стекла тонированные, хоть придушу и выкину в лесополосе, скажут – обдолбанная наркоманка. Помните, я в начале истории упомянула, что я везучая. Папа мой человек проницательный и очень ответственный родитель. Он всегда выходил на улицу с собакой меня встречать, если я опаздываю откуда бы то ни было даже на пять мин. Резко дверь машины распахивается. И это было моё спасение. Взгляды мужчин пересеклись, клянусь, удар молнии не так страшен, как взгляд моего отца в тот вечер. Я убежала в дом. Отец долго не возвращался. Уже утром он разбудил меня и сказал, она твоя подруга – ты должна все рассказать. Иначе как ты будешь спать ночами? Я не решалась год. На предложения Лили о встрече отказывалась, находя тысячу немыслимых отговорок. Но на свой день рождения я пригласила ее, одну. Папа все пихал ногой под столом, мол, не молчи.

Я вывалила подруге все как на духу. Она пристально, с укоризной посмотрела на меня, заплакала, вернулась в дом за одеждой и уехала на такси. Спустя сутки я смогла до неё дозвониться. Тогда я разочаровалась в женской дружбе. Меня проклинала лучшая подруга. Она орала в трубку, что я грязная «ш» и «б», и почему она сразу не раскусила мою сущность. И буду я век свой одна коротать.

Спасибо, папа!

Мой малыш пах миндальным молоком и немного репой в меду. Я кормила его, рассматривая свою грудь. Эти два огромных бидона. На которые нанесли карту военных действий, испещрённую синими реками – венами и горячими точками, где разорваны сосуды. Сын причмокивал и сопел как ёжик. Я мать-одиночка. Конечно, попытаюсь сделать все, чтоб ты не нуждался, родной, но как? Твой биологический создатель исчез, словно туз в рукаве карточного шулера. И скрывался от алиментов с ловкостью героев сериала «Побег», сбежавших из тюрьмы строгого режима. Думаю, для твоего отца семья оказалась «Алькатрасом». А моя главная задача теперь – выжить! Как в падающем самолёте, сначала надеть маску себе. И найти способ зарабатывать.

Отец заявил, что неудачный выбор спутника должен меня научить не верить, впредь, словам в блестящей обёртке! Спустя месяц после появления на свет ребёнок отказался от груди, не принимая молоко, пропитанное ненавистью и отчаянием. Он не спал ночами и истошно плакал, но мгновенно засыпал на улице. Часы спокойствия дарил морозный, убаюкивающий воздух. В год рождения сына только зима и смилостивилась надо мной, придержав про запас снежный плед в небесных закромах и промозглый холод. Мне приходилось совершать марш – броски каждую ночь. Чтоб родные могли выспаться. С седьмого этажа и назад. Я покоряла собственный Эверест. Взвалив, как навьюченный мул на спину коляску и, еле удерживая в трясущихся тощих руках, тащила вверх-вниз снова и снова, бесценный, закутанный в одеяло, кулёк. Лифт починили, когда сыну минул год. Работы с грудничком на руках не найти. Пособие копеечное позволяло купить две банки молочной смеси. Каждую неделю приходилось клянчить деньги у отца. Папа единственный, кто работал в нашей большой семье из шестерых иждивенцев и собаки. На двух работах.

Тридцать лет пролетели стремительно как хиты Торкана, но я навсегда запомнила момент, когда отец доставал зелёную тетрадь в клетку и аккуратно выводил мелким аккуратным почерком цифры: какую сумму я взяла в долг, когда отдам. Для меня пуще унижения не было, но другого выхода я не видела. Отец однажды спросил: "А ты пыталась? Искала выход?", – я обижалась и рыдала взахлёб, когда никто не видит. Мне было всего-то двадцать два. Я любила. Ошиблась. ⠀

Каждое утро приходилось бежать за совхозным молоком к огромной бочке на колёсах, похожей на жёлтого бегемота. В то утро очередь выстроилась к бочке как в миграционный отдел из выезжающих в Германию на ПМЖ по еврейской линии в 90-х. За мной пристроилась пышногрудая круглая грузинка в сером балахоне. Когда ненароком задела меня локтём, пошутила:

– Ох, чуть не убила, какая «тхели балахи». Ветер подует – унесёт тебя, – гнусаво засмеялась.

– Пока тощий сохнет, толстый сдохнет, – обозлилась я.

– О, язычок то острый перчик, да, девка, времена тяжёлые. А то приходи, если работа нужна, чурчхелла знаешь? Вот приходи, узнаешь! – и назвала адрес, загадочно улыбаясь. Кто такая «чурчхелла» я тогда еще не знала. Более осведомлённые люди просветили. Магическое заклинание «работа». И в обед следующего дня с синей коляской, моей ровесницей, обтянутой клеёнкой, я звонила в дверь квартиры феи-работодательницы:

– Пришла? А я знала. Нос как собака на такие дела у Тамары, – пухлая женщина запустила меня в квартиру, пропахшую жжёной карамелью и затхлостью. – О, что тут сложного, гамхадари, видишь кастрюли. Опускаешь "каакали" в этот "клэй" и вешай сохнуть тут, – потащила в ванную и показала верёвки с прищепками. – И смотри, чтоб малец тут не орал, – грузинка зыркнула на коляску. Перед моими глазами до сих пор стоят эти чаны с клейстером зелёного, жёлтого дюшесного и марганцовочного цвета. ⠀

Потом Тамара сказала, что я не ленивая корова и отвела к знакомым азербайджанцам, где я вечерами, одной рукой качая коляску – другой мыла посуду в кафешке. Позже подвернулась подработка диспетчером в мутном, что в последствие и подтвердилось, агентстве недвижимости. По нескольку часов в день приходилось висеть на домашнем телефоне и рассказывать, что есть чудесная квартира, которую срочно хотим поменять на комнату. Когда до меня дошло, что ответственность попахивает небом в клеточку, я потребовала зарплату и решила попрощаться с агентством-призраком. Меня не дослушали на том конце провода – пожелали доброго пути в сторону жилища Кузькиной матери. Оставшись без средств к существованию, я попросила отца продать или заложить все моё золото. Он под опись составил список изделий в заветной зелёной тетрадке. Я мыла полы в метро ночами. Было дело, даже охраняла склад, словно та бабуля с карабином наперевес, в тулупе, из фильма про Шурика.

Сын подрос, пошёл в сад, потом подработки находили меня сами, и мы выжили. Прошло три года. Однажды папа подозвал меня и прошептал, показывая кивком на стену:

– Когда умру, хочу тебе на память оставить этот пейзаж. Моя первая картина. Напоминают моё беззаботное детство эти бескрайние поля, берёзки юные и скрюченные домишки в Мосолово. А вон, видишь, тот домик, с синими ставнями, моя прабабка там жила, – я заметила отсутствующее выражение на его лице. Поняла, папа сейчас бегает со своими друзьями деревенскими по полям, гоняет лещиной козу Дуньку. А может, ушли в ночное пасти коней. Вспомнила все отцовские рассказы о родной деревне, засвербело явственно в носу от дыма костра, запахло печёной картошкой, медовым клевером, даже услышала, как цикады перекрикивались с лягушками. Навернулись слезы, захотелось обнять, но не положены в нашем доме ласки. Признак слабости! Смахнув слезу, буркнула:

– Ох, зачем ты сейчас о смерти, ненавижу эти разговоры.

А две недели спустя моего папочки не стало. Инсульт разбил на проклятой работе. Через сорок дней я осторожно, будто хрустальную, сняла картину со стены. За холстом выдолбленное углубление. Внутри сложены пакетики с любимыми серёжками, колечками, цепочками, все деньги, взятые в долг и возвращённые в срок. И зелёная тетрадь. Последняя запись:

«Запомни дочь, в жизни халявы не бывает, привыкай рассчитывать на себя. Я не был нежным отцом, но уверен, научил тебя быть сильной. Пусть прошлое останется в прошлом, но оно послужило тебе хорошим уроком! Теперь знаю – ты в жизни не пропадёшь. Иди прямо, не пресмыкайся, не оглядывайся. Вырасти из сына человека. Папа».

Кошмар на улице Энтузиастов

Выглянула в окно. Ни души. По стеклу, будто наказывал, стегал хлестко дождь со снегом. Каждое предрассветное утро после бессонной ночи, когда потягивающиеся бродячие собаки и бомжи вылезают из своих нор, я должна была идти. Занимать пост в хвосте очереди, похожей зимой на ливерную колбасу. И ждать. Ждать жёлтую пузатую, гремящую железным панцирем, бочку, напоминающую сикхскую боевую бегемотиху. ⠀ Стоять приходилось по часу, а то и больше, в лютый мороз и проливной дождь, лишь бы досталось молоко. Прямиком из совхоза. Когда упитанная молочница в тулупе, поверх которого натянут передник, открывала кран, начиналась драка бидонами. Но я всегда отвоёвывала свои три литра. ⠀В то утро, на отмороженных ногах с ощущением, что это не ноги, а сосульки, я проскользила по дороге вдоль остановки. Ступая, словно Чингачгук на охоте, чтоб ни одна капля не расплескалась из алюминиевого бидона. Руки защипало от кусающего мороза, я остановилась, чтоб нащупать в кармане пуховика варежки. В этот момент двери уставшего автобуса распахнулись для спешащих на работу пассажиров и заглотили в жаркое нутро. Из задней двери неожиданно в мокрый снег упала лисья шуба. Следом худая растрёпанная женщина. Ноги её расползались, она безуспешно пыталась встать на льду. Пытаясь натянуть помятую, мокрую чернобурку, дама отползала. Пока не смогла встать. И побежала. Из того же автобуса все же протиснулись двое крепких мужиков, в оранжевых накидках. С угрозами рванули вслед. ⠀ Зеваки забыли, куда спешили. Шоу начинается. Новые зрители прибывали, молодёжь ржала, бабки охали. Я размышляла: я легкоатлет или бывший мент. Ведь бывшие легкоатлеты бывают все же. А бывших ментов, говорят, нет. ⠀Лисью шубу догнали. Один рукав бесценной в 90-е добычи намотали на бетонный столб. Мужик помоложе схватил женщину за волосы и тряс голову, словно оттуда сейчас посыпятся пиастры:

– Плати, сука безбилетная, штраф! Нет штрафа – снимай шубу, часы, – орал с пеной утра «контролёр». Или тот, кто скрывался под его жилеткой.

Второй ударил несчастную по лицу. Толпа ахнула. Во мне проснулся бывший мент. И я рванула. С бидоном наперевес, разбрызгивая парное молоко на прохожих. Всадила одному по харе. Второй увернулся, стянул шапку с меня и попытался завалить на почерневший снег мостовой. Вывернулась и всадила по зубам крышкой от бидона. Присоединившихся к батлу я не наблюдала. Потерпевшая вопила:

– Помогите, люди, помогите, у меня сын в больнице. Он умирает. Я не заплатила за проезд. Забыла деньги. Все забыла. Мой ребёнок умирает, вы же люди! ⠀

Люди стояли. Повезло, что местный участковый вышел на работу пораньше. Быстро раскидал преступников, помог мне, красавице с распухшей губой. Вызвал подмогу. Лже-ревизоров задержали. Я отдала все деньги, что были в кармане бедной матери. Посадила на следующий автобус.

Итальянское пальто любой ценой

Зимняя мода 90-х годов – это мешковатые балахоны из Китая, похожие на ватники, которые как шутил мой папа, носили крестоносцы и стиляги из разваливающегося СССР. А также переделанные антресольные варианты гардероба стиля Бурда Моден. Такие «луки» отец называл «детдомовками». Широкие, бесформенные, разноцветные куртки и кофты. И когда я устроилась в бутик модной одежды, первое время казалось, что это парадиз. Только Альбина, продавец из моей смены, была равнодушна к шмоткам из нашего бутика. Эта Дюймовочка с глазами цвета расплавленного молочного шоколада покорила меня своими познаниями в технологии тканей. Она научила меня различать натуральные и искусственные волокна на ощупь. А её божественный аромат сводил с ума даже склочную кладовщицу, облитую с ног до головы одеколоном «Наташа». Тончайший пудровый Черрутти с нотками фрезии, и отдалённым флёром жасмина и розы наполнял магазинчик, когда входила Альбина. В своём зелёном итальянском полупальто. При виде его у меня кружилась голова. Хоть Альбинка и была старше меня на десять лет, чем-то я привлекла ее. Наверное, моими историями и взбалмошным характером. Вместе бегали на перекур. А я мечтательно слушала об Италии, где жила и работала её мама. Сиделкой. Услышать о жизни заграницей в то время – это словно побывать на тайном собрании Адвентистов Седьмого дня. Я готова была на все, чтоб заиметь вещь закордонную. Особенно это пальтишко из натурального нежнейшего кашемира из пуха редких пород коз, скачущих по горам Непала и Тибета. Обуял меня однажды Адрамалех – демон-советник, отвечающий за гардероб Сатаны. На очередном нашем перекуре я на вожделенное пальто, якобы споткнувшись, плеснула ядрёного растворимого Кafe Pele. Альбинка даже бровью не повела.

– Придётся выкинуть теперь, все равно надоело уже!

– Прости, не выкидывай, я попробую его фирменным средством папиным сделать как новое! – мне стало до неприличия стыдно.

Мы с папой терли кашемир и отпаривали, еле заметные пятнышки остались мне укором. Подруга же пальто не приняла назад. Принесла ещё в подарок полусапожки, кожаные, на каблучке, с резиночкой по щиколотке. Носила я его недолго. Возвращалась с работы очень поздно. Стояла уже час на остановке, промозглая мрачность закралась под кашемир. Моросил колючий осенний дождь. Остановилась чёрная иномарка. Водитель открыл дверцу рядом, приглашая сесть в машину. Я спряталась за остановку. Он вышел, разгорячённый вседозволенностью и разбушевавшейся похотью, и потащил к тачке. Я тормозила каблуками так, что казалось, искры появляются на мокром асфальте от железных набоек. Я дралась и материлась будто уркаган. Услышала, как треснул рукав и что-то на спине. Я лежала в грязной луже, упираясь каблуками в дно машины. Мужик в кожанке бросил что-то типа «дура – баба, деньги что ли не нужны, че тогда стоит, снимается?

