В последний день месяца (или последний день октября)

В последний день месяца (или последний день октября)

Справочник.

Франклин Рузвельт – 32-й президент США, одна из ключевых фигур мировой истории.Флагом Гувера (31-ого президента США) во время депрессии называли вывернутый пустой карман.Здесь конкретно отсылка на книгу «Зелёная миля» Стивена Кинга. «Холодная гора» – название тюрьмы.В то время в Америке совершеннолетним считался гражданин, достигший 21-летнего возраста.50,8 сантиметров.

В последний день месяца.

(или последний день октября)

Мужчина ударил топором и отсёк мальчику оставшиеся четыре пальца правой руки. Когда же ему обработали кисть и утешили домашним пирогом, Ричард вернулся к своему занятию: бродить по деревне. В свои восемь («вообще-то мне скоро девять!» – возражает мальчик) он изучил её от и до, за исключением леса, что находится на расстоянии меньше две трети мили (около 530 метров). Лес пугал его до чёртиков. Родителям наивность мальчика шла на пользу: байка о маньяке (хотя отчасти это не было байкой, отец охотник признавался, что не раз видел одну и ту же человекоподобную фигуру) заколдовывала его воображение. «Полоса туда нельзя» – так мальчик обозначил невидимую черту в начале леса, чтобы ни в коем случае не переступать за неё (хотя обстоятельства иногда вынуждали Ричарда сделать это, и тогда он автоматически чувствовал неладное, даже если над головой парило дневное солнце). Его отпугивали громадные, исчезающие в небе деревья. Боялся он их даже больше, чем если мама разучится печь сливовый пирог.

Ричард – единственный ребёнок в семье (как и девятилетняя Линда, но о ней расскажу позже) классических фермеров, которые из последних сил растягивают часы голода и делают ставки на мелкий гниющий огород. Спасает разве что сезон урожая – пора золотой осени (которая всё равно кажется бесцветной даже мальцу вроде Ричарда). Он привык много гулять, чаще всего один; помогать родителям (что не так давно привело к последствиям, о которых читатель знает); иногда ходить в местную церковь и ловить на себе любовные подзатыльники дядюшки офицера Лютера Морнинга, приезжающего раз в полгода из Нью-Йорка. В этот момент он приговаривает: «Ну вымахал! Скоро будешь предупреждать нас о погоде. Хотя, будет тебе думать о ней, когда девки так и прут со всех сторон.» В деревне у Ричарда не было его ровесников, да и в общем детей, одна единственная девочка, и та на год старше. Дядя продолжал: «В твоём возрасте я о таких вещах, как погода, даже не задумывался, потому что было у меня…», – тогда взгляд отца обращался на гостя, и они переводили тему разговора. Тем было лучше для Ричарда. В основном они толковали о ситуации, обсуждали последнюю речь Рузвельта1 и понуро усмехались с флагов Гувера2, что было ему неинтересно. Без угрызений совести он выбегал из дома, пока мама не позовёт на ужин. Так проходили вечерние дни приездов дядюшки, так проходил любой другой вечер без него, как и любой другой день. Почти. Не столь была скучна жизнь Ричарда: не каждый день он бродил по деревне один, а именно в эти дни происходили самые интересные приключения, самые острые ощущения в его жизни. Ричард любил их больше (хотя ценил «одиночные» за мудрость) и ждал с нетерпением. В душе он надеялся, что они – дни (Ричард не хотел признавать, что думал не об «этих днях», а об одном человеке) с таким же настроем ждут его появления, кругловатого лица с родинкой на левой щеке и шустрых ног в тёртых джинсах. Края он всегда заворачивал по щиколотку. Иногда это делала мама со словами:

— Ну, раз нравится, носи на здоровье, хотя-бы опрятно.

