В свете Фонаря

Глава 1

Длинный экскурсионный автобус остановился у станции, и мы с Верой стали ждать туристов.

- Когда-нибудь меня доконает эта работа, – проворчала она, утыкаясь лбом в руль. Фуражка водителя съехала с ее головы набок. Он cовсем не клеился к ее красной рубашке и строгой черной юбке, этот дежурный донельзя, порядком потрепанный головной убор с вышитым названием компании-перевозчика. – День за днем одно и то же. И каждый раз их так много набегает. Задолбало, откуда они только берутся. Что забыли тут. – Забавно, но ее голос почти никогда не обретал вопросительные интонации – если только она не удивлялась.

Я подался вперед со своего кресла и приобнял ее, сцепив ладоши пониже ее груди. Почувствовал, какие сильные у нее плечи и спина, сильные – и все-таки девичьи. Ничего удивительного, руль у автобуса довольно тяжелая штука, не так-то и просто его все время крутить. Это был ни к чему не обязывающий жест, более дружеский, чем какой-либо еще – может, она понимала это, поэтому и никогда не одергивала, не велела мне держать руки при себе. Ну или она взаправду так устала, что ей было плевать даже на собственное тело. А может, во мне Вера никогда не видела сформировавшегося мужчину. Даже если так – не обидно. В свои двадцать лет я все еще выглядел херувимом, улыбающимся с мерцающего уютного экрана. Одно только это меня и продавало до сих пор – на сей счет я иллюзий не питал.

- Ничего, скоро возьмешь отпуск, – пробормотал я беззаботно, прижимаясь щекой к ее плечу. – Куда-нибудь поедешь. Не по маршруту, а куда захочешь. Ты только подумай, как здорово.

Она усмехнулась невесело. Сказала, не переменяя позы:

- Ага. Так здорово, что я по этому поводу ничего не чувствую. И ехать никуда меня не тянет. Везде – одно и то же. Везде эти осточертевшие туристы. Лучше пойду в детский сад воспитательницей. Надеюсь, возьмут.

- Мне казалось, ты не любишь детей.

- Тебя же как-то терплю.

Я рассмеялся, бросил с шутливой обидой:

- Я младше тебя всего на год, злючка.

- А выглядишь так же, как тогда, на «Луче». Сколько лет тебе было, двенадцать?

- Пятнадцать. Ты же помнишь, я говорил.

- Делать мне нечего – запоминать трепотню экскурсовода. – Она пихнула меня локтем, стряхнула с плеч – но без раздражения. – Как у тебя язык не устает столько трепаться.

- Устает, просто я виду не подаю. Иной раз завидую тебе – ты-то молчишь.

- Человек, который так много болтал на «Луче», не может уставать.

- Как видишь, «Луч» погас. – Я закрыл глаза, пытаясь вспомнить, каково это было – выходить к набранной рекрутерами шоу массовке и камерам, улыбаться в равнодушные в массе своей лица и в еще более равнодушные объективы, приветствовать громко новых участников, загадывать заранее отрепетированные шарады. В те не столь далекие времена – а ощущается так, будто целая вечность прошла, – фанаты «Луча» восторженно обсуждали мой ум, мою находчивость перед камерами, мое умение удивить любого, даже самого скептически настроенного участника шоу. На самом же деле мне не принадлежала ни одна из тех умело ввернутых фраз, ни одна из тех улыбок, ни одна шутка или загадка. Слаженная работа режиссеров, редакторов и сценаристов, вот что играло первую скрипку. Я же был просто маска, эффектная аватара напоказ. Первое время я пытался взять на себя хоть немного инициативы, но поняв, что всякий раз вызываю раздражение, а то и злость со стороны команды «Луча», пустил все на самотек. То время подернулось в моей памяти мглой, как будто какой-то неправдоподобный сон. Если честно, я уже не помнил, какова была на вкус рутина съемок. Аудитория утратила ко мне интерес, планка зрительских симпатий падала все ниже – и вот «Луча» не стало, а у меня даже сердце на сей счет не болело. Пять лет, которых будто и не было. Я был слишком молод, чтобы воспринимать все всерьез – тогда.

Зато теперь туристы обожали смотреть на меня не на экране. Радовались, как дети, когда слышали мой привычный голос вживую. Кто-то замечал, что я звучу точно так же, как и прежде. Кто-то спрашивал, а тот ли самый на мне белый пиджак, в котором велись съемки шоу. Конечно же, другой. Да и пиджаков тех была целая куча. И рукав одного из них я даже намеренно заляпал перед эфиром, повздорив с продюсером, но мне мгновенно принесли новый, точно такой же, страшно меня тогда разочаровав. Люди были так наивны в моем отношении. Они лебезили или задавали неловкие вопросы, фальшиво умилялись или воротили нос, изображали какие-то сильные эмоции – и я гадал, неужели за это они заплатили деньги? За то, чтобы послушать очередную заученную ерунду?