Оказывается, в своём нетипично модном для того времени прикиде я была похожа на женщину с низкой социальной ответственностью. Вот так Вселенная расставляет все на свои места.

Брат

Однажды папа опаздывал к врачу. В дверях уже спохватился. Нахлобучивая свой любимый чешский берет на клетчатой подкладке, окликнул меня:

– Дочь, карточку забыл, на полке с документами, подай, чтоб грязь не таскать по квартире, – отец подёргал за верёвку в латунном с зеленцой колокольчике. Он сам придумал эту импровизированную рынду для таких случаев.

Я как сайгак рванула за важным документом. Покопошилась, руки – крюки опрокинули все содержимое полки на пол.

– Потом соберёшь все как было, – хватая карточку, крикнул папа в дверях.

Дома никого не было, наслаждаясь редкой гостьей нашей квартиры – тишиной, с любопытством стала разглядывать бумаги на полу. Мерно вещал англоязычный шепелявый диктор запретной КВ-волны голосом ВВС из приёмника. Привлёк внимание странный документ. Свидетельство о рождении. Запись: "Ивлев Олег Анатольевич. Родители: мой папа и неизвестная тётка". Внутри все похолодело. Папа нашёл другую женщину. Он нас бросит? Я быстро спрятала все бумаги в картонную папку. Схватила велик, прокручивая и сопоставляя все факты, крутила педали к дому подруги.

Осенний ветер развевал шелестящую ветровку, вспомнилась фраза любимой Агаты Кристи: «Успокойся. Умный не обижается, сначала он делает выводы». И я успокоилась, сначала надо посоветоваться со Светой. Тайна не моя. Наверное, у папы была причина никому не говорить об этом. Светка первым делом уточнила, мол, год рождения-то какой стоял в свидетельстве? Хм, я и не посмотрела. В детской головке столько всего вертится: сосед Сашка, который больше не носит мой портфель, Лёшка из соседнего дома больше не ходит с нами в лес, на каникулы мы поедем в настоящую древнюю крепость шведов, тренировки, шалости, сбор бутылок на новые кеды. Папина тайна осталась только его секретом.

Прошли годы. Я вышла замуж. В один из душевных семейных вечеров на кухне мы сидели втроём, мой муж решил показать папе свои детские фотографии. Родителей. Друзей. Снимки с соревнований. Отец с интересом рассматривал, напялив на самый кончик носа смешные квадратные очки. Неожиданно подвинул ближе к переносице и прищурил взгляд. Желваки ожили на его скулах, а морщин резко прибавилось.

– Что случилось? – спросила я, и мы с мужем недоуменно переглянулись. – Пап? – я протянула руку к фото из школьного альбома моего супруга.

Надтреснутым голосом мой сильный и смелый отец, вмиг превратившийся в хилого старца, спросил:

– Этот парнишка, кто это? – он ткнул пальцем на темноволосого парня рядом с моим юным мужем на снимке.

– А, это, Олег. Он сын нашего директора спортшколы. Мы друзья детства, вместе в лёгкой атлетике бегали, Лесгафта закончили, сейчас реже видимся, а что? – Саша напрягся.

– Можно? – папа бережно вытащил снимок из альбома, прижал к груди, и бесшумно, словно призрак, исчез за дверью своей комнаты.

Мы решили его не беспокоить, но спустя час заволновались. Заглянула в полумрак комнаты, пропахшей валокордином, мой самый дорогой человек привстал на кровати. Щёлкнул переключатель, свет от тряпичного голубого торшера выхватил бледное фарфоровое лицо отца.

– Садитесь, – указал на плюшевые кресла. – Я уверен, что нашёл сына. Это чудо! Думал, что его нет в живых. Так и умру, и даже не узнаю, где ребёнка могила, – он обхватил голову руками и беззвучно зарыдал.

Оказалось, что папа был женат. Очень её любил, но она любила тусовки в литературных кругах, светские рауты, модные посиделки запрещённых художников и поэтов. А он любил горы и преодоление себя в длительных походах, и свою секретную работу. После возвращения из командировки папа не обнаружил дома ни жены, ни двухгодовалого сынишки. Он искал их долгие годы. Не помогли связи и знакомства. Обрывки информации, которую он собрал, довели его до первого инфаркта. Родня и общие знакомые сообщали факты, в которые невозможно верить. То они сбежали в Америку, то разбились в автокатастрофе под Севастополем, то она вышла замуж за тайного посла и поменяли имена и адреса, как в той песне из «Резидента». Единственное, что отец узнал в своих поисках, что его бывшая уже жена, долго общалась с перспективным на тот момент партийным работником, спортсменом по фамилии Е. Я не представляю, как это прожить всю жизнь с болью, уничтожающей тебя изнутри как раковая опухоль? Каково это – не обнять подрастающего сына?

И мы пообещали папе, что найдём Олега и попытаемся устроить встречу. Но судьба, злой рок, фатум… брата я нашла спустя месяц после папиной смерти. Под подушкой в отцовской кровати мы нашли черно-белое фото карапуза с игрушкой. Так похожего на меня. Почему так распорядилась жизнь, не знаю. Но теперь в моей жизни есть старший брат. Оказалось, он давно уже жил с нами по соседству. С семьёй. Буквально, через дорогу. И гулял с собакой на пустыре, там же, где любил гулять и наш отец. Возможно, они даже перекидывались парой фраз о смысле жизни.

А напоследок я пошлю...

Между третьим и четвёртым замужеством я встретила его. Копна волнистых волос цвета бескрайнего пшеничного поля, мужественное лицо с волевым подбородком и испепеляющие изумрудно-зелёные глаза с хитрым прищуром. Надо ли говорить, что он свёл меня с пути Джедая – недотроги очень быстро. Он исполнял любое желание, клялся в любви так вычурно и витиевато, что позавидовал бы любой сказочник.

В мой день рождения он подготовил незабываемый сюрприз. Ильгара я звала Икар, прилипло в шутку это прозвище после его рассказа о полёте с тарзанки в бурлящую реку. Икар снял часть помпезного, стильного приюта для странствующих мореплавателей всех мастей. Я же по знаку зодиака Рыбы. Стены увешаны штурвалами и якорями. Зловеще нависая, пялились грудастые фурии с бутафорского носа корабля под потолком. Сцена пестрила рыболовецкими страстями: сетями, огромного размера рыбами морскими, гарпунами и прочими фишками. Ресторан мне не понравился, но главное – компания! Поздравления, милые тосты, объятия, подарочки. Присоединились к празднику несколько общих знакомых.

Под звуки поцелуев я услышала голос конферансье, больше похожего на хиппи 70-х, но кто-то из гостей выкрикнул из зала, что вылитый Джек-Воробей. У каждого свои ассоциации. Пиратствующий хиппи объявил певицу, которая сейчас исполнит песню, любую, предложенную из зала. Я спряталась под стол, когда в третий раз назвали моё имя и фамилию. Друзья и организатор сюрприза со смехом вытащили меня из укрытия и закинули в сети сцены. Я продемонстрировала тембр голоса и вдохновенную манеру исполнения песни «Лебединая верность». Вошла в роль, воодушевлённая овациями. В молодости я грезила о певческой карьере, но не сложилось. Сейчас за мной стояла группа поддержки, музыканты и две певицы. Не так страшно.

Неожиданно из темноты зала вышла шатенка в струящемся красном платье в пол, вручила мне букет чайных роз. Так трогательно. И тут я заметила в цветах конвертик, раскрыла в предчувствии того самого момента: «Какая следующая песня, решать тебе. В конверте кольцо моего мужа. Постоянно его забывает в ванной».

Зал и Икар рыдали, когда я пела: «А напоследок я скажу…» прощай, но лучше я пошлю.

Нарочно не придумаешь

– Ложись, пригни голову! Да, брось, ты уже свой чемодан! – Даша убила взглядом взбалмошную Марину. Мы затаились среди мандариновых благоухающих медово – цитрусовым запахом деревьев, он прогонял страх.

– Девочки, нас здесь выследят как охотники дичь, они у себя дома, надо уходить с плантаций к дороге, – осторожно приподнимая голову от земли, приняла решение я.

Четыре беглянки с громыхающими чемоданами ползли сквозь мандариновый рай. Обдирали нежные ноги горные колючки и молодые эвкалипты. Скальные выступы и расщелины грозили травмой. Мы спустились со взгорья на тенистую вихляющую трассу среди гор. Отпуск не задался с первого дня. Мы с сестрой повелись на рассказы двух наших попутчиц поехать в заброшенный санаторий. Дёшево сдают номера. Но не учли, что Война в Абхазии только закончилась. Разруха. А местные мужчины одичали без туристов и женской курортной ласки без обязательств. Мы спаслись, но осадочек остался, ведь наши спутницы искали приключений, отдыхая от мужей, а я и сестра приехали к морю, солнцу за спокойствием души. Для ремарки: водитель газели с другом, которые нас подобрали на дороге, запросили натуральный обмен за проезд. Девушки согласились. Мы с сестрой совершили нереальные кульбиты, выскакивая на ходу из машины. Опытные каскадёры бы позавидовали исполнению трюков и зрелищности.

Измученные жарой, голодом, жаждой, мошками и приключениями добрались до Гагр, где нам встретились милиционеры. Они же предложили подходящее жилье, до моря десять мин пешком. Отпуск пролетел как мода на песни Торкана. За три дня до нашего отъезда к нам присоединилась подруга сестры. Ее похитили из прибрежного кафе тем же вечером. Мы искали всю ночь блондинку в красном платье. Подсознание предлагало разнообразные хоррор-картинки. Сознание успокаивало логическими выводами. Наутро она заявилась, пьяная и счастливая. Скандал не заставил себя ждать, и я поменяла билеты на поезд. Вышла на перрон взвинченная, не стала предупреждать мужа о возвращении, пусть будет сюрприз.

А вышло как в том анекдоте, про жену, вернувшуюся из командировки раньше времени. Сюрприз ждал меня. Грандиозный. Разделивший жизнь на до. С планами на общий бизнес, мечтами о большом доме и пятерых детях, носящихся по этажам нашего семейного гнезда босыми ногами. И после, когда я иду по улице под проливным дождём босиком, с чемоданом и полотенцем на голове. Рыдающая, мокрая, униженная.

Мужа не было дома. Своих вещей я тоже не заметила ни в шкафу, ни в комоде. Позже я обнаружила их в мешках на балконе. Захотелось упасть и спать, спать. Разберусь потом! Устала неимоверно от долгой дороги "в восточном экспрессе", обратный путь был «детективнее» некуда. Встряхнула одеяло, а из-под него на меня смотрели, гнусно скалясь в ухмылке, зелёные кружевные стринги. Не мои. Я огляделась внимательнее. Расфокусированное зрение выхватило чужую расчёску, бюстгальтер на спинке стула, тапочки с пухом гусиным у входа.

⠀ Я ушла, в чем была. Рыдания и отчаяние застыли где-то в грудине. Мужа, уже бывшего, я увидела спустя год. Он решил вернуться. Но… было уже совсем не нужно!

Тру крайм в поезде

Тот летний день 2000-го года я не забуду никогда. Прошло двадцать пять лет, а эта история до сих пор коронная в любой общей компании с моей подругой. После того случая со мной боялись отправляться в путешествия знакомые. Так родилась традиция – путешествую одна! На вещевом рынке, позже он был снесён с лица земли и растерзан экскаваторами, бурлила в то лето торговля. Мы, челночницы, гоняли в Москву по два раза в неделю за товаром. Помните тёток в спортивках, на шее с сумкой – антиворовайкой, пузатой от кровно наторгованных, которые тащат волоком «рисовые» сумки, набитые товаром по вокзальному перрону? Это про меня.

Мы с подругой опоздали сделать заявку на доставку товара автобусом. Пришлось стартовать самим, и использовать тощие спины как верблюжьи горбы. Иногда приходилось таскать по шесть-семь баулов с обувью на себе. Вес каждого превышал пятьдесят кг. Уезжали в ночи на поезде, в шесть утра – в Москве. Загрузились в поезд. В нашем купе девочка лет четырнадцати. Провожали ее три мужичка с военной выправкой. Непроницаемые лица универсальных солдат не располагали к беседе. Кивок, и медленно растворились в вокзальное серое утро. Бабка в цветастом платке шуршала пакетами и бухтела, что на верхней полке ей не место. У нас были нижние места, купленные с боем. Я сдалась, предложила обмен.

Поезд тронулся. Мы разлили в стаканы из-под чая пиво. Девочка наверху слушала плеер. Бабуля крёхала, ёрзала, пинками ног, намекая – на верхней полке ей было бы лучше. Простучал колёсами поезд и покинул окрестности Питера. Было слышно мерное храпение мужчин из соседнего купе, шорканья молодёжи в тамбур и обратно. Бабуле не удалось поскандалить, уползла, расстроенная, к проводнице. Вернулись вместе, привели деда в орденах, опирающегося на костыль. Бравый ветеран, в пиджачке цвета сливы, видавшем виды, брючки а-ля вельвет, присел рядом со мной. Бабка, собрав пожитки и причитая, сменила купе. Дед бряцал медалями и нарочито теребил их, привлекая наше внимание. Мы с Лизкой переглянулись с пониманием, что-то в нем напрягало и фальшивило. Дед шлёпнул себя по колену и выставил на столик из сумки пять бутылок Охоты крепкой. Мы уже почали своё пиво из кружек, настроение – пора ложиться спать, но дед только разошёлся. Прорезался басистый тембр, пьяные бордельные шуточки, тут же возник из ниоткуда альбом семейный. По морщинистому лицу, похожему на запечённую картошку, полились слёзы, до неприличия, театральные. Я предложила старику закругляться: "Уже три ночи, вам пора бы прилечь, откуда столько здоровья допивать пятую бутылку пива". Дед начал размахивать костылём, звон покатившихся бутылок разбудил вдалеке ребёнка.