И пусть мальчик, оказавшись на крыльце, всё переделывал по-своему, мамины нравоучения и наказание не забегать далеко в лес, вкус её фирменного сливового пирога, премного обожаемым, он помнил. Помнил, что любимый цвет Линды – красный. Помнил, что перед любым решением нужно остановиться и подумать. Ричард помнил о «полосе туда нельзя» и о невообразимых размеров деревьях, ростом, как если поставить друг на друга каждого члена его семьи дюжину раз. Выйдет около двести восьмидесяти футов (около восьмидесяти пяти метров). Хорошо, что помнил. Плохо, что всё равно оказывался среди них. Но что там с девятилетней Линдой? Ричард, конечно, знал не только то, что она любит красный. Линда из состоятельной семьи, дочь самого губернатора. Ей тоже нравится гулять, но она не понимает, как можно шляться по одним и тем же местам одному столько времени. Отпускают её раз в два, а то и три дня, остальное время она учится на дому. Получилось уговорить родителей остаться здесь, в месте, где ближайшая школа за благие двадцать миль. Не потому, что Линда не хотела в школу: её будоражили представления об уроках, как она выступает с докладом, концерты и прочим. Она понимала: ни в какой обычной школе (Линда отдавала им предпочтение, нежели элитным или лицеям) её не примут. За статус, за характер, за стиль поведения, в общем за уличный стиль. Хотя у неё платьев, неделю новое носи. Но делала она это лишь во время походов в церковь и крайне редко надевала старое и потрёпанное (зато самое удобное) на прогулки. Когда хотела почувствовать себя красавицей. Она-то может об этом и догадывалась, но иногда хотелось казаться таковой не только в декоративном зеркальце. О последних трёх истинах, кроме обилия одежд и посещения церкви, Ричард всё-таки не знал. В свою очередь не понимал, как можно не гулять одному. Ведь для скорого девятилетки это занятие имело большой смысл и доставляло удовольствие. Столько всего можно обдумать! От похода в магазин за детским питанием беззубому деду, до расчётов о скором созревании слив; пролетая мимо вопросов о мироздании, которые только мог представить себе ребёнок; о его пользе, не доставляет ли он неудобств и без того обнищавшим родителям с двумя грядками и садом (скорее моссариумом) за домом. Обдумать можно немалое, проводя беззаботные долгие часы, шагая по улице. Это ведь даже проще – не приходится тратить силы на ориентировку, когда можешь обойти с закрытыми глазами деревню и выспавшимся пойти позавтракать. Ричард быстро ко всему привыкает. Сломал руку? Ну и ладно, отец отколол пальцы? Случайности случаются, зато мама наколдовала сливовый пирог. Линда снова грохнулась с дерева? Отлично, главное успеть под голову что-то бросить, исключая камни. Порвалась единственная рубашка? Не очень хорошо, но сможет носить ещё летом, в другой сезон продует. Жизнь не заставляла долго о чём-либо беспокоиться. Ричард словно следовал течению, не обращая внимания на ураган и половину корыта, изобразившую опору.

Прогулки с Линдой оборачивались каждая своим: всегда что-то менялось. Всё теми же оставались разве что одежда (если Линда не хотела чувствовать себя сегодня красавицей) и места прогулок, если не взбредёт зайти дальше в лес, когда обоих переполняет внутренняя от чёрта взявшаяся отвага. Остальное меняло облик каждую встречу.

— Ричи!

— Да, Линда?

— Ричи, мы должны сегодня найти дракона.

Услышали бы такое её родители, вероятно, заперли бы светлую бедную макушку в доме и обзвонили всех докторов, которые лечат головушку. Но гуляли они одни.

— Снова?

— В смысле снова, Ричи? Мы никогда не искали дракона. Или ты опять в тайке от меня всё делаешь?

— Ничуть. Нам ведь в б-у-у-у-дующем всё делать вместе. Я спросил, потому что мы как-то уже искали кобру. И нашли. Я тогда…

— Правда? Всё-всё будем вместе делать, не только гулять?

Ричард задумался.

— Получается, да.

Оба знали, заранее согласовав, что питают друг к другу чувство взаимной симпатии, что они – влюблённые голубки (если и можно назвать эту парочку влюблёнными), что свадьба их состоится в том самом будущем. Конечно, где и как они представить себе не могли, но особо и не волновались. Считали, что до будущего ещё далеко. Линде разве что пораньше. Их вовсе не смущали такие резкие напоминания. Правда, не совсем такие, как у возлюбленных, а как выходило у восьми (почти девяти!) летнего Ричарда и девятилетней Линды. А именно, напрямую и без обильной эмоциональности.

