Вареники

Ноябрь. Трибьют в черном

Спустя год мы приехали туда же, откуда когда-то отправлялись. Для всех - год, для выходящих из автобуса людей - две недели, для Мира - получается, всего-то четыре дня.

- Привет, - Гена пожевал губами, помедлил и все-таки спросил, - а тело?

Я покачал головой.

Вечность (две недели? год?) назад Гена хлопал по плечу костлявого старика и восхищенно приговаривал:

- Жив еще, курилка? Знакомьтесь, товарищи туристы - ваш проводник.

- Просто Мир, - улыбался старик, пожимая нам руки. Всем, даже женщинам.

- Мы же с ним в одном классе… А! - Гена махнул рукой.

Когда я впервые увидел автобус, сразу подумал, что он должен ехать в прошлое. В те времена, когда сирень одуряюще пахла в мае. Туда, где запах резины, масла и кожи нагревается на солнце. Наверное, если подъехать на нем к той самой пятиэтажке на Звездной и взглянуть в окно третьего этажа, увидишь, как мама у окна пьет кофе из старой бабушкиной чашки.

До этого автобуса никто не верил. Но советские автобусы - они неумолимо осязаемые.

Притихшие, мы заходили по ступенькам, кто-то еще в цветных футболках и синих джинсах. В том числе я. У Мира два чемодана было специально для таких дурачков.

Постаревшие на год люди выходили из автобуса молча. Кивали Гене, мне и старались побыстрее скрыться из виду. На них с опаской засматривались новенькие, свежие туристы в цветастых куртках. Но я откуда-то знал, что чемоданы уже заново набиты правильной, черной, одеждой.

Я поймал на себе задумчивый Генин взгляд, криво улыбнулся в ответ, хлопнул его по плечу и полез обратно на водительское.

- Больше одного раза нельзя, - неумолимо отвечал Геннадий Хазарович растерянной женщину лет шестидесяти, которая пыталась прошмыгнуть последней.

- Но я должна! Вы не понимаете…

Мир посмотрел на нее неожиданно строго.

- Этот круиз не создан для траура, - просто ответил он, - и тем более - для выяснения отношений.

И больше ничего не слушал. Женщина плакала.

Новички уже расселись, дверь с полувековым скрипом захлопнулась. Гена обошел автобус, замер у водительской двери.

- Ты-то сам был там? - спрашиваю, - видел их?

- Один раз, Мир меня не пустил больше. А ты - пустишь?

- Хочешь еще раз увидеть кумиров поколений? - хмыкнул я.

Он помялся.

- С Миром попрощаться хочу. Он же… ну, если остался - тоже там будет?

Теперь замолчал я.

- И это стоит года жизни?

- Понимаешь, - он снова пожевал губами, - у меня тоже ведь никого не осталось. Был один старый друг, так и с тем я не успел попрощаться.

Я вдруг подумал, что ведь они оба не старики. Лет по шестьдесят, может. И открыл дверь.

В первый раз мы переодевались второпях, в автобусе, Мир наблюдал за нами с усмешкой.

Прислушивались к гитарным аккордам, жадно ловили слова. Что уж говорить - были те, кто поехал именно ради этой даты. Ради этого человека.

- Двери закрываются, - объявил я своим пассажирам, - следующая остановка - пятнадцатое августа. Затем шестнадцатое, двадцать первое и двадцать седьмое.

У меня дрогнул голос.

- В двадцать седьмом задержимся подольше. Надо попрощаться со старым другом.

Май. Выход и вход

Дверь скрипит старым деревом, закат прокладывает дорожку к окну. За окном нет мусорной свалки и хрущевок - только поле до горизонта.

Алина делает шаг вперед, дышит сыростью, пылью и лекарствами. Скрипят половицы, и только сейчас она замечает женщину у окна.

Женщина ее не замечает вообще, стоит неподвижно. Пучок на затылке растрепан, на рукаве - пятно от чая.

Алина смелеет, крадется ближе, заглядывает женщине в лицо. Женщина - старуха! - поднимает на нее глаза, у рта горестные морщины. “Так похожа на маму!” - думает девушка, - “если бы мама решила никогда не улыбаться”.

Взгляд секунден, старуха пылью оседает на полу и возникает за спиной. Исчезло пятно, пропала влага из глаз, в волосах еще светится каштан. Достает из шкафа бумаги, идет к столу. Яростно зачеркивает целые строчки, хмурится, смотрит на бумагу надменно. Перечитывает еще раз, отбрасывает ручку, роняет лицо в ладони. Плечи медленно, неотвратимо съеживаются, из осанки вытекает гордость. Алина смотрит почти не дыша.

Женщина исчезает и появляется, снова и снова. Вот она у телефона, набирает номер нерешительно, по одной цифре. Ждет два гудка и кладет трубку.

Вдругорядь хлопает дверью, и Алина уже знает - это не мама, маму только что выгнала из дома ее мать. За попытку спорить, за уговоры, за “поговорим, как взрослые люди”.

Тасуются годы, в волосах тонкая проседь, красивая женщина, если бы не эти складки у рта.