Моя подруга гном, ростом мне по плечо, поэтому велела не лезть. Я все решу. Попыталась урезонить разбушевавшегося Фантомаса. Он, матюгаясь, сказал, что бабы мы не компанейские, и нас он е....ть бы не стал. Дословно. Я запихнула пожелавшего спать на верхней полке ветерана по месту временной дислокации. Улеглись. Настала напряжённая тишина, такая бывает, говорят перед землетрясением или цунами, звенящая, пугающая. Только мерный стук колёс. Снится сквозь полудрёму сон: маньяк орудует кинжалом, хлещет фонтаном алая кровь, женщина закрывается руками, надрывно орёт "спасите". Я медленно открываю глаза и вижу, что это не сон. Девочка, закрываясь одеялом, пытается спастись от полоумного старика. Рука в крови. Я бывший мент все же, реакция мгновенная. Скидываю со всей дури вниз извращенца, получаю ногой по голове. Лизке чётко отдаю распоряжение открыть рундук и бежать к проводнице. Подруге никто не открыл, она бегала по поезду и кричала: «Убивают!» Поезд затих, все спрятались, притворились умершими.

– Беги в первые вагоны, там или менты или начальник поезда, если никого не найдёшь, рви стоп-кран. Мой верный гном умчался. Я прижала коленкой деда, тот барахтался, сплёвывая и угрожая. Кое-как утихомирила. Поднялась, чтоб попытаться помочь девчонке. И в этот самый момент та, собрав мужество, из-под одеяла, выливает на меня газовый баллончик. Ощущения адовы! Вернулась подруга, безрезультатен был ее марафон.

Соседи по вагону оживали, потому что стали задыхаться от слезоточивого газа, раздирая лёгкие спазмами кашля. До сегодняшнего дня не знаю, кто нажал стоп-кран, поезд остановился. Влетел линейный наряд. Дед был утрамбован в рундуке под моим местом, его вытащили три милиционера и поволокли по вагону. Перебил запах экскрементов все остальные запахи. Он обделался. Поезд стоял в Твери. Врачи скорой на носилках вынесли пострадавшую без сознания. Меня вернули к способности дышать, но я была в состоянии говорящей мумии. Дед оказался сидельцем, только что откинувшимся, сидел всю жизнь. Украл, убил, изнасиловал, в тюрьму. И лет ему было меньше, чем выглядел. И ордена чужие. Промышлял в поездах. Отец девочки, известный предприниматель из Москвы. Его люди нас с подругой позже поблагодарили, совершенно неожиданно. Меня назвали смелым человеком, спасшим жизнь, рискуя собой. Но я храбрецом себя никогда не считала. Было время – пряталсь под партой, когда вызывал учитель к доске. Думаю, в момент опасности срабатывает в тебе что-то древнее, спящее, - родовая сила.

Уберите ее из кадра!

Говорили мне: такой незаурядный артистический талант пропадает зря. Однажды на рынок, где я имела несколько торговых палаток, с утра заехала съёмочная группа. Именитый режиссёр задумал многосерийное кино «Линии судьбы». Я как Базилио вертелась около известных актёров, мечтая сняться хотя бы на дальнем плане заднего фона. Месхиев упорно не замечал королеву базара. Пришлось действовать самостоятельно. Пореченков шёл вдоль аллеи с ларьками, хромая и опираясь на трость.

– Кадр первый, дубль второй, – заверещал помощник режиссёра.

– Уберите бомжиху из кадра, – рявкнул оператор.

В кульминационный момент сцены встречи Пореченкова с бандитами, я открываю неудачно пепси, влезая нагло в кадр. Брызги взбаламученной ржавой жидкости прыскают на светлый пиджак звезды. Он спотыкается и в полете наполняет галькой и щебёнкой с базарной площади карманы одежды.

– Стоп кадр, твою мать, уберите эту бабу, – Месхиев орёт.

– Можно рядом постою, могу продавца изображать, – взмолилась я.

Ирина Розанова и Гармаш хихикали и травили анекдоты, готовясь к своей сцене. Неудавшаяся актриса рванула к ним, услужливо протягивая горящую зажигалку каждый раз, как сигареты оказывались во рту мэтров кино.

– С массовки? – пробасил Гармаш. – Там Андрюха Краско водочки искал, организуй.

– Щас, – через десять минут я неслась по аллее из ликёроводочного, локоны одуванчиком разлетелись во все стороны.

Труппа артистов под тентом наполнили пластиковые стаканчики горячительным.

– В образе девчонка, пусть торгашку сыграет, – Ирина пыхнула дымом, закашлявшись.

Это была моя лучшая роль. Стойку с обувью, возле которой я ровно две минуты изображала продавца, бросили на асфальт три громилы. В сцене драки. Искусственная кровь залила мои драгоценные башмаки, припёртые на собственном горбу из Москвы. Кадр вышел с первого дубля. Я же подсчитывала убытки. А потом с замиранием сердца три раза крутила сериал. Колоритную артистку в образе вырезали.

Как я сражалась с танками

Когда сыну было лет тринадцать, он подсел на известные всем "World of Tanks". Я боролась , как могла, прятала компьютер у соседей, не давала денег на развлечения, разговаривала часами, даже не пускала на футбол, который он на год в отместку мне вообще бросил. Танки нас задавили зависимостью. Сын нашёл способ : играл в компьютерном клубе и у друзей, продавал вещи, докупал броню и другие прибамбасы.

Но я не могла бросить работу. Вкалывала сутками и подрабатывала без сна на халтуре. Однажды решила вернуть компьютер и сказала: "Можешь не ходить в школу, не есть, не пить, сиди и играй до посинения", - что он сделал. Только не сказала, что подрезала память в материнке. Игра включалась и все... Он истерил, клялся , что бросит, обещал вернуться в спорт. Но я была непреклонна. И тогда сын для увеличения памяти удалил все-все файлы: мои начатые рукописи, фотографии с 1990-го года. Я все их хранила на компе.

Долго рыдала. И отстранилась, сдалась, видя, что сын равнодушен. Не могла даже разговаривать с ним. Попала в больницу, в кардиологию, с кризом и микроинфарктом. Сын приходил в палату и плакал, я собирала ему в пакеты еду больничную, ведь он был совсем один. А он просил, чтоб я боролась и не умерла. Он обязательно изменится.

Жизнь - лучший учитель. После больницы я потеряла работу и денег не было на еду. Комп накрылся. Начал мучить моего ребенка хронический диагноз - гастродуоденит.

Чтоб не думать о постоянных болях, я уговорила его вернуться в спорт. Через боль. Потихоньку все встало на места. Мы боролись с его диагнозом. С потерями сознания - силой воли и мысли. Таблетки почти не помогали.

Однажды, спустя пару лет, сын сказал: "Спасибо, мама! Какой я был дурак, что столько времени потратил впустую. Я считал, что ты плохая мать. Тебя никогда не было дома". Комп на долгие годы загрустил и постарел. Сын полностью ушел в спорт, начались достижения, успехи, сборы. Он стал подрабатывать. Закончил колледж при Лесгафта.

А недавно в старой книге, которая упала с полки, я нашла чудом уцелевшие, давно потерянные снимки с совместной поездки в Крым. Они были продублированы на том компе, я считала их утраченными навсегда.

Тариф: "Антошка, погорим немножко"

– Все, хватит с меня работать на дядю! – откинула я в сторону газету "Работа для вас". Протаптывателем тропинок не берут, нужен блат. На вакансии "Собутыльница на час" и "Подружка-подушка, с водонепроницаемой вставкой на плече" – вообще конкурс непомерный. Открываем интернет – магазин! Весь мир блуждает с широко закрытыми глазами только там! Обсудили наболевший вопрос в "переговорке" с мужем, пока соседи по коммунальной стране спят. Нет толчеи на двенадцатиметровой обшарпанной кухне, грохота сковородок, и свиданий "карданов" у плиты.

– Может, сэконд-хэнд, дешево и сердито? Детский? – муж предположил не настойчиво, – На закупку – копейки, за аренду не платим. Ничего и не теряем.

– Точно, я знаю где база! – разгорелся во мне тлеющий огонёк предпринимательства.

⠀Утром мы уже слонялись по огромному складу с запахом хлорки и тошнотворного стирального порошка, напоминающего бабушкины духи "Красная Москва". В горах шмоток, кверху задами, как на грядках дачники, копошились специалисты по продаже вещей из вторых рук. Со скоростью языка ящерицы, поймавшей муху, они выхватывали из гущи вещь и кидали в тележку. Мы ускорились. Побросали самые новые и брендовые вещи к себе в корзинку и на кассу.

– Стопэээ! – дама в бейсболке и грудями, вываливающимися ей на живот из декольте футболки с надписью" FucKтически Твоя", положила ладонь мужу на плечо. Он брезгливо отстранился.

– Вы же первый раз, вам только оптом!

– В смысле, оптом?

– В коромысле, взяли мешок, там двадцать пять кг, и потащили, – продавщица ехидно скривила тонкие губы.

– А откуда мы узнаем, что там?

– Риск – дело добровольное! Детское – там, – она махнула рукой в неопределенную сторону света.

– Ппц, – в один голос сказали мы и побрели за мешком.

⠀Бизнес по-русски, как говорится. Не потеряв запала и будучи уверенными в своей счастливой звезде, мы разместили объявления в газетах типа " Из рук в руки" и принялись ждать. Нет ничего мучительнее, чем ждать и догонять. Когда, спустя три месяца, нам не поступило ни одного звонка, мы отправились на поиски работы. Однажды, позвонила девушка, спустя полгода, когда половина вещей мы раздарили, раздали, пожертвовали. В трубку прозвучал заветный пароль: «Я по объявлению». Вялые тараканы в моем мозгу оживились и в надежде на успех сплясали гопак, первый покупатель, ура! Вечером того же дня первый покупатель позвонил в дверь, три коротких, к нам. Вперед зашёл рыжий, веснушчатый парнишка лет четырех, следом пухлая огненноволосая девушка с младенцем на руках, за нее пряталась девочка, с медными кудрями, утирающая хлюпающий носик рукавом. Мы пропустили странную компашку в комнату, переглянулись. Малец протянул руку и прожевал слова: «Антофка, поговорим немнофко». Мило улыбнулся наполовину беззубым ртом. Муж поздоровался по-взрослому за руку, я предложила посмотреть остатки детских вещей. Девушка сообщила, что их у нее семеро, если сделаем скидку – она заберет все! Мы сложили все вещи, пока мальчик разглядывал с восторгом старый телевизор на полу, который давно искал хозяина.

– Он, что ли телевизор никогда не видел, – удивилась я.

– Нет, у нас такова нету, – с придыханием сообщила маленькая огневушка.

⠀Мой любимый человек вызвал такси, загрузил в машину телевизор и все остатки нашего бизнеса с многодетной мамой и ее выводком. Пожелали удачи. Малыши долго смотрели на нас, прилипнув носиками к стеклу машины, махали ручонками. А наша дружная семья предпринимателей пошла в банк. Мы взяли кредит, раздали долги, а на оставшиеся гульнули: купили абонемент в фитнес – клуб с бассейном. Муж в первый же заныр в том бассейне потерял обручальное кольцо. Нет худа, без добра!

Прости

Он зашёл в класс, и вся девичья половина полезла в рюкзаки и портфели за косметичками и зеркальцами.

– Познакомьтесь, это Андрей, он приехал к нам из Германии! – объявила учительница. Статный парень, в черной лайковой, не из свиных лоскутов, кожаной косухе и джинсах, совсем не похожих на "Салют" выпуска нашей ткацкой фабрики, надменно посмотрел поверх наших голов. Пустовало место на задней парте рядом со мной. Он уверенной, пружинистой походкой Чингачгука, с ирокезом на голове и гордо вздернутым подбородком, прошествовал до моей парты. Сердце провалилось в область солнечного сплетения, когда уловила шлейф парфюма, а не пота подросткового, и чуть не поперхнулась от его подмигивания. В воображении я и он уже разучивали танец будто Патрик Свейзи и Бабби, в ночном, утопающем в тумане, озере. Ох, как он был на него похож.

Андрей оказался душевным и компанейским, у нас завязалась дружба с первого моего приключенческого рассказа о себе. Молодой человек признался, что у него скучная жизнь, но в жизнь класса и школы он не влился, всех девушек он демонстративно игнорировал. С парнями небрежно здоровался, намекая, что их образ жизни с пивком и сигареткой в зубах доведёт их до морга раньше, чем его страсть к боксу. Он был профессиональным спортсменом в Германии, а у нас тогда бокс только развивался, и то в полуподпольных залах. Для многих новый одноклассник был мифическим существом с другой планеты. Дома у него уже были игровые приставки и компьютер. Немецким и английским он владел в совершенстве.

Не знаю, почему он выбрал меня. Тощую, порхающую, вечно щебечущую глупости, птичку. Мы прогуливали информатику и иностранные языки без зазрения совести. Задолго до его днюхи я, стежок за стежком, вышила гладью портрет занозы моего сердца со змеей в руках, на носовом платке. Андрюха верил в силу тотемов. На день рождения к нему домой припёрлись друзья, сыновья посольские, дипломатские, и дети нужных его отцу людей. Мой папа предупредил, что бы не происходило, девочка должна быть дома в одиннадцать вечера. И одна, имея кавалера, не должна шастать по улицам после 21.00. Андрей это знал и всегда меня передавал папе из рук в руки.

Но в тот праздничный вечер все пошло не так… Непонятное мне общество, запах перегара, скабрезные шутки. Любимый не замечал меня. Я сбежала от сборища незнакомцев на балкон. Вздрогнула от тяжёлой руки на плече и грузного тела, прижавшегося ко мне. Друг отца Андрея поинтересовался пухлым слюнявым ртом с прокуренными коричневыми зубами, почему я грущу. Попыталась вывернуться из медвежьей хватки всеми своими сорока девятью кг. Неожиданно балконная дверь распахнулась и ввалился Андрей. Когда он понял, что происходит, отпихнул Аркадия Петровича и, больно схватив меня за руку, протащил через толпу гостей из квартиры к лифту. До глубины души ошеломило его отношение, кровь вскипела от обиды, гнев и унижение перечеркнули все светлые чувства к Андрею.