— Поэтому нам нужно учиться делать всё вместе?

— Нет, не совсем, до этого далеко, успеем ещё. Я хотел сказать, что в тайке дракона не искал. Какой из меня искатель драконов?

— Ну, ты и со змеёй-то без моей помощи не справился.

— Может, справился бы, просто боюсь. Они же ядовитые.

— Да, ядовитые. Но красивые! Ты думаешь, я их не боюсь? Линда и Ричард – бесстрашная команда, но по одиночке мы не действуем.

— Не действуем решительно!

— Да, точно! Пошли искать дракона! Как думаешь, какой он? Я думаю, большой, яркий, красный такой, с длин-ю-ю-щим хвостом и огнедышащий.

— Я тоже.

— А ты уверен в этом, или поддакиваешь мне? – как Линде нравилось заставать врасплох, подтрунивать над ним. И как огорчалась, когда сделать этого не получалось. Не всегда, конечно, она восхищалась логикой будущего мужа, который даже в школе не учится.

Ричард вновь задумался.

— Уверен.

— Тогда, ладно! – широко улыбнулась Линда и вприпрыжку обежала грядку миссис Ронды Пул. На всякий случай обернулась и посмотрела, не задела ли голую почву. Ну и гнусная женщина! На её грядках всё равно растёт гниль, а она ухаживает, как мать, ни на секунду не выпускающая из рук младенца. Что же, если мимо пролетит поток воздуха, разнесённый счастливой Линдой? Коли она счастлива, пусть бегает. Ричард заберёт эти потоки с собой, чтобы вернуть, когда она выдохнется. Не за надобностью скучать вместе, скучать и по одному можно. Раз вместе – время веселиться. А именно, искать огнедышащего дракона!

Но настоящего они так и не нашли – для других. Вечером Ричард не мог остановиться бубнить об алом, простирающемся через небо драконьем хвосте, который отчётливо видел при закате. Линда разрисовала последние листы альбома огромным мифическим существом, пылающим огнём изо рта и ноздрей. Преподнесла фантазии родителям, которые лишь с сомнением кивали. Но что точно, время прошло отлично. Ричард в очередной раз не побоялся ходить в начале леса ради поисков, хотя обращал внимание на полосу. Линда была не против. Вместе они шагали по сухим палкам, словно по костям городских рабочих, упавших с голоду прямо посреди улицы по пути домой. Время тяжёлое. Но фантазийный детский разум устремлён не в политические дела, а в его глаза, отражающие огонь. В стеклянные глаза дракона, смотрящего с неба прямо и только на них.

Под впечатлением Линда и Ричард находились до следующей прогулки. И так по кругу. Потому что, напомню, каждая затмевала воздействием прошлую; каждый раз Линда выдумывала невообразимо новое, а Ричард с охотой подключался к её затеям и дополнял фантазию. Вместе им было хорошо.

Прошёл сентябрь, за ним неспешно подтянулся октябрь. Урожай собран, незамеченные ранее на грядках сорняки сгнили. Ничего необычного или нового во внешнем мире. Зато в маленьком мирке, где перилами служат встречи раз в два-три дня и воображение, происходили перемены.

Как минимум, канун Дня рождения Ричарда. Он всё ещё помнил о любимом цвете Линды. Незадолго до обговорённой встречи (когда Линда будет стоять у порога его дома с коробкой в руках) он планировал поговорить наедине и сделать подарок. Ключевую роль играл именно он. Но для этого нужно устроиться на работу, копить около двух лет (каждый раз отказывая себе в развлечениях и полноценных приёмах пищи) и можно не продолжать. До именин Ричарда оставалось меньше недели, поэтому идея не подлежала реализации. Мальчик ударил молотком (спросив разрешение у отца) и обнаружил содержимое копилки, одного из его самых дорогих подарков на пятый день рождения. Вышло больше, чем он ожидал. Раза в два, если не в три. Радостный, под руководством пересчитал полученную суму и с гордостью передал её отцу в пакете из-под крупы с дословным запросом. Вечером отец собирался ехать в город, где ему предложили работу разносчиком еды и продовольствий в «Холодной горе». По сравнению с его нынешним положением, продавать приговорённым к смерти шоколадные батончики было спасением3. Поэтому Ричард упросил его обратиться в самую простую ювелирную, какую только найдёт…

