Карл Поланьи

В поисках средств к существованию

Глава 1. Ложный экономизм

Закладка:

Карл Поланьи

Karl Polanyi

The Livelihood of Man

Посвящается Чарли, Джорджу и Розмари – вы были вместе со мной с самого начала

Заметки о жизни и творчестве Карла Поланьи

Если бы мне нужно было найти образ, с помощью которого можно было бы описать личность Карла Поланьи, то я, наверное, воспользовалась бы словом, часто срывавшимся с его языка, – skandalon, что означает der Stein des Anstosses, или «камень преткновения». Ведь в течение всей своей жизни он выступал против укоренившихся догматов, неустанно пытаясь пробудить в людях способность к восприятию новых идей и представлений. Так было и когда он, еще совсем молодой человек, выступал с пылкими речами на заседаниях Галилейского кружка[1]. Так было в начале его зрелого периода, когда он перестал возглавлять этот кружок. Так было в последние десятилетия его жизни, когда он разрабатывал новаторские подходы для исследований в области социальных наук. «Всю свою жизнь он был социалистом, – писала о нем его дочь в своих мемуарах. – Он никогда не был членом какой-то политической партии. Он не участвовал ни в каких политических движениях. Не будучи доктринером, он неоднократно выступал с критикой во время дебатов, организованных представителями европейских социалистических движений. Марксистом он не был, еще дальше он был от социал-демократов. Гуманист, но, по сути, он был реалистом. Хотя он осознавал реальность общественной жизни и ограничения, которыми эта реальность связывает действия, ценности и идеи всех тех, кто вынужден жить в обществе, его собственная жизнь управлялась внутренней потребностью пользоваться свободой действий и мыслей и никогда не поддаваться детерминизму или фатализму»[2].

С Карлом Поланьи я познакомилась в ноябре 1920 г. в Австрии, где мы оба жили в изгнании. Я неоднократно писала о нем[3] – об истории его семьи, о его детстве, о его родителях, о том, какое моральное влияние оказали на него, тогда еще совсем молодого человека, российские революционеры-эмигранты (главным образом Самуэль Кличко, друг его семьи). В своих записках я опиралась на воспоминания Поланьи, которыми он время от времени делился со мной в течение 40 лет нашей совместной жизни.

Карла Поланьи из Галилейского кружка я не знала. И дело не только в том, что между нами была разница в 10 лет. Я бы сказала, что причина была в том, что мы принадлежали к разным поколениям. Для более молодого поколения – моего – существовала только революционная деятельность. И ничем другим мы не занимались. Между маленькой группой активистов, в которую я входила в 1917–1919 гг., и группой «бывших галилейцев» не было ничего общего.

На самом деле только на склоне лет, в 1963 г., в Будапеште, находясь среди современников Поланьи, я смогла прикоснуться к отблескам былой славы Галилейского кружка, сохранившимся и полвека спустя.

В моей памяти запечатлелись слова, сказанные о Поланьи двумя его ближайшими друзьями и соратниками по Галилейскому кружку, Зигмундом Кенде и Морисом Корачом. Это были очень точные слова, рисующие живой образ молодого Поланьи: «У него были задатки пророка, и он ощущал себя неким анахронизмом. Таким он был в 1911 г. Но не в последующие годы». Эти слова принадлежат Кенде.

А вот слова Корача: «Это был человек необыкновенных способностей и неистовой силы мысли. Он смотрел далеко в будущее. Он смог предугадать проблемы, которые гораздо позднее появились в области социологии и теории знания. Он не был создан для продолжительного политического руководства. Главное – это то, что он оказывал на молодежь моральное влияние благодаря своим лучшим качествам: честности, правдивости и искренности. И молодежь это ощущала. Он был источником морального духа Галилейского кружка. Он никогда не проявлял холодности или высокомерия – а его доводы отличались новизной и оригинальностью. Для нас он был Человеком с большой буквы, и мы навсегда сохраним его в наших сердцах».

Передо мной лежат несколько листков бумаги, пожелтевших и сморщившихся от времени, исписанных размашистым почерком Поланьи. Эти листки сохранились благодаря какой-то невероятной случайности. В записях нет ни начала, ни конца. Это просто фрагмент, отколовшийся от камня преткновения.

Было время, когда безбожников, атеистов называли вольнодумцами. Мы уже давно миновали этот этап. Кроме того, среди атеистов встречается множество недалеких бездеятельных людей с мелкобуржуазным менталитетом, которых можно считать кем угодно, только не вольнодумцами. В то же время человек верующий может быть способен на отчаянное восстание духа. И в ряду тех, кто умер во славу свободной мысли, первым всегда будет Иисус из Назарета.

Под свободой духа мы понимаем не отрицание истины, этики, законов или власти.

Напротив, говоря о свободе духа, мы подразумеваем, что человек будет неустанно искать истину, твердо придерживаться требований этики, действовать в соответствии с законом и уважать власть. Будет делать это неустанно и последовательно. Не пойдет на попятный в случае сомнений, будет стремиться к тому, чтобы вызволить человеческую природу из присущего ей сонного состояния и придать людям бодрость духа и энергию. Будет искать истинный смысл таких понятий, как «класс» и «раса». Этот человек выберет для себя путь чистой этики, не свернет на дорогу шаблонных решений, предписываемых «моралистами» и им подобными. Будет твердо стоять на стороне справедливости, даже если для этого придется поступиться законом, и склонится только перед властью добра и истины, отвратившись от фальшивых властителей, которые держатся лишь благодаря сомнительным успехам и демонстрации силы.

Таким образом, нужно искать истину даже там, где традиция, накладывая запреты, преграждает нам путь. Мы должны действовать по законам этики, даже если соглашатели и оппортунисты станут клеймить наши поступки и навешивать на нас такие ярлыки, как «супер-идеалисты», «молодняк», «донкихоты» или просто «зеленые» и «незрелые». Мы должны бороться за справедливость, даже нарушая закон, и возводить алтарь в честь героев добра и истины на обломках власти условности, цинизма, невежества и духовной лености[4].

Последовательным политическим лидером он действительно не стал, да и не мог им быть. Четыре десятилетия спустя Поланьи написал письмо своему давнему близкому другу Оскару Яси[5]. Наверное, это письмо является самым правдивым и откровенным свидетельством о его жизни.

Галилейский кружок творчески был наиболее успешен в области этики. Возможно, впервые после 1848 г. студенческие массы узнали о таком понятии, как моральные обязательства, и даже стали использовать его на практике в личной жизни. Но что касается политики, то здесь я допускал непростительные ошибки… Из-за того, что в работе Галилейского кружка было много недочетов, к 1918 г. еще не выросло поколение, слившееся в одно целое с крестьянством и национальными меньшинствами в длительной суровой борьбе… Кто в этом виноват? Я. Руководя кружком, я не учитывал

Закладка:

Это письмо было написано в 1950 г., на пике карьеры Поланьи в качестве преподавателя и исследователя в таких областях, как социальные науки или история экономики. Ретроспективно он с горечью судит о том, что в прошедшие десятилетия ему недоставало реализма: «Это обрекло меня на то, что и в теоретической, и в практической области мне не удалось добиться сколько-нибудь значимых успехов. С 1909 по 1935 г. мне ничего не удалось достичь. Я впустую напрягался и тратил свои силы не на то – усилия, направленные в сторону чистого идеализма, оказались тщетными».

В этом, по сути, самообличительном письме Поланьи временами вскользь упоминает о том, что в дальнейшем он несколько продвинулся в работе над своими важнейшими исследованиями, однако о самых плодотворных результатах он сознательно умалчивает. Одним из таких результатов было обращение к вопросам теории социализма в работе 1922 г. «Бухгалтерский учет при социализме»[6]. Это было время, когда буржуазные экономисты неустанно доказывали невозможность социалистической организации хозяйства и создания бухгалтерского учета при социализме. В качестве аргумента, за неимением лучшего, они могли использовать только опыт военного коммунизма в Советской России. Совершенно естественно, что такая аргументация не могла не навлечь критику с обеих сторон[7]. Доводы, лежавшие в ее основе, могут представлять интерес и для сегодняшнего читателя. Или, возможно, особенно для сегодняшнего читателя.

Итак, в конце 1920-х гг. Поланьи с большой симпатией следил за процессом социалистического строительства в СССР и попытками нащупать правильные решения в экономической и теоретической областях. С такой же симпатией он относился и к венскому пролетариату.

В этот же период в нем проявился политический реализм. Он писал редакторам будапештского журнала Latohatar («Горизонт»):

Вы совершенно правы. Больше всего нам нужна вера в демократию. Сегодня этого недостаточно. Возьмите пример с реакционеров. Они всегда идут в ногу со временем. Если демократия заключается в правде – а так оно и есть, – не отказывайтесь от критики. Необходимо постоянно извлекать уроки из ошибок прошлого. И если главной ошибкой было то, что мы витали в облаках, отстраняясь от реальности, то теперь ориентируйтесь на реальность… Абстрактная демократия, которая высокомерно оставляет без внимания реальность классовой структуры, религии, войны, насилия, заслуживает того, чтобы быть обесцененной реальностью[8].

В это же время, то есть в конце 1920 г., в рукописи под названием «О свободе» (Über die Freiheit)[9] Поланьи впервые сформулировал свои критические философские взгляды относительно современных ему религии и социализма.

Эта рукопись была предана забвению. В ней он поднял такие вопросы, как выход за пределы христианской этики отдельного человека, реальность общества и его характер – неотвратимый и неотменяемый (die Unaufhebbarkeit der Gesellschaft), осознание этой неотвратимости. Эти вопросы стали краеугольным камнем последующих трудов Поланьи и философией его жизни.

Поворотным моментом в жизни Поланьи стала его эмиграция в Англию в середине 1930-х гг. Там он встретил близких по духу людей – видных ученых, христианские взгляды которых сочетались с огромной симпатией (можно было бы даже сказать – с некритической симпатией) к Советскому Союзу. Благодаря их совместным усилиям был организован симпозиум под названием «Христианство и социалистическая революция»[10].

Однако по своей созидательной силе шок, которым для него стала сама Англия, был сильнее, чем любое интеллектуально влияние. В Англии мы столкнулись с настоящим капитализмом – хотя, как нам казалось, о капитализме мы уже знали все, что нужно было знать. Однако дома, описанные Энгельсом, оставались на месте. И в них продолжали жить люди. В Уэльсе посреди зеленых полей по-прежнему высились черные горы шлака. Из депрессивных районов стекались в Лондон молодые люди, чьи родители, на их памяти, всегда были безработными.

Поланьи участвовал в образовательных программах для взрослых в рамках учебно-просветительских мероприятий (Tutorial Classes), организуемых Просветительской ассоциацией рабочих и заочными отделениями Оксфордского и Лондонского университетов. Это позволило ему познакомиться с самыми разными категориями рабочего класса Великобритании и получить представление о жизни рабочих. Он одновременно преподавал и учился. Раз в неделю он проводил занятия в маленьких городках и деревнях, расположенных в графствах Кент и Суссекс. У него было множество возможностей познакомиться с представителями рабочего класса, особенно когда занятия заканчивались слишком поздно и он мог воспользоваться гостеприимством кого-то из учащихся, остановившись на ночлег в его доме.

Поланьи с любовью относился к своим студентам, но одновременно испытывал ненависть к классическим представителям классового общества, то есть буржуа, на классической родине такого общества. Он преподавал экономическую историю, а также историю раннего капитализма в Англии. Кроме того, он записывал воспоминания тех студентов, семьи которых сохранили предания о днях былых. Память о «черных сатанинских фабриках» из стихотворения Блейка передавалась из поколения в поколение, и британский рабочий класс даже и после своего экономического подъема, и несмотря на него, продолжал нести на себе печать травмирующих событий, произошедших на заре его становления.

Лучшим из лучших иногда дается возможность в течение жизни умерить свою священную ненависть. Это удалось Поланьи, когда он жил в Англии. Позднее, когда он переехал в США, его ненависть вновь стала набирать обороты. Теперь она была направлена на рыночное общество и на оказываемое им воздействие, в результате которого человек лишается своего человеческого облика.

Он писал Оскару Яси:

Мне было пятьдесят лет, и я жил в Англии, когда некоторые обстоятельства заставили меня заняться изучением экономической истории. Я зарабатывал себе на хлеб преподаванием – ведь я был прирожденным преподавателем. Тогда я не задумывался о том, что в будущем мне уготовано другое поприще, к которому я уже начинал готовиться. Спустя приблизительно три года, вновь под давлением обстоятельств, я написал книгу[11], попробовав в очередной раз представить собственную интерпретацию недавней истории… но теперь в основе моих рассуждений лежали идеи, связанные с экономической историей[12].

Цели и задачи книги «Великая трансформация», ее структура и, кроме всего прочего, ее основные положения были сформулированы к 1940 г. Книга была опубликована в Нью-Йорке в 1944 г. и в Лондоне – в 1945 г.

На Социологическом конгрессе, состоявшемся в Англии в 1946 г., Поланьи в трех пунктах озвучил свои главные тезисы:

1. Теория экономического детерминизма преимущественно принадлежала к XIX веку и теперь практически перестала использоваться большинством стран. Эта теория была эффективной лишь в условиях рыночной системы, которая в настоящее время в Европе быстро исчезает.

2. Рыночная система значительно исказила наши представления о человеке и обществе.

3. Эти искаженные взгляды

Закладка:

В конце 1946 г. Поланьи в качестве приглашенного профессора экономики прочитал курс лекций по всеобщей экономической истории в Колумбийском университете.

«За последние четыре года, – продолжает он в письме к Оскару Яси, – произошло нечто совершенно удивительное. Эти четыре года пролетели в страшной горячке, и теперь кажется, что это был один-единственный день непрерывной работы. Результатом будет – независимо от того, закончу я эту книгу или нет – описание экономик, существовавших в ранних обществах, в частности интерпретация таких вопросов, как торговля, деньги и рыночные явления, заложившие фундамент для компаративной истории экономики»[14].

После того как в 1953 г. в возрасти 66 лет Поланьи прекратил свою преподавательскую деятельность, он погрузился в исследовательскую работу. При активном участии своих бывших студентов и коллег он в течение последующих пяти лет трудился над проектом по междисциплинарным исследованиям, разрабатывая вопросы, связанные с экономическими аспектами институционального роста. Результаты их совместной работы были опубликованы в 1957 г.[15]

Около 1949 г. Поланьи приступил к интенсивному изучению Дагомеи в XVIII веке. Окончательно это исследование было завершено зимой 1962 г., результаты были изложены в книге под названием «Дагомея и работорговля» (Dahomey and the Slave Trade). Эта книга была опубликована посмертно.