Поэтому мне так нравилась Вера – со своим искренним, почти что нескрываемым холодным презрением ко всем тем, кто садился в этот автобус. Улыбка, которой она всех их встречала, вполне могла остудить небольшой гейзер или отравить мелкую зверушку – а меня втайне очаровывала. Хотел бы я быть такой, как она. Выйти из роли. И ведь порой даже подворачивались хорошие возможности. Но слишком уж эта болезнь аватары в меня въелась. От такого – долго лечиться, а хорошего врача все нет и нет.

Наконец-то туристы показались – шумящая издалека толпа, однородная в своей разношерстности; целая армия, шагающая почти что в ногу. Подбросив в руке микрофон, я пролистал в уме всю программу, что ждала экскурсантов. Что от меня требовалось все это время – держать в памяти несложный текст. По-моему, любому это под силу. Любому.

- Как там Фонарь, готов? – уточнил я у Веры, с недовольным видом барабанящей пальцами по рулю. – Не разрядился?

Она протянула руку к панельке управления Фонарем, постучала по ней ногтем, с которого почти облез черный лак.

- Зачем ты спрашиваешь? Эта штука никогда не разряжается. Не помню, чтоб хоть раз…

- Лучше перестраховаться, чем жалеть потом. – Я улыбнулся ей как можно более одобряюще, всей душой надеясь, что не похож сейчас на мальчика с экрана. – Ну, выше нос. Это вроде бы последняя на сегодня экскурсия.

- Всегда могут прислать дополнительные разнарядки. – Вера вздохнула и усадила фуражку на голове ровно. – Знаешь же. Они любят мочалить нас почем зря. – Наши глаза встретились в зеркале заднего вида. – Ты бы хоть причесался, а то выглядишь так, будто тебя с кукурузника сбросили.

- Ну нет. Они же меня таким и помнят, юным дарованием с беспорядком на голове! – На воздвижение «беспорядка» у стилистов уходили безумно скучные, тягостные часы, но я, не желая о том сейчас и думать, воздел руки к потолку автобуса, дурачась, имитируя старую позу. – Дамы и господа! Сияющий луч высветит правду, скрытую в темноте этой студии!

- Замолчи, трепло. – Вера попыталась достать меня локтем во второй раз, но я юрко увернулся.

- Ну разве я не прекрасен? – вопросил я, горделиво подбоченившись. – Разве я не знаменитость? Вот скажи, почему за все время, что мы вместе работаем, ты у меня ни разу автограф не попросила?

- Задушить тебя хочу, – тоскливо протянула Вера, глядя на прибывающую шеренгу за окном автобуса. – И тебя, и вот этих вот… всех.

Как раз на «всех», на крайнее сказанное ею слово, пришелся первый турист – очень тучный мужчина с огромным рюкзаком за плечами. В одной руке он держал бутылку воды, другой тянулся в салон. По его лицу катился пот, оно несло на себе печать вселенской прямо-таки сосредоточенности. Я помог ему подняться и найти нужное место. Усаживаясь кое-как, мужчина спросил меня:

- А это правда, что тот тип… ну тот, что в предпоследнем сезоне почти победил… так вот, он что, правда в студию бомбу? Ну не бомбу, а муляж, типа…

Улыбаясь этому взрослому, сильно старше меня, человеку, в душе я весь короблюсь, весь кривлюсь от жгучего испанского стыда. Мне совершенно не по нраву были истеричные, откровенно бредовые продюсерские решения, призванные вытянуть падающую популярность «Луча» перед самым закрытием. Это было так жалко. Напоминало плохо поставленный бредовый спектакль. И вот ведь незадача, к тому времени я был уже достаточно взрослым, чтобы упадок тот осознать.