Предстоящий подарок блистал на столе, в то время как Ричард левой рукой старался аккуратно вывести сочетание «forLinda» (что давалось с трудом) на дне коробочки. Подумал, стоит ли дорисовывать сердце или всё испортит. Другого, достойной комплекта с красным бантиком не было. Сам подарок являл собой миниатюрное серебряное кольцо со вставкой в виде антикварного креста и рубинового сердца посредине. Насыщенного, глубокого красного. Как и хотел. Ричард долго раздумывал над его наружностью (о подарке он придумал ещё давно), хотев совместить веру, любовь к свободе, красному и напоминание о внутренней защите. Хотел, чтобы атрибут смотрелся на тонком пальце Линды блестяще. Чтобы дополнял её, а не выделял. Смотря на готовое изделие, Ричард благословил Господа за прямые руки мастера. Будь он рядом, расцеловал бы их (только не в присутствии Линды, иначе разозлится и может счесть это за раннюю измену), даже лица его не зная. Ричард был в довольном предвкушении, но и в волнении перед намеченной речью, которую снова и снова репетировал про себя. Конечно, он не собирался представать сладкоречивым и делать настоящее предложение, о таких делах у скорого девятилетнего представления крайне скромные и мутные, как вода из-под крана. Главное, он хотел сказать, подарить, ещё раз признаться в симпатии, если уж на то пошло. Будучи скромным, Ричард побаивался реакции Линды, и ни сколько на его слова, сколько на сам подарок. Он переживал, не слишком ли кольцо выглядит дёшево, или наоборот; в точности ли оно подойдёт, да что там, понравится ли Линде, станет ли она его носить вместе с платьем или потеряет в тот же вечер? Впервые столько вопросов заполонили голову Ричарда. Скорее даже переполняли, из-за чего спал он плохо. Но утром не чувствовал ни сонливости, ни тревоги, одну лишь решительность: если он не осмелиться сделать это сегодня, задуманное не произойдёт никогда – знал это по себе. Тем более, всё сбережения уже отданы. Ричард наивным образом полагал, что к совершеннолетию сможет накопить столько, чтобы на первое время обогатить семью в прямом смысле. Его основным движением были размышления о том, как помочь семье в финансовом положении, когда он способен разве что полоть грядки. Может, годам к двадцати одному4 что-то и накопилось бы, он смог бы выехать, найти работу и помочь, но ради этого оставалось заново начинать с пакета и нескольких пенни, найденных под сидением у деда или в кармане отцовской куртки, но воровать у Ричарда не хватило бы духу. В общем, с утра его переполняла отвага и готовность, с которыми он перевязывал правую кисть, тайком подложив и крепко завязав туда небольшую красную коробочку.

Линде не сиделось дома. Так и рвалась выбежать под лучи утренних, последних в этом октябре лучей солнца и прибыть раньше Ричарда (если он уже не ждёт) на место встречи. Сегодня как раз её любимое – бревно-сиденье в самом начале леса, откуда прекрасные виды на не самую прекрасную деревню. Ещё больше радовало то, что завтра она сможет оказаться на улице второй день подряд, впервые за последний год. Линде уже не терпелось и подарок с собой захватить, но родители упирались: заставляли читать молитву и рассказывать решения вроде «трижды восемь». Так же упрямо она не хотела уходить только после чтения и ответов. Пришлось прождать ещё время, чтобы всё-таки смириться, рассказать, и выйти навстречу лесу, где уже ждал раскисший Ричард. Раскисший потому, что успел надумать всякое за те три минуты, что Линды не было. Подарок плотно завёрнут в бинты. Если не присматриваться, его кисть точно опухла, что не так уж и страшно, как он бы сказал. Но Линда так и не спросила; слишком увлечена была в цели потратить день «мощно», чуть оттянуть последние часы месяца, проделать всё самое важное с восьми-почти-девятилетним Ричардом. Вдруг он с каждым годом становится серьёзнее и осторожнее? Пока он ещё не вошёл в этот транс, нужно действовать! Линда жаждала насладиться днём по полной.