– Ты должен меня проводить, уже 23.00, папа будет ждать, ты обещал ему… – дала шанс, взяв себя в руки усилием воли. Уже тогда я старалась не быть истеричкой с мужчиной.

– Ну, малышка, тут важные гости, он двумя руками прижал меня к стене, упёршись в нее. Ох, как от него пахло мужчиной, который сводил меня с ума.

Когда его влажный, желанный рот накрыл мой, я вернулась к реальности. Не так я представляла себе первый в жизни поцелуй. Резко оттолкнула Андрея и предложила поцеловаться с кем-нибудь из гостей. Бывший парень, на тот момент он еще этого не осознал, посоветовал продолжить с Аркашей. Я бежала, не разбирая дороги. От слез, а не от ночной мглы с тусклыми фонарями вдоль парковой аллеи, было темно перед глазами. Нет, страшно не было. Было душно и тошно. Так умирает первая любовь.

Спустя лет десять после окончания школы мы случайно повстречались, он побывал в горячих точках, ушел служить сразу после школы. На меня любящими глазами смотрел все тот же Андрей из 9 А, только располневший, в милицейской форме, в звании майора. Я спросила осторожно:

– Женат?

– Да, все нормально, – уклончивый ответ, – дочь назвал Алиндой, – опустил глаза, глубоко вздохнув. – Ну, я пошел?

– Конечно, будь счастлив, Андрей!

И мы разошлись как в море корабли, каждый по своему маршруту жизни.

Угонщица

Как-то я вляпалась до умопомрачения в роман. После описанных событий в этом рассказе, по логике нормальных людей, в саду завяли бы все лилии, помидоры и поникли лютики. Но эта история была бы не про меня. В один тоскливый зимний, пробирающий до костей морозом вечер, герой моего романа затеял поездку в деревню, забытую богом, но помнящую его рождение. Дискотека там сельская, баня дровяная. Лес нехоженый, с белоснежными, пушистыми панамками снега на деревьях и шапками – сугробами. Уговорил. Перезнакомил меня со всеми друзьями юности, катались на санках с горы, парились в бане, горланили песни, веселились до упаду. Коронный номер сельского вечера: дискотека на дощатом танцполе, видавшим виды, клубе. Первые пятнадцать минут смешно, потом втягиваешься.

Среди пляшущих самородков на «стиле» потеряла из виду своего кавалера. Вспышки тут и там импровизированной цветомузыки пестрили в глазах, скрывая обзор. Обнаружила я воркующую парочку у барной стойки. Брюнетка с зачёсанным высоко конским хвостом на макушке, в колготках черных в сеточку, на шпильках пластиковых как у стриптизёрш, повисла на шее моего кавалера. Стоп! Я взяла себя в руки! Подошла к ним с подветренной стороны, чтоб он меня не учуял. Всегда говорил, что узнает меня по аромату «Ангелы и Демоны» за версту. Встала неподалёку. Не заметил, заказала коктейль. Она восхищалась его неземной красотой, он говорил, что тоже бы с ней замутил. Хм, даже так? Я постучала по плечу любвеобильного ухажёра. От неожиданности герой любовник чуть не свалился с барного стула.

– Идём домой! Мне здесь надоело!

– Малыш, танцуй, мы тут поболтаем ещё с одноклассницей, это Светка! – не было смысла уже слушать его монолог.

– Хорошо, как скажешь, – холодно, еле сдерживая ревность и обиду от мерзкой, попахивающей адюльтером, ситуации.

Я выскочила в мороз и увидела машину, его ласточку. Тут я вспомнила, что ключи от тачки на хранении были у меня в сумочке. Впрочем, как и документы. Со злостью я рванула водительскую дверцу, села за руль. Отъехала без прогрева подальше от клуба. Сижу реву. Понимаю, что оставаться здесь я больше не могу и не должна. Синий бумер рассекал 140 км/ч по заснеженной трассе, выхватывая передними фарами редкие встречные машины. Мы с ласточкой пролетели 200 км, под " Чужие губы тебя ласкают, чужие губы шепчут тебе…" из встроенной автомагнитолы. Я не заметила, как проскочила пост ГАИ и гаишника с грозящим мне полосатым жезлом. Въехала в город, из зеркала заднего вида обнаружила погоню из трёх гаишных машин. Они повторяли номер машины снова и снова номер машины, и требовали остановиться. Паника вернула в реальность. Я вспомнила про выпитую бутылку пива и бокал с коктейлем. Чёртов Секс на пляже. Страх, растерянность, стыд, злость на себя за этот безрассудный поступок, привели к необратимым последствиям. Я не остановила машину. Юркнула в знакомые дворы. Спряталась. Думала, пережду. Фары с мигалками пронзили ночную тьму, подлетели и окружили БМВ спереди и сзади, служебные машины. Чувствовала себя преступником. По сути – это так и было. Конечно, меня лишили прав на полтора года. Бэху отправили на штрафстоянку. Отказалась проходить медицинское освидетельствование. Сидела в милицейской машине Специального Полка ГАИ, потупив взор и глубоко раскаиваясь, слушая монотонную назидательную тираду офицера.

С тех пор, я даже во сне не выпью глоток любого спиртосодержащего напитка за рулём. И вам не советую! Урок: не совершать никаких действий на эмоциях.

День и ночь в Стамбуле

Самые дешёвые билеты в Израиль были с невероятно сложными маршрутами. Хочешь сэкономить, выбирай: пару дней скакать на оленях с Алма-Ата до Вильнюса или со стоянкой среди кочующих бедуинов сутки в пустыне. Утрирую, конечно, но я предпочитаю сложные маршруты, всегда! Поэтому Олени превратились в шестнадцать ноль ноль в красный трамвай номер один, бедуины в чалмах оказались торговцами ярких как колибри сладостей из крахмала. Халява смачно была приправлена экзотикой туманного Босфора, гранатовым соком и звоном монист на Восточном базаре и отелем в центре историческом, который не найти без компаса или не знаний, где созвездие Кассиопеи.

Я впервые в Стамбуле, и всего-то за шесть с половиной тысяч рублей. Я знала три турецких слова: «тэшекюлер, тамам, мерхаба». Благодарю, хорошо, привет, соответственно. И пару паролей: «Бурак Озичвит», «Кара Севда». И была уверена, что теперь «своя в доску» на всем турецком побережье! Ещё у меня была распечатанная карта со стрелочками, как добраться с аэропорта до площади Султанахмет. В метро спускаешься сразу из аэропорта вниз, на эскалаторе. Удобненько! И попадаешь на станцию с двумя путями, перед тобой заградрубеж. Касса-автомат. У меня рубли. Я все равно, что чукча в Африке. Спасли слезы, до этого все мои просьбы на английском языке игнорили. Мгновенно среагировали на оружие массового поражения полицейский, мужик в кепке и с усами как у Фрунзика Мкртчана. Мне купили билет. Изучив мою распечатанную карту, на ломаном английском объяснили, что там надо ещё сделать какие-то движения по ходу.

Я уселась на свободное место у окна в электричке. Метро у них наземное. Следом за мной затащил огромный чемодан и плюхнулся рядом пузатый ковбой, благоухая резким сандаловым ароматом, разжигающим недовольства в массах. Над ковбоем, сидящим нога на ногу, словно в гостиной на своём ранчо, сверкая начищенными с медным отливом "роперами" нависла, страшнее грозовой тучи, бабка в абае. Грузное ее тело легло на плечи седому стиляге, который с усмешкой буркнул мне какую-то фразу на ухо, по-турецки. Я с умным видом кивнула. Бабуля на нос ковбойский положила свою походную рыночную сумку.

Вы когда-нибудь видели разборку торговцев на провинциальном рынке? Ковбойская шляпа полетела по вагону, какие-то девушки в цветастых платках, размахивая активно руками, с гортанными криками, пропихивались к свободному месту. Бабка упала, я пыталась поднять этот увесистый "мешок с дынями". Дети заверещали. "Мальборо" кверху задом ползал в поисках очков на полу. Место, за которое началось это "великое сражение "пустовало. Дед "кемалист" треснул палкой молодого парня рядом. Победили Кемалист. Я предпочла выйти из вагона на ближайшей остановке, следом пнули с угрозами чемодан, шляпу, и моего соседа, покрывшегося испариной от возмущения.

Разговорились, выяснилось, что я ни хрена не разумею на турецком, он продемонстрировал свободное владение английским, немецким, итальянским. Я хлопала в ладоши, он был растроган.

– Давайте угадаю, откуда вы? Украина? Италия? Хм-м? – почесал лысину, наморщился. – Я первый раз не угадал!

– Санкт-Петербург, чемпионат мира по футболу! – я протянула ему новую зажигалку с логотипом Питера, Чемпионата, и какой – то футбольной атрибутики. Али, как он представился, прижал к груди подарок, широко улыбнулся белоснежными металлокерамическими зубами:

– Я обязан вас проводить до отеля, ведь вы впервые у нас, а я Гид!

Выяснилось, что гид Али был проездом в Стамбуле, через пять часов он летел в Каппадокию. Но меня он не бросил, бегом провёл по топовым достопримечательностям. Галопом по рынку, где я искала бокальчики для чая как в турецких сериалах. У его друга они нашлись. На ходу схрумкали семиты, хрустящие гастрономическим блаженством во рту. Парнишка в широченных штанах, на окрик местного завсегдатая Али уже вынырнул из палатки с двумя стаканчиками свежевыжатого, пенящегося гранатового сока рубиного цвета. Этот сладко-терпкий, чуть с кислинкой вкус, навсегда затаится вместе с криком чаек над ветренным Босфорским проливом в бухте Золотой рог, где водная гладь искрится позолотой заходящего солнца, отражая купола мечети, в тайных уголках памяти о Стамбуле.

В азиатской части города, на дубовых антикварных стульчиках под навесом дома со звездой Давида над входом, мы выпили по чашечке кофе. Кофе с привкусом турецкой ночи, и насыщенным ароматом дымчатой тайны Востока. Гид Али и там всех знал! Когда экскурсовод в очередной раз глянул на часы, не допив кофе, схватил чемодан, крикнул на лету "Аревуар" и, вызвав такси, растворился в жевательной тягучей резинке из машин.

Резко потемнело, стамбульская ночь ярка огнями только в центровых местах, туристических. Моя карта была более чем бесполезна в кромешной тьме переулков вокруг площади с главной святыней Турции. Когда я не обнаружила ни одного названия, вывески, указателя и случайного прохожего, побрела как мотылёк на свет вдали, это оказался магазин ковров. Закрыто. Ухало сердце, как бомба замедленного действия, вот – вот рванёт от страха. Я потерялась. Знаю только название отеля с каким-то греческим названием "Базелиус". Мимо прошелестели нарядами тёмных расцветок, сливающихся с мглой, две фигуры. Послышалась женская речь.

– Салам алейкум! – ринулась им наперерез.

– Ваалейкум ас салам! – девушки были милы и приветливы, но ни слова на английском.

– Базелиус, отель, где? Помогите! – мой запас турецких слов не облегчал мое положение.

– Одна другой показала в телефоне на карте предположительно нужный отель, показали фото мне.

– Да, да, это он! – ликовала я.

Девушка помоложе взяла меня за руку и потащила в сторону тьмы. Вторая семенила следом. Когда мы обогнули здание и зашли под арку и снова вынырнули к свету, я оказалась на месте. Всю дорогу мы непринуждённо болтали о жизни, каждый на своём языке. Хихикали. Иногда переводчик вовсе не нужен, разговаривают наши души, сердца. Милые женщины, попрощались поцеловав. В двадцать два ноль ноль я вошла в отель. Разместилась. Выяснив, как найти обратную дорогу, если что, собралась прогуляться до площади хоть что-то перекусить. Один из хозяев мини-отеля, обаятельный турок, похожий на красавчика актёра Джана Ямана, загородил выход.

– О, яАлла, ночью, одна, не пущу-у!

⠀Что за сцена одного актера, подумала я. Пришлось соблюсти условности и правила безопасности. Омар не сразу меня признал, когда в холл я вышла в непривычном для меня наряде. В каком он был восторге от моего внешнего вида. Юлдиз, говорил, звезда по-нашему. В длинном платье и подобии хиджаба меня бы местный не отличил от турчанки. Я всю ночь изучала старый город – бывший Константинополь. Утром хозяева отеля, три разговорчивых улыбчивых брата, со взглядом оленёнка Бэмби меня проводили. Подарок от отеля – транзит до аэропорта.

Спой еще, птичка...

Сначала родился авантюризм в моей душе, а потом появилась на свет я. Стоял октябрьский жёстколистый хмурый питерский вечер. Разномастная весёлая компания приятелей провожала меня домой после дня рождения подруги. Наш путь лежал мимо грузинского ресторана, откуда доносились запахи киндзмараули, звон бокалов и тосты, которые по незнанию можно принять за легенды старцев с кавказских гор. Неожиданно дверь увеселительного заведения распахнулась, и гости нарядной стайкой выпорхнули на перекур. Так получилось, что мы оказались в центре счастливого события, молодожёны принимали поздравления прохожих. Жених был пьян и весел. Серёга стрельнул зажигалку, пожал руку жениху. Мы добавили парочку слов из своего скудного багажа поздравительного. Куда нам до Грузин… Жених спросил, мы с чьей стороны, жениха или невесты? Друзья вытолкнули меня вперёд, как лучшую в жанре «импровизация»:

– Мы со стороны свидетеля, – я краем глаза заметила кипельно-белый цветок в нагрудном кармашке идентичного по цвету костюма в полосочку у жениха, догадалась сходу.

– А, да, у Гиви много друзей. Очень рад, спасибо, что пришли! Вот что значит грузинская свадьба, ребята, порой фотографии смотришь с застолья и удивляешься, кто это? – и счастливый мужчина похлопал широкой волосатой ладонью Серёгу по плечу, проталкивая его вперёд ко входу в ресторан.