В последние годы его жизни научные исследования все больше сливались с его глубоким интересом и пониманием проблем, стоящих перед человечеством. Он написал небольшую по объему статью под названием «Заметки на полях о повороте в сторону социализма» (на венгерском языке для периодического издания, издаваемого на Западе). Эта статья – еще один пример того, что он, как обычно, шел против течения – так и не была опубликована. В ней, в частности, говорилось:

У западноевропейских интеллектуалов имеется представление – хоть и несколько размытое, – что общее снижение градуса внутри лейбористского движения свидетельствует об уменьшении актуальности социализма. Эти интеллектуалы не понимают, что показателями новой общемировой тенденции в сторону социализма являются ужас перед атомной заразой, восстания цветных народов, а также анархия в мировой экономической науке. Эта тенденция проявляется не только в области внутренней, но также и в области внешней политики, где в наши дни сила социализма становится очевидной в таких сферах, к которым неприменимы традиционные политические подходы. В таких научных дисциплинах, как физическая география, демография, биология, астрономия, и возникают проблемы и ограничения, на которые мы должны искать ответы – что, собственно, мы и делаем. Ответы на эти вопросы рождаются в плановой экономике благодаря проникновению рабочей демократии в производство, а также благодаря образу жизни людей, осознанно выступающих за цели выживания человечества[16].

Даже простое перечисление основных научных направлений, исследованием которых занимался Поланьи, в области экономической истории и экономической социологии не укладывается в рамки этих разрозненных заметок. Однако невозможно обрисовать ход его жизни, не отметив тот факт, что его научные интересы более позднего периода, так же как и его всепоглощающая обеспокоенность судьбами человечества, проистекали из одного и того же источника. Он страстно выступал против экономической социологии, которая пыталась навязать примитивным и архаичным экономикам концепции экономической теории, правомочные только в условиях рыночной системы и нигде более. Он полагал, что такой подход препятствовал бы автохтонному развитию существующих в мире нерыночных обществ и тем самым стал бы верным инструментом в руках неоколониализма, действуя исключительно в его интересах.

Читая лекции в Колумбийском университете, Поланьи ввел в курс по всеобщей экономической истории тему «Изменение положения экономики в обществе». Этим он хотел с самого начала показать, что вместо «устаревшего хронологического описания всеобщей экономической истории» он намеревался рассматривать эту проблему с позиций экономической социологии.

«Если в ходе истории экономика изменяет свое положение внутри общества в целом, то тогда необходимо ответить на вопрос, откуда и куда она перемещается», – отмечал Поланьи в лекции, прочитанной в Будапеште в 1963 г. История экономики, задача которой состоит в поисках того, какую роль экономика играет в обществе в реальном универсальном смысле, не может пользоваться инструментарием ограниченной по масштабу экономической социологии, которая основывается исключительно на концепции «обмена». Причина этого состоит в следующем:

Феномен обмена может считаться универсальной категорией только применительно к рыночному обществу… Так, например, социализму сегодня требуется как раз такое расширение подходов и задач, которое оказало бы влияние на области исследования, находящиеся на стыке рыночной и нерыночной экономик. Теперь капитализм собственными глазами увидит, что из-за определенных ограничений не в состоянии ввести элементы планирования в свою экономику, целиком и полностью подчиненную власти рынка. В то же время социализм будет стремиться преумножить собственные успехи в экономическом планировании путем введения определенных рыночных элементов. В недостаточно развитых странах, а также у наций, еще только находящихся в процессе формирования, наблюдается борьба между рыночными и нерыночными элементами. Социализм всегда должен с осторожностью относиться к крайне широким взглядам, излагаемым в различных трудах по экономической истории, модернизированных с позиций последних достижений социологических наук[17].

В 1963 г. Поланьи приехал в Будапешт. Это было возвращение домой. Он уже знал, что смертельно болен, и хотел подвести итоги своего жизненного пути: «В годы кризиса, ставшего угрозой для всего человечества, я полностью перешел на позиции социализма. Социализм больше не является делом только рабочего класса – теперь это вопрос жизни и смерти для всех людей. И в решении этого вопроса немаловажную роль сыграла моя родная Венгрия. Все мои мысли сегодня обращены к Венгрии. Я, как человек, формирование которого в молодые годы прошло на фоне событий, определивших общую мадьярскую судьбу, всем обязан своей Родине», – писал он в своем обращении к новой Венгрии – Венгрии молодых писателей, поэтов и ученых[18].

Последнее десятилетие своей жизни Поланьи посвятил захватывающей научной работе. Свои труды он писал в Канаде, в маленьком домике, стоящем над излучиной реки, где его душе открылось ощущение истинной полноты жизни. Наверное, лучше всего это состояние передано в одном из его писем, адресованных Би де Ваард, его возлюбленной времен ранней молодости. В этом письме, написанном в 1958 г., его воспоминания переплетаются с мыслями о грядущем:

Мою жизнь можно назвать «общечеловеческой» – я прожил жизнь людей всего земного шара. Казалось, жизнь в мире замерла на несколько десятилетий только для того, чтобы впоследствии наверстать целый век за несколько лет. Именно так я постепенно возвращаюсь к самому себе, к тому, кого я потерял тридцать лет назад или около того – в ожидании Годо. И вот снова все встало на свои места, и мир, вернувшись на круги своя, вновь поравнялся со мною. При взгляде назад все это может показаться даже смешным – годы мученичества, проведенные

Закладка:

Карл Поланьи умер 23 апреля 1964 г. Он продолжал работать до последнего вечера своей жизни. Над его гробом были прочитаны строки Аттилы Йожефа – строки, посвященные Богу, которого он хранил в тайниках своей души, не давая ему проникнуть в свои мирские дела:

Как я люблю тебя, мой Бог.

Будь ты газетчиком-мальчишкой,

Я в этом бы тебе помог.

Илона Дучинская-Поланьи

Пикеринг, Онтарио, 1970 г.

Предисловие редактора

Редактировать и издавать незавершенные работы умершего человека, который не имеет возможности что-то опротестовать, – это весьма амбициозная задача. Здесь легко допустить ошибку – ведь как можно сложить в единое целое незаконченные суждения, или выбрать один из нескольких вариантов законченных суждений, или с уверенностью утверждать, что эти суждения передают именно тот смысл, который в них хотел вложить автор? В случае с публикуемой здесь рукописью Карла Поланьи возникает еще больше сомнений, поскольку практически каждое его суждение было сформулировано в нескольких различных вариантах, а некоторые из них носят фрагментарный характер.

Тем не менее еще при жизни Поланьи имелся четкий макет книги под названием «В поисках средств к существованию». Этот макет включал в себя подробное оглавление, несколько вариантов предисловий, введение, более или менее завершенные главы 1 и 4 – именно в этом виде они публикуются в данной книге. Главы 2, 3 и 8 также существовали в различных вариантах. Для настоящего издания они были отредактированы и теперь содержат наиболее полные изложения взглядов Поланьи по соответствующим вопросам. Кроме того, имелось несколько глав, посвященных вопросам торговли, денег и рынков в Древней Греции, с фокусом на Афины. В данную работу были добавлены рассуждения, наиболее характерные для учения Поланьи, в том виде, в котором он намеревался видеть их в своей книге. Остальные главы, которые он планировал включить, или не были написаны, или существовали лишь в виде фрагментов – их он собирался расширить и завершить. Также имелось несколько подробных конспектов лекций, которые Поланьи читал в Колумбийском университете в 1947–1953 гг. Ряд этих лекций был посвящен проблемам, которые он предполагал рассмотреть в книге «В поисках средств к существованию». Что же касается остального, то существует множество завершенных и не полностью завершенных статей, большинство из которых имеют по нескольку вариантов, однако все они самым непосредственным образом связаны с вопросами, которые Поланьи собирался поднимать в своем исследовании. Часть из них была отложена для возможных последующих публикаций. Однако эти публикации – включая те, которые вошли в сборник статей «Торговля и рынок в ранних империях»[20] – не смогли полностью отразить проблематику его рукописи и представить изложенные в ней материалы в необходимой последовательности.

Разумеется, в первую очередь нужно было решить, публиковать ли вообще эту рукопись. Мне кажется, что Поланьи, даже если бы он прожил еще десяток лет, вряд ли бы стал издавать «В поисках средств к существованию». Ему просто не удалось бы завершить задуманный им гигантский проект, который он так мечтал осуществить. И вот мы, несколько его бывших учеников, ставших его верными единомышленниками, а также Илона Поланьи – эта удивительная женщина, его преданная жена, – начали готовить рукописи для того, чтобы сдать их на хранение в один из отделов библиотеки Колумбийского университета. Однако внимательно изучив имеющиеся материалы, мы пришли к выводу, что с нашей стороны было бы безответственным не представить академическому сообществу наиболее полную версию основополагающих взглядов Поланьи, даже несмотря на то, что, как мы прекрасно осознавали, рукописи были неполными и незавершенными.

Илона Поланьи попросила меня заняться редакционной работой, и я решил попытаться объединить все имеющиеся рукописи и расположить их таким образом, чтобы они максимально точно соответствовали авторскому плану книги «В поисках средств к существованию». Моя редакторская правка состояла в основном в удалении и объединении каких-то отрывков, а также в выборе между альтернативными фрагментами. Помимо этого, я только изменял некоторые слова или фразы в интересах ясности, логичности и последовательности.

В первой части Поланьи не делал никаких сносок, но я сопроводил текст сносками в тех местах, где мне казалось это необходимым. Сноски ко второй части были сделаны в основном самим Поланьи, однако потребовалось отредактировать их и перепроверить некоторые источники, издательства и т. д. В ссылках на древнегреческие источники цитировались только оригиналы, поскольку не всегда было понятно, какой из вариантов перевода использовал Поланьи. Кроме того, иногда он делал собственный перевод.

По признанию самого Поланьи, он не был «экспертом» во всех областях, исследованием которых он занимался, в связи с чем к этой книге у экспертов неизбежно возникнет множество вопросов, а с чем-то им захочется и поспорить. (Двадцать один картотечный ящик размером 3 на 5 дюймов, забитый карточками с названиями сотен источников – это бесспорное свидетельство размаха и глубины исследования, проводимого им в течение нескольких лет.) Однако его главной целью было подготовить почву для восприятия новых концепций. Я надеюсь, что эта книга сможет выполнить такую задачу. В ней звучит голос самого Карла Поланьи – Поланьи, каким я знал его в жизни и ощущал его присутствие в материалах, с которыми я работал в течение нескольких лет.

В первую очередь я должен выразить благодарность за помощь в подготовке этой рукописи Илоне Поланьи. Ее неизменная моральная поддержка и одобрение служили для меня постоянным источником энергии в этой нелегкой работе. Я также должен поблагодарить всех моих преданных помощников, без которых эта книга вряд ли появилась бы на свет: это Изабель Шервуд, Маргарет Майклсен и Лаура Новак. И наконец, я приношу свою огромную благодарность маленькому колледжу, расположенному на холме в юго-западном Вермонте. От него я получал финансовую помощь. Но самое главное – это то, что он стал для меня самым подходящим местом для работы.

Гарри У. Пирсон

Беннингтон-колледж

1977 г.

Введение редактора

– Если я поднимусь на тот холмик, я увижу сразу весь сад, – подумала Алиса. – А вот и тропинка, она ведет прямо наверх… Нет, совсем не прямо…

(Она сделала всего несколько шагов, но ей уже стало ясно, что тропинка все время петляет.)

– Надеюсь, – сказала про себя Алиса, – она приведет меня все же наверх! Как она кружит! Прямо штопор, а не тропинка! Поворот – сейчас будем наверху! Ах, нет, опять она повернула

Закладка:

И она повернула назад. Но, куда бы она ни шла, где бы ни сворачивала, всякий раз, хоть убей, она выходила снова к дому. А раз, сделав крутой поворот, она уперлась носом прямо в стену.

– Нечего меня уговаривать, – сказала Алиса, обращаясь к дому, словно он с нею спорил. – Мне еще рано возвращаться! Я знаю, что в конце концов мне придется снова уйти домой через Зеркало, и тогда все мои приключения кончатся![21]

Проблема определения роли экономики и анализа ее институциональных структур в различных обществах, на мой взгляд, напоминают упорные попытки Алисы забраться на вершину холма, чтобы получше разглядеть Сад живых цветов. Холм прямо перед глазами. Но все дорожки принадлежат Черной Королеве, самой сильной фигуре на шахматной доске. Какую бы дорожку ни выбирала Алиса, она вновь и вновь оказывалась у знакомого ей дома и с обратной стороны зеркала.

Разумеется, Черная Королева – это экономическая теория классического либерализма, а знакомый дом – это рыночная экономика современных западных стран, на основе которой и развивалась эта теория. В целом экономистов, придерживающихся постулатов этой теории, мало волнует вопрос о том, что собой представляет экономика в других странах и какое место она там занимает. Многие из этих экономистов могли бы с готовностью расширить прагматичное определение экономической науки, приписываемое Джейкобу Вайнеру, распространив его на саму экономику: если «экономическая наука – это то, чем занимаются экономисты»[22], то экономика – это то, что они изучают. Такое рабочее определение имеет свои преимущества, поскольку позволяет экономистам заниматься изучением проблем эффективности, стабильности цен и экономического роста в той системе, с которой они лучше всего знакомы, и при этом не испытывать необходимости предлагать все новые и новые определения изучаемой ими экономической среды.

Однако сегодня целый легион ученых-социологов во всех отраслях знаний вновь ставит под сомнение надежность ортодоксальной экономической теории, используемой экономистами при анализе экономик прошлого и настоящего. При таком анализе неизбежно возникает вопрос о природе экономической среды. Конечно, спор об эмпирической релевантности экономической теории уходит корнями в далекое прошлое, и ортодоксальная экономическая теория переживала свои взлеты и падения. Однако к 1950-м гг. – вслед за посткейнсианским «синтезом» и быстрым послевоенным восстановлением экономики – казалось, что либеральная экономическая теория заняла самые прочные позиции. Неоспоримые успехи экономической политики в западных странах, надежды на скорейшее развитие «неразвитых» стран в дополнение к старой доброй традиции и красоте формальной логики – все это обеспечило экономической теории главенствующее положение в ряду социальных наук. Именно в экономической теории в первую очередь искали ответы на вопросы те, кто хотел изучать экономику прошлого, настоящего или будущего самых разных стран.

Конечно, кроме этого, существовали ортодоксии и ереси левого толка. Однако социалистический мир был сконцентрирован на собственных проблемах, и атмосфера холодной войны в целом никак не способствовала размышлениям о фундаментальных проблемах применительно к каким-то другим странам. Это было время социалистического строительства, подтверждения собственной власти и правильности выбранного пути, а также время подавления оппозиции.

