Валенок

Глава 1

С.Кочнев

Валенок

Не в каждом театре есть пожарный пост, а вот в нашем был. То есть и сейчас есть. Куда ж ему деваться? Как в служебный вход зайдёте, потом три ступеньки вверх по лестнице и сразу повернёте направо, вот там, в конце коридора, и есть он самый, пост этот пожарный.

И зачем он нужен? В других театрах нет его, и всё нормально.

Ничего-то вы не понимаете! А кто будет за противопожарной безопасностью наблюдать? Кто в случае чего вот так встанет поперёк дороги, да как гаркнет: «Потуши немедля! Слышь ты, артист, кому говорю – потуши немедля!» А вы ему так спокойненько: «Это же бутафорская свеча. Вот, пожалуйста» - и щёлк! выключателем.

- А! – в ответ вам бравый страж порядка. - Это ты молодец! А то, смотри! Открытый огонь, он, того, он, понимаешь, нельзя его. Так что ты молодец, но смотри!

- Хорошо-хорошо. – вы ему в таком же духе. – Мы же того, понимаем мы, что нельзя. Извините, мне на репетицию.

И вот идёте вы дальше по своим надобностям, на репетицию, и спиной своей чувствуете прожигающий насквозь, подозрительный, всевидящий взгляд мужественного огнеборца. И провожает вас этот взгляд, пока не скроетесь вы за поворотом коридора или не войдёте в нужную вам дверь.

Непреклонны и неустрашимы наши борцы с огнём. Все сплошь бывшие военные люди, в званиях никак не ниже лейтенанта. Самого старшего нашего огнеборца звали Тимофей Григорьевич, до демобилизации носил он полковничьи погоны и родился, как нам, молодым актёрам казалось, ещё до начала времён, при владычестве динозавров. Между собой в театре назвали его иногда просто Дед, а чаще ласково - Валенок.

А потому звали его Валенок, что без валенок не ходил Тимофей Григорьевич ни зимой, ни летом, по причине жестокого артрита, проще говоря – ноги постоянно мёрзли и болели у него от возраста и тяжёлой армейской жизни.

Невысокого росточка, сухонький, больше похожий на театрального домового или на сказочного гнома, обладал Тимофей Григорьевич стопами сорок восьмого размера, и от того валенки ему валяли на заказ. Был Тимофей Григорьевич молчалив, мало с кем по жизни общался, так что про семейную его ситуацию ничего сказать не могу, кроме того, разве, что однажды слышал от кого-то из технических работников, будто приезжала к нему погостить то ли внучка, то ли правнучка, не знаю в каком колене. А правда это или нет, про то никому не ведомо.

Несмотря на субтильное телосложение и почтенный возраст, был Дед-Валенок страстным спортсменом, поклонником велоспорта: в любое время года можно было встретить его на городской улице без куртки, в одной лишь рубашке с многократно штопанными локтями, несущемся в неизвестном направлении на старинном своём велосипеде. Забавно, что при этом на ногах его, как уже было сказано выше, красовались валенки гигантского размера. Удобно ли было в валенках ему педали крутить, не знаю, но, вероятно, умудрился он как-то приспособиться и особых трудностей при этом не испытывал.

Велосипед, как и владелец его, тоже был видавший виды, пожилой, можно сказать, потрёпанный ветрами, снегами и дождями, но при этом имел переключение скоростей и сохранял способность развивать стремительность столько приличную, что была никак не ниже средней скорости городского транспорта, что я самолично и наблюдал не единожды.

Хранился этот раритетный велосипед в сарае для декораций, располагавшемся в театральном дворе.