⠀ В центре огромного зала джигиты лихо отплясывали лезгинку с горскими возгласами. Девушки, словно лебеди кружились рядом. Точёные талии, гордая осанка, взмах изящных запястий. Их танец казался балетной постановкой сказки про Царевну-Лебедя. Тамада шутил, торжество продолжалось. Мы пили и закусывали. Неожиданно закричал кто-то из зала: «Сулико, давай Сулико, генацвале». С другого края эхом прилетел ответный крик: «Пусть гости поют, жениху и невесте на радость»! Выяснилось, что певица нанятая заболела, а гостям захотелось традиционной душевности родом из детства. Надька толкнула меня в бок. И тихо промямлила, показывая на меня кивком головы, она споёт, от нашего стола вашему. Все заржали.

Зазвучали первые аккорды. Я прокралась на небольшое возвышение, напоминающее сцену, мне запихнули в мокрые от стыда и страха ладошки микрофон, рядом встал какой-то парень и шепнул: «Я подпою, вот читай, и сунул под нос блокнот, где грузинские слова написаны латинскими буквами». И я завыла на ломаном грузинском, зычно затягивала без акцента моя подпевка. Затем требовали на бис, перепела весь предложенный репертуар. Но Сулико я помню до сих пор, хоть ночью разбуди.

P.S. Кстати, тогда в меня влюбился без памяти хозяин заведения, дородный грузин, и с его лёгкой руки я проработала в том ресторане ещё три месяца. Не поверите, певицей.

Дзен челночницы

Трескучий мороз пробрал до внутренностей, которые временно впали в состояние полной атараксии. Я как белый медведь из заполярного круга, уверенно, но вперевалку, двигалась вдоль торговых рядов на рынке. Капуста позавидовала бы моей подготовке к рабочему дню, сто одёжек и все на застёжках. Продавцы – снеговики с раскрасневшимися лицами и коньячным выхлопом дежурили у своих стоек с обувью. Рынок наш вообще походил на лес из ларьков, бытовок, контейнеров, которые выводком ютятся друг к другу, как опята. Только и мелькают шершавые шляпки – крыши.

– Торговли нет, хороший хозяин собаку не выгонит, че припёрлась Алька? – Юля, бывшая учительница английского, махнула в мою сторону пластиковым стаканчиком. -Будешь?

– Нет, надо хоть одну пару дутиков продать, – пробубнила под нос я. В ларьке купила дешёвого растворимого кофе, отдающего запахом сгоревшей проводки.

Что поделаешь, кому сейчас легко? И сделала глоток суррогата, заняв пост у своей торговой точки. Дутики – это единственная надежда на прибыль в морозную погоду. Дёшево в закупке, доступно по цене в розницу. И пользуется спросом у покупателей всех возрастов. Издалека заметила ковыляющую по аллее бабулю, в шапке-бобрике, в куцем пальтишке демисезонном. Плетётся, ворчит. Куда она в такой холод? Присмотрелась – скотчем сапог перемотан.

– Бабуль, покупай дутики, дешево отдам, – отобрала инициативу у остальных продавцов на низком старте.

Стая хищников обступила единственного покупателя, предлагая на перебой свой самый лучший товар! Бабка грозно махнула палкой:

– А, ну, разойдись! Ишь, налетели как сороки! – Я подумала, голос-то командирский у старушенции. – Че там есть у тебя, девка, покажи, подешевле.

Я минуту думала – говорю: – Да забирайте так!

– Что значит, так!? Аферистка ты проклятая! Что в наше время за так? Аа-а-а?

Я чуть не заплакала. Но состояние атараксии, в простонародье "дзен", сохранила. Следом, фыркая и почёсываясь, как пёс Шариков у Булгакова, телепал мужичок:

– Сорок пятый размер есть?

– Есть. Зимние?

– Левый дай, красавица.

Беру с витрины выцветший башмак с прошлого года залежавшийся на витрине, думаю про себя – отдам дёшево! Что лежат! Шариков почесался, хрюкнул, ойкнул, беру, говорит. Я, мол, подожди, второй найду! Не-е, говорит, не надо. И тут я вспоминаю, что он у меня и правда, один, башмак этот левый. Украли второй. Мужичок задрал штанину и похвалился самопальным протезом на правой ноге. Довольный, отсалютовал палкой.

Третий покупатель в тот, почти сорокаградусный мороз, тоже был мой. Прямиком к моей стойке, в тоненьком замшевом пиджачке, подбежал худющий паренёк с глазами кота Шрека.

– Летом видел у вас босоножки, на хрустальной шпильке, сорок первый размер. Есть?

И кот Шрека проиграл бы ему в умении просить. Парень изящно переодел свои боты на обувь стриптизерш, продефилировал манерно по торговой аллее. Жеманный взмах ресниц, счастливая улыбка. Поделился, наконец досталась важная роль в спектакле. Я не стала уточнять, в каком. Ушёл. Конкуренты налили ещё, выпили, разинув рты. Потом я одела в дутики многодетную семью: маму и шестерых детей. Я никогда на рынке не была челночницей, повезло, звали феей.

⠀

Парадиз в историческом центре

Моё первое жилье было не где-нибудь, а в историческом центре Петербурга. Агент с подозрительным отчеством Стальевна гордо шествовала впереди колонны жаждущих обладать комнатой в квартире 243 метра квадратных. Я, выросшая в просторном спальном районе, ощущала себя гостем города, догоняя спеца по недвижке. Тёмный, узкий переулок кишел крысами, асоциальными элементами и прочей нечистью.

– Обратите внимание налево, здесь жил Хармс. А здесь, – небрежно Стальевна махнула в неопределённую сторону, – взлетел "Буревестник" Горького. Как стюардесса перед полётом, агент заученно жестикулировала, мы посмотрели на дом с выщербленным мышиным фасадом, – здесь была кондитерская до революции. А этот дом полностью расселён, вашей соседкой будет дипломат, оперная певица и бизнесмен Иванов. Разношёрстная группа людей, мечтающих жить в центре, и я, желающая купить комнату с целью инвестирования, зашли в парадную. Нас встретил с офицерской выправкой и гестаповским выражением лица охранник. Проверил документы, записал в тетрадь. Мы переглянулись, одобрительно перешёптываясь, чувствуется уровень. Стальевна самодовольно посмотрела из-под очков и лихо поскакала по круговой лестнице:

– Дом 1911-го года постройки. Принадлежал полковнику Везлеру, между прочим, – подняла палец вверх, будто пыталась уловить откуда дует ветер. Все закивали, ну, конечно, знаем. Прежде чем написать эту историю, я снова решила порыться в Гугле. Инфы не нашла о данном господине, почти.

⠀– Не шумим, время позднее! Да, совсем забыла рассказать, дом этот был доходный и в подвале жил интереснейший персонаж, дворник Лука. После Революции. И каждое седьмое ноября он обходил все квартиры с речью: «С Падением царского режима и другого гнёта». За это ему давали водки. Если встретите призрака в валенках и тулупе, не пугайтесь, это Лука.

Она распахнула деревянную дверь в квартиру, обитую видавшим виды, замызганным дерматином. Мы оказались в холле площадью около двадцати метров. При входе слева была та самая комната. Шестнадцать метров мансардного скошенного помещения с каморкой Папы Карло. Тёмный закуток напомнил карцер, где наказывали провинившегося Буратино. Окно-бойница где-то под четырёхметровым потолком.

– Комната – сказка! – вынесла вердикт агент.

Воцарилась тишина. Потенциальные покупатели попрощались. И убедила- таки меня агент. Надо брать – решила я. Тихая огромная квартира, два санузла, тридцать метров кухня, всего-то четырнадцать комнат. Почти никто не живёт.

Так поселилась я в историческом центре, с видом со стремянки из окна на жестяные крыши. Мой сын научился играть в футбол именно там. Стены толщиной в два локтя располагали отрабатывать удары. И хотелось бы завершить свой рассказ об удачном вложении денег на позитивной ноте. Но нет. Лето кончилось и заехали они. Пять комнат, как выяснилось позже, не пустовали. Они продавались. По соседству со мной поселился замечательный сосед. Леха. Гитарист и балагур. Светлая память. Артист нескольких ярких ролей перестал быть востребованным. Забухал, как водится. И отселила его бывшая жена в нашу коммуналку. И потекли нескончаемые почитатели его талантов полноводной рекой. Проститутки с Восстания, их сутенёры, клофелинщицы, сбытчики краденого и, откинувшиеся с зоны, страдальцы. За стеной моей комнаты было шумно, весело и дымно.

Первый год я просила. Второй год я боролась. На третий год я сдалась. Особенно, когда с диагнозом прободная язва Леха с гостями, обвешанный капельницами, устроил празднование побега из больницы и получение роли, главной, в фильме "Груз 200". Кто смотрел, скажут – великий актёр. Только я знаю истину. Он не играл. Он так жил.

Поначалу я вздрагивала, когда ночью открывалось окно в комнату и залезал домушник. На цыпочках крадётся и проходит, боясь разбудить, в коридор. Позже я привыкла, и дверь в комнату уже не закрывала. Бессмысленно. В шкафу платяном дубовом эти предприниматели с Московского вокзала хранили награбленное. Милиция приезжала, собирала дань и уезжала. В другой комнате поселились муж с женой. Позже замочили собутыльника и пустились в бега.

В комнате напротив жила импозантная дама, которая приглашала в гости женихов, лет на тридцать моложе. Они иногда пели караоке. Комнату у кухни снимала тихая девушка, декламирующая Ошо. Представлялась Чадни, уверяла соседей, что она имеет сан "Просветленной", но скрывала нестандартную ориентацию. Как вы уже, догадались, я съехала из этого парадиза, но как – это отдельная история, достойная криминального репортажа и детективного сериала.

Огород Толстого

Хочу рассказать о том, как искала квартиру для покупки в 2014 году. Банк одобрил, как щас помню, 946 тыс. руб. Сумма – разгуляться, у некоторых свадьба дороже выходит. Выпили, закусили, горько, хоп и утро. Миллиона как не было. А тут жилье, всей жизни мечта. Но банку я не советчик. И пошла по ближайшим пригородам с лупой, изучать палатки, пристройки, подполье в полдома, чердаки на домах под снос. Ничего. Заняла к своим двухстам тысячам рублей ещё триста в другом банке. Уже полтора миллиона. Ничего не изменилось. Чердаки побольше предлагали и готовы были паутину убрать

⠀И вдруг удача – однокомнатная квартира за восемьсот тысяч. Малое Верево. Звучит красиво. Вспомнила рассказы одной бабули о Вереве, без малого: поля иван-чая (чем не французские лавандовые), река, до города на электричке двадцать минут, малоэтажки, чистый воздух. Убедила подругу, агента по недвижимости, которая ничего не слышала о жилом секторе в Малом Вереве – надо ехать. ⠀

Вышли на нужной остановке. Станция. Лес. А где же город-сад? Пару пассажиров в резиновых до колен, подозрительно оглядываясь на двух странных дамочек, исчезли в прилеске с корзинками. Ремонтная бригада вела работы по замене асфальта на платформе. Под ней железнодорожники стучали по рельсе кувалдами. Кипел и вонял гудрон. Доносилась нечленораздельная речь с тюркским акцентом.

– А где тут дома? – уточнила я у работяги.

– Тама, – махнул в сторону города.

– Я в курсе, а здесь где дома, Малое Верево.

– А-а, туда, два дома, но не доехать, шоссе, пойдёшь пойдёшь-пойдёшь, поле, мост пойдёшь пойдёшь лево, тропинко, дорошко, вверх-вверх так пойдёшь-пойдёшь, собачки, пришол. ⠀

Моя подруга заспешила на платформу – возвращаться в город. Испуганно поглядывая в сторону цивилизации. Я сказала, мол, не боись, я же тут. Уточнила у рабочего, есть ли другой вариант. Прораб подошедший сказал, что ему нужно за сигаретами – докинет. Нас усадили в трактор. И мы по "тропинко, дорошко, горко, насыпка" в нужном направлении, стуча зубами и коленками об кабину, утряслись навстречу квартире в посёлке мечты. ⠀

С трудом нашли дом. Он был там единственный. Двухэтажный, кирпичный. В побелке и трещинах. Окружённый парочкой коттеджей и грядой бездыханных развалин, кряхтящих останками на ветру. Хозяин улыбался, словно ведущий американского шоу.

– Прошу, вы сейчас будете в шоке. Евроремонт свежий. Ламинарий положил. А это фишечка. Проходите, – он придержал входную дверь, запустил гостей в квартиру на первом этаже, и кинулся на пол.

Мы переглянулись. Он стукнул, пукнул, хихикнул и открыл дверь, дёрнув за железное кольцо под ковриком. В Нарнию. Или в туннель. А может и бомбоубежище. Дом-то довоенный. Для станционных смотрителей и работников депо, которое здесь было. Было – слово ключевое.

– Здесь вы можете круглый год хранить закатки. – Зияло чернотой подполье и зловонно дышало. Хозяин прикрыл, догадавшись, что фишечку квартиры не оценили. – Хорошо, тогда посмотрите на чудесное окно в санузле с витражами. А можно и открыть, летом птички поют, сидишь на горшочке, и счастье по телу разливается.

– Из этих шлангов, что из стены торчат, счастье-то разливается?

– Аа-а, это? Так это ж водопровод. Насос сломался, но я тут придумал конструкцию. Когда в жару колодец пересох, я шланги в пруд запустил. Пожарный. Вода не очень там чистая. Но шунгит можно использовать. Очень фильтрует. И штуковину купил электрическую, качает. И напорчик, надо вам сказать – царский фонтан во дворце.

– А зимой?

– Зимой купите батарею, или лучше батареи нормальный мужик. Отопление сломалось, как колодец накрылся.

– В смысле?

– Да это не важно, тут печка, я её плиточкой выложил керамической. Все здесь с душой, своими руками. Ух-х. Дровами берёзовыми если топить – запа-а-ах.