В качестве первого подарка родители каждое тридцать первое октября разрешали Ричарду гулять допоздна. В таком случае по возвращению он отключался сразу же, а на утро был бодр и весел. То же касалось и родителей Линды: они ценили её друга и их будущее решение, поэтому становились менее надзирательными в такие дни.

— Ричи, Ричи! Знаешь, какой завтра день? – Линда не хотела слишком часто упоминать, обнажая свою готовность и нетерпение, но слова сами срывались с губ.

— Знаю… то есть, помню. – без затей ответил Ричард. Он отвёл взгляд, стараясь побороть наступивший страх. Вот она: Линда, стоит передо мной; спрашивает, как настроение.

— Пойдём скорее! Нам нужно столько всего успеть сделать!

— Много?

— Много, Ричи, очень много! Ты не представляешь. Мы за год столько не делали.

— Это серьёзно полон рот.

— Да, серьёзно, безумно много! Ты, я права?

— Не сомневаюсь, что да.

— Ух ты! Обычно Ричи всегда сомневается во мне.

— Я уверен в тебе, м… л… Линда! Я уверен, ты права.

— Надеюсь, ты счастлив! А хотя, если нет, завтра эге-гей как счастлив будешь!

«Да, но сначала сделаю счастливой тебя я.»

И они отдались прогулке. Ричард часто проверял, на месте ли подарок. Он выжидал время: хотел привести Линду на её любимое место (место встречи) вечером и сказать всё, что хотел. Он знал, что только в таком случае его отпустит чувство должности и неясная тревога, а перед праздником, тем более своим, они самые лишние. В тот день они в основном бродили по лесу и делали всё, что «должны были успеть». Ричард часто засматривался на солнце.

— Ричи, скорей! – кричала Линда с дерева.

— Да! Сейчас!

— Ты ослепнешь, Ричи! Хочешь никогда не увидеть мой подарок? Меня тоже?

— Нет, я боюсь ослепнуть, потому что это страшно. Мой дед полуслепой, он не видит в темноте, а ещё дальше своего носа не видит. Он говорит, что не сможет увидеть вечерний пейзаж завтра, когда мы выйдем к речке. А это его любимый, ещё с тех пор, когда он хорошо видел.

— Но не видеть ничего – ещё страшней! Твой дедушка может очки надеть, а вот слепым они не помогут. Они навсегда такие.

— Да, это так, но мой дед на свой День рождения случайно уронил их в воду. А новые мы не можем купить. Вот он и видит, точнее не видит почти ничего. Говорит, что скоро совсем ослепнет.

— Ладно, Ричи, урок мы поняли. Ричи! – вскрикнула Линда и попыталась ухватиться за тонкую ветку, но тщетно. Ричард успел подбросить листьев и подставить руки.

— Линда, третий раз уже! Кончай по ним лазить. Давай чем-то другим займёмся.

— Но почему?

— Потому что я хочу завтра видеть тебя целой. Повернись.

— Я сама отряхнусь. А почему ты хочешь видеть меня целой? Подумаешь, царапина! Это часть меня, вообще-то.

— Потому мне нравишься.

— Кто? Я…

— Ты. – опередил он Линду.

— Я думала, мои царапинки. Шрамы ведь украшают человека.

— Ты можешь считать так, но я – нет. Шрамы – это вроде последствия ран, что значит, боль там же.

— Но они не передают… жизнь, Ричи, они не говорят о безбашенной жизни, наполненной весельем?

— Шрамы (ещё смотря какие) обычно не говорят о весёлой жизни.

— Но моя жизнь весёлая! И у меня столько шрамов под футболкой.

— Не знаю, откуда ты это взяла, но я не был бы рад учиться два дня и один гулять. Не умею учиться, я глупый.

— Дома совсем другая жизнь! Я говорю об этой, Ричи, это которая происходит сейчас. А учиться? Да там и уметь не нужно, выучил молитву, примеры, рассказал – свободен. Не рассказал – сиди дома.

— Ну, я так не могу.

— Мо-о-ожешь.

— Нет.

— Ой, глупый Ричард! Можешь, говорю тебе. Если я могу. А ты умнее меня.

— Как это? Я ведь не учусь, как могу быть умней?