В 1950-х гг. экономическая теория достигла периода наибольшей убежденности в правильности своих постулатов. В конце 1970-х гг. мы столкнулись с совершенно иной ситуацией. Все подвергается сомнениям и требует поиска ответов на вопросы. Проблемы, с которыми мы сталкиваемся, становятся все более насущными и возвращают нас к наиболее фундаментальным вопросам по поводу экономики и функций, которые она выполняет в обществе. Нет нужды подробно перечислять все важнейшие проблемы, которые не смогла и даже не пыталась решить экономическая политика, разработанная на основе общепринятой экономической теории. Однако важно подчеркнуть, что эти проблемы не сводятся только к традиционным проблемам занятости, уровня цен и экономического роста, какими бы нерешаемыми и непонятными они ни могли показаться. Это также более фундаментальные проблемы, связанные с возможностями рыночной экономики удовлетворить потребности общества, на службу которого она поставлена. К этим проблемам также относятся такие базовые вопросы, как распределение ресурсов и общее влияние, которое экономическая система оказывает на качество нашей жизни и среды обитания. Сегодня мы не должны забывать об огромной важности функциональных взаимоотношений между экономикой и обществом, существующих как в теории, так и на практике; как в западных обществах, так и в незападных; как в индустриальных, так и в неиндустриальных экономиках. И этот фактор требует, чтобы мы вернулись к фундаментальному выяснению того, о чем, собственно, мы говорим и чего мы ждем, изучая экономику и ее роль в обществе.

Начать выяснение этого вопроса лучше всего с работ Карла Поланьи. Большинство текстов Поланьи, вошедших в эту книгу, были написаны в 1950-е гг., и высказанные в них мысли во многом расходятся с мейнстримом того времени. С 1947 по 1953 г. Поланьи был адъюнкт-профессором в Колумбийском университете и читал там курс лекций по всеобщей истории экономики. Его научные публикации были посвящены тем же проблемам, так же как и его исследовательские проекты и крайне интересные междисциплинарные семинары. На этих семинарах, продолжавшихся в течение 1950-х гг. и собиравших как студентов, так и уже состоявшихся ученых из разных университетов, происходили самые плодотворные и запоминающиеся обсуждения и обмены мнениями, от чего каждый из нас получал огромное удовольствие.

Помимо всего прочего, Поланьи был настоящим учителем, и его ни на что не похожие идеи, которые он излагал с огромным энтузиазмом, не могли не найти отклик у многочисленных немного смущенных и неуверенных в себе студентов Колумбийского университета. Большинство из нас незадолго от этого вернулись с фронта, и мы еще находились под впечатлением нашего тяжелого времени. Мы были разочарованы бессмысленным догматизмом марксистского учения и в то же время скептично настроены по отношению к счастливому фасаду, на фоне которого вновь объединившиеся Маммона и наука предлагали «новую экономическую науку» и «конец идеологии». Зато идеи Поланьи, обладавшие совершенно иным качеством и глубиной, могли направить огромное количество студентов по верному пути в сторону нового понимания социальной реальности, скрывавшейся за этим нарядным фасадом.

Однако 1970-е гг. создавали ту питательную среду, которая позволила по достоинству оценить взгляды Поланьи на экономику и общество. Его концепции стимулировали общемировой интерес и вызывали споры между социологами, стремящимися найти свежее обоснование перемен, которые происходили на протяжении последних двух десятилетий и затрагивали отношения между экономикой и политикой, между экономикой и обществом. Все это и явилось обоснованием необходимости посмертно издать его рукопись, в которой предпринята попытка в одной книге сформулировать все его главные концепции и точки зрения.

В центре научных интересов Поланьи был вопрос об «изменившейся роли экономики в обществе». Его цель состояла в том, чтобы внимательнейшим образом

Закладка:

Первая теоретическая задача Поланьи состояла в том, чтобы разобраться со значением самого термина экономика и устранить путаницу, возникшую в результате смешения «формального» экономического определения (сформулированного исходя из логики экономически рациональных действий) и более старого понятия, определяющего экономику в более привычном смысле как «субстантивную» сферу общества, производящую материальные блага.

Это был не просто вопрос семантики. Он затрагивал саму суть проблемы, с которой сталкивался каждый ученый, поставивший перед собой задачу изучить экономику в любом месте и на любом отрезке истории. Если руководствоваться экономической теорией западного либерализма, то вопрос о том, что такое экономические институты и где они находятся (то есть вопрос о месте экономики в обществе), оказывался для исследователя неразрешимой загадкой. При такой постановке вопроса экономика была везде и одновременно нигде. По сути, чисто экономическая теория имеет дело с рациональными экономическими действиями, то есть с одним из аспектов человеческой деятельности. Таким образом, она идентифицирует и логически формализует некий вид осознанного поведения. Однако этот экономический аспект человеческой деятельности неприложим ни к одной институциональной сфере. Как заметил Франк Найт в 1958 г., когда его попросили назвать наиболее серьезную экономическую проблему, стоявшую в то время перед США, «этот вопрос не имеет конкретного ответа. Большинство проблем связано с использованием благ, отсюда возникает требование „к их экономически рациональному использованию“, к необходимости избегать расточительства и нецелесообразности. Соответственно, экономические проблемы нельзя свести к одному определенному классу, и любой список проблем будет иметь совершенно произвольный характер»[23].

Для экономиста эта загадка разрешается в связи с тем, что в западных странах рациональное экономическое поведение и реальная институциональная структура экономики в той или иной степени соответствуют друг другу. Эмпирическая реальность, которую изучают экономисты, придерживающиеся западной либеральной традиции, представляет собой систему рынков, денег и цен. Как правило, благодаря именно этой системе мы все ведем себя более или менее рационально с экономической точки зрения. Однако при этом существуют очевидные опасности, которые подстерегают любого социолога, интересующегося вопросами экономики. Если считать, что социальная реальность, которая действительно является предметом изучения экономистов, исповедующих либеральные взгляды, и является экономикой, то тогда реальная экономическая деятельность в любом обществе должна рассматриваться как отражение рынка. Но тогда мы вновь оказываемся в зазеркалье.

Поланьи, таким образом, всячески стремился доказать, что управляемые рынком институциональные системы не определяют экономику одинаковым образом для всех обществ. Независимо от того, получаем ли мы данные из антропологических исследований или черпаем их из истории, очевидно, что конкурентоспособная система рынок – деньги – цена, функционирующая при наличии таких узаконенных факторов, как частная собственность и свободный договор, а также в условиях культурного контекста «экономической рациональности», либо вовсе отсутствовала, либо играла второстепенную роль на протяжении практически всей истории человеческой цивилизации.

Поланьи нашел для себя решение этой проблемы в том, что вернулся к понятию экономики как сферы обеспечения материальных благ и начал исследовать различные институциональные структуры, в которых подобные сферы функционируют в различных обществах. Конечно, при таком подходе никакой загадки и не могло быть. Каждое общество должно каким-то образом найти материальные средства для жизнеобеспечения людей, а это, в свою очередь, в любом обществе предполагает очевидную и понятную деятельность, оставляющую «субстантивные» свидетельства. В разных обществах этот процесс будет организован по-разному. Он будет основываться на различной мотивации и использовать различные материалы и технологии. Однако он будет присутствовать всегда, будет доступен для наблюдения и анализа, представляя собой если и не особую экономическую систему, то, во всяком случае, набор отчетливо различимых действий определенного вида, характеризующихся некоторой степенью единства и стабильности.

После публикации работ Поланьи, особенно его главы «Экономика как институционалированный процесс» в книге «Торговля и рынок в ранних империях» (1957), многое было написано участниками дебатов между формалистами и субстантивистами. (Эта работа Поланьи в расширенном варианте включена в данную книгу как главы 2 и 3.) Джордж Далтон продолжил развитие субстантивистского подхода, переиздав некоторые из наиболее интересных работ Поланьи, а также провел собственные важные исследования. Здесь не имеет смысла подробно освещать дебаты формалистов и субстантивистов, однако некоторые вопросы до сих пор остаются туманными, в связи с чем нам представляется важным попытаться их прояснить. Разумеется, мы не надеемся разрешить этот спор раз и навсегда – на это способно только время.

Прежде всего отметим, что в основе дебатов лежит старый вопрос о релевантности и универсальности формальной экономической теории. Сами дебаты восходят к идее «пустых ящиков»[24], выдвинутой представителями германской исторической школы. К спору также подключились американские институционалисты и ряд социологов, антропологов и историков, занимавшихся изучением экономических институтов и социально-культурных основ субстантивной экономической деятельности. Однако в ходе длительных дебатов по поводу эмпирической релевантности экономического анализа вопрос о формальной или логической валидности экономической науки и ее универсальности в качестве теории экономической рациональности слишком часто подменялся вопросом о ее релевантности для целого ряда субстантивных проблем, с которым сталкиваются многие социологи при анализе экономических институтов, их истории и функционального взаимодействия с обществом. Центральным моментом в этих дебатах стала не логическая непротиворечивость экономического анализа и не универсальность понятия экономической рациональности как аспекта поведения человека в самых разных ситуациях, начиная от любовных ухаживаний и заканчивая сражениями на войне. Главным предметом споров был вопрос о том, в какой степени сама дисциплина формальной экономики и весь арсенал ее аналитических средств может создать модель экономической деятельности, которая была бы в состоянии однозначно идентифицировать целую область переменных, интересующих социологов при изучении экономики в различных обществах. В таком споре недостаточно доказать, что процесс выбора и экономически рациональное поведение представляют собой универсальные аспекты жизни или что человек в течение своей жизни обнаруживает способность к прогнозированию и рациональному поведению. Если формальная экономическая теория должна давать нам общее представление о роли экономики в обществе, то тогда необходимо, чтобы рабочие определения экономической рациональности (то есть максимально эффективного использования ограниченных средств с целью достижения упорядоченных целей) могли предоставить нам универсальные организационные принципы взаимоотношений между людьми в процессе производства и распределения материальных благ. А именно в этом, по общему мнению, и заключается субстантивная роль экономики в любом обществе. Смысл аргументации Поланьи состоял в том, что все эти условия не могут

Закладка:

Следовательно, по мнению Поланьи, такие факторы, как общественный порядок, процесс производства материальных благ, правила их использования, приобретения и расходования, становятся совершенно необходимыми составляющими экономического процесса, причем не из-за ограниченности этих благ. Скорее, это происходит в связи с тем, что при производстве материальных благ, их перемещении и передаче из рук в руки, независимо от их относительной редкости или избытка, люди должны руководствоваться определенными правилами администрирования; знать права и обязанности, связанные с использованием людей и предметов в процессе производства; выполнять правила распределения материальных благ; соблюдать ритмичность работы; знать единицы измерения времени, веса и пространства. Без учета всех этих факторов наступит полный хаос. Эти проблемы субстантивной экономики охватывают социальную, культурную и материальную сферы, и их невозможно понять, если они будут трактоваться просто как некая абстракция, как экономность при использовании ограниченных материальных благ или как стремление «избегать расточительства и нецелесообразности».

В этой книге отчетливо прослеживается мысль Поланьи о том, что в примитивных и ранних исторических обществах доминирующие технологии, общественное устройство и системы коммуникации, упорядочивающие и интегрирующие экономическую жизнь, не приводят к ситуациям, в которых человеческие и природные составляющие экономического процесса могут рассматриваться участниками этого процесса как универсальные инструменты или ресурсы, используемые для достижения разных целей. Взаимовыгодные отношения между людьми относительно материальных благ, как правило, включены в разветвленную сеть социальных и политических обязательств, которые не позволяют отдельному человеку максимизировать в этих отношениях собственные «экономические» преимущества. Поланьи демонстрирует, что даже когда в этих обществах появляются рынки, деньги и цены, социальные, культурные и политические надстройки не приводят к ситуациям, в которых выпуск сопоставляется с затратами, в результате чего экономически оптимальное поведение отдельного человека, не говоря уже об экономике в целом, не может быть определено даже в общих чертах.

Критикуя наблюдавшееся смещение интереса в сторону рыночной системы, Поланьи сосредоточил внимание в первую очередь на торговле, деньгах и рынках, то есть на институтах, трактовка которых в историческом ключе, по его мнению, была совершенно неверной. Он объяснял это близорукостью современных западных представлений, согласно которым эти факторы по природе своей были связаны в неразрывную цепочку действий, имевших своей целью извлечение выгоды. Самая жесткая критика Поланьи была направлена на работы Бюхера, Тённиса, Мэйна, Турнвальда, Малиновского, Вебера и Дюркгейма. Его собственный вклад состоял в том, что он разработал четкие операционные определения торговли, использования денег и рынков; определил, каким целям они служат, а также описал различные типы социальных ситуаций, в которых они функционировали на протяжении длительной истории человеческой цивилизации, причем задолго до появления на Западе рыночной системы. Он тщательно проанализировал, каким образом мог происходить фактический обмен между людьми как при наличии, так и в отсутствии рынков, но в любом случае без использования якобы неизбежных правил, относящихся к механизму «предложение – спрос – цена».

Он ввел в научный обиход новые концепции операционных механизмов и эквивалентов, проиллюстрировав способы, с помощью которых примитивные и древние экономики могли выполнять сложную задачу, связанную с измерениями и с установлением обменного курса, не имея сложных концептуальных систем мер и весов, а также в отсутствии таинственной магии цен, автономно устанавливаемых под воздействием спроса и предложения. Ему удалось понять, какое огромное значение для политического и экономического развития играли такие факторы, как сокровища и престиж – культурные институты, характерные для любого раннего общества. Кроме того, он проследил процесс постепенного «очищения» экономических трансакций от их социального наполнения – статусности и власти.

Однако, размышляя о работах Поланьи, всегда нужно учитывать тот факт, что его широкое историческое полотно, описывающее торговлю, деньги и рынки, было частью более значимой концепции и имело более масштабные цели. Эта более значимая концепция представляла собой общую теорию экономики в обществе, свободную от доминирующего уклона в сторону «рыночного менталитета», характерного для нашего времени. Таким образом, в первую очередь он стремился определить значение, масштаб и содержание области производства материальных благ, существующей в каждом обществе. Он делал различие между «локационными перемещениями» (то есть пространственными «физическими» перемещениями, характерными для природно-антропогенных аспектов производственного процесса) и «перемещениями, осуществляемыми в целях приобретения», которые определяют важнейшую пограничную сферу в отношениях между экономикой и обществом. Такие «перемещения в целях приобретения» упорядочивают отношения между людьми в ситуации, когда в ходе экономического процесса они регулярно приобретают начальный продукт и избавляются от конечного продукта. Материальные блага, люди-агенты и технические знания, которые способствуют производству, – все эти факторы должны перемещаться или приводиться в движение с целью перемещения, в результате которого они меняют свое место в обществе. Продукты же, производимые в ходе таких действий, возвращаются к членам общества. Это та сфера, в которой существуют установленные правила приобретения – права и обязанности. Именно они и определяют взаимоотношения между людьми в процессе приобретения и распоряжения ценными предметами, а также в процессе найма людей – агентов экономического процесса. В широком смысле эта сфера может пониматься как сфера «имущественных» отношений, и если речь идет о производстве, то она может представлять собой как минимум одну из составных частей того, что Маркс называл «производственными отношениями».