Тощий мужчина мечтательно закрыл глаза. Моя подруга отчаянно смотрела на входную дверь, не понимая, что ещё я хочу посмотреть в этой чудесной квартире.

– А скидку сделаете?

– Сто тысяч, – без паузы выпалил продавец, подавившись слюной. – Телефончик оставлю, дровишки, газовый баллон – все подвезут. Но главное – это не светлая комната с окнами во двор, где мило кудахтают курочки, – он распахнул деревянную раму, из которой вывалился жирный склизкий шланг, – главное – это сад. Ваш личный участок, три грядки с клубникой, яблоня и скамеечка. Просто усадьба Толстого.

– Почему Толстого?

– Так это ж моя фамилия. ⠀

Как вы догадались, мы рванули прочь. Обещав подумать. Уточнили в лавке, магазином назвать ларёк с окошком и откидным прилавком сложно, когда по расписанию электричка.

– Может быть, через двадцать минут. А может...

⠀ Мы не дослушали, бежали в сторону заката и запаха мазута. Час провели в сгустившихся сумерках под моросью на затерянной платформе. Малое Верево. ⠀Решили идти к трассе. Сколько провели там времени, уже не помню. Водители, матерясь и сигналя, объезжали бросающуюся тётку от отчаяния под колеса. Я импровизировала. Пока добросердечный старикан не подобрал двух странных спутниц. Поинтересовался, почему работаем в этом непроходном месте. Мы были сердиты и неразговорчивы. Дед сказал, что едет издалека и подобрал нас, чтоб его отвлекли ото сна разговорами. Всю дорогу я развлекала дедушку. Историй у меня много.....

Приключения писателя в Коктебеле, когда Крым еще был не наш

В разгар лета, в отчётный период, бухгалтеру в ресторане безумно сложно уйти в отпуск. Можно сказать, что уйти в этот момент можно только вперёд ногами. У меня сложилась близкая к этому состоянию ситуация – развод, маленькая смерть. Подруги в буквальном смысле вытолкали меня за дверь моего же дома, с чемоданом и электронным билетом. Я как герой фильма «Любовь и Голуби» открыла дверь из дома, хоп, и море.

Коктебель – посёлок на побережье, где испокон веков искали вдохновения или упоения, но скорее приключений, художники, музыканты, писатели и, нудисты. Модное местечко, даже вино с таким названием имеется. Набережная узкая, пляж ещё уже, мелкая галька острыми шипами впивается в непривыкшие городские стопы. Отдыхающие тюлени пёстрой массой слились с пляжем, места нет для упавшего яблока, а что там про меня говорить.

Долго искала жилье. В сезон – это проблема. Я бродила пару часов вдоль коттеджей и гостевых домов, все под завязку. И тут навстречу подвернулся низкорослый жилистый, весь в морщинах-бороздах, дедок. Беззубой кривой улыбкой прошамкал, что у него есть неплохой одноместный вариант с личным входом. Я так устала, таская тяжеленный чемодан по ухабистым дорожкам Коктебеля, что была согласна на все. Ну не все, конечно. Предлагаемый по описанию номер полулюкс оказался деревянной пристройкой к дому для туристов, но, что немаловажно, дед не обманул. Был отдельный вход, из хозяйского сада попадаешь в мой караван-сарай. Иначе не назовёшь. В нем было окно – дот, отстреливаться от поклонников косточками вишни. Кровать, тумбочка и пару гвоздей, которые выдержат вес плавок, вот и все убранство.

Ерунда, я же приехала лазить по горам, ездить на экскурсии и дышать морским воздухом. Спать я планировала мало, мысли о расставании ещё не покидали меня. И я разработала на десять дней маршрут, поверьте, он был очень активный и энергозатратный, местами даже опасный. По незнанию особенностей местной флоры и фауны, два раза наткнулась на шкуры змей. Встретила егеря у подножия горы, спускаясь. Он долго крутил у виска пальцем, мол, их тут кишмя.

В целом, отдых удался, побывала в Судаке, Ялте, посетила Евпаторию и несколько монастырей со святыми источниками. Место на пляже застолбила. Личное. Один милый, престарелый, с кожей цвета медной сковородки, нудист каждое утро услужливо стелил для меня своё полотенце. Любители загорать голышом заняли лучшее место у моря, песчаную и широкую косу у подножья горы. И их совершенно не смущала я в купальнике, а меня не раздражали они, сквозь чёрные очки, порой, наслаждалась потрясающими видами.

Десять дней пролетели как косяк уток, зрелищно и быстро. В день отъезда утрамбовала еле-еле свои вещи и сувениры в чемодан. В наружный карман дорожной сумки положила паспорт, деньги, билеты на самолёт и проездной до Симферополя на автобус. И по традиции, задолго до отъезда, рано утречком отправилась на море, окунуться перед дорожкой да монетку кинуть. Сижу, тащусь от морского воздуха, но состояние какое-то тревожное, да и дождь начал накрапывать, небо мгновенно затянулось тучками. Над морем поднялся молочно-дымчатый туман. Я помчалась в свой сарайчик. Надо ехать, лучше заранее, в дороге же всякое бывает. Проверяю снова привычным движением карман сумки, а там… пусто. Ни паспорта, ни денег, ни билетов. Соответственно, не уехать ни улететь при любом раскладе. Баста! Яростно начинаю разгребать чемодан, сумку, протрясла даже завёрнутые в упаковку сувениры. Или я долбанутая или лыжи не едут. Но паспорт же был здесь!

В слезах на трясущихся ногах выползаю в хозяйский сад, стучусь к деду с бабкой в дом, ору во весь свой не тихий голос. Тишииина-а. Отдыхающая Леночка, соседка, говорит, мол, только-только на рынок уехали на своих жигулях. Паника парализовала дыхание. До вылета самолёта ещё семь часов, но до аэропорта полтора часа езды, и толку то, как туда добраться? А как вылетать без паспорта, даже если доберусь. Я даже не заметила, как оказалась со своими прожитками на трассе. Таксисты участливо интересовались, чем помочь?

Мозг лихорадочно работал…

«Я стою у ресторана – замуж поздно, сдохнуть рано...» Помните, как там у Радзинского? Вереница мыслей пролетела за секунду. Я стояла у ресторана толи «Плакучая ива», то ли «Улыбка Коктебеля», оттуда доносился курортный гимн всех времен «У ресторана», все в тему, а я, промокшая до нитки, в шлепках и с глазами побитой собаки. Вариант просить милостыню был как нельзя кстати, но я его решительно исключила. Таксисты, проезжающие мимо, выходящие в питейное заведение, приморские «холостяки», подкатывали свои шарики, конечно, но, когда узнавали причину моего столбового стояния, отчаливали со скоростью военного крейсера. Попыталась проскочить зайцем в автобус, на входе запросили билет, рокировка не удалась. Выставили снова на трассу. Состояние реветь как белуга, но я верю в свою счастливую звезду. Паники уже не было. Вразвалочку подошёл мужчина, армянской наружности курортный мачо. Он был уверен в своей неотразимости. Я уже скороговоркой повторила историю моего фиаско. Он, оригинально прицокивая языком, сказал:

– Ээ, джан, ты встрЭтил того, кто решит любой твой проблем.

И Сурен, так он представился, потащил меня к своему, ну очень близкому знакомому, местечковому держателю власти, участковому Арсену. До сих пор помню их имена. Опорный пункт оказался всего в двухстах метрах от места моей временной дислокации.

На кабинете табличка: «Майор Погасян», конечно, а какое ещё звание может быть у уездного начальника единственного отдела милиции в Коктебеле. За столом, добротным, с резными ножками, под красное дерево, я не столяр, возможно и из него, сидел Он. Вершитель судеб Арсен, наиприятнейшей наружности, но со всеми атрибутами уверенного в себе начальника на шее, на руке, на запястье. Килограмма полтора золота на нем кричало о его возможностях. Ботинки, задранных на стол ног, подтверждали статус владельца. Майор был искренне взволнован историей. Деловито схватил телефон и вкрадчивым голосом заговорил со знакомой из аэропорта, мол, не может ли она помочь одной знакомой его родственника. Девушка на том конце связи заявила, что без паспорта не реально. Только консульство. Консульство работало по определённым дням, два раза в неделю, люди стоят ночами в очереди на приём. Майор Арсен театрально стукнул кулаком по столу. Станиславский бы поверил. Прикурил сигарету и жадно втянулся. Думал. Я не мешала, проворачивая разные варианты исхода событий. Уже готовилась за оказанную помощь совершить «натуральный обмен». Арсен неожиданно промямлил, что не вязалось с его образом:

– Ну, что, машина моя в ремонте, пусть вам подружки денег вышлют. Ну, мне могут выслать. У вас же паспорта нет, – майор прищурился сквозь дым.

Я пожелала доброго дня и вышла. Дождь кончился, пар поднимался над дорогой. Выброс адреналина в кровь уже произошёл, меня начало трясти.

Нагнал Сурен:

– Ну, че ты обиделся, полтора часа туда, столько же назад, порожняком. За красивый глаза, кто поедет?

– Хороший человек поехал бы. Отвали, – обречённо отмахнулась. Участливый поклонник наклонился к моему уху и вполголоса затараторил:

– Менты, когда не помогают, иди к бандитам.

Меня разобрал истеричный смех, плюхнулась на высохшую после дождя скамейку, и хохотала на весь Коктебель:

– По-моему, ведь это одно и то же. Нет?

– Ну что ты, джан, нервный такой? Вверх иди через дорогу, только не говоры, кто сказал. Замок будет с Башнями, спроси Колю. Здэ-эсь все его. Думаю, догаваритэсь, – Мачо хотел меня приобнять, но я успела выставить перед ним чемодан.

– Ну как знаешь, пошёл я, – повернувшись ко мне спиной, он поднял руку вверх, словно балерун. И уплыл, напевая армянский мотив.

Восхождение в горку с поклажей далось непросто. Полуденное солнце июльское не щадило совсем. Минут десять стояла, пытаясь продышаться, у ворот Замка Коли. Неожиданно открылась резная железная калитка и нарисовался, хрен сотрёшь... тот, который держит тут ВСЕ. Высокий, голубоглазый, импозантный, мужчина, лет сорока пяти с душевнеийшей белозубой улыбкой. Голый торс, смуглое рельефное тело. Шорты в цветочек вызывали доверие. Коля протянул широченную ладонь, поприветствовал меня по-мужски:

– Чем обязан? Милое создание заблудилось? – И тут прорвались океаны слез... – силы покинули меня.

Бывают такие мужчины, которым хочется отдаться. Ой, нет, это не то, о чем вы подумали, имела в виду довериться, с первого взгляда. Мужчины, которые решат твои проблемы одним взмахом руки, кивком головы. Николай, хитро прищурившись, пропустил меня вперёд, широко распахнув калитку в свои чертоги. Перед глазами открылись райские сады и волшебные фонтанчики, не хватало павлинов и единорогов. Даже июльская жара трусливо отступила перед его самоуверенностью. Прекраснейший из мужчин увлёк меня в тенистую беседку. По мановению волшебной палочки на столике появились искристые пузырящиеся прохладительные напитки. Я, утирая нос, захлёбываясь солёными слезами, поведала печальную историю. Николай неожиданно, заливисто, рассмеялся. Застал врасплох:

– Ну и жук, Тимофеич, на твои кровные на рынке пару часов назад закупался!

Вдруг, где-то рядом, надрывно заплакал ребёнок, и возле беседки возник облик Мадонны с младенцем. Дама имела бледно – сердитый вид, вдруг святой образ растёкся, я догадалась, райские кущи сейчас превратятся в бушующий ураган.

– Олюшка, детка, проснулись мои хорошие?

–Ты опять? – женщина всей своей позой давала понять, здесь мне не рады.

– Родная, ну что ты, у девочки беда, нужно помочь! – Николай попытался реабилитироваться, забирая орущего ребёнка к себе на грудь. Малыш заугукал, начал сучить ножками, очевидно, придя в восторг от крепких мужских объятий. Замолчал, теребя соску и пристально с детской непосредственностью рассматривая меня.

– Алинда, знакомься, моя сестра! Бывает в плохом настроении, не пугайся, ох уж эти кормящие мамаши.

Оля потрепала ласково брата по щеке:

– Ой, балабол, когда уж ты угомонишься? – семейная идиллия, у меня на сердце отлегло, нарисовался уже приблизительный маршрут домой. На общем совете мы пришли к согласию, и решено было: меня необходимо – таки вернуть домой! Но. Оказалось это сделать совсем не просто. Выяснилось, что для возврата гражданина России домой из-за бугра необходимы свидетели, две боевые единицы. Смешно. Чтоб выдали временное удостоверение в консульстве для выезда домой нужны люди, которые докажут, что я не шпион и не контрразведчик, а отдыхающий «турыст».

Представьте морское побережье в курортном городке в разгар обеденного застолья. Туристы под оранжевыми зонтиками- трансформерами в кафешках с плавящиеся от загара лицами и умиротворёнными улыбками. Утомлённые отдыхом вяло поднимают бокалы вина из крымских погребов: «Ну, за отдых!»

Если найдутся в этот момент парочка россиян, желающих прокатиться по степным дорогам с ветерком по просьбе незнакомцев, рассказывающих небылицы – это байки из склепа. Провал миссии, даже выплыви сейчас Нептун из пучины морской с трезубцем, и он не уговорил бы никого тащиться в Симферополь. Думаю, дуло автомата в спину подействовало бы. На крайние меры, предложенные находчивым Николаем, я не согласилась. Все наши версии были раздавлены прессом действительности. Я находилась перед бездонной чёрной бездной отчаяния, трясло как в горячечном ознобе. Оля была согласна тащиться со мной, но малыш не унимался. Его непрекращающееся ерзание и пронзительный плач, словно пожарная сирена, исключал этот вариант как появление российского айфона.

Коля запустил пятерню в волосы густые с проседью, напомнившей мне блики на воде от блесны. Напряжённо думал, выкуривая уже третью сигарету подряд.

–Эй, молодёжь, че скучаем? – у беседки нарисовался парень с обложки журнала про отдых на Лас Паломас для заядлых сёрферов.