— Ты думаешь, я учусь?.. Всё, Ричи, мне надоело говорить, нет места разговоров о той жизни в этой. Расскажи лучше, где нашёл тайник с подарками?

Солнце садилось долго. Ричарду показалось, будто оно испытывает его терпение. Но парень он не из простых, держался настойчиво, пока противник наконец за сдался. От солнца не осталось и намёка, лишь закат рассеивался в выступающих звёздах. Ветер шумел, волнуя деревья. Ричард знал, что свистят именно они, что боятся они только ветра, который даже при помощи смерча их с места не сдвинет (по крайней мере, он так думал). Но деревья никого не боялись. Не стремились устрашать. И всё же было что-то, ставившее их наравне с людьми. Они смотрели, не имея глаз; шептались, не имея ушей; действовали, оставаясь на месте. Ричард тонко чувствовал это. Именно в тот день, когда он собирался решиться на один из важнейших шагов, в главную очередь отношениях с Линдой, они болтали дольше и пуще всего.

Стараясь не выдать себя, Ричард терпеливо слушал. Они были уже на месте. Да только погода не самая благоприятная: тучи затмили выходящую луну, словно просили её ещё подождать, ветер не утихал, тормошил распущенные пряди Линды. Сейчас Ричард ими восхищался; был рад им, как никогда. Несмотря на погоду, к нему вернулись те мужество и стойкость, что подталкивали к действию. Но пока он молчал. Зато Линда разговорилась: слова так и лились, она высказывала всё, что хотела досказать, пока Ричард не повзрослел. Мрак поглощал лес… Это время, когда его окутывает тёмная магия, когда выбираются саблезубые твари и он выходит охотиться.

— Да, Ричард! – всё время Линда смотрела в сторону леса. – Я знаю, как завершить этот день!

— Линда, я…

— Мы найдём качели! Вон там! – Линда указала пальцем, но Ричард был обращён сквозь в неё. Он видел свечение «полосы туда нельзя», от которой они стояли в десяти шагах. Ветер ударял по затылку.

— Линда…

— Наперегонки! Кто последний добежит, тот того и катает!

— Сейчас там темно. Мы их не увидим.

— П-ф, ерунда! Я говорила тебе на солнце долго не смотреть. Только-только закат кончился. Мы должны торопиться, ото и правда можем не увидеть.

— С чего ты взяла, что в лесу есть качели?

— Они есть, я их как-то видела. Но тогда было очень поздно, поэтому я не стала предлагать. Хотела сегодня…

— Мы замёрзнем. Я думал…

— Чушь! Если побежим, разомнёмся, согреемся сразу же. Не робей! Побежали? Раз-два…

— Нет, стой! Дай подумать!

«Может, хорошем решением было бы специально проиграть, покатать Линду и… Но откуда в лесу качели?» – размышлял Ричард.

— Ты правда видела качели? Они правда есть?

— Ричи, Ричи… Конечно, есть. А будем стоять тут, пропустим всё веселье. Завтра-то у тебя не будет времени. Ну! – Линда подалась вперёд, тут Ричард впервые перехватил её руку.

— Не уходи без меня! Они же скорее всего очень старые, вдруг выигравший в итоге упадёт.

— Опять не хочешь в лес идти. По тебе видно. Ричи, прошу, только сегодня!.. Мы не успеем!

— Там темно и холодно.

Оправдания Ричарда не могли оставить её равнодушной. Линду уже не на шутку раздражала его упёртость. Она попробовала уговорить ещё раз, но Ричард не сдвинулся с места. Он стоял у дерева, готовый, если Линда озвереет, крепко хватиться за него. В голове закипело: скоро нестись домой, а дело ещё не сделано. Торопиться необходимо, ведь ей ужасно хотелось зайти вглубь леса с Ричардом хоть на пару-тройку минут. Ещё одна попытка сдвинуть его.

— Нет!

— Трус! – вырвалось у Линды. – Мы бегали куда дальше сто раз, а я хочу пройти немного вперёд. Ты ведь говорил, что мечтаешь спрыгнуть с качелей. Я тебя покатаю, даже если найду первая, обещаю!

Ричард был согласен с ней. Жутко мечтал. Но ноги уже приросли к земле, мозг не слушался. Мысли разделились, крича каждая о своём. Облака развеялись.