* * *

Иногда мне снится отец, нервный, дерганный и вечно курящий. Он и привел меня в первый раз на огромную телестудию. Лет в шесть, что ли. Вокруг него всегда было много людей, говорящих наперебой, и я так к этому привык, что дома меня начинала смущать уравновешенная молчаливость матери. Мир отца, мир телестудии – он же весь состоял из болтовни, и мне это почему-то больше нравилось, тишина дома слишком уж давила. Так я стал проводить с ним больше времени, и с какого-то момента сделался для причудливого студийного народца почти что своим. И если отца, хотя бы даже и в силу занимаемой им величины, любили далеко не все, то меня – обожали. Таскали за щеки, угощали, делились историями, показывали, как все устроено. Я в ту пору, кажется, увлекался зоологией, и в меру сил расточал почерпнутые знания. Лягушки-древолазы ядовиты, говорил я. Марабу питаются падалью. Цвет оперению фламинго придают съедаемые ими маленькие розовые рачки. У меня была хорошая память, вот я и делился этими подчас самому себе не вполне понятными фактами – мне казалось, что это справедливый эквивалент тому, чем делились со мной, – и за это меня любили еще больше. Мне очень нравилась Нина, мастерица грима – легкая на подъем, смешливая, лезущая обниматься по первому зову. А ее прическа – с густой прядью, закрывающей один глаз – это же было что-то, я очень хотел заиметь себе такую же. Смотреть на мир одним глазом все время – интереснейший опыт, и плевать, что рано или поздно разовьется дефект зрения. Мне кажется, у всех людей, причастных к делу экрана, тот или иной дефект зрения имеется – без него им было бы сложно работать. Им то и дело открываются незаметные ракурсы, они видят картинку под названием «мир» не впрямую. А вот отец, как я со временем понял, видел все очень прямо. По-моему, именно это осознание породило причудливый сон, который иногда повторяется – вот мне снова шесть лет, и я иду с ним под руку к огромному зданию телестудии, стеклянно-стальному куполу в тени телевышки; и когда к нему снова сбегаются со всех сторон люди, ждущие распоряжений и указаний, он приходит в неописуемую ярость и начинает крушить камеры и софиты, кричать на статистов, а на мою любимицу Нину и вовсе выплескивает флакон туши, злорадно при том смеясь.

* * *

Автобус полз по извилистой дороге в ореоле источаемого Фонарем сияния. Пока мои губы шевелились, выдавая заученную информацию – замок Чалодаш построен на рубеже такого-то и такого-то века, сохранен таким-то фондом за такие-то средства, – разум витал где-то далеко, где-то между всеми этими ветками деревьев, что царапали по окну. По этим веткам вполне можно было отсчитывать время до того момента, как можно будет отложить микрофон – и включить "стишки". Поэзию, наилучшие ее образцы, требовалось транслировать в записи строго по расписанию – таково было условие компании, что организовывала экскурсии. В туристических проспектах говорилось, что маршруты были тщательно подобраны таким образом, чтобы виды за окном гармонировали с той или иной звуковой вставкой на все сто процентов. Шутка ли, для этого Вере нужно было вести нас со строго заданной скоростью. Она, конечно, порой это предписание нарушала – и «Тёмен по-прежнему девственный лес» звучало, когда за окном уже мелькали поселки, а «Озёрный край – краса бескрайней нивы, замри, турист, остановись на миг!» неслось по ровным-ровным полям, придавленным голубой крышкой неба. Впрочем, не думаю, что до таких мелочей нашим подопечным было дело. Поэзия не трогала ни иностранцев, часто ее не понимавших, ни даже соотечественников… и в принципе смотрелась излишком. Ладно бы еще это были стихи, написанные людьми, что жили в здешних краях – нет же, обойма записей была надергана со всего мира. Редьярд Киплинг умудрялся в ней как-то мириться с Петраркой.

Странное дело, но мне казалось, будто ровный голубоватый свет Фонаря сейчас был не столь ярок, как обычно. Автобус, повинуясь маневрам Веры, плутал по лесным дорожкам, и если первые две или три казались знакомыми, как пальцы на руке, дела обстояли иначе с последующими. Наверное, всему виной было как раз вот это искажение в привычном световом коконе. Казалось, будто мы едем среди деревьев, никогда и не знавших туристических маршрутов. Одна из пассажирок, женщина средних лет – с лицом робким, индюшачьим, так и хотелось сказать, – потянулась к сдвижной створке окна, и вскоре ее стараниями в салон прополз влажный хвоистый запах. Колеса подскакивали на укрывающих самые заболоченные участки настилах, комья грязи брызгали по сторонам; звук мотора звучал в моем мозгу громче, чем собственный голос, продолжавший изливать слова пустой похвалы в тех, кто сохранил и оберег Чалодаш, и я то и дело бросал на вздрагивающие на очередном ухабе плечи Веры взгляд. Кто-то из туристов робко бурчал. Интересно, разве турфирма не должна была позаботиться о чистоте дорог? Да ведь еще в прошлый наш рейс все было нормально. Может, Вера решила снова поддеть неприятных ее натуре отдыхающих – и свернула на какой-то другой маршрут, неиспользуемый или заброшенный? Какая-то часть моей души даже желала этого. Желала посмотреть, как лица этого беспечного народца, так похожего на подставную аудиторию «Луча», то доверчиво-безмятежные, то почти что коварные, примеряют маску обескураженности. Мысль столь захватила, что подумалось – если мы вдруг остановимся и я, скажем, зачем-нибудь залезу на дерево, то увижу один только лес, ничего кроме леса, и даже замка попросту не будет.