Мокрые волнистые волосы цвета спелой пшеницы он эротично забросил назад уверенным движением головы. Юнец подмигнул мне, я покрылась мурашками с ног до головы. Боясь выдать себя, закашлялась. Сёрфер – Аполлон вёл себя так, будто мы с ним накануне просыпались в объятиях поутру. Несмотря на свой юный возраст, на вид лет двадцати, он был весьма раскован. Подсел рядом со мной за столик в беседке, Оля ушла укладывать малыша.

– О-о, черт, как до меня сразу-то не дошло, – Коля шандарахнул кулаком по столу, столик крехнул, пошатнулся, но выдержал неуважительное отношение. – Мишка-то у нас россиянин, – и мужчина схватил в охапку молодого человека, будто сноп сена.

Мишка не растерялся, пошутил:

– Дядя Коля, знал я, давно мечтаешь, да? Завидуешь, – и пнул дядю в живот легонько. Весело им, прикалываются, как напыжившийся воробей на проводах, сидела я, не разделяя веселья мужиков. История моя уже превратилась в притчу воязыцах. Вкусная, приправленная остротами Коли и сдобренная слезами неудержимого смеха и поданная как авантюрный роман. Миша, сёрфер моей души, позабыл даже о встрече с приятелями на каком-то дальнем мысе. Спохватившись, мечтательно закрыл глаза:

– Там ожидание эллипса волн самое завораживающее, нет супа из людей.

Надо ж, какой интересный парень, с таким не пропадёшь! Сейчас выдаст нам креативное решение, размышляла я успокаиваясь. От жары растеклась по скамейке как студень. Николай прервал мою негу, громогласно:

– Граждане тунеядцы, обед! И в дорогу! Припоминаю я, что Консульство работает до 16:00, а сейчас почти 13:30.

– Дядь Коль, я придумал, берём меня, паспорт твоей сестры, типа мы вместе приехали отдыхать, Москва – Питер, для них – одно болото. Не будут же они тащить на приём женщину с грудным ребёнком? Скажем, внизу сидит, пожалейте! – Мишкин вариант нам казался самым удобоваримым.

Смолотив холодную окрошку, мы уже рассекали трассу Коктебель – Симферополь в большом чёрном джипе. Горячий ветер через окно трепал волосы, Коля подмигивал в зеркало заднего вида. Мишка рассказывал душещипательные байки школьной поры, оказывается, он только в июне окончил школу, впереди взрослая жизнь, полная приключений, взлётов, возможностей. Летели 200-240 км/ч, вдруг Коля начал кивать носом, бессонная ночка в объятиях красотки дала о себе знать. Настала моя очередь развлекать водителя, чтоб не поздороваться с деревом.

Поведала коронную свою криминальную историю о дедушке-маньяке. Морфей сбежал от слушателей, повисла пугающая тишина, слышно было даже учащённое сердцебиение водителя. Мне было смешно наблюдать, как они с Мишей переглянулись, будто в замедленном кадре фильма ужасов.

Домчались к назначенному месту в 14:20, как сейчас помню. И видим картину: корзины, картонки и маленькие собачонки, дети, коляски, матрасы. Очередь из желающих пробиться на приём в Консульство такая, что Ленин бы в Мавзолее позавидовал. Страждущие поделились, мол, с ночи уже сидим, пострадавшие от гостеприимства Крымского, обворованные в основном. А Консульство принимает до 16:00.

Миша решительно двинулся ко входу, тащил меня за руку через толпу людей, будто это строй со шпицрутенами. Я почувствовала, как чья-то цепкая костлявая рука схватила меня за бок и щипнула. Ловкая бабушка подставила подножку. Мужик с животом-арбузом преградил дорогу, нависая надо мной. Визгливая девушка пыталась стащить с меня шорты, останавливая моё восхождение по лестнице. Миша умело работал локтями, как спецназовский боец, первым дотянулся до заветного звонка на входе в спасительное Консульство. Я, отбиваясь, возмущалась и чертыхалась, пришлось применять навыки по самообороне. Кому-то, искренне жаль, от меня досталось. Тернист и опасен путь домой потерявшего паспорт в украинском Крыму.

Дверь неохотно приоткрылась, и человек-жердь в форме, снятой с какого-то коротышки, отрапортовал:

– Сейчас идёт 113-й номер, следующего ещё не вызывали. Обед. И хлопнул дверью перед носом. Я прокричала сквозь железное полотно преграды, что хочу домой, а самолёт улетает через сорок пять минут. «Жердь» пожелал счастливого пути! Пот стекал ручьями по лицу, мешал думать. Очередь злорадствовала, торжествовала, так мне и надо, хамке и выскочке. А далее случилось нечто удивительное. Миша подмигнул мне, перегнулся через перила и крикнул Николаю, чтоб тот был начеку. Коля сориентировался, нацепил со скоростью сорок пять, армейских, секунд на голый торс футболку и сел за руль, с видом угонщика автомобилей. Я ничего не понимала.

Мой юный помощник громыхнул увесистым кулаком по двери, потом раз десять проколоколил в звонок. Дверь открылась мгновенно.

– Значит так, утырок, слушай сюда! Если тебе не надоела твоя халдейская служба на воротах, возьми телефон, – Михаил в айфон проревел, – Самуил Яковлевич, не пускает, как его фамилия?

– Леванюк, а хто это? – промямлил служака.

– Возьми телефон или пропусти, по-хорошему пока прошу, – взорвался Мишка, демонстрируя свирепое выражение лица с раздувающимися ноздрями.

– Уважаемый, проходите, шо ж сразу не сказали, шо вы от НЕГО.

Мы ворвались в святая святых под благоговейное молчание толпы. Самуила Яковлевича похоже здесь знали многие. Я к окошку. Так и так. Обокрали. Оттуда:

– Два фото-о-о.

Помните, как в Камеди Вумен учили в паспортном столе отвечать «Здра-а-асьте-е», мерзким гнусавым тоном. Чтоб отбросило посетителя от окна. Я, воробей стреляный, выстояла. Нет, говорю, откуда. Барби с сиреневыми тенями и ярко- розовой помадой на губищах, словно призрак 90-х, посоветовала мне отвалиться от окна немедленно. Я в слезах вылетела как пробка из-под шампанского, в холл. Любимая фраза бывшего свёкра тогда вспомнилась. Когда, по мнению не состоявшегося родственника, я была не достойна его сына, должна была вылетать из их жизни с такой же скоростью. Что было, то было. Миша ждал, непринуждённо беседуя с «жердью» Леванюком, тот ржал над какими - то нелепыми шутками во все свои двадцать девять зубов.

– Фотки надо, денег нет, хелп, гипс снимают, клиент уезжает!

– А, фотки, а як же ш, конэшно! – понял мой шифр из слов Леванюк.

– Бляя, ой, простите, денег то мы и не взяли!– Мишка хлопнул рукой себя по макушке, в другой момент это выглядело бы забавно.

– Так то ж не так дорохо, шас дам пару гривен,– наш новый друг суетливо стал рыться в карманах. Ссыпал мне всю мелочь. Потом лично вывел на улицу. Провёл через толпу изнывающих на жаре очередников и по секрету подсказал как найти частного фотографа:

– Из ваших, – Леванюк сообщил почему-то эту странную информацию на ухо. Ну, из наших, так из наших. Я кмс по лёгкой атлетике. Но так быстро я не бегала на соревнованиях. Жаль никто не засекал время, возможно мой результат светился бы в книге Рекордов Гиннесса. Из скрытых резервуаров организма открылось волчье чутье и пеленгация объектов по шторам в окнах, сканирование домов насквозь. Шучу, конечно, но нашла фотографа-домушника минуты за три. Симпатичный старичок из масонской ложи, аккуратный, с нарукавниками на локтях, выглядел забавно. Зачёсанные три волосины как у Трампа назад придавали его имиджу статусности. Понятливый фотограф сделал мне молниеносно и отменно, как и обещал, фото, с запасом. Пять штук. За счёт фирмы, респект. Заветный документ, заменяющий паспорт был сделан вообще минуты за две, двух свидетелей я показывала в виде паспортов. По взмаху руки все того же Леванюка, Барби поняла, что он их видел лично.

Чёрный джип влетел к аэропорту с визгом шин, Коля всю дорогу кому-то звонил, по тону я поняла, барышни. Эх, дамский угодник Николай. Все происходящее было как в хорошем фильме, где продюсер вложился и в режиссёра, и в сценариста, да и на массовку и эпизоды не поскупился. Дверцу с моей стороны уже открывали какие-то люди в белых рубашках. Человек в ладно скроенном чёрном костюме открывал багажник Колиной машины и доставал мой чемодан. Парни – белые воротнички погрузили чемодан и сумку на тележки. Коля и Миша с двух сторон обняли меня. Это было так трогательно. Меня раздирали изнутри истерика, слезы и чувство благодарности бесконечной к этим людям. Я нашла в словарном запасе самую неуместную фразу для этой ситуации:

– А кто такой Самуил Яковлевич то?

Что стар, что мал, ржали как кони, после моего вопроса:

–Ты чего сказки Маршака, что ли не читала? – Миша держался за живот со смеху.

– Да, Миха, ты по ходу зачитывался ими в детстве, – раскрасневшийся Николай смахнул слезу-смешинку.

И тут меня, недоумевающую, схватили под руки и потащили как перо из подушки с ветерком какие-то люди в форме. Сквозь зелёный коридор, таможенников. В окошко сунули за меня мой новый документ. Я не помню, как прошла досмотр и досматривали меня или нет, все как в бреду, очнулась я в бизнес-классе, что не соответствовало заявленным билетам. Мне принесла стюардесса с ангельским лицом на выбор с подноса несколько напитков горячительных, я выбрала ближайший ко мне. Махнула неплохого виски бокальчик. И размазалась по удобному креслу. Осознала, что я лечу, лечу домой, когда самолёт плавно оторвался и вспорхнул. Я, глядя в личный иллюминатор, разрыдалась. Толком не поблагодарила всех этих уникальных, добрых, бескорыстных людей.

Вернувшись домой, я облегчённо выдохнула незабываемое путешествие, и стала искать телефон Коли. А его-то и не было. Ни одного способа связи с этим замечательным человеком. Обзвонив весь Коктебель, все гостиницы, гостевые дома, дома, где был телефон, и сдавались комнаты, нашла его.

– Ого-гогошеньки, голубоглазое счастье звонит, – загремел в телефонную трубку обрадованный Коля. Слышно было, рад. – Как добралась, лягушка, все хорошо? Когда снова к нам? – хихикнул, чуть не поперхнувшись, мужчина.

– Нет уж лучше вы к нам! – я решила, в Крым больше ни ногой.

Под занавес я не буду передавать весь наш разговор, скажу только, что Коля отказался принять деньги от меня, наотрез, но сообщил, что он тут тоже не последний человек. Николай дал неожиданный совет, потому что кое с кем перетёр, дословно, по приезду в Симферополь. Очень рекомендовал мне прощупать подкладку сумки или чемодана. Я незамедлительно это сделала. Как вы думаете, что я обнаружила? Все это время паспорт был со мной!

Мороженое

Я по причине владения информацией секретных военных разработок систем ПВО долго была невыездной. О владении этими данными предполагали УФМС и другие авторитетные организации. Потому что папа мой служил на благо Отечества в секретной воинской части, которую если захочешь, не найдёшь. В спальном районе города однажды отец кивнул в сторону огрызка забора и заградрубежа из пышных кустов. Многозначительно, не глядя в сторону стратегического объекта, сказал:

– Здесь я провёл всю свою жизнь. ⠀

Будучи подростком, подумала: «Загадочный человек мой папа. Что он может делать всю жизнь в кустах? Может, сидит там, в засаде с биноклем или перископом, которыми дома у нас вся кладовка завалена? Замаскировался под акацию в камуфляже своём рыбацком, и записывает в маленькую зелёную книжицу невидимыми чернилами, кто проехал мимо на велике или прошёл с бидоном молока. И потом азбукой Морзе настукивает в штаб. Все эти детские фантазии рассеялись как предрассветная дымка над речкой, когда подросла. ⠀

Но быть невыездным – приговор для любителей путешествовать. Мои логистические познания ограничивались Крымом и Краснодарскими Анапами да Джубгами, приправленными "Улыбками Мадонны " и "Слезами Хаванчкары". Поэтому был для любопытствующих аргументированный довод, почему я плещусь в Чёрном море, а не в Средиземном или Красном. Невыездная. ⠀

На самом деле – я боялась летать даже во сне. Самолёты и я — это как корова и коньки. Проснулась бы даже от летаргического сна, если б меня затащили по трапу на борт, бездвижную. ⠀

Шёл 2012 год. Только закончил хрустеть и ломать судьбы людские очередной кризис. Народ начинал дышать озоном свободы от долгов и безденежья. Я, как и многие в ту пору лишилась работы, долго то полы мыла в метро, то рефераты писала на заказ. Одна знакомая огорошила: – Как у тебя с цифрами?

– Как, как, деньги считать умею.

– Ну, вот, их родимые, и будешь считать! ⠀

Прошла собеседование за пару взмахов ресниц. Наниматель сообщила, для работы в их заведении главное – стрессоустойчивость и способность Юлия Цезаря двумя руками делать пять дел. Из моих ответов управляющая сети ресторанов сделала вывод: я – Цезарь и Многорукий Шива с железобетонным терпением в одном лице.