— Луна взошла, Ричи. Я ведь могу скоро уехать в город, тогда мы месяц не увидимся!

— Ну…

— Месяц, Ричард. А то и два! Я не могу терять время, разбалтывая тебя здесь.

— Ты хочешь играть?

— Да, хочу, с тобой. А ты хочешь?

— Хочу.

— Так пошли!

Ноги всё ещё не слушались, словно срослись с корнями дерева. «Ричи, ну? Всё-таки не хочешь?» – лицо Линды поблекло, сделалось сероватым, пыл понемногу угасал. Ричард уже хотел отпустить её запястье, объявить старт и рвануть в сторону предположительно качелей, там снизить скорость, подарить кольцо. Но на обдумывание действий у него уходили ценные минуты, в одну из которых Линда, чьё лицо теперь больше напоминало пепел, не выдержала.

— Ещё и лгун. Ничего, я сбегаю сама! Может, там и правда качели! – и побежала вглубь.

Ричард сорвался с места только когда потерял её из виду. «Нет, нет, нет, я не могу так остаться здесь, я хочу играть, я бегу за Линдой, чтобы сказать ей, но она не слышит, она быстрая, я не могу не подарить ей...» Как он испугался! «Нужно было сейчас, надо было раньше, лишь бы не упустить Линду из виду. Линда, Линда! Я хочу спрыгнуть с качелей, давай поиграем!» Но девичий силуэт в джинсах и розовой футболке пропадал за деревьями, удаляясь всё дальше, становясь размером с тумбу, ножницы, зубочистку, цветную пулю… Он перестал её видеть.

— Линда! Линда! – звал во всё горло Ричард. Каждый новый рывок провожал дальше: он знал, что давно переступил «полосу туда нельзя», ему уже не были знакомы пути, но остановиться не мог. Теперь он выкрикивал что-то нечленораздельное, то извиняясь, то вопрошая Господа сохранить в живых его подругу.

Тем временем Линда бежала дальше: до неё дошло, что дороги она не знает, что её «полоса туда нельзя» пересечена. Маленькое сердце выскакивало из груди. Она и думать забыла о качелях, которых и быть не могло в лесу, где по ночам бродит сумасшедший убийца и голодные хищники, чьих взор соблазняют очертания маленькой девочки. Линда бежала (или убегала?), каждая мышца стремилась спастись, голосовые связки силились выкрикнуть: «Ричи! Ричард, беги!», но навряд-ли их услышали бы дальше пару десятков дюймов5. До Ричарда крики, конечно, не доходили. Кроме одного, раздавшегося после выстрела.

Мальчик подпрыгнул и замер. Знакомый вопль донёсся до него моментально и отдался осознанием в каждой клетке.

Линда умерла.

Звёзды не освещали дорогу, словно наблюдая и смеясь над Ричардом. Перелезть через огромный вал удалось с третей попытки.

«Да, но сначала сделаю счастливой тебя я.»

Рванул дальше, успев пройтись незабинтованной рукой по щеке, почувствовав мокроту. Кровь или слёзы – разбирать не стал.

Линда мертва.

Он нёсся дальше, молясь, что это всё шутка, что вот он хватает Линду за руку и бежит назад. Он надеялся, что ещё успеет. Пролетали секунды, никогда уходящее время не было так дорого. Он пуще прежнего стал окликать Линду, не экономя силы, направив всего Ричарда (и вместе с ним Ричи) на срыв, бег и крик.

Линда умерла.

Обострил зрение, хотя картинка всё равно размывалась, сучья и кусты обратились в черти что, совы принимали вид чудовищ, физиономия луны была зверской. Но Линду всё равно бы смог увидеть. Увидел бы.

Умерла.

Лёгкие отказывали: Ричард внезапно остановился, инерция повалила его лицом в почву. Он заревел; завыл в голос, может, думал, что вой дойдёт до деревни; до миссис Ронды Пул, которая не замедляясь поднимет шум; до деда, который всегда узнает его по голосу; до папы, который одним взмахом отсечёт конечность (а то и несколько) любому; до мамы, которая могла выйти проверить кусты со сливами. Все они смогли бы спасти Линду, но, увы. Миссис Пул спала в берушах, заперев дверь на всевозможные замки; дед храпел в кресле-качалке; отец ничего не слышал, находясь в подсобке; мама никогда не выйдет в такое позднее время проверить растение.