Но Чалодаш появился за одним из поворотов. Это все-таки была старая дорога. И замок был тоже старый. То есть, сейчас он казался новым, конечно же – над ним долго и тщательно работали реставраторы. Он казался новым, но почему-то уже не таким новым, как раньше, будто зашитая в него старость все равно пробилась наружу и дала-таки о себе знать.

Что за странные мысли, спрашиваю я себя. Ведь это я проходил уже не раз. Просто поднеси микрофон к губам и скажи своим голосом-колокольчиком, который тебя до сих пор продает – по глупости тех, кто готов покупать: «Перед вами – Дом, в котором варили омаров для гостей князя». Скажи, говорю я себе – и говорю. Взаправду. И туристы, взбудораженные, будто только этого и ждущие, высыпают гурьбой из автобуса, гомоня и перекликаясь. Их мысли мечутся по океану истории, словно загнанные киты; кругом них клокочет эфирный свет Фонаря, и налетающий вечерний ветер глотает их слова и уносит прочь.

Я оборачиваюсь к Вере. Обычно она выходит из автобуса. Курит, смотрит на небо, ждет, когда презренные туристические дела закончатся. Но что-то не так – сейчас. У нее обеспокоенный вид, и кажется, что я даже различаю бисерины пота у нее на лбу, под козырьком сдвинутой набок водительской фуражки.

- Что-то случилось? – уточняю я, и Вера кивает. Подзывает осторожным жестом к себе.

- Не понимаю, что с ним не так, – шепчет она, указывая на панель. – Я все трижды проверила перед рейсом. Что-то новенькое.

И действительно – на моей памяти это первый за все время раз, когда заряд Фонаря по каким-то причинам упал почти что в ноль.

* * *

Мне кажется, поначалу Вера меня недолюбливала. Она была совершенно уверена, что я окажусь заносчивым, много требующим от других и ничего – от себя. Телезвезды, пусть даже и опрокинутые с пьедестала утратой зрительских симпатий – они ведь такие. И мне хотелось верить, что я хоть чуть-чуть выбился за стереотип – раз уж в итоге наши с ней отношения потеплели, раз мы сделались какой-никакой командой.

- Туристов надо воспитывать, – говорила она с важным видом, стряхивая пепел с сигареты. – Хуже человека, чем турист, ты просто не сыщешь. Они всегда опаздывают. И очень громко возмущаются, когда экскурсия из-за этого становится короче.

- Почему ты их так не любишь? – спрашивал я с искренним интересом. Уже тогда, мне кажется, я был зачарован ее хлесткими выпадами в сторону тех, кто обеспечивал ей рабочее место. В наше время для такого потребна определенная смелость. На киностудии подобную экзотику я точно не встречал.

- Ну сам посуди, – бралась объяснять она, выдыхая дым. – Если рабочие, допустим, автозавода станут опаздывать на смены, они за день либо меньше сделают, либо им темп поднять придется. А это ведь отразится на качестве работы, так? Вот и туристы со своими опозданиями портят тот самый продукт, который так хотят получить. Вот что я сказать хочу, – говорила она, упираясь взглядом точно в меня, смотря пытливо и с оценкой. – Они точно такие же участники производственного процесса. Поэтому их надо воспитывать. Ведь так – везде. На любом производстве. Да и потом – вообще-то, Фонарь рассчитан на определенное время работы. – Она поддела ногой вьющийся по земле силовой кабель, что по ступенькам взбирался в кабину. – Я подзаряжаю его перед каждым рейсом.

- Что это за штука такая – Фонарь? – спросил я, тогда еще мало что понимая в организации экскурсионного досуга, только-только осваивая это странное ремесло.

- Вон те штуки видишь? – Вера показала; под крышей автобуса тянулся ряд не то ламп, не то выпуклых линз, тускло отсвечивающих в летнем солнце. – Это и есть Фонарь. Иммерсивная примочка нового поколения.

- Думаешь, так я пойму?

- Я тоже не все знаю. – Она усмехнулась, надвинула на глаза фуражку. – Это ведь секретная разработка фирмы. Якобы как-то воздействует на нашу с тобой публику. Делает их ощущения полнее, образы – ярче. Они как бы погружаются в пейзаж. Я слышала, этот свет действует напрямую на базальные ядра, гиппокамп и эпифиз.