Социальная структура «имущественных прав» позволяет рассматривать экономику в качестве социальной системы. Эта социальная структура вмещает в себя институциональную матрицу, которая упорядочивает экономические отношения, возникающие между людьми. Кроме того, она определяет место экономики в обществе. Под этим понимается, что эта структура содержит общественный источник прав и обязанностей, которые санкционируют вовлечение товаров и людей в экономический процесс, их перемещения в рамках этого процесса, а также выход из него.

Поланьи выделил три основных типа социальной организации экономической деятельности, назвав их «формами интеграции»: «реципрокность, редистрибуция и обмен». (Четвертый подтип – «ведение домашнего хозяйства» – мог иметь характерные черты всех трех главных типов; он был введен Поланьи для обозначения земледельческого домашнего хозяйства.) Хотя у Поланьи нигде об этом не говорится в явной форме, эти типы социальной организации экономической деятельности соответствуют «имущественной» сфере социальной организации экономики. Это означает, что они определяют типичные паттерны взаимоотношений между людьми в ситуациях, когда они приобретают производственные ресурсы и материальные блага, удовлетворяющие их потребности, и распоряжаются ими. Эти паттерны также служат для определения места экономики в обществе в том смысле, что они в целом определяют виды институциональных (социальных, политических, экономических) решений, которые закрепляют права и обязанности между людьми в процессе экономической деятельности.

Одна из типичных форм, служащая целям упорядочивания этих

Закладка:

Второй термин, «редистрибуция», означает реальное физическое перемещение товаров в центр, из которого они далее перераспределяются. Самыми ранними примерами редистрибутивной экономики являются экономики огромных бюрократических империй древней Месопотамии, Древнего Египта или империи инков в Перу. Очень важно понимать, что отличительной чертой этого типа экономики является не паттерн физического перемещения товаров, а паттерн прав и обязанностей, который определяет перемещение товаров «из рук в руки», а также включение людей в экономику и их выход из нее. «Центричность» редистрибутивного паттерна связана с тем, что полномочия устанавливать права и обязанности находятся в легко определяемом центре, из которого товары и люди распределяются с помощью использования матрицы формальных правил и предписаний, управляющих перемещением материальных благ между людьми. Таким образом, появление редистрибуции как формы организации экономики тесно связано с установлением политического строя в качестве определенной общественной системы.

Третьим типом организации экономики служит трансакционный паттерн обмена. Его характерной особенностью является рациональный личный интерес, а характерным институтом – рынок. Правда, это совсем не означает, что такому паттерну будет соответствовать любой рынок. Саморегулирующийся, или «ценоустанавливающий», рынок, существующий в современных западных странах, – это прототип системы обмена. Здесь, как и в случаях других паттернов организации экономики, главной характеристикой обмена является способ, с помощью которого определяются имущественные права и обязанности. Институциональная среда рынков, денег и цен обеспечивает наличие независимого механизма, благодаря которому устанавливаются права, представляются интересы и улаживаются конфликты. Хотя права на приобретение и распоряжение благами в конечном счете по необходимости санкционируются политическими институтами в форме частной собственности и свободного договора, они на самом деле возникают в процессе купли и продажи, благодаря которым люди становятся участниками рынка. Свои интересы на рынке может представлять любой человек, у которого имеются необходимые для этого средства. Конфликты разрешаются путем изменения цен. Отличительная черта паттерна обмена состоит в том, что в отношениях взаимообмена, которые являются главными в субстантивном экономическом процессе, он позволяет выделить определенный экономический элемент (используемый здесь в формальном смысле экономической рациональности). При этом акт обмена теоретически всегда представляет собой процесс просчитанного взаимного выгодоприобретения.

Подобно двум другим предложенным Поланьи «формам интеграции», обмен – это принцип социальной организации, который при наличии подходящих условий может распространяться на различные сферы человеческой деятельности, а не только на экономику в том смысле, как она здесь понимается. Разумеется, каждый из этих трех паттернов представляет собой принцип социального устройства, который может применяться как к широким, так и к дисперсным областям деятельности в любом обществе. Эти принципы легко выявляются и широко признаются в качестве имплицитной взаимности, типичной для социального аспекта межличностных аффективных отношений; в качестве рационального контроля над коллективным подчинением формальным правилам и центральной власти; а также в качестве экономически рациональной личной заинтересованности в отношениях обмена. Если понимать перечисленные выше принципы именно в этом смысле, то их можно называть социальными, политическими и экономическими принципами общественного устройства. У каждого из них имеется собственный способ организации, собственные ценности и собственная логика действия. Так, например, наше общество устроено по принципу обмена, потому что система «рынок – деньги – цены» остается главным способом структурирования межчеловеческих отношений, причем не только в субстантивной экономической сфере, но и внутри и между большинством различных сфер человеческой деятельности (таких как спорт, развлечения, искусство, связь, транспорт, финансы и услуги), существующих в обществе. И другие сферы деятельности (такие как образование, религия, политика и военное дело), хотя в целом не структурируются непосредственно на основе рыночных отношений, активно участвуют в рыночном обмене и находятся под его сильным влиянием.

На этом теоретическом уровне главная задача, которую ставил перед собой Поланьи, состояла в том, чтобы создать субстантивную нерыночную экономическую теорию, которая на самом деле могла бы обеспечить общую концептуальную основу «для целого ряда ранних обществ, в которых, как было обнаружено, превалировали иные паттерны интеграции, нежели обмен»[25]. Полностью реализовать свои цели ему так и не удалось. Однако он заложил прочный фундамент, оставив нам концептуальный каркас, который при последующей разработке может быть применен к любому обществу – как примитивному, так и современному. Именно это и планировал сделать Поланьи.

Научные задачи Поланьи были серьезными и амбициозными, и они продолжают быть мотивирующим фактором для ученых, работающих в различных областях. Однако более глубокий смысл и тема, пронизывающая все его работы, принадлежат области социальной и политической философии. Если говорить совсем простыми словами, то его главная идея состояла в том, что рыночная система современного западного мира захватила в свои руки функции, присущие человеческому обществу, и нарушила его целостность. В результате на первый план вышли экономические ценности, а человек и природа превратились в товар, утоляющий аппетит «сатанинских мельниц» саморегулирующего

Закладка:

Требуется еще многое завершить. Публикуемая работа Поланьи является только наброском задуманного им масштабного труда. Я надеюсь, что этой книге удастся лучше, чем любой другой, дать более последовательное и полное представление о его концептуальной системе и продемонстрировать его роль в качестве главного историка экономики. Кроме того, я надеюсь, что эта работа Поланьи даст ключ к пониманию ряда важнейших проблем нашего времени – проблем, которые не были решены и после его смерти в 1964 г. и которые по сей день сохраняют свою актуальность.

Скрыли великие боги от смертных источники пищи.

Предисловие

Задача этой книги состоит в том, чтобы, взяв за основу всеобщую экономическую историю, полностью переосмыслить проблему источников средств существования человека[26].

Таким образом, в этой работе будет продолжено изучение вопроса, который я впервые затронул около десяти лет назад в книге «Великая трансформация». В «Великой трансформации» я подчеркивал, что для того чтобы получить более реалистичное представление о роли экономики в человеческом обществе, необходимо пересмотреть всеобщую экономическую историю, опираясь на более широкие концептуальные основания.

Благодаря финансовой поддержке Совета по исследованиям в области социальных наук Колумбийского университета я мог заниматься изучением этих вопросов более пяти лет (1948–1952). Затем на несколько лет работа прервалась, поскольку я, совместно с профессорами К. М. Аренсбергом и Г. У. Пирсоном, занимался подготовкой и редактированием сборника «Торговля и рынок в ранних империях» (Trade and Market in the Early Empires) (1957), куда вошли и наши статьи. В настоящей книге, которая называется «В поисках средств к существованию» (The Livelihood of Man), я вернулся к начатой ранее работе.

На теоретическом уровне будет сделана попытка разработать концепты торговли, денег и рыночных институтов, которые были бы применимы к любому типу общества. На историческом уровне конкретные примеры помогут вдохнуть жизнь в теоретические обобщения путем их сравнения или противопоставления. На политическом уровне следует попытаться получить от истории ответ на некоторые насущные моральные и практические проблемы нашего времени.

Что же представляет собой мир идей, в который мы приглашаем читателя? Как следует подавать факты и аргументы? И как говорить о дальнейших перспективах?

Теория, история и политика

Термин «экономический» создает большую путаницу по причине своей двусмысленности. Экономическая теория внесла в него оттенок значения с такими строго очерченными временными коннотациями, что он становится практически бесполезным вне узких границ нашего, подчиненного рынку, общества. Термины «предложение», «спрос» и «цена» нужно было бы заменить терминами с более широкими значениями, такими, например, как «ресурсы», «потребности» и «эквиваленты». Тогда историк имел бы возможность сравнивать экономические институты различных периодов и регионов, не опасаясь придать голым фактам смысл рыночных явлений.

Как только мы откажемся от использования бессмысленных понятий, мы сможем лучше осознать реальность. В наших рыночных экономиках торговля и деньги воспринимаются просто как рыночные функции, каковыми они в некоторой степени и являются. Однако если распространить такое представление на разные исторические периоды, мы неизбежно исказим факты прошлого. Внешняя торговля и некоторые способы использования денег стары как мир, в то время как ценообразующие рынки – сравнительно недавняя инновация.

Может показаться, что такой специфический подход является достаточно ограниченным, однако, если рассуждать логически, он должен заставить как минимум произвести пересмотр временной шкалы евразийской цивилизации. После открытия в 1902 г. Свода законов Хаммурапи, высеченного на обсидиановой стеле, стало считаться доказанным, что вавилонское общество было, по сути, полностью коммерциализированным. В качестве свидетельства о наличии коммерции и процветающих рынков принимались такие факты, как высокий уровень развития торговли и широкое использование денег как в качестве средства оплаты, так и в качестве «стандартного эквивалента». По-видимому, зарождение нашей коммерческой цивилизации восходит к документированной истории. Однако, как оказывается, торговля и денежное обращение необязательно предполагают наличие рынков, и, как подтвердили недавние археологические раскопки, на всей территории Вавилона отсутствовали рыночные площади. В будущем, возможно, признают, что первые крупные городские рынки появились не в Вавилоне, а в Афинах. Уже сегодня кажется, что историография рыночной торговли сдвигается по времени как минимум на одно тысячелетие, а в пространстве – на несколько градусов долготы.

Кардинальный политический сдвиг становится нам понятным, когда мы рассматриваем проблемы человечества, возникавшие в прошлые тысячелетия. Тогда вопросы, которые нашему поколению кажутся уникальными судьбоносными историческими развилками, – свобода или бюрократия, планирование или рыночная система, – признаются актуальными вариантами вновь и вновь повторяющихся жизненных ситуаций. Полностью плановая экономика греческого Египта создала первый «мировой» зерновой рынок в Восточном Средиземноморье. Еще в начале второго тысячелетия до нашей эры ассирийские правители преследовали цель обеспечить гармоничное сочетание инициатив отдельных торговцев и разработанных государством направлений торговой политики. И это им вполне удавалось, судя хотя бы по тому, что существовали весьма хитроумные способы, благодаря которым принципы государственной колониальной торговли гарантировали свободу индивидуальной торговли. Здесь мы имеем в виду так называемую «каппадокийскую» торговую колонию, в которой отсутствовали ценообразующие рынки – вместо них практиковался безрисковый тип ведения торговых операций по фиксированным ценам, когда торговцы получали прибыль за счет комиссионных сборов. И все-таки не могут не поражать существовавшие гарантии верховенства права и обеспечения личных свобод торговцев. Кроме того, способы примирить экономическое планирование с требованиями рынка были найдены даже в таких несхожих между собой обществах, как демократическая Аттика V века до н. э. и дописьменное негритянское королевство Дагомея в Западной Африке, которое возникло на 2000 лет позже и где международная торговля по-прежнему осуществлялась торговыми организациями при королевском дворце, а экономическая жизнь деревень и родовых кланов регулировалась местными рынками и реальной автономией деревни.

С точки зрения поиска средств к существованию наш современный мир, скорее всего, даже моложе, чем мы думали. Однако серьезные проблемы, стоящие перед человечеством, – свобода и централизация, инициатива и планирование, – являются гораздо более долговечными, чем считалось ранее.

Введение

Эта работа – вклад экономиста-историка в решение мировых проблем, возникающих в период опасных трансформаций. Задача этой работы очень простая: полностью переосмыслить проблему материальных средств существования человека, без чего невозможно расширить нашу свободу созидательной адаптации и тем самым улучшить наши шансы на выживание.

В этой

Закладка:

Если при анализе голых фактов иногда начинают звучать личные оценки, то это только потому, что историк не может чувствовать себя в стороне от потребностей своего времени. И тогда в ответ в традиционную канву академической дисциплины он может добавить эмоции, что совершенно не типично для структуры научного повествования. И все же то, каким окажется историческое исследование, не может определяться исключительно личной позицией того или иного историка. Можно вполне объективно оценить, насколько велика такая опасность, и даже самый краткий анализ настоящего позволяет выявить некоторые постоянные факторы грядущего периода истории. Тем не менее подход к решению этой задачи вполне может считаться личностным. Так или иначе, не на пустом месте, а в силу объективных причин возникло мнение, что даже исследователь экономической истории – человек глубоко погруженный в науку и отстраненный от реальных проблем – в этом вполне земном процессе должен иметь возможность найти применение и для себя. Так, например, он может помочь нам избавиться от устаревших понятий. А благодаря тому, что он умеет верно определять болезни исследуемого века, он даже мог бы осмелиться высказать свое мнение по поводу того, как оценивать долгосрочные политические проблемы.

Конечно, голые факты, которые привели к сложившейся сегодня ситуации, многие историки трактуют одинаковым образом. Около четверти века назад стал очевидным крах системы мировой экономики. После Первой мировой войны произошли значительные изменения в системе международного золотого стандарта, на мировых товарных и сырьевых рынках, а также в области глобального распределения кредитов и инвестиций. Некоторые из этих изменений оказались внезапными, некоторые происходили постепенно. В то же время начался распад политической организации народов, населяющих нашу планету. Нарушился баланс сил, благодаря которому в течение столетия удавалось предотвращать крупные войны. Появлялись и исчезали новые формы правительственных диктатур. С различной степенью успеха испытывались новые принципы организации экономики. После Второй мировой войны в Азии и Северной Африке менялись границы стран. Был период, когда Третья мировая война казалась неизбежной. Однако, несмотря ни на что, создается впечатление, что аргументы в пользу выживания начинают перевешивать аргументы в пользу уничтожения.