Влетал Тимофей Григорьевич во двор театра на этом чуде инженерной мысли позапрошлого столетия, лихо, по-молодецки тормозил, соскакивал с него и, поглядывая по сторонам, не видел ли кто случайно его триумфа, убеждался, что, к сожалению, никто не видел, а если и видел, то делал вид, что не видел. Тогда вздыхал Тимофей Григорьевич, как-то сморщивался, что ли, ростом становился ещё ниже, верного своего коня железного загонял в стойло к никому не нужным старым декорациям, аккуратно закрывал маленьким ключиком блестящий замочек и шёл на работу, исполнять свои прямые и очень важные для театральной жизни обязанности.

Не зря упомянул я выше, про театрального домового. Иногда казалось, что обладает Дед удивительными способностями проходить сквозь стены, перемещаться в пространстве и времени или материализоваться в нужном ему месте.

Не верите? А как можно объяснить такой, вот случай?

Репетируем мы в наглухо закрытой от посторонних глаз комнате. Репетируем час, полтора, два... Сложный какой-то кусок был, конкретно какой – не помню, да и не это важно. Важно совсем другое. Истомившейся без курева артист Лёня Лёзов, вынимает из пачки сигарету, разминает в пальцах, вставляет в рот… Нет, курить он в комнате не собирался, он собирался сделать въедливому режиссёру жирный намёк на тонкие обстоятельства: не пора ли, брат-режиссёр, перерывчик сделать? Сил уже нету! Артисты, ведь тоже люди, между прочим, они курить хотят, они в туалет хотят, попить хотят, ну и всякое такое разное, мало ли что.

Но брат-режиссёр, то ли упёртым был, то ли намёка не понял. Тогда Лёня ещё и спичечки достал, и даже коробком слегка пошуршал – потряс его. Нет, не понимает режиссёр намёков! И решился тогда Лёня на крайнюю меру: спичку из коробка извлёк и о коробок оную спичечку чиркнул. Вспыхнул радостный огонёк…

В ту же секунду из-за спины Лёни возник Дед-Валенок, смачно и деловито полевал на пальцы, сложенные троеперстием, и пальчиками этими мокрыми «цоп-цоп!» спичечку загасил. Потом Лёне погрозил кулачком, шагнул ему за спину, и не стало его, пропал, вроде и не было.

Не верите? Ладно, не надо верить, раз не хочется. Верить я не прошу. Однако, стоило кому-нибудь закурить в неположенном месте, свечку новогоднюю зажечь или что-то ещё с огнём начать, как Дед появлялся словно ниоткуда, щедро, от души плевал на пальцы, троеперстием сложенные, и «цоп-цоп!» этот огонёк гасил.

Как удалось режиссёру, прибывшему из Ленинграда (тогда так назывался город трёх революций) … добиться удалось, чтобы на сцене горела настоящая свеча, про то мне не известно. Впрочем, во время репетиций настоящую свечу не зажигали, вероятно экономили нервы… свои и бравых огнеспасателей.

Правдивые театральные мемуары гласят, что в первый раз зажглась эта свеча уже лишь на премьере.

За полупрозрачным занавесом в глубине сцены под свечу эту поставлен был особый высокий столик о трёх ногах. Занавес со стороны зрителей был ярко освещён, и то, что скрывалось за ним, до поры до времени было невидимо. Но вот выходила актриса, игравшая главную роль, зажигала свечу и, раздвинув занавес, устремлялась на авансцену, где опускалась на колени с молитвой. Яркое освещение приглушалось, оставалась лишь героиня в пятне света, и свеча на столике за её спиной. Начиналась молитва.

Проникновенные её слова, с чувством произносимые главной героиней, были встречены странным шелестом–шепотком в зале. Не понимая, что происходит, актриса опустила голову вниз, пытаясь определить – нет ли какого беспорядка в костюме, а вдруг что-то ужасное? Но не в костюме было дело, ибо шепоток в зрительном зале вскоре стал напоминать ехидный смех.