- Да брось. – Все эти термины я более-менее помнил по старому своему увлечению биологией, и поэтому сказанное Верой звучало довольно-таки фантастично. – Не может быть, чтобы какие-то лампочки…

- Ну, – она пожала плечами, – когда телефон только-только изобрели, думаю, тоже все так говорили. Чтоб какая-то коробочка…

- Тогда, получается, – вдруг дошло до меня, – этот свет и на нас будет действовать.

Вера уронила дотлевшую сигарету на землю, придавила подошвой – и улыбнулась.

- Не переживай, мальчик с экрана. Раз софиты не запекли тебе мозги – в чем лично я сомневаюсь, – то и эта штука вреда не принесет. Я уж давно с ней катаюсь. И ничего не чувствую, не замечаю. Может, привыкла. А может, у меня глаза такие – недоверчивые. – Мы посмеялись, и, забравшись в автобус первым, я протянул ей руку сверху – и впервые за все время она откликнулась на тот простой жест расположения. Руль автобуса наставил ей мозолей под самыми пальцами, а для меня ощущать мозоли на чьей-то руке было, как оказалось, в новинку. Все, что окружало Веру, было мне в новинку, и именно поэтому мне было с ней так легко и интересно. Много позже мне пришла в голову наивная мысль: как было бы здорово, если бы это был только наш автобус, и ничей больше. Чтобы были в нем только я и она среди всех этих извилистых дорог, где никто не мешал бы нашей идиллии.

* * *

Да, она была права. Никаких странных ощущений. На сияние, исходившее мягко от линз Фонаря, можно было смотреть хоть в упор – и не улавливать в себе никаких перемен. Более того, теперь, когда этот странный свет гас, я тоже ничего не чувствовал.

Но что-то изменялось в самом окружении, и первыми об этом сообщили, конечно же, наши экскурсанты. Я уловил, как изменился тембр их гомона – с воодушевленно-размеренной ноты он постепенно сползал на октаву ниже, на ноту довольно тревожную, рассогласованную. Что-то менялось – воздух будто бы серел, и я только теперь заметил, что кроны лесистых дубрав, по которым мы добирались сюда, все еще видны только в истончающемся луче. Наблюдаемый эффект наводил на мысли о папиросной бумаге – как если бы ею обернули неяркую лампочку. Луч проникал внутрь, обличал тонкость бумаги, ее хрупкость, готовность распасться от малейшего касания. Так оно и с теми кронами было – пышные сверху, в полосе света, они редели тем сильнее, чем больше ужимался проблеск Фонаря, и книзу превращались в хилые и голые палки, которые и стволами было громко назвать. Череда этих искривленных голых уродцев тянулась вдаль, отмечая колею запущенной и замусоренной дороги, разбитой, судя по состоянию, мириадами колес уже давно. Они не напоминали живые растения, эти деревья – они походили на старые столбы, вбитые в сухую и потрескавшуюся лунную почву; им не хватало лишь оборванных линий для полноты картины.

Вера, серая, точно призрак, пробежала мимо меня, и я, осознав, что все еще держу в руке микрофон гида, неловко пристроил его на ступеньку и метнулся вслед за ней. Но она не собиралась бежать далеко, как туристы, успевшие удалиться от автобуса на довольно солидное расстояние. Конечно, всем им хотелось посмотреть на изысканное убранство Чалодаша – ради этого они и прибыли сюда, разумеется. Вот только…

- Ты же видишь? – спросила меня Вера упавшим голосом. Я выступил на несколько шагов вперед – и тоже замер. Замер, глядя туда, где гордо-бордовые стены замка обретали новое обличье, где камень, увитый сухим мертвым плющом, весь опутался сетью трещин – как сетью морщин. Оказалось, тот кирпичный оттенок придавали ему сильно выцветшие граффити – столько, что и не счесть, некогда пестрые, но теперь слившиеся в одно пятно.

Налетел еще один порыв ветра, волоча по воздуху какой-то невесомый мусор. Я не понимал, что вижу, но более всего это напоминало заброшенную многоярусную парковку. И память вроде бы даже намекала на то, что когда-то территорию замка действительно взял под опеку крупный автопарк – но ведь именно стараниями этого парка Чалодаш и был реставрирован, реставрирован неоднократно, старательно и с любовью, почти что в прошлом своем величии – каким бы оно ни было мнимым.