Каким бы ни был исход, уже сейчас можно сделать один вполне определенный вывод: нам не обойтись без дальнейшей перенастройки институционального ландшафта национальной и международной жизни. Эта мысль может показаться банальной – ведь история не стоит на месте. И в действительности, в связи с этим, я считаю, что историки должны уметь предвидеть изменения, которые могут повлиять на жизненно важные аспекты нашего коллективного существования, даже если – и сегодня это кажется вполне возможным – с нами не произойдет никаких значительных событий, подобных тем, с которыми мы столкнулись в прошлом десятилетии. Здесь необходимо особо отметить одно критически важное обстоятельство, которое легко можно упустить из виду: очевидно, что противоборствующим политическим и идеологическим силам, уже появившимся на арене международной жизни, предстоит либо вступить в деструктивную схватку, либо конструктивно взаимодействовать. Не исключено, что потребуется воспользоваться обоими этими сценариями. И все же институциональная природа этих сил такова, что, даже если не случится ничего драматичного, неизбежно будет происходит постепенная адаптация к таким обстоятельствам. В одном мы можем быть полностью уверенными: что бы ни ожидало нас в будущем, мы обязательно станем свидетелями креативного приспособления к этим новым перманентным чертам среды обитания человека. Это, как минимум, является логическим требованием хоть какого-нибудь мирного сосуществования – если оно в принципе достижимо.

Однако помимо институциональных инструментов, которые должны применяться в целях обеспечения процесса мирного сосуществования, может происходить и иное, менее очевидное изменение мирового сообщества – и это изменение может оказаться гораздо более масштабным (хотя в некотором отношении даже менее резким), чем ранее позволяло представить себе наше воображение. Высвобождение энергии атома навсегда обрекло нас на постоянный страх. Таковы главные аспекты, в рамках которых наше существование может изменить свою траекторию движения – сместившись с характерной для сегодняшнего дня экономической оси на ось, для которой лучше всего подходит название моральной и политической. Тогда высшими целями человека будут не достижение экономического прогресса и повышение уровня благосостояния, а обеспечение мира и свободы. Страх – этот столп власти – уже неспешно формирует тоталитарные тенденции невиданного ранее размаха. Так или иначе, постепенно меняется сам характер изменений.

I. Изменения и экономическая история

Если говорить о том скромном вкладе, который я, как историк экономики, втайне лелею внести в науку своим исследованием, то лучше всего назвать его эзотерическим. Действительно, цели и задачи этой работы не могут не выглядеть достаточно странными: выбрать для изучения вечный вопрос о средствах человеческого существования и пересмотреть его в свете практического применения. Вопрос о том, какое место разные типы экономики занимают в различных обществах, является, мягко говоря, весьма неудобным. Хотя та или иная экономическая система является неотъемлемым структурным элементом любого общества, она может быть связана с остальными общественными элементами различными способами. Даже при одинаковом уровне технологического развития в экономических системах могут происходить изменения, имеющие далеко идущие последствия, такие как переход от капитализма к социализму. Кроме того, некоторые экономические структуры, по-видимому, вполне могут допускать резкие изменения политической системы, например, когда в обществе с рыночной экономикой происходит переход от либеральной системы к фашизму, или наоборот. Такие переходы становятся еще более вероятными, если политические изменения обусловлены внешними силами, такими как завоевание, что нередко происходило в мировой истории. Под влиянием внешнего давления или в результате процесса аккультурации какая-то важная сфера жизни – политическая, религиозная или культурная – вполне может занять доминирующее положение. Такая ситуация может сохраняться в течение настолько длительного периода, что назвать ее временной не представляется возможным. Даже несмотря на то, что в этом списке жизненных сфер экономика будет занимать лишь второе или третье место, она может осложнить существующую ситуацию, причем самым непредсказуемым образом.

Если же, невзирая на все эти рассуждения, в качестве предмета исследования я выбрал эту трудно решаемую проблему о средствах существования человека, то сделал это из убеждения, что интеллектуальному поиску все-таки под силу избавить нас хотя бы от некоторых из наиболее глубоких заблуждений по поводу экономики, столь широко распространенных в наше время.

Эта уверенность, которая практически является обязательством перед самим собой, возникла благодаря серьезным многолетним

Закладка:

Наше общественное мышление фокусируется на экономической сфере, и именно по этой причине оно не готово к требованиям нашего века кардинальных перемен. Обществам с рыночной экономикой, таким как наше, сложно (а может быть, даже невозможно) адекватно оценить важность экономического фактора. Ведь если повседневная деятельность человека организуется с помощью всевозможных рынков, основывается на стремлении к извлечению выгоды, определяется духом конкуренции и управляется утилитарной шкалой ценностей, то его общество представляет собой структуру, важнейшие аспекты которой служат целям наживы. Сделав, таким образом, получение экономической выгоды главным и единственным мотивирующим фактором практической деятельности, человек теряет ментальную возможность свести эту мотивацию от абсолюта к относительности. Его воображение теперь находится в тисках отупляющих ограничений. Само слово экономика уже не вызывает в его сознании картину материальных средств человеческого существования и технологий, способствующих их сохранению. Вместо этого он представляет набор специфических мотиваций, специфических отношений и весьма специфических целей – и все это он теперь называет «экономическим», пусть даже все эти мотивации, отношения и цели являются лишь вспомогательными средствами собственно экономики. При этом они обязаны своим существованием эфемерному взаимодействию типичных черт той или иной культуры. Главными специфическими чертами ему кажутся не постоянные и неменяющиеся характеристики всех мировых экономик, а лишь преходящие и случайные. Он постоянно создает для себя сложности там, где их нет, и спотыкается о препятствия, которых можно было бы легко избежать, знай он об их существовании. В своем невежестве он не способен понять, какие условия могут обеспечить его выживание. Ему также не дано осознать, какими могут быть и менее очевидные способы достичь то, что ему по силам. Как мне представляется, такое устаревшее рыночное мышление и является главным препятствием на пути реалистичного подхода к изучению экономических проблем грядущей эры.

При поверхностном рассмотрении может показаться, что такая постановка вопроса фактически противоречит сама себе. Может возникнуть впечатление, что в подобных рассуждениях делается чрезмерный акцент на важность экономики – но в то же время ведь именно против этого они якобы и предостерегают. Тем не менее дело обстоит именно так. Утверждение о том, что привычки, сформировавшиеся в рыночных условиях, как правило, связаны с определенными экономическими целями, никак не противоречит открытому отрицанию ошибочного представления о вневременном характере преобладания экономического фактора в делах человека. Вполне естественно, что в XIX веке, то есть в период, когда повсеместно распространились рыночные отношения, в ежедневной жизни людей проявлялся экономический детерминизм, причем можно предположить, что такой детерминизм был вневременным и всеобщим. В отношении человека и общества материалистический догматизм этого периода зеркально отразил те институты, на долю которых выпало формирование экономического контекста. Поэтому мы просто указываем на очевидный факт, когда говорим, что такие чрезмерно зацикленные на рынке понятия, которые являются отражением условий определенного временного периода, неизбежно будут мешать решению более широких проблем, включая такие, как приспособление экономики к новому социальному контексту.

Следовательно, несоразмерно сильное влияние, которое рыночная система оказывает на наше общество, как раз и является причиной того, что нам сложно понять ограниченный и подчиненный характер экономики в той форме, в которой она существует вне рыночной системы. Однако из этого следует вполне оправданное ожидание, что как только это глубоко укоренившееся предвзятое мнение будет выявлено, нам будет под силу избавиться от его вредоносного влияния. По мере того как мы будем осознавать этот факт, нам будет необходимо вносить определенные коррективы в это ограничивающее наше понимание ошибочное мнение. Для того чтобы привести животрепещущие вопросы, связанные с экономическим регулированием, в соответствие с их истинными пропорциями, нам необходимо посмотреть на эти проблемы глазами историка.

Однако если исторические версии будут сформулированы в лозунгах, они окажутся столь же губительными для нашего поколения, что и неточные карты для полководца накануне сражения. Прежде всего, мировая история – это никак не история экономики. Физическое существование какой-то группы людей, ее безопасность, общность образа жизни – все эти факторы выходят за границы того, что можно с полным правом назвать экономическим интересом. Однако имеется определенная опасность и в обратном утверждении. Тот, кто может предложить экономическое решение, всегда возьмет верх над тем, у кого такого решения нет. Опять же, сама по себе деловая практика, с каким бы трепетом мы к ней ни относились, не может претендовать на то, чтобы стать единственным воплощением таких превосходящих ее по своему значению ценностей, как личность и свобода. Иначе нам пришлось бы заменить такое понятие, как «кредо», на «кредит» и тем самым провидчески снизить значение движущих сил секулярной религии, которой удается не класть свое «кредо» на банковский счет. Не следует из технологического прогресса делать идола, на алтарь которого в слепой вере будут приноситься мораль и человеческое счастье. Однако возводить примитивизм на уровень морали и искать защиты от века машин в пещере неолитического человека – это совет отчаяния, в котором упускается из виду тот факт, что прогресс необратим.

Такие противоречивые обобщения не должны оставлять у нас ощущения, что мир непознаваем. Разумеется, если бы в качестве их иллюстрации мы использовали разнообразные яркие случаи, описывающие человеческую жизнедеятельность, то тем самым изначально создали бы неверное впечатление. Говоря об объектах экономики, мы постараемся избегать абстрактных обобщений, которые могут затемнить и упростить хитросплетения реальных ситуаций – ведь нас интересует именно конкретика. Наша задача состоит в том, чтобы избавиться от этой абстрактности и попытаться выявить конкретный аспект. Не нужно никакого длительного погружения в прошлое, чтобы обнаружить исторические корни наших сегодняшних проблем.

XIX век породил два совершенно различных по масштабу события: век машин, которому предшествовало тысячелетнее развитие; и рыночную систему, давшую начальный толчок для этого развития.

В век машин мы можем наблюдать одно из тех немногочисленных изменений, которые разделяют на периоды время существования человеческой расы. С этой точки зрения в истории человечества начиная с древнего каменного века, палеолита, выделяется всего три периода: первый – период неолита; второй – период плужного земледелия, на который приходится практически вся история человеческой расы; третий – век современных машин. Во все эти периоды критерием развития служила технология. Человек неолита не продвинулся намного дальше стадии собирательства и пропашного земледелия. Выращивание зерновых требовало плуга, а также наличия крупного скота, чтобы тянуть плуг. Эти инновации создали цивилизацию приблизительно 7000 или 8000 лет тому назад. Использование машин, приводимых в действие силой, отличной от силы человека или скота, началось сравнительно недавно. Это открыло

Закладка:

II. Экономика и век машин

Таким образом, машины создали новую цивилизацию – и это фундаментальный факт. Если заслуга плужного земледелия состоит в том, что оно породило первую цивилизацию, то машины создали вторую цивилизацию – индустриальную. Эта цивилизация распространилась по всему земному шару и создала перспективы развития для грядущих веков. Такое событие выходит далеко за рамки экономического поля. Только со временем появится возможность оценить ее могущество и риски, а также ее последствия для существования человека. Машинная цивилизация наделяла хрупкое человеческое тело способностью своими действиями производить эффекты молнии и землетрясения. Эта цивилизация сместила центр человеческого существования с внутреннего пространства на внешнее. Тем самым она добавила неведомые ранее параметры масштабам, структуре и частоте коммуникации. Она изменила характер нашего взаимодействия с природой и, что еще важнее, создала совершенно новые межличностные отношения, в которых отразились силы – как физические, так и ментальные, – способные привести к саморазрушению всей человеческой расы.

Начало машинной цивилизации не было слишком захватывающим. В конце XVIII века никто, за малым исключением, не подозревал, что вот-вот начнется новая цивилизация. Пока было изобретено лишь небольшое количество машин. А из существующих машин некоторые, например ткацкий станок, все еще не использовались. Тем не менее некоторым людям посчастливилось первыми уловить предзнаменования и предсказать грядущие изменения невообразимого масштаба, небывалой глубины и распространенности. Некоторые их замечания на этот счет вызывали бурное веселье. Но, как мы теперь понимаем, к истине порой ближе были не убежденные реалисты, а наивные пророки. Действительно, неумолимые вопросы нашего времени, впрочем, так же, как и надежды будущих столетий, являются просто производными этого ничем не примечательного механического старта.

Роберт Оуэн первым пришел к осознанию того, что новый мир постепенно поглощает старый. Машины потребуют изменений всех аспектов ежедневной жизни как отдельного человека, так и общества в целом. Он почувствовал, что бурный рост производства не только несет благо, но имеет шансы стать неким сомнительным подарком, если только шок от жизни в окружении новых машин не будет смягчен появлением новых паттернов поселений и мест обитания, новых рабочих мест, новых гендерных отношений, новых форм отдыха и даже новой одежды. Всем этим факторам Оуэн уделял большое внимание. Он был сторонником коренной реформы христианской церкви. И только в результате всех этих размышлений он обратился к вопросам экономики, выступив за реформу валюты и создание кооперативных форм экономической жизни (правда, в это время теории капитализма еще не существовало). Во Франции уже в нынешнем веке причудливые фантазии Фурье породили проекты по созданию фаланстеров (phalansteres). По мысли Фурье, в этих фаланстерах разделение труда по видам деятельности должно осуществляться мужчинами, женщинами и детьми инстинктивно, в зависимости от их психологической склонности. Сен-Симон утверждал, что его учение о новом христианстве принесет избавление «индустриальному обществу». Таким образом, утописты-социалисты смогли предвосхитить угрозы для культурного развития – угрозы, которые веком позже стали очевидными для всего человечества, такие как фрагментация личности, стандартизация трудовых усилий, превосходство механизмов над живыми организмами и приоритет организованности над спонтанностью. Социалисты-утописты с самого начала изучали даже такие угрозы, которые могут возникнуть для личности и для личностных свобод. В конце века Генри Адамс предсказал точное время создания атомной бомбы[27].

Однако в течение еще длительного времени эти ранние опасения относительно того, что ждет человечество в связи с развитием машин, оставались в латентном состоянии. Их затмевали заметные изменения, происходившие в самой экономической организации, крайне необходимые для того, чтобы новейшие чудеса технологии могли использоваться в полную силу. Адам Смит нашел ответ: для решения этих вопросов необходим рынок. Фабричная система, которая, как казалось поначалу, дает только некоторые дополнительные возможности для стандартных экспортных операций, вскоре инициировала процесс гораздо более масштабных институциональных изменений. В результате возникло что-то вроде саморегулирующейся системы рынков, которая в первые десятилетия XIX века революционизировала западноевропейское общество.