Несчастная актриса, совершенно сбитая с толку, мужественно продолжала свою роль. А в это время…

Вдоль затемнённого задника сцена, абсолютно уверенный в своей невидимости, шаркал валенками Тимофей Григорьевич, стремясь к невиданному нарушению дисциплины – свече, нагло горящей посреди сцены. Подошёл, сложил трудовые пальцы свои троеперстием, смачно поплевал на них и «цоп-цоп» - загасил пожароопасный непорядок. С сознанием выполненного долга развернулся и так же шаркая валенками удалился туда, откуда пришёл, сопровождаемый нескрываемым хохотом зрителей.

Как несчастная актриса доиграла свою роль, про то правдивые театральные мемуары скромно умалчивают.

Два, а может три годы прошло, не суть важно, но случилось у Тимофея Григорьевича грандиозное событие – грянул юбилей. То ли семьдесят пять ему исполнилось, то ли пятьсот, не в это дело, а в том, что вся пожарная команда собралась в театре вечером, чтобы юбилей этот отпраздновать с размахом.

Так совпало, что на другой день была назначена премьера спектакля «Не был, не состоял, не участвовал», поэтому всех артистов и работников театра добрый дядя-режиссёр отпустил домой пораньше, чтобы как следует могли отдохнуть перед важным делом. И радостные работники пожарной охраны получили редкую возможность оттянуться на славу, чем и не преминули воспользоваться.

Сколько было выпито - не ведаю, чем закусывали – понятия не имею, но под занавес мероприятия решили сварить картошку. Изыскали где-то раритет – электрическую плитку, всё, что надо чистить почистили, кастрюлю надыбали побольше, чтобы на всех хватило, и продолжили стаканы поднимать за здоровье юбиляра под популярные тосты вроде: «ну, поехали!», «давай ещё по одной!», «будем!», «чтоб у тебя всё было!», «за тебя, за детей твоих и внуков!», ну, и тому подобное.

Глубоко за полночь отяжелевшая компания понемногу рассосалась по укромным местам театра, «только на секундочку» прилегла и дружно захрапела…

А что картошечка?

А про картошечку забыли!

Варилась-варилась картошечка, булькала-булькала вода в кастрюле, потихоньку выкипала-выкипала и выкипела. Стало картошечку подпекать. Съёжилась картошечка, почернела картошечка, а потом от жара нестерпимого взяла и загорелась в кастрюле. Ай! Пожар случился, однако.

Но подфартило тут нашим спящим зайчикам хмельным: Дед, перевернувшись во сне с боку на бок, испытал присущую всему роду людскому потребность. Глазки свои юбилейные продрал: «Боже! Бой в Крыму - всё в дыму!»

Тут уж, дело ясное, спасаться надо, добро спасать и товарищей своих.

А надо сказать, что на сцене всё это время стояла декорация, приготовленная к завтрашней премьере…

Говорят, что чудеса иногда случаются. Случилось чудо и в тот раз: зафыркало что-то в высоте, под колосниками, зашипело, зашкворчало, и на счастье честной компании хлынул с небес на декорацию ливень - сработала пожарная сигнализация. Да ещё как сработала.

Понятно, что вся сцена и прилегающие помещения были залиты водой, мягкие рисованные декорации испорчены в конец, и в оркестровой яме та вода стояла по колено, но это, как ни странно, не отменило премьеру. Одежду сцены, в пожарном порядке, извиняюсь за каламбур, конечно, пришлось полностью менять, благо нашлось чем, а основная часть выстроенных декораций была выполнена из металла, заменили лишь пострадавшие элементы - расписные планшеты, драпировки, занавески и прочее.

Вот такие, понимаешь, валенки!

Эпилог

Спеша в тот день на премьеру в родной театр я, помнится, за два квартала ощутил давно забытый запах печёной картошки, и в голове начали теснится воспоминания пионерского детства с походами, посиделками у костра, поеданием вкуснющего продукта и хоровым пением отрядной песни «Здравствуй, милая картошка-тошка-тошка-тошка…»

© С.Кочнев, СПб, 2021