И ведь странно – я так часто смотрел на эту каменную громаду и, страшно думать, заводил все эти человеческие шеренги под ее своды. Я своими глазами видел, как палаты и винохранилища встречают нас духом благородной старины, видел таблички, запрещавшие фотосъемку, страшно скучал – и то и дело оборачивался на ждавшую нас вдалеке китовую тушу автобуса, у распахнутых дверей которого ждала одиноко нахохленная фигурка в водительской фуражке. И свет от линз Фонаря, словно некий червь или змей, каким-то образом доползал до нас издалека, разливался кругом, точно кисель, касался нас – и меня, и тех, кто был со мной, – своими щупальцами, мягко-вкрадчивыми, вездесущими.

Снова ветер, стылый и пыльный порыв, донес до меня со стороны автобуса, так и стоявшего с открытой дверью, отстраненный и равнодушный голос поэтического чтеца – запись отчего-то включилась сама собой, хотя никто не нажимал кнопку на микрофоне. Наверное, сама нажалась, я ведь бросил его на ступеньку, не глядя. Стихотворение было мне знакомо – я даже помнил его название, «Побережье Дувра», помнил фамилию автора – Арнольд или Алан, или что-то еще на «А» – думал, что помню, но, похоже, забыл-таки.

- Любовь моя, останемся верны…

Луч Фонаря уже почти совсем погас, и последняя капля волшебного света сползла слезой вниз по каменной стене замка. Или склада, или блокгауза, или огромной парковки для ржавых автобусов. Все-таки я бы не стал наверняка утверждать, чем раньше было это строение, и было ли чем-то вообще.

- …друг другу! Ибо мир, который нам…

Я все смотрел на эту серую громаду. На миг бледным огнем вспыхнуло испуганное лицо одного из туристов – обернувшегося на нас посмотреть. Сейчас, когда света почти не осталось, толпа наших подопечных казалась все больше совершенно однородной массой, сросшейся вовек и застывшей.

- Мерещится, подобно сладким снам, сплошь царством обновленья и весны…

Я вдруг вспомнил фонарь на автобусной станции. Обычный такой, чертящий круг света, в котором мы с Верой стояли в теплые дни. Она иногда курила, а я кашлял от дыма, и она посмеивалась надо мной, и в итоге тоже начинала кашлять. И я всегда поражался тому, как много жизни и красоты в этой угрюмой девушке, когда сверху на нее льется это волшебное мягкое свечение, разгоняющее темень летнего вечера и зовущее к себе бабочек и мотыльков, и…

- Не в силах нашу участь облегчить – и не несет ни свет, ни утешенье…

…и ведь я сам казался себе нереальным в искусственном свете студии, где снимали «Луч», и то, что я видел на экране, совсем не походило на то, что порой являлось мне в зеркале. Возможно, и те фонари, что освещали автобусную станцию, и слепящие софиты, под которыми я, глупая подделка под юношескую беззаботность, стоял, встречая гостей эфира с нарисованной улыбкой, имели куда больше общего с нашим Фонарем. Но ведь это…

- И мы с тобой – на тлеющей арене…

…страшно, на самом деле. Это так же страшно, как этот серый бетонный куб, что маячит впереди, весь разнесенный временем и обгрызенный ветрами.

- …где армии невежд гремят в ночи.

Голос диктора унесся прочь вместе с ветром и шуршащими помарками записи. Вот и все, нет больше связующей нити света. Нет больше ничего, кроме оголенного жуткого ландшафта. Странного, гротескного, непривычного – но всё это вдруг почти бодрит, придает мне сил шагнуть вперед, взять Веру за руку – и сказать:

- Пошли. Подойдем поближе.

* * *

Мне стыдно признаться, но у меня была такая особенная страница в блокноте – я обычно записывал туда какие-то факты из экскурсионных программ, которые хуже других поддавались запоминанию, и само ощущение того, что они где-то рядом, в кармане, как-то заставляло меня помнить их лучше. Так вот, та самая особенная страница появилась в один вечер, когда последнюю экскурсию отменили, и мы гнали на автостанцию уставшие и молчаливые, слушая «Midnight, The Stars and You». Вере, похоже, нравилась эта старая и почти уже забытая музыка, о чем я бы никогда в жизни не догадался. Листая исписанные страницы, я вдруг открыл чистую, вытянул из железных колец, скрепляющих блокнот, ручку – и написал в самом верху: «Что нравится Вере?».

Мне правда хотелось это узнать. Хотелось понять, что заставляет желчно-задорные шестеренки ее души двигаться. Я понимал, что спросить напрямую – а только такой мне и ведом был способ, по опыту киностудии, – будет не совсем верно, и все же, раз другого пути я не знал, то я спросил, когда последние оркестровые ноты умолкли, а огни станции замаячили уже совсем близко:

- Вера, что тебе нравится больше всего?