Как нам теперь известно, это была первая решительная попытка адаптации к использованию системы машин. Хотя, несмотря на страдания, в которые она ввергла целое поколение, эта попытка и оказалась крайне успешной, приспособление к фабричной системе было неполным и неокончательным. Чем более развитой становилась рыночная система, тем отчетливее обнаруживалась ее неспособность удовлетворять требования стабильного общества. Миллионы людей – и тех, кто периодически становился безработным, обладая при этом высокой квалификацией, и обеспеченных работой – постоянно страдали, поскольку пребывали в неопределенности относительно того, насколько долго они смогут работать на своем месте. Прежнее общество было лишено таких мучительных проблем. Эта неопределенность сопровождалась изнурительными перемещениями с места на место. В целом все это превращало процесс индустриализации в практически невыносимое бремя. Социалистическое движение и глобальный рост тарифов на импорт явились проявлением общественного стремления к самосохранению. Эта тенденция сформировалась в связи с разрушительными действиями неконтролируемых рыночных сил.

Таким образом, уже в наше время наступил очередной период экономических изменений, который стал логическим продолжением, однако в совершенно ином направлении, более ранней фазы. Отмена международного золотого стандарта – рыночного института, с которым связывались самые большие надежды, – спустя всего полвека после его введения, знаменовала собой конец рыночной утопии. Схожие экономические реформы осуществлялись в условиях различных политических режимов во всех странах Западной Европы. Постоянная работа для всех, регулируемая международная торговля, плановое развитие национальных ресурсов в собственных странах – теперь это были главные постулаты. Даже в тех странах, где рыночная система в целом продолжала существовать в традиционной форме, наблюдался резкий поворот к поискам ежедневной мотивации экономической жизни. Общественная безопасность и более справедливое налогообложение умерили стремление к прибыли у собственника и уменьшили страх остаться без средств к существованию у рабочего. Взамен появились смешанные мотивации статусности, гарантии получения дохода, коллективная работа и креативная роль в производстве.

Треволнения, сопровождавшие эту вторую фазу адаптации экономики к использованию машин, странным образом отличаются от эмоций, которые были связаны с технологиями, таившими в себе опасность для цивилизованной жизни после промышленной революции. Если век назад для того, чтобы люди могли жить нормальной человеческой жизнью, им приходилось оказывать сопротивление связанным между собой рынкам труда, земли и капитала, то сегодня опасности подстерегают нас оттуда, откуда мы их не ждем. Однако это не такие зловещие опасности. Новые угрозы затрагивают не меньшую часть промышленной цивилизации, чем вредные для здоровья производства, быстро растущие города или основанные на псевдонаучных принципах суровые условия в работных домах в

Закладка:

Такое очевидное противоречие не должно вызывать удивления. Индустриализм был непростым компромиссом между человеком и машиной, и в результате человек оказался в проигрыше, а машина живет своей жизнью. В начале XIX века, пожалуй, только рыночная система давала возможность использовать дорогое сложное машинное оборудование в производственных целях. Когда были изобретены первые машины, еще не было ни готовности, ни возможности взять на себя возможные риски, не было понимания того, какими будут продукты и кто их станет потреблять. Это было известно только классу торговцев, которые в течение десятилетий поставляли сырье для надомного производства. Самозащита общества – осуществляемая частично посредством фабричных законов, но в основном благодаря профсоюзному движению – в течение длительного времени не успевала реагировать на влияние машин. На нынешнем этапе индустриализации складывается противоположная ситуация. Страны Азии, Латинской Америки и Африки усвоили этот негативный опыт. При новой организации экономики обеспечение безопасности общества на порядок важнее требований максимальной технологической эффективности. Акцент переместился с машины на человека.

III. Экономика и общество: торговля, деньги и рынки

В результате серьезного сдвига, изменившего положение экономики в обществе, экономика не могла не лишиться своих традиционных ориентиров. Перестали быть точками отсчета такие понятия, как нажива, конкуренция и утилитарное преимущество. Чем больше мы узнаем о том, какой представлялась картина мира в XIX веке, тем меньше мы готовы принять реалии XX века. Чтобы мы могли правильно ориентироваться в возникающих новых условиях, нам нужна другая «карта».

Для сегодняшней референтной системы необходимо выбрать стратегическую точку отсчета. Более ранние и более поздние «карты» наиболее сильно расходятся в вопросе о том, какая роль в них отводится институтам торговли, денег и рынка. В условиях доминирования рынка торговля является всего лишь рыночной функцией, а деньги – средством, упрощающим торговлю. Оба эти института выступают на рынке в качестве помощников. В действительности некоторые виды торговли и различные способы использования денег приобретают огромную важность в экономической жизни независимо от рынков, не говоря уже о том, что они выполняли свои важные функции еще до появления рынков. Даже там, где присутствуют рыночные элементы, совершенно не обязательно существование механизма «спрос – предложение – цена». Изначально цены устанавливаются традицией или властями, и когда цены меняются, то это происходит путем использования институциональных, а не рыночных методов. В противоречие со всеми существующими предположениями искать источник флуктуирующих, а не фиксированных цен должен историк-античник.

Вряд ли можно признать обоснованной идею о том, что истоком таких институтов, как торговля, деньги и даже рынок, были индивидуальные акты обмена. Как правило, зарубежная торговля предшествовала внутренней; использование денег для обмена зарождалось в сфере зарубежной торговли; организованные рынки поначалу развивались во внешней торговле. Во всех трех случаях действия были скорее коллективными, нежели индивидуальными. В свете этих рассуждений непонятно, как в отсутствие ценообразующего рынка, торговли и денег рыночные элементы могли бы интегрироваться в экономику.

Эти проблемы оставались за рамками исследований, в основе которых лежало традиционное представление о неделимом единстве торговли, денег и рынков. Если где-то существовала торговля, делался вывод о том, что там был и рынок. Если имелись сведения о существовании денег, то предполагалось наличие торговли и, следовательно, рынков. На самом деле применительно к большинству периодов экономической истории торговлю, различные способы использования денег и рыночные элементы следует рассматривать как отдельные объекты. Но как будет функционировать экономика, если торговля не станет рыночной, а деньги не будут использоваться для обмена? Как, например, одни денежные единицы будут использоваться как платежное средство, а другие – в качестве некоторого «стандарта», а при этом не будет происходить никакого значимого обмена. В случае с широкомасштабной торговлей и повсеместным использованием денег в так называемых примитивных безрыночных экономиках возникают еще более интересные вопросы – вопросы, которые, возможно, пока еще не были четко сформулированы, поскольку существование таких условий долгое время игнорировали или их не признавали значимыми из-за догматического понимания прогресса. Поэтому мы часто неверно судим об общем характере экономического развития. Это относится как к последовательности фактов, так и к самим фактам.

IV. Разрывы непрерывности и изменения

Считать, что в своем развитии любой организм маленьких размеров обязательно должен предшествовать появлению организма более крупного размера, – это чистой воды предрассудок. Пытаться обосновать такую последовательность в историческом развитии – это как минимум некритическое применение закона органической эволюции. Торговля с самыми далекими странами, как правило, начиналась раньше, чем торговля на коротком расстоянии, точно так же как сперва основывали более дальние колонии, а крупные империи возникали на историческом пути раньше, чем мелкие королевства. Аналогичным образом ошибочным было бы считать, что такие явления, как кредит и финансы, появились на порядок позже, только потому, что сравнительно не так давно – в течение последних нескольких столетий – им вновь удалось приобрести свое значение в результате формирования современной рыночной системы. Именно это заблуждение легло в основу одной из популярных теорий «стадийности». В этой теории в качестве закона развития обосновывается последовательность «натуральное хозяйство, денежное хозяйство, кредитное хозяйство». На самом деле задолженности и обязательства – это примитивные явления, которые предшествовали появлению рынков, а в «экономике запасов» (storage economy) Античности практиковались масштабное финансовое планирование и бухгалтерский учет задолго до того, как получило распространение использование денег в качестве единицы обмена.

Пристрастие, которое историографы XIX века испытывали к идее непрерывного развития, способствовало тому, что часто мы не только неверно истолковывали последовательности фактов, но и неправильно трактовали и сами факты. Считается, что непрерывность, присущая органическим процессам, описывает лишь способ происходящего. Одновременно наблюдается присущая процессу развития прерывистость. В целом развитие сводится к сочетанию этих двух процессов. Помимо непрерывного роста чего-то изначально маленького, происходит еще один процесс – прерывистое развитие объекта из ранее не связанных между собой элементов, причем этот процесс происходит по совершенно иной модели. «Поле», в пределах которого происходит внезапное изменение в виде появления нового многокомпонентного целого, – это социальная группа, находящаяся в определенных условиях. В широком смысле скачки развития определяют, какие идеи и концепции будут становиться предпочтительными для членов той или иной группы, а также с какой скоростью

Закладка:

История человечества и место экономики в этой истории не представляют собой, как стали бы настаивать эволюционисты, процесс бессознательного роста и органической непрерывности. Такой подход неизбежно затемнил бы некоторые аспекты экономического развития, которые являются жизненно важными для человека на настоящей фазе переходного периода, ведь догмат органической непрерывности должен был бы по крайней мере ухудшить способность человека формировать собственную историю. Умалять роль изменений, которые человек сознательно производит в существующих институтах, – значит ослаблять его уверенность в своих мыслительных и духовных способностях. Точно так же мистическая вера в мудрость бессознательного роста не может не лишать человека уверенности в том, что ему под силу воплотить идеалы справедливости, законности и свободы в этих меняющихся институтах.

Итак, во-первых, ученые должны стремиться к тому, чтобы сделать наши концепции понятными и точными и чтобы благодаря этому мы могли сформулировать проблемы, связанные с выживанием человека, в терминах, максимально соответствующих реальному описанию ситуации, в которой мы находимся. Во-вторых, ученым следует расширять горизонты находящихся в нашем распоряжении принципов и подходов, исследуя процесс изменения роли экономики в обществе и изучая методы, с помощью которых цивилизациям прошлого успешно удалось осуществить великие трансформации.

Соответственно, теоретическая задача состоит в том, чтобы для изучения вопроса о материальных средствах существования человека были обеспечены строгие институциональные и исторические обоснования. Используемый метод предполагает взаимодействие теории и практики. Термины и определения, создаваемые без учета данных, не имеют глубокого содержания, а простое накапливание данных без их увязки с поставленной целью представляется пустой тратой времени. Чтобы вырваться за пределы этого порочного круга, необходимо концептуальное исследование проводить одновременно с эмпирическим, то есть pari passu. Наши усилия будет подкреплять осознание того факта, что на этом исследовательском пути нет легких дорог.

Цель этой работы состоит в том, чтобы внести вклад в такой подход к изучению вопроса о хозяйственной деятельности человека.

I. Роль экономики в обществе

А. Концепции и теория

Все попытки более реалистично взглянуть на стоящую перед нашим поколением общую проблему, связанную с хозяйственной деятельностью человека, с самого начала упирались в серьезное препятствие – укоренившейся образ мышления, свойственный жизни в условиях той экономики, которая в XIX веке существовала во всех индустриализированных странах. Такой образ мышления представляет собой рыночное мышление.

Задача этой главы состоит в том, чтобы сделать предварительные замечания по поводу тех заблуждений, которые имеют особое значение для рыночного мышления, а также рассмотреть некоторые причины, по которым эти заблуждения оказали огромное влияние на общественное сознание.

Вначале мы определим природу этого концептуального анахронизма, затем опишем, как развитие институтов способствовало его появлению, а в дальнейшем подробно остановимся на вопросе о его влиянии на нашу мораль в целом и на наши философские взгляды. Мы проследим, как этот менталитет отразился на таких областях знания, как история экономики, антропология, социология, психология и эпистемология, то есть на социальных дисциплинах.

Такое исследование не должно оставлять никаких сомнений по поводу влияния менталитета экономизма практически на каждый аспект интересующей нас проблемы, в частности на характер экономических институтов, политики и принципов – в том виде, в котором они проявлялись в различных формах хозяйственной деятельности в прошлом.

Вряд ли было бы правильным рассматривать главные заблуждения нашего века в терминах логических ошибок. Однако концептуально ложный экономизм, исходя из его природы, не может быть описан иным образом. Допущенная логическая ошибка была типичной и не могла нанести большого вреда: широкое явление, характерное для определенного класса вещей, каким-то образом оказалось отождествленным с хорошо нам знакомым видом явлений. Если рассматривать вопрос с такой точки зрения, то ошибка состояла в том, что всю человеческую экономику приравняли к ее рыночной форме (эта ошибка могла быть обусловлена еще и тем, что термин экономический, к обсуждению которого мы вернемся позже, страдает неопределенностью). Само по себе это заблуждение достаточно очевидно: физический аспект потребностей человека – это часть условий человеческого существования. Никакое общество не может существовать, если оно не имеет хоть какого-то материального хозяйства. С другой стороны, механизм «спрос – предложение – цена» (который мы обычно называем рынком) – это относительно новый современный институт со специфической структурой. Его сложно создать и не менее сложно поддерживать его функционирование. Если мы попытаемся сузить область понятия «экономическое» до рыночных явлений, то тем самым исключим из рассмотрения бо́льшую часть человеческой истории. В то же время, если бы мы расширили понятие рынка, включив в него все экономические явления, то тогда все, что относится к экономике, мы наделили бы специфическими чертами, которые характерны для рыночных явлений. Это неизбежно затуманивало бы наше мышление.

Те, кто подходил к исследованию с реалистичных позиций, тщетно пытались выявить различия между экономикой в целом и ее рыночными формами. Однако вновь и вновь это различие ускользало под воздействием экономистического духа времени (Zeitgeist). Эти ученые, определяя значение слова «экономический», делали акцент на материальном аспекте. Они отождествляли экономику скорее с промышленностью, нежели чем с бизнесом; с технологиями, нежели чем с ритуализмом; со средствами производства, нежели чем с правом собственности; с производительным капиталом, нежели чем с финансами; с капитальным имуществом, нежели чем с денежным капиталом – короче говоря, с экономическим содержанием, а не с рыночными формами и с рыночной терминологией. Однако обстоятельства оказались сильнее, чем логика, и огромное количество историков смогли объединить в корне различные концепции в единую теорию.

I. Экономика и рынок

Концепция экономики была разработана французскими физиократами одновременно с появлением рыночного института в качестве механизма «спрос – предложение – цена». Этот ранее неизвестный, совершенно новый феномен предполагал взаимодействие флуктуирующих цен, непосредственно воздействующих на множество людей. Зарождающийся мир цен возник в результате относительно недавнего широкого проникновения торговли – института гораздо более древнего, чем рынки, и независимого от них – во все сферы повседневной

Закладка:

Разумеется, цены существовали и до этого, но никакой собственной системы они не образовывали. По сути, сфера их действия ограничивалась областями торговли и финансов, поскольку деньги регулярно использовали только торговцы и банкиры. Бо́льшая часть экономики была аграрной, а торговля практически не осуществлялась – и в феодальные поместья, обитатели которых составляли огромную инертную массу, и в крестьянские поселения поступал лишь скудный поток товаров. Действительно, на городских рынках имели хождение деньги и устанавливались цены, но эти цены контролировались только с одной целью – сохранить их стабильность. Не флуктуации цен, происходившие время от времени, а превалирующая ценовая стабильность превращала цены во все более важный фактор при определении прибыльности торговли – ведь прибыль извлекалась скорее благодаря относительно стабильной ценовой разнице между удаленными друг от друга регионами, нежели благодаря аномальной флуктуации цен на локальных рынках.