Линда умерла.

Следующие роковые минуты эти два слова, словно энергичный болванчик вертелись в мыслях почти девятилетнего мальчика, который вот-вот станет старше, а утром задует свечи, воткнутые в любимый сливовый пирог. В будущем женится на подруге, которая была не против, но которая уже не станет женой. Женой Ричарда.

«Если я сейчас же не развернусь назад, мой страх учует голодный волк и резк…»

Всё оборвалось так же скоро, как нервные окончания пальцев и кисти, как расстояние между снарядом и здравым смыслом. А именно, головой Ричарда.

«Линда умерла.»

Он упал в листву без идеи подняться снова. Свинцовый шарик угодил точно в голову, чуть ли не в самое ухо. Больше мыслей не было. Кусочки мозга разлетелись на порядочное расстояние, тело дрогнуло лишь раз – последний.

Ружьё, что пустило смертельный укол, теперь болталось на спине громадной фигуры, которая даже не стала приближаться к трупу, ведь она знала: мальчик мёртв. Всегда будет мёртв.

Часы на кухне пробили двенадцать. На столе покоились сливы и прочее необходимое для вкусного бисквита. Но никто не проснулся; не открыл дверь в комнату вчера восьмилетнего Ричарда, чтобы теперь поздравить его с желанными девяти, никто не хотел рушить сон именинника. Именинника, правда, какого? Много ли кто родился в ночь первого ноября тысяча девятьсот тридцать первого года?

Первых запах свежей плоти привлёк гиен. Вернее, сперва мух. Больших и омерзительно жужжащих. Со временем подтянулись и остальные звери. Не без драк обошлось, но конечности тела поделили между собой, как апельсин. Только кому-то досталось мясное и сочное удовольствие в виде предплечья, мягкого запястья и кисти с пальцами. А кому-то кости в клетчатой материи, обмотанных в несъедобные бинты с чем-то сухим и хрустящим.

Такими их нашли в следующий вечер дорогие ищейки под руководством местной полиции и офицера Лютера Морнинга, прибывшего по срочному делу из Нью-Йорка.

Обращаюсь к тебе снова, желаю поделиться новостью. Сегодня шестая годовщина бракосочетания Джима и Линды Робинсон. Джим предложил съездить домой к родителям. Отказалась сразу же. От второй поездки. Не буду уточнять, я сейчас не дома, в гостях у свёкра и свекрови. Милые люди. Искренне люблю их и уважаю, но длительное время вне дома мне становится беспокойно. Это озадачивает миссис Робинсон. Я же не могу так прямо сказать. Муж взял детей и покатил в деревню, где я жила первые десять. Потому что там родители. Хотят посмотреть на внуков. Ничего нового. Меня запрашивали, но н-и з-а ч-т-о. Не хочу объяснять, снова волновать свекровь следственным состоянием. Ранее я вроде бы писала. Джим на днях звонил: говорил, задерживаться не станут, но почему-то я в свою годовщину сижу за столом в компании тебя – дневника и перьевой ручки. Детям нравится играть около леса. Я уверенна, они бегают туда, когда Джим не смотрит. Потому что я бегала, даже когда смотрели. Потому тогда меня нашёл Джеймс – телохранитель, нанятый отцом в целях ограничения…

Не могу я долго сидеть за письмом, но дни ожидания нужно чем-то скрашивать, нужно с кем-то говорить. Миссис и мистер Робинсон, несомненно, грамотные и интересные собеседники, но им-то я не могу рассказать о душевных переживаниях. Я чувствую их глубоко внутри. Они засели давно, возможно, через год после свадьбы. Джим говорит, Ричард (мой старший сын) находит всё новые, только не в прямом смысле, вещицы в земле, которых, по сути, быть там не должно. Упоминал о какой-то бижутерии. Выдумщики. Поэтому не хотела их отпускать. Откладываю тебя, потому что мистер Робинсон снова странно кашляет.

Линда Робинсон

Март, 1949