Представьте бухгалтера – самоучку, который до вчерашнего дня не отличил бы дебет от инвентарки, а сегодня он должен обрабатывать тысячи счетов-фактур, накладных на пять огромных ресторанов. Помните, была такая успешная сеть ресторанов русской кухни "Емеля"? Подавали голубцы да пирожки с пылу-жару официанты в аляпистых ромашковых рубахах и красных шароварах. Из-под ситцевых картузов торчат дреды или молнии, выбритые на висках. Кроссы "NEW Ballans", а то и кеды, добавляли "русского" колорита. Официанточки в нелепых, пёстрых кокошниках из Али-Экспресс мямлили что-то типа: «Милости прошу, к нашему шалашу добронравная Сударыня». ⠀

Вот в таком чудесном месте я должна была вести учёт, проводить инвентаризации, лично просчитывая содержимое амбаров и кладовых каждого заведения. А ещё составлять калькуляцию блюд и уметь разложить веером их на ингредиенты, и "скока вешать в граммах" – тоже ко мне. Хочу напомнить, что взяли меня на эту работу, человека без опыта, как приспособленца к любым условиям работы. В подвале на коленке, и в ларьке 1×1 м, где дым от жареных блинов коромыслом, в маршрутке – я вела учёт, в программе специальной. ⠀

Спустя месяц владела ей в совершенстве. Переплюнула тёток пятидесятилетних, опытных. Представьте серпентарий, где ядовитые змеи шипят друг на друга, жалами водят, а укусить не могут. Ждут мышь. Очковая кобра-вдова и тощая гадюка объединились с бесхребетным ужом молоденьким, объявили негласную войну мне и стажёру Гуле. Мы попытались сломать систему. Это бесконечное шипение, ядовитое словосплетение о каждом, выходящим за дверь кабинета нас раздражало. Мы в оппозиции. И когда бренд "Емеля" запустил новые рестораны в Сочи, Новороссийске и Краснодаре, из нашего змеёвника добровольно-принудительно попросили выделить самого опытного бухгалтера по обучению программе. Командировка шесть дней. Задача – обучить азам калькуляции бухов в новых ресторанах. Чтоб вы наглядно поняли сложность поставленной задачи, посмотрите карты Гугл. От Краснодара до Новороссийска пять часов маршруткой, от Новороссийска до Сочи двенадцать часов автобусом. Город Сочи тогда, высунув языки рабочих на плечо, отстраивал новые автострады, кипевшие гудроном. Стадионы росли на фундаменте из костей работяг, а отели – карточные домики росли как грибы, рискуя сложиться от первых ветров. Сочи готовился к Олимпиаде 2014. ⠀

Вы уже догадались, кто вызвался поехать. Змеи подобрели, хлопали в ладоши: – Езжай, дорогая, мы тебя так любим! Пока начальство озвучивало задачу, секретарь принесла авиабилеты до Краснодара. Так, впервые, в тридцать девять лет, я должна была побороть страх летать. ⠀ По трапу самолёта меня затолкали позади идущие, бурча, понапиваются, а потом дебоширят. Меня кидало из стороны в сторону, сердце шлёпнулось в пятки, пробежалось по плоскостопию, скрючило ноги в коленках и там осело, громко отстукивая ритмы Папуа Новой Гвинеи. Две тяжеленные сумки с документами, и я расположились на месте у окна. Взлёт и две стюардессы уже размахивали веером возле меня и засовывали под язык какую-то таблетку. Ожила. Пот заструился по спине ручьём. Ну, с Богом! ⠀

Краснодар встретил меня на выходе из аэропорта чайханой, посреди которой огромный стол как на свадьбах в деревне, покрытый скатертью в том же стиле. Смуглые таксисты вяло, по-южному растягивая слова, предлагали доставку меня в любую точку мира. В общем, в Краснодаре со мной ничего интересного не произошло, что удивительно, город не произвёл впечатление, напомнил местами станицу из "Кубанских Казаков", а на отдельных улицах я оказалась на Вольном Кавказе. ⠀

Тёмная непроглядная улица и мой отель, затерянный вне цивилизации отель, где кафе работало до 16.00, а дальше предлагают питаться чипсами. Вечером следующего дня, обучив талантливого бухгалтера всем премудростям за час, выдвинулись в Новороссийск. В Новороссийск из Краснодара меня доставил еще шустрый Икарус. Меня как спящую красавицу выгрузили на автовокзале несколько гномов с Кавказа. Приморский порыв сентябрьского ветра облапал, проникая в кожу запахами порта, соли и пережаренных шашлыков. Брр, отряхнулась ото сна одинокая путешественница. Под горочкой мелькали огни торгового центра, больше походившего в лучах заходящего над морем солнца на пёстрый балаган. Я настроила навигатор, который проложил маршрут прямиком в объятия цыганского разноцветия. Новороссийск этим и запомнился, изысканной несуразностью зданий, сильным ветром и холмами, сменяющимися низинами. Весь следующий день я учила сообразительную девушку-бухгалтера новой программе учёта. В шесть утра следующего дня я стояла на автовокзале. Билет в сумке и пластиковый, плавящийся от суррогатного напитка каштанового цвета в пластиковом стакане в руке. Воображение рисовало как Сочи, готовящийся к Олимпиаде встретит меня, сразив наповал видом новых спортивных сооружений на побережье и отелями-башнями как в ОАЭ. ⠀

Когда диспетчер объявил посадку, я рванула к высоченному комфортабельному автобусу, тыкая билетом в кондуктора, похожего на маклера с Уолл-стрит. Тот скривил кислую мину, изучив билет, и небрежно махнул рукой в сторону одиноко стоящего пузатого автобуса. Он больше походил на трутня, чем на транспорт, который должен в целости доставить людей по серпантинной змее дорог. По спине побежала холодная струйка. Такие автобусы я видела лишь в кино про стиляг 70-х. Зелёный, пучеглазый, с жёлтой полосой, издалека походил на трупную муху. Весь проход завалили баулами, тюками и чемоданами торгаши. Пассажиры расселись в соответствии с купленными билетами. За бортом +36, в салоне все +60. Знойный пустынный воздух проникал в пластиковые переборки, которые изрыгали пенопластовые испарения и ароматы, будто ты автослесарной мастерской. Муха, бренча ржавыми внутренностями, тронулась, и в ноздри тут же забрался тошнотворный запах дешёвого бензина. Мне чудом досталось место у окна. Соседом оказался разговорчивый брюнет из Питера. Я прилипла к окну, в надежде почувствовать намёки прохлады от стекла. В допотопном автобусе сломался кустарного производства кондиционер, а окна были целиковые. Как в электричках, но без спасительных форточек. Вот эта жаровня на колёсах медленно тащила нас вдоль зловещего обрыва, горы как стражи, заслоняли дорогу от любого проникновения ветерка. Пассажиры стенали и мычали, обливаясь потом и теряя сознание. Кто-то из мужиков уже восседал на креслах в трусах. Дамы посмелее разделись и прикрывались полотенцами. Водитель был непреклонен, двери автобусные на серпантине открывать нельзя! Ближайшая на подступах к Сочи санитарная остановка с радостно встречающей краснолицей мороженщицей, обрамляющей передвижной запотевший холодильник, вселяла надежду. Холодильник с замороженным соком, сморщенным пломбиром и помятым эскимо опустел мгновенно. Сосед торжественно с манящей улыбкой земляка вручил мне огромное, дымящее прохладой в салоне автобуса, крем-брюле. И вышел через пару остановок. Вкусившие долгожданного холода пассажиры задремали, храп успокаивал. Неожиданно в животе произошло извержение Везувия, лава вскипела, зашипела, и с неумолимой скоростью пыталась вырваться наружу. Прошиб пот, меня заколотило, затрясло так, словно моё тело было жерлом того вулкана. Поплыли горы за стеклом, и начали танцевать танго. Резко потемнело то ли на улице, то ли в глазах. Боль, страх, гвоздь отчаяния вспорол внутренности. На крутом повороте, собрав силу воли в кулак, я рванула к выходу. И нечеловеческим голосом заверещала, разбудив сонное царство: – Откро-о-ой, прямо сейчас, открой! – водитель притормозил зелёную колымагу, но ор проигнорировал.

Я, рыдая, скрючилась как жареный кешью. "Белые бриджи, белые... какой позор". Это все, что отпечаталось в остатках сознания. ⠀Шофёр, солидного вида, армянин буркнул в усы, выдохнул и притормозил: – За нами пока нет машин, но это самоубивство, панимаэшь? Мы тут как в тирэ мишэн. Внизу твёрдый скал, – резко нажимает на заветную кнопку и я... лечу в пропасть.

Темно. Вещи остались в автобусе, который мелькнул за поворотом горной опасной дороги. Я не чувствовала боли и равновесия, только лишь правая рука пыталась высвободить тело из белых бриджей. Вторая, спасая жизнь, такую хрупкую, хваталась за ошмётки травы, каких-то корней, колючих кустов. Освобождение. Тряска исчезла вместе со свободным падением в пучину смерти. Ноги почувствовали твердь, что-то пружинило и скрипело под сандалиями. В этот момент я представила себя обглоданной и растерзанной хищными птицами на дне чёрного ущелья. Проклятое мороженое. ⠀

Пучину тьмы надо мной разрезал луч фонарика. Где-то высоко над собой я услышала приглушенные голоса, разлетающиеся шелестящим эхом над обрывом, только мелкие камушки рикошетом отлетали от скал и впивались в руки. Голоса, мужские, становились все ближе и вселяли надежду на спасение: – Эй, альпинистка, ты как там, жива? Успела? – мерзкие смешки вернули мне смелость.

– Успела, но воздух подпортила, – тупо пошутила.

– Горный воздух ничем не испортишь, – отозвались смельчаки. ⠀

Связав джинсовые куртки и махровые полотенца, скинули в пропасть импровизированный канат. Самый отчаянный парень спустился по джинсовому тросу, посветил телефоном в мою сторону. Оказалось, что спас меня раскидистый куст чубушника. Остаток дороги я ехала рядом с водителем, на ступеньке при входе, сочувствующие мне выдали огромный полиэтиленовый пакет. Женщина в красном купальнике с волосами баклажанового оттенка отдала мне упаковку Имодиума.

Готова на все!

Четвёртый муж устал делить со мной тяготы семейной жизни поровну. Ушёл, бросив через порог, что до гробовой доски любовь не доживёт. Я осталась одна на съёмной квартире, с рюкзаком совместных кредитов и списком проблем. Беда не приходит одна. Потеряла работу. В отчаянии была готова на все. Отправила запрос в космос. Вселенная спросила:

– Ты уверена?

– Однозначно!

Через месяц поисков работы и борьбы за выживание поступило предложение. Деньги большие за пересечение границы за рулём напичканной контрабандой машины. Если у таможенника острый нюх – остановят на границе. Шенген закроют навсегда, а штраф две тысячи пятьсот евро платит рискующий. Пересечение рубикона и пятьсот евро в кармане. Первую ходку я делала в сопровождении другой машины, я не знала ни марки, ни водителя. Большой друг наблюдает. Всю дорогу до таможенного поста, мне казалось, будто трясётся руль и лупит по рукам. Сигареты и водка в обивке тачки похоже устроили Сансейшн. Правая нога онемела, словно в неё впились тысячи пиявок, тормозить получалось через раз. В ушах звучала какофония из «ударных» сердца и «транса» контрабандного. Русскую границу как проскочила, не помню. Подъехав к закордонному таможенному посту, я увидела три пропускные линии, и везде очереди из машин как за мандаринами в 90-е. Одна колея свободна. Я юркнула туда. Шлагбаум не поднимается. Ко мне со всех сторон люди в форме, даже очкарик, проезжающий на велике мимо, бросил его и рванул ко мне. Я была уверена, что машину просветили сканером, и я попалась. Финского я не понимала. По выражению лица таможенника в болотном лапсердаке было ясно: я – преступник. Начинаю искать в сумке документы на машину, паспорт, свою совесть и яд. Живьём не сдамся. Выползала из машины так, будто меня разбил паралич, сумка вывалилась из непослушных рук прицельно в лужу. Финны поржали, но помогли собрать содержимое женской души назад. Затем очкарик подмигнул и показал на красный кирпич над нами.

– Я первый раз, first time! Нeino. Terve, – на этом запас финских слов иссяк. Я грязной рукой протёрла лицо. Шлагбаум поднялся. Таможенник с лицом тульского пряника махнул палочкой в сторону Финки. Потом было еще три успешных ходки за пару месяцев, без сопровождения. Четвёртая оказалась роковой. До этого я оставляла машину в подлеске, недалеко от границы и возвращалась с продуктами из Rajamarket на маршрутке в Питер.

В тот день реально стучал руль, машину вело в сторону, меня долго продержали на границе, машину простукивали, просвечивали, открывали и закрывали багажник. Я улыбалась и притворялась блондинкой. Когда пересекала границу, пришла смс: «ехать до ближайшей заправки, дозаправиться, соблюдая все ПДД, а не как я люблю с ветерком - космы назад, направляться в Керава». Дороги в Финке даже в деревнях как у нас Невском. Тебя никто не подрежет, все соблюдающие. Штрафы огромные, камеры на каждой горке и деревце. Рай для туриста на стрессе. Важный груз передала. Получила ценное указание: оставаться на заправке АВС посреди леса, куда меня подбросили на другой машине. Маршрутка на Питер меня заберёт. Но что-то пошло не так. Я выпила три стакана кофе, выкурила пачку сигарет. Смеркалось. Августовская ночь окутала меня, заполнив лес шорохами, рядом что-то треснуло и зазвенело как лопнувшая гитарная квинта. Резко воздух наполнился озоновой свежестью, и ливень плотной шторой отделил меня от заправки. Рядом с сосной, под которой пряталась я, заплясала молния. Я рванула к кафешке у заправки. Подошла к официантам, мол, такси, телефон, маршрутное такси. Угрюмые лица сделали непонимающий вид. Ещё час ушёл на установление контактов с инопланетянами. К двери на выход уверенной размашистой походкой бывалого моряка шёл мужик в чёрной форме. Такую носят полицейские в Англии. Поправил фуражку и грязно рыгнул. Рыжие волосенки выбились снова из-под убора. Полицай, зыркнув презрительно, кинул дротиком фразу:

– Ван Хангрид евро Райалла.

– Ейс, йес, обхс…, – соглашаясь, пыталась шутить.

Я уселась в Вольво. Пыталась разговорить таксистку. Да, это оказалась женщина. Ехали мы медленно. Она гадко молчала. Ночь я провела у наших пограничников в будке. Напилась чаю и наслушалась баек. Утром отчалила в Питер. С тех пор завязала с контрабандой. Навсегда.