Однако само по себе проникновение торговли в повседневную жизнь еще не создавало экономику – в новом и специфическом смысле данного термина, – для этого было необходимо дальнейшее развитие ряда институтов. В первую очередь речь идет о том, что на рынках начали производиться внешнеторговые операции. Это способствовало их постепенному превращению из строго контролируемых местных рынков в ценообразующие рынки с более или менее колеблющимися ценами. Естественно, через некоторое время к процессу трансформации присоединились революционные рыночные инновации – появились плавающие цены на факторы производства, труд и землю. Это изменение было наиболее радикальным как по своему характеру, так и по своим последствиям, однако уже вскоре заметное взаимное влияние начали оказывать другие цены, в том числе заработные платы, цены на продукты питания и рента. Таким образом, появились условия, которые вынудили человека принять факт существования до тех пор не признаваемой материальной реальности. Однако эта зарождающаяся сфера человеческого опыта и была экономикой. Открытие ее законов – одно из эмоциональных и интеллектуальных переживаний, которое сформировало наш современный мир, – пришло физиократам как озарение и позволило им объединиться в философскую секту. Адам Смит воспринял от них идею «невидимой руки рынка», однако не последовал за Кенэ по пути мистицизма. В то время как Кенэ, французский предшественник Смита, отмечал только взаимозависимость определенных видов доходов, а также их общую зависимость от цен на зерно, Адам Смит, его великий последователь, который жил в условиях менее феодализированной и более монетизированной экономики Англии, в группу «цен» включил заработную плату и ренту. Таким образом, он смог первым сформулировать идею о том, что богатство народов представляет собой интеграцию различных проявлений лежащей в его основе рыночной системы. Адама Смита по праву можно считать создателем политической экономии, поскольку он признавал, правда еще не вполне уверенно, тенденцию к взаимозависимости этих различных видов цен – ведь все они были порождением конкурентных рынков.

Хотя поначалу описание экономики в рыночных терминах сводилось лишь ко вполне разумному способу увязать новые концепции с новыми фактами, нам трудно понять, почему потребовалась не одна сотня лет, чтобы осознать, что в действительности Кенэ и Смит обнаружили ряд феноменов, по сути независимых от рыночных институтов, в которых они проявились в тот период времени. Однако ни Кенэ, ни Смит не стремились утвердить экономику в качестве области социального феномена, выходящего за границы рынка, денег или цен, – а если и стремились, то им не удалось это сделать. В вопросе об универсальности экономики они не смогли достичь таких же результатов, как в вопросе об особенностях рынка. Действительно, традиционная идея о единстве всей человеческой деятельности, которая продолжала довлеть над их сознанием, породила в них отвращение к мысли о том, что экономика – это отдельная сфера общества. Правда, это не помешало им наделять экономику чертами рынка. Адам Смит применил бизнес-методы даже к анализу мира доисторического человека, спроецировав свою знаменитую категорию «склонность к натуральному обмену, бартеру и обмену» даже на задворки рая. Подход Кенэ к экономике был не менее каталлактичным. Его экономическая теория основывалась на понятии чистого продукта (produit net). С точки зрения бухгалтерии землевладельца этому понятию соответствует реальное количество продукта. Однако «чистый продукт» является чистым фантомом, когда речь идет о процессе взаимодействия человека и природы, причем экономика является одним из аспектов этого процесса. Так называемый «излишек», создание которого он приписывает почве и силам природы, является всего лишь передачей «природному порядку» разницы, которая, как предполагается, возникает между ценой продажи и издержками. В теориях физиократов центральное место всегда отводилось сельскому хозяйству, поскольку оно давало доход правящему классу феодалов, но впоследствии – и навсегда – умы классических экономистов захватило понятие «излишек». Из понятия «чистый продукт» появилось детище Маркса – прибавочная стоимость, а также ее производные.

Таким образом, экономика восприняла понятие, чуждое для общего процесса, в котором ей уготована лишь небольшая роль. Этот процесс не содержит в себе ни издержек, ни прибыли и не состоит из ряда действий, предполагающих производство прибавочного продукта. Ничто не побуждает наши физические и душевные силы работать на износ для получения излишка. Ни цветы в лугах, ни птицы в небе, ни люди на пастбищах, полях или заводах – ухаживая за скотом, убирая урожай или собирая на конвейере самолеты – не производят больше, чем им требуется для собственного существования. Труд, так же как отдых или свободное времяпрепровождение, является лишь одним из этапов человеческой жизни, на котором он добывает средства для своего существования. Понятие излишка было просто проекцией рыночной модели на один из важных аспектов этого существования, а именно на экономику[28].

Поначалу отождествление понятий «экономические явления» и «рыночные явления» хоть и являлось логически ошибочным, было вполне объяснимо. Позднее такое отождествление стало практическим требованием в новом обществе с его образом жизни, рожденным в муках промышленной революции. Механизм «спрос – предложение – цена», благодаря которому на свет появилось пророческое понятие «экономический закон», постепенно превратился в одну из самых могущественных сил, когда-либо имевшихся в человеческом обществе. За одно поколение, приблизительно с 1815 по 1845 г. – период, который Гарриет Мартино назвала «тридцатилетним миром», – ценообразующий рынок, который прежде существовал только на торговых точках и товарных биржах, проявил поразительную способность. Теперь этот рынок мог организовывать людей, как если бы это было просто обычное сырье, а затем объединять их – вместе с землей-кормилицей, которая теперь свободно продается на рынке, – в производственные единицы. Во главе таких производственных единиц стояли частные лица, занимавшиеся главным образом куплей и продажей ради получения выгоды. В течение очень короткого периода такая фикция, как «товар», применительно к труду и земле изменила саму сущность человеческого общества. Здесь проявилось тождество экономики и рынка на практике. Сильная зависимость человека от

Закладка:

Если рассматривать вопрос с подобных позиций, то нетрудно понять, что заблуждение, которое мы называем «ложным экономизмом», было ошибочным главным образом с теоретической точки зрения. Однако с практической стороны экономика действительно состояла из рынков, а рынки действительно охватывали все общество.

Подобная аргументация позволяет понять, что смысл экономизма состоит, по сути, в возможности создать единый комплекс мотиваций и оценочных суждений, которые на практике позволяют получить заранее предсказанный идеальный результат, а именно тождественность рынка и общества. Если бы наша жизнь была организована в соответствии со всеми релевантными аспектами существования, включая представления о внутреннем «я» человека и о характере общества – то есть включая философию повседневной жизни, а также критерии здравого поведения, разумных рисков и рабочей морали, – то у нас бы имелось краткое руководство по использованию теоретических и практических доктрин, которые уже сами по себе могут привести к созданию общества или, что то же самое, к его трансформации за время жизни одного или двух поколений. Первым теоретикам экономизма удалось осуществить такую трансформацию. И, ко всему прочему, рыночный менталитет содержал в себе семена целой культуры – со всеми ее возможностями и ограничениями, – ведь сама структура человеческого сообщества, организованного посредством рынка, так или иначе создавала образ внутреннего «я» и общества, которые породила жизнь в условиях рыночной экономики.

II. Трансформация в духе экономизма

Новая структура резко отличалась от предыдущей. Раньше – причем далеко не повсеместно – существовало небольшое количество изолированных рынков. Теперь же эти рынки трансформировались в саморегулирующуюся рыночную систему.

Решающим шагом было превращение труда и земли в товары. Точнее говоря, теперь труд и земля стали трактоваться так, как если бы они были произведены на продажу. Разумеется, товарами в полном смысле этого слова они не являлись, поскольку они либо вовсе не производятся (как земля), либо не предназначаются для продажи (как труд).

И все же ранее никому еще не удавалось изобрести такие фантомные товары. Поскольку труд и земля свободно покупались и продавались, специально для них был создан рыночный механизм. Теперь существовал спрос и предложение на труд. Соответственно была установлена рыночная цена за использование рабочей силы, получившая название заработной платы, а также рыночная цена за использование земли, которую стали называть рентой. Труд и земля продавались и покупались на собственных рынках, аналогичных собственно товарным рынкам, появившимся с их помощью.

Можно оценить истинный масштаб такого шага, если вспомнить, что труд – это и есть человек, а земля – это природа. Таким образом, эти фантомные товары отдали судьбу человека и природы на волю бездушной машины, которая ездит по собственной колее и подчиняется собственным законам. Инструментарий материального благосостояния теперь перешел под контроль исключительно таких стимулов, как голод и нажива или, точнее, страх остаться без средств к существованию и ожидание наживы. До тех пор, пока ни один человек, не имеющий собственности, не сможет удовлетворять свои потребности в пропитании, не продавая свой труд на рынке, и до тех пор, пока никому из тех, у кого собственность имеется, нельзя будет помешать покупать на самом дешевом рынке, а продавать – на самом дорогом, эта бездушная машина будет производить все больше и больше товаров на благо человеческой расы. И этот гигантский механизм будет работать благодаря двум факторам: страху рабочего остаться без средств к существованию и жажде наживы, к которой стремится работодатель.

Такая навязанная утилитарная практика фатальным образом исказила представления западного человека о себе и о своем обществе.

Что касается человека, то мы вынуждены принять точку зрения, согласно которой мотивацию человека можно описывать либо как «материальную», либо как «идеальную». Кроме того, движущие силы, организующие повседневную жизнь человека, неизбежно связаны с материальными стимулами. Легко заметить, что в таких условиях человеческий мир действительно определяется материальной мотивацией. Если, например, вы определите для себя подходящую мотивацию и организуете производство таким образом, чтобы эта мотивация стала индивидуальным стимулом для производства, вы будете производить впечатление человека, полностью подчиненного этой мотивации. Неважно, какой будет эта мотивация: религиозной, политической или эстетической. Она может затрагивать гордость, предубеждение, любовь или зависть. И тогда этот человек будет производить впечатление либо религиозного, либо интересующегося политикой, либо эстета. Возможно, он будет выглядеть как гордец, или как человек с предрассудками, или как любящий человек, или как завистник. В отличие от этих мотивов, другие мотивы будут казаться отстраненными и туманными – то есть идеальными, – поскольку трудно надеяться, что они смогут содействовать процессу жизненно важного производства. Выбранный мотив будет определять «реального» человека.

На самом деле существует огромное количество причин, по которым люди будут трудиться до тех пор, пока они являются частью определенной социальной группы. Монахи занимались торговлей по религиозным соображениям, и монастыри стали крупнейшими торговыми предприятиями в Европе. Торговля кула, практикуемая жителями Тробрианских островов, представляет собой одну из самых запутанных бартерных операций, известных человечеству. Она осуществляется в основном в эстетических целях. Феодальная экономика находилась в сильной зависимости от обычаев и традиций. У североамериканского народа квакиутль главная цель производства состоит в том, чтобы удовлетворить собственное честолюбие. При деспотизме меркантилизма промышленность организовывалась таким образом, чтобы служить могуществу и славе. Таким образом, мы склонны думать, что монахи, жители Западной Меланезии, феодальные крестьяне, народ квакиутль или государственные деятели XVII века руководствовались такими мотивирующими факторами, как религия, эстетика, обычай, честь или политика с позиции силы. В XIX веке общество было организовано таким образом, чтобы эффективной мотивацией для участия человека в экономической жизни были только голод или нажива. Получающийся в результате портрет человека, которым управляют только материальные стимулы, был полностью произвольным.

При рассмотрении общества выдвигалась схожая доктрина, согласно которой общественные институты определялись экономической системой. Таким образом, рыночный механизм создавал ошибочное представление о том, что главным законом любого человеческого общества является экономический детерминизм. Конечно, в условиях рыночной экономики этот закон соблюдается. Действительно, в этом случае функционирование экономической системы не только влияет на остальное общество, но и определяет его – точно так же, как стороны треугольника не просто влияют на его углы, но и определяют их.

При разделении общества на классы предложение и спрос на рынке труда отождествляются с

Закладка:

В то время как социальные группы определялись непосредственно рыночным механизмом, другие институты испытывали на себе его опосредованное влияние. Государство и правительство, брак и воспитание детей, организация науки и образование, религия и искусство, выбор профессии, виды жилищ, форма поселений, сама эстетика частной жизни – все эти институты должны были либо соответствовать утилитарному паттерну, либо по крайней мере не мешать функционированию рыночного механизма. Однако поскольку человеческая деятельность не может осуществляться в вакууме (даже святым нужен свой столп), косвенные эффекты рыночной системы уже вполне могли детерминировать общество в целом. Такая логика практически неизбежно привела к ошибочному выводу: поскольку «экономический» человек – это «реальный» человек, то и экономическая система представляет собой «реальное» общество.

III. Экономический рационализм

При поверхностном подходе могло показаться, что мировоззрение (Weltanschauung) экономизма в своем двойственном постулате о рационализме и атомизме содержало все, что должно было лежать в основе рыночного общества. Рабочим термином был «рационализм». Каким еще могло быть такое общество, если не скоплением человеческих атомов, которые ведут себя в соответствии с правилами рациональности определенного вида? Рациональное действие как таковое – это взаимосвязь между целями и средствами их достижения. Экономическая рациональность, в частности, исходит из ограниченности ресурсов. Однако человеческое общество представляет собой нечто большее. Какими должны быть цели у человека? Каким образом он должен выбирать средства для достижения этих целей? В строгом смысле этого слова экономический рационализм не может дать ответа на эти вопросы, поскольку они касаются таких категорий, как мотивации и оценки морального и практического порядка, выходящие за рамки логически неопровержимого, но, по сути, пустого призыва «быть экономичным». Таким образом, пустота была замаскирована расплывчатым философским коллоквиализмом.

Чтобы сохранить внешнее единство, термину «рациональный» были присвоены еще два значения. Говоря о целях, стали постулировать, что рациональной является утилитарная шкала ценностей. Применительно же к средствам достижения цели наука стала использовать пробные шкалы для оценки эффективности. Первая шкала превращала рациональность в антитезу эстетичного, или этичного, или философского. Благодаря второй шкале рациональность становилась антитезой магии, предрассудков или простого невежества. В первом случае рациональным считался выбор в пользу хлеба с маслом, а не в пользу героических идеалов. Во втором случае рациональным считалось обращение больного к доктору, а не к гадалке. Ни одно из этих значений термина «рациональный» не соответствовало принципам рационализма, хотя per se одно из них могло оказаться более содержательным, чем другое. Строгий утилитаризм с его псевдофилософским балансом страдания и удовольствия уже утратил влияние на умы образованных людей, однако научно обоснованная шкала ценностей продолжает занимать прочное место в пределах своих возможностей. Таким образом, утилитаризм, хотя и продолжает действовать на коммерциализированные массы населения как успокаивающее средство, сброшен с трона в качестве этической теории. Прежние позиции удерживает только его научная методология.