Она не сразу сообразила, что мой голос звучит серьезнее обычного:

- Нравится лежать неподвижно, задрав ноги, и плевать в потолок. А еще – душить туристов в туалете автостанции, конечно же. У-у, ты бы знал, какой это ка…

- Я серьезно. – Сложно было говорить таким голосом, как мой, и требовать от кого-то серьезности; как хорошо, что в тот рейс я немножко охрип. – Когда ты идешь домой – что остается там, где нет туристов?

Автобус остановился в парковочной колее. Фары погасли.

- Я что-то не пойму, – сказала она, обернувшись ко мне, глядя не то чтобы угрюмо, но, скорее, устало, – что тебе с того. Тебе что, интересно? Дружок, я вожу автобус. Что само по себе довольно печально, если вспомнить, сколько лет я пробыла в университете. Ты от меня ждешь каких-то откровений? Лучше не жди.

- Я развлекаю туристов, что само по себе печально, если вспомнить, сколько лет я светился на экранах, – парировал я непринужденно. – И если хочешь знать, я жалею, что вообще снимался в «Луче». Лучше бы я водил автобус, правда. Это более справедливая по отношению к тому, кто ее делает, работа. – Кажется, Веру смутило, что я вдруг заговорил с таким пылом – ее брови удивленно поползли вверх, а в глазах промелькнула неуверенность. – Так все-таки, что тебе нравится? Тебе нравилось в университете? Я ведь там и не был никогда. Я и школу-то помню с трудом, Вера.

- Не много ты потерял. – Она, конечно, предпочла ухватиться за последний, менее личный вопрос. – Ничего мне там не нравилось. Там мало нормальных. Все ходили такие важные, что-то из себя усердно строили, а я скучала и плевалась. Сама виновата, конечно, не стоило идти на обществоведение. Все интересные мне люди испарились после второго курса.

- Обществоведение? Но почему?

- Мне что, прямо тут рассказывать? Это очень долгая история. Давай уж хотя бы сдадим это корыто и пойдем… – Ее взгляд внезапно смягчился. – Никогда бы не подумала, что ты начнешь допытываться. Наверняка тут какой-то подвох. Думаешь, меня провести – раз плюнуть, мальчик с экрана? Я-то знаю эти штучки. Один римский император тоже любил притворяться, будто ему есть дело до простолюдинов.

- А я не знаю, о ком речь, – ответил я совершенно искренне. – Я вообще мало чего знаю, Вера. Поэтому послушаю с удовольствием.

- Ладно-ладно. – Мы вышли наружу, и кнопкой на боку автобуса я закрыл дверь в салон. – Но будь готов разочароваться по полной. Я ведь не шутила, когда сказала про то, что мне нравится лежать неподвижно.

- Ничего, все так делают сейчас. Особенно после этих кроватей с онейрофильмами.

- Ты серьезно? – Она уперла руки в бока, уставилась с наигранной сердитостью. – Скажешь, что смотришь онейрофильмы – я сама в тебе разочаруюсь. Чтоб ты знал, у меня обычный диванчик. С подушкой и простыней, без этих примочек для гипнодосуга. Я же не хочу разучиться видеть сны вдобавок ко всему.

- Да, уж сны-то лучше видеть самому, – мечтательно протянул я, думая о том, что, наверное, знаю, о чем написать в блокноте. Вере нравились настоящие вещи – и в этом мы были очень похожи.

* * *

Серые обшарпанные стены укрывали обрывки древних гобеленов, под которыми все еще угадывались дешевые обои, успевшие выцвести и рассохнуться. Винохранилищ попросту не было – пустые стеллажи были забиты каким-то невообразимым разнородным мусором, и теперь я хорошо понимал, почему к ним нельзя было подходить. Автомат, разливающий вина на дегустацию был все-таки реален, но его лакированная новизна на фоне общего упадка смотрелась чуждо.

- Добро пожаловать в замок Чалодаш, – озвучил я привычное вступление, и мои слова прокатились гулким эхом по заброшенному сводчатому помещению. – В место, где история жива, а величие прошлого – неоспоримо.

- Вот, значит, как, – протянула Вера. Медленно, словно во сне, она подняла руку к голове, стянула водительскую фуражку, сжала ее в руке – да так, что козырек хрустнул. Без нее она, кстати, смотрелась не в пример уютнее, как-то по домашнему.

- Да, – сказал я, – это наш замок.

Она швырнула фуражку на пол. Взметнулось облачко вековечной пыли. Так вот почему некоторых туристов настигала необъяснимая аллергия. Конечно, они ведь сами не знали, что ворошили этот древний прах ногами.

Вера обняла себя руками за плечи. Понурилась и вышла в коридор. Привалилась к грязной стене, нашарила в нагрудном кармашке сигареты. Зажала одну в зубах, полезла в кармашек снова.