Алина совсем запуталась - ведь бабушка попала в аварию еще до ее рождения, поехали с дедом к его сестре, а навстречу - фура… Им было по сорок лет.

Снова меняется мезансцена - смеются дети, мама маленькая среди братьев, бабушка у окна зябко кутается в расшитый платок. Поводит плечами, и вдруг закипает, взрывается, кричит на детей. На их лицах больше удивления, чем страха. Бабушка, кажется, и сама удивляется.

А вот ей всего-то лет тридцать. Дядя Паша - карапуз, в углу колыбелька. Заходит дед, как на фотографии, подтянутый, улыбающийся. Счастье - как фотография за стеклом, и стекло бьется, разлетается осколками, разрушается криками. Снова хлопает дверь, плачут дети. Бабушкина дрожь сыплется колючими слезами, прямо на пол, между детскими кроватями.

“Все должно быть не так!” - хочется крикнуть Алине, но она молчит. Истлевают колыбель и дети. Снова здесь кабинет, снова старуха стоит у окна.

Сжимая ключ, Алина вылетает из двери, нарисованной на стене старого гаража.

Мама - улыбающаяся, веселая мама, дочь улыбающейся, счастливой до самого конца бабушки! - подарила ей ключ перед свадьбой. Сказала:

- Однажды может стать нелегко. И если это правда твой человек, найди дверь, вставь ключ.

У нашей семьи есть особое место, чтобы понять, чего ты хочешь.

Алина на цыпочках прокрадывается в квартиру. Костя не дождался ее, лег спать - неудивительно, после того, как они весь вечер кричали.

Девушка залезает под одеяло и чувствует, как ее обхватывает теплая, привычная, родная рука. Закрывает глаза и видит бабушку с совсем другими, веселыми морщинками вокруг глаз.

Август. Изъявление

Рывок. Пошатываюсь. Наощупь, перебирая по стене, иду на кухню. Ладонями остервенело втираю в череп глазные яблоки. Чайник, упасть на стул, закурить.

Как во сне понять, что спишь, поделитесь секретом? Я, даже проснувшись, разделяю дрему и явь с трудом. Передергиваюсь - спина горит. Пять минут назад ее обожгло взрывом. Я вышел с работы, в метро мигнул свет, грохот, крики, пламя, удар.

Рывок. На кухню, тру глаза. Мы расстались с Алей на втором курсе. А может, она умерла только что, у меня на руках, в окружении внуков, и нам обоим было под девяносто лет.

"Ложись!" - кричит Васька, друг детства. Просыпаясь, вспоминаю - он же никогда даже не был в армии, работает себе спокойно аналитиком, не виделись двести лет. Во сне мы рыбачили каждые выходные, а потом он успел крикнуть, а лечь уже не успел. Я назвал в его честь сына.

Наяву у меня две дочери. Младшая - Василиса, и когда я, забываясь, зову Ваську из снов, старшего или младшего, никому не приходит в голову удивиться.

До смерти Жени их было 14, жизней, которые я по-очереди, обрывочно, видел во сне. Женька просыпалась, когда я начинал метаться, успевала меня растолкать. В ее руках я проваливался в нормальный сон без сновидений. Ее нет уже полгода. Я почти не сплю уже полгода.

Мы с дочерьми пытались спасти старого, несчастного, больного монстра - у него тоже никак не получалось проснуться. Мы кричали, толкали, тыкали палками. Чудовище заворчало, распрямилось, уставилось на нас красными глазами. Рычание становилось громче, перерастало в рев. Я проснулся, когда огромная волосатая лапа опустилась на то место, с которого я почему-то не хотел сдвинуться.

На работе у меня забрали стажера - я наорал на него ни с того ни с сего. На пару часов раньше, на борту медного цеппелина, я слушал, как этот человек равнодушно посылает тысячи на смерть.

Я летаю, брожу по темным подвалам, дышу под водой, как рыба. Любуюсь зеленым закатом других планет. Смотрю, как цунами накрывает башни сталинских высоток. Разбиваю лагерь на станции "Академическая", лучше всех ловлю жирненьких крыс.

Хожу по Москве, стараясь не смотреть по сторонам. Мне мерещатся волны, толпы, руины, космические корабли на Трубной площади. Меня перестали жалеть на работе, начали опасаться.

Рывок. Наощупь - в кухню. Что я увижу, когда включу свет? Не включаю. Не ставлю чайник. Сигарета дрожит в руках. Пятнадцать часов сна за неделю - совсем мало, я заставляю себя вернуться в кровать.

Шуршит одеяло, холодом отдает пустая кровать, будто я иду в ловушку, будто ложусь в склеп. Закрываю глаза, и темнота стягивается вокруг, поглаживает по плечам, баюкает. Уволакивает меня в другое время, пространство, в другого меня.

Во сне нам с Женей лет по пятьдесят.

- Ты разбудишь меня?

- Тебя уже будят.

Меня тыкают, тормошат, кричат на ухо. Женя рассыпается на тысячу назойливых лилипутов и я больше не могу сопротивляться. Я просыпаюсь, открываю красные глаза, поднимаю большую волосатую лапу.

И пожираю маленьких человеков, посягнувших на мой сон.