- Зажигалка потерялась, – сказала она убито. – Вот же черт.

- Ничего, сейчас. – Я достал коробку спичек, зажег одну. Протянул ей.

- Спасибо. – Она уставилась на меня потерянно. – Не знала, что ты носишь спички.

- Однажды я принес их на киностудию, чтобы спалить свою гардеробную. – Пожав плечами, я улыбнулся. – Это такой талисман на счастье.

- Ты очень чудной, мальчик с экрана. Но спасибо тебе. – Вера шумно выдохнула дым, бросила по сторонам взгляд. – Онейрофильм, значит.

- Ну да, онейрофильм, – эхом откликнулся я, чувствуя абсурдную уверенность, что если и есть хороший момент, чтобы поговорить о том, что меня волнует – то вот он, прямо передо мной. – Продвинутый динамический онейрофильм. Даже и спать не надо, чтоб его смотреть. Базальные ядра, гиппокамп, эпифиз – все как ты говорила.

- Если бы я знала, я бы уже давно уволилась. Хотя… Меня и так уволят. – Она тихо и горько засмеялась. – Я ни за что не докажу, что это не моя вина – то, что Фонарь вдруг разрядился сам по себе. Они так верят в эти штуки…

- Я уйду с тобой, – сказал я твердо.

- Что? Да брось. – Она поднесла сигарету к губам, потом вдруг выронила – та, сея искры, покатилась нам под ноги. Ее пальцы еле заметно подрагивали. – Тебе не нужно. Да и потом, никто не будет кататься по этому замшелому маршруту без тебя.

- Именно поэтому я уйду, – сказал я. – Чтобы больше никто не обманывался. Ни на счет туризма в этих краях, ни на мой счет. Кроме того, по этому замшелому маршруту без тебя я тоже кататься не хочу. – Слова слетели сами собой, и в этом была их прелесть.

- Что ты такое… – начала она, и я, порывисто шагнув навстречу, крепко обнял ее.

Она не стала сопротивляться. Так оно обычно и было, ведь ей я казался большую часть времени декоративным зверьком из иного мира, который не относится всерьез к тем, кто его окружает. Зверьком, который погостит – и канет в какую-нибудь иную реальность, новую и насквозь фантастическую. Но в этот раз было кое-что еще. В этот раз ее руки – и мне большего и не требовалось здесь, под мрачными сводами замка, огромной руины под открытым небом, лишенной всякой красоты, света и стыда, – сомкнулись у меня на спине, и она уткнулась носом мне в плечо. И это было лучше всего. Ради этого глупому Фонарю стоило выйти из строя давным-давно.

И даже когда мы отступили друг от друга на шажок, глядя друг другу в глаза, тепло ее рук все еще оставалось со мной.

- Ты же не думала, что я когда-нибудь соглашусь работать без тебя? – спросил я. Видимо, всем своим видом я лучился, как начищенная монета, потому что Вера отвела от меня взгляд и фыркнула, прикрыв рот ладонью.

- Чему ты так радуешься? – спросила она. – Компания ведь с тебя такие отступные сдерет за уход, что ты еще пожалеешь…

- Не пожалею ни капельки. Подумаешь, отступные. Продам десять белых пиджаков ведущего – могу даже автограф на каждом нацарапать, – и буду наконец-то свободен от роли в очередном шоу. Только подумай – как здорово. Никаких больше заданных маршрутов.

- И что мы будем делать без маршрутов?

- Не знаю, – пожал я плечами. – Что-нибудь более настоящее, наверное. Как тебе идея?

Вера улыбнулась.

- Для начала – потянет.

Некоторое время мы стояли, вслушиваясь в обеспокоенный, гипнотический ропот туристов где-то снаружи. Чалодаш был уродлив в своем истинном обличье. И прекрасен – потому что больше не пытался прикинуться чем-то другим.

- Надо, наверное, пойти собрать и успокоить их, – сказал я, кивая на тусклый свет в дальнем конце коридора замка.

- Ничего, им это только на пользу. Пусть привыкают к настоящему. – Вера взяла меня за руку и потащила в противоположную сторону. – Пошли, посмотрим, что тут еще есть. Я же, считай, не бывала внутри ни разу. Вечно торчу у автобуса, жду, пока эти твои самодовольные индюки насмотрятся.

- Ты уверена, что хочешь видеть его таким? – уточнил я со смешинкой в голосе.

- Только таким – и хочу, – ответила она вполне серьезно, и мы, наплевав на все лишнее – разочарованные, может, в чем-то одном, но приободренные совершенно другим, – отправились смотреть замок.