Тем не менее до тех пор, пока продолжает использоваться слово «рациональный» – не в качестве модного словца для похвалы, а в строгом смысле, как термин, описывающий нечто принадлежащее к области разума, – попытки признать рациональность научного тестирования средств для достижения целей являются не менее произвольными, чем попытки оправдать сами утилитарные цели. Итак, суммируя, можно сказать, что экономический вариант рационализма вводит в отношения между всеми средствами и целями фактор ограниченности. Более того, что касается целей и средств, то к рациональным в учении о рационализме относятся две различные оценочные шкалы, которые, как оказывается, особенно хорошо подходят к рыночным ситуациям, а в иных случаях вряд ли могут претендовать на то, чтобы называться рациональными для любой ситуации. Таким образом, утверждается, что выбор целей и выбор средств определяется верховной властью рациональности. Как представляется, экономическому рационализму удается достичь одновременно двух целей: добиться того, чтобы рационалистический анализ систематически применялся исключительно к ситуациям с ограниченными ресурсами, а также чтобы он систематически распространялся на все средства и цели человека. Таким образом, благодаря этому теория экономизма внешне выглядела как неопровержимая логическая система.

Социальная философия, воздвигнутая на таком фундаменте, одновременно была и радикальной, и фантастичной. Если бы мы задались целью осуществить атомизацию общества и заставить каждый отдельный атом вести себя в соответствии с принципами экономического рационализма, то в некотором смысле это означало бы поместить все человеческое существование, во всей его глубине и богатстве, в рыночную систему координат. Этого, конечно, у нас не получилось бы – ведь каждый человек обладает своей индивидуальностью, так же как каждое общество имеет свою историю. Личность зиждется на жизненном опыте и образовании. Действие предполагает страсть и риск. Жизнь требует веры и убеждений. История – это борьба и поражение, победа и освобождение. Чтобы преодолеть этот разрыв, в качестве способа взаимодействия между людьми экономический рационализм ввел понятия гармонии и конфликта. Конфликты и содружества движимых личными интересами атомов, из которых состоят нации и классы, теперь дают ключ к разгадке социальной и всеобщей истории.

Никому из ученых не удавалось разработать полноценную доктрину. Бентам сохранял свою веру в правительство и сомневался в экономической теории. Спенсер предавал анафеме государство и правительство, но плохо разбирался в экономической науке. А Мизесу-экономисту недоставало энциклопедических знаний Бентама и Спенсера. Но тем не менее, из идей этих троих мыслителей вырос миф, который воплотил в себе мечту большинства образованных людей во время столетнего мира, в период с 1815 г. до начала Первой мировой войны и даже вплоть до войны, развязанной Гитлером. С интеллектуальной точки зрения этот миф был триумфом экономического рационализма и, что было неизбежным, закатом политической мысли.

Экономический рационализм XIX века был прямым наследником политического рационализма XVIII века. Он был таким же, если не более нереалистичным, как и его предшественник. Что же касается исторических фактов и природы политических институтов, то эти вопросы были в равной степени чуждыми обеим формам рационализма. В политических утопиях игнорировалась экономика, а в рыночных утопиях не оставалось места для политики. Подводя итог, можно сказать, что если мыслители периода Просвещения были известны своим пренебрежением к экономическим фактам, то их последователи в XIX веке совершенно не уделяли внимания таким областям, как государство, нация и власть, и, более того, даже выражали сомнения по поводу их существования.

IV. Экономический солипсизм

Таким образом, «экономический солипсизм» – вполне можно позволить себе использовать такой термин – действительно был характерной чертой рыночного менталитета. Соответственно, считалось, что экономическая

Закладка:

Деградация политического мышления была результатом интеллектуального дефицита того времени. Первые его признаки проявились в экономической сфере, однако постепенно этот процесс сокрушил все объективные подходы к самой экономике, постольку поскольку экономика обладала иной институциональной основой, нежели механизм «предложение – спрос – цена». Экономисты чувствовали себя настолько спокойно в границах такой чисто теоретической рыночной системы, что они лишь через силу соглашались с тем, что понятие нации – это нечто бо́льшее, чем досадное недоразумение. Как считалось, одному из английских публицистов, популярных в 1910–е гг., удалось найти решающий аргумент в споре о необходимости войн, доказав, что в качестве бизнеса война не окупается. А в Женеве Лига Наций до последней минуты не хотела замечать существование политических фактов, свидетельствующих о том, что золотой стандарт является анахронизмом. Обесценение политической мысли приобрело широкий размах – от иллюзорных представлений Кобдена и Брайта о свободной торговле до модной социологии Спенсера, в основе которой лежало противопоставление «промышленная система versus военная система». К 1930-м гг. от политической культуры Дэвида Юма или Адама Смита практически ничего не осталось.

Упадок политической науки оказал весьма неоднозначное влияние на моральные аспекты философии истории. Экономическая наука шагнула в пустоту, и при этом возникло чрезмерно строгое отношение к моральному оправданию политических действий. Результатом стало радикальное обесценение всех факторов, исследуемых историографией, – кроме экономических. Рыночная психология, которая единственно реальной считает «материальную» мотивацию и в то же время низводит «идеальную» мотивацию в разряд неэффективных, теперь распространялась не только на нерыночные общества, но также и на всю историю человечества. Бо́льшая часть древней истории сегодня представляется огромным набором самых разных призывов к справедливости и законности, которые передавались фараонами и богами-царями из поколения в поколение с единственной целью – ввести в заблуждение своих беспомощных подданных, пресмыкавшихся перед кнутом.

Такое положение дел было внутренне противоречивым. К чему обманывать население, состоявшее из рабов? А если уж без обмана не обойтись, то почему бы не воспользоваться обещаниями, которые были пустым звуком для обманутых? Однако если эти обещания имели какой-то смысл, то тогда понятия справедливости и закона были не просто словами. От критического взгляда чрезмерно строгой публики ускользал тот факт, что не было никакой необходимости обманывать население, состоявшее из рабов, а также то, что все признавали справедливость и свободу истинными идеалами до тех пор, пока горстка людей не начинала использовать эти идеалы в качестве наживки. В условиях современной массовой демократии призывы стали своего рода политической организационной силой, которой они никогда не смогли бы стать в Древнем Египте или в древнем Вавилоне. В то же время справедливость и законность, воплощенные в институциональной структуре более древних обществ, утратили свое значение при рыночной организации общества. Собственность человека, его доходы, а также цены на производимые им продукты считались теперь справедливыми только в том случае, если они определялись рынком. Что же касается законов, то они что-то значили, только если имели отношение к собственности и контрактам. Различные древние институты собственности и субстантивные законы, которые представляли собой конституцию идеального полиса, теперь не имели никакого содержания, в соответствии с которым они могли бы функционировать.

Экономический солипсизм породил абстрактную концепцию справедливости, закона и свободы. Ради этой концепции современная историография отказала в доверии бесчисленным древним текстам, в которых установление справедливости, строгое следование закону и поддержание (без бюрократического вмешательства) системы централизированной экономики объявлялись главными целями древнего государства.

Истинное положение дел настолько отличалось от ситуации, соответствующей рыночному менталитету, что его трудно описать простыми словами. В действительности справедливость, закон и свобода в качестве институализированных ценностей впервые появились в экономической сфере в результате действий, предпринимаемых государством. В условиях родового строя общность сохраняется благодаря обычаям и традициям. Экономическая жизнь является составной частью общественной и политической организации общества. Не осуществляется никаких экономических трансакций, а происходящие время от времени бартерные операции вызывают неодобрение, поскольку рассматриваются как угроза общественной сплоченности. После установления территориальных границ снабжение центра общественной жизни осуществляется богом-царем, поскольку по мере ослабления родоплеменных отношений весь род может лишиться этого центра.

В то же время благодаря возникновению государства становится возможным – и на самом деле происходит – стремительное экономическое развитие. Экономические трансакции, которые раньше находились под запретом как антисоциальные и совершаемые ради выгоды, теперь становятся бесприбыльными и, соответственно, справедливыми и законными благодаря действиям бога-царя, который теперь является источником справедливости. Справедливость закрепляется в пропорциях эквивалентного обмена, провозглашается в статутах и реализуется на практике в десятках тысячах операций, осуществляемых теми дворцовыми и храмовыми органами, которым поручено взимание налогов и перераспределение ресурсов на территории того или иного государства. Верховенство закона институализируется в экономической жизни через административные указы, которые регулируют поведение членов профессиональных групп при осуществлении торговых операций. Свободу они получают через закон. Они никому не подчиняются – господина у них нет. Таким образом, если они не нарушают клятву, данную своему богу-царю, и хранят верность своей группе, они вправе действовать в собственных интересах и никому не подчиняться. Каждый такой шаг, позволявший человеку проникнуть в область справедливости, закона и свободы, стал возможным в первую очередь благодаря организационным действиям государства в области экономики. Однако экономический солипсизм мешает признать тот факт, что уже на первых этапах своего существования государство играло важную роль. Таким образом, доминирующим становится рыночный менталитет. Экономика настолько пропиталась рыночными концепциями, что ни одна из социальных дисциплин не смогла избегнуть ее влияния. Сами того не желая, эти дисциплины превратились в оплот образа мышления экономизма.

Глава 2. Два значения термина «экономический»

I. Формальное и субстантивное определения

Любая попытка определить место экономики в обществе должна начинаться с признания простого факта: термин экономический, который, как правило, используется для обозначения определенного типа человеческой деятельности, включает в себя два значения. Эти различные и независимые друг от друга значения нетрудно выявить, несмотря на то что для каждого из них существует целый ряд вариантов с достаточно широкими оттенками. Первое значение термина «экономический» – формальное – восходит к логическому характеру соотношения средств и целей, что проявляется, например,

Закладка:

В настоящее время принято считать, что в термине экономический сочетаются два значения. Вряд ли кто-то станет всерьез это отрицать, однако крайне редко затрагивается вопрос о том, как этот факт влияет на социальные науки, из числа которых обычно исключают экономическую теорию. Всякий раз, когда в социологии, антропологии или истории рассматриваются проблемы, имеющие отношение к жизнеобеспечению человека, термин экономический воспринимается как нечто само собой разумеющееся. Этот термин используется по-разному, в зависимости от цели исследования – то в значении «ограниченный», то в значении «собственно экономический», характерном для субстантивного определения. Таким образом, его значение перемещается между двумя несвязанными коннотациями.

Короче говоря, субстантивное значение определяется тем очевидным фактом, что жизнеобеспечение человека зависит от природы и его окружения. Человек находит средства для существования благодаря институализированному взаимодействию между самим собой и природным окружением. Это и есть экономический процесс, в ходе которого он получает средства для удовлетворения материальных потребностей. Это вовсе не означает, что удовлетворяемые потребности сводятся только к физическим – таким как пища и жилье, – хотя они и играют критически важную роль для выживания человека. Если бы мы ограничились только этими факторами, то сузили бы область экономики, что было бы совершенно нелогичным. Материальными являются не потребности, а средства для их удовлетворения. И в этом отношении совершенно не важно, требуются ли полезные средства для того, чтобы предотвратить голод, или же они нужны для образовательных, военных, религиозных или иных целей. Поскольку удовлетворение потребностей зависит от материальных объектов, мы имеем в виду экономический контекст. В этом случае термин экономический означает лишь то, что что-то «имеет отношение к процессу удовлетворения материальных потребностей». Исследование средств, необходимых для жизнеобеспечения человека, и есть предмет изучения экономики в содержательном, то есть материальном, смысле этого термина. Именно в этом значении и будет использоваться термин «экономический» в этой работе.

Формальное значение этого термина имеет совершенно иное происхождение. Обозначая соотношение средств и целей, оно представляет собой универсалию, референция которой не ограничивается лишь одной областью интересов человека. Логические или математические термины подобного рода называются формальными в противоположность к специфическим областям, к которым они применимы. Такое значение лежит в основе глагола «максимизировать», или более часто употребляемого глагола «экономить», или менее профессионального, но, возможно, более точного выражения «наилучшим образом использовать имеющиеся средства».

Разумеется, слияние двух значений в единый концепт не может вызывать никаких возражений, однако не стоит забывать, что образованный таким образом концепт будет иметь ряд ограничений. Увязать между собой такие смыслы, как «удовлетворение материальных потребностей» и «ограниченность ресурсов», и добавить к ним еще один – «экономное использование этих ресурсов», а затем скомпоновать из них единый концепт – такой подход может быть оправданным и логичным для рыночной системы в то время и в том месте, где она доминирует. Однако, признав, что сложносоставной концепт «ограниченные материальные ресурсы и их экономное использование» имеет право на существование, мы тем самым многократно увеличим и без того сложную задачу: вытеснить ложный экономизм со стратегических позиций, которые он до сих пор занимает в нашем мышлении.

Это необходимо сделать по очевидным причинам. Так называемый ложный экономизм имеет тенденцию сводить всю человеческую экономику только к ее рыночной форме. Соответственно, для того чтобы устранить такой перекос, требуется сделать значение термина «экономический» максимально прозрачным. А это, в свою очередь, будет возможно, только если мы устраним двусмысленность и вычленим два его отдельных значения – формальное и субстантивное. Объединение этих значений в одном общеупотребительном термине аналогично тому, как это происходит в сложносоставных понятиях, закрепит это двойное значение. В результате ложный экономизм окажется почти неуязвимым.

О том, насколько плотно слились эти два значения, можно судить по иронично сложившейся судьбе самого противоречивого из всех мифологических образов современности – экономического человека. Постулаты, которые легли в основу формирования этого научного понятия, подвергались всевозможной критике как с позиций психологии и морали, так и методологии. Однако правомочность значения термина «экономический» никогда не вызывала сомнений. Споры велись вокруг понятия «человек», а не прилагательного «экономический». Не возникало вопросов и по поводу того, какую из двух коннотаций должно передавать это определение: характеристику существ природы, жизнь которых зависит от благоприятных окружающих условий, таких как наличие растений и животных, или же характеристику разумных существ, деятельность которых подчинена принципу «максимальный результат при минимальных затратах», включая ангелов или дьяволов, младенцев или философов в той мере, в которой они наделены разумом. Скорее, как само собой разумеющееся, принимался тот факт, что экономический человек, этот истинный представитель рационализма XIX века, пребывал в мире дискурса, где самым невероятным образом соединялись суровое существование и принципы максимизации. Наш герой одновременно подвергался атакам и защищался, будучи символом идеально-материальной сущности, которая на этом основании должна была либо сохраняться, либо отвергаться – в зависимости от контекста. В этих вековых дебатах ни разу даже вскользь не упоминалось о двух значениях термина «экономический» – формальном и субстантивном, то есть о значениях, которые призваны разъяснить термин «экономический человек».

II. Разграничение в неоклассической экономической науке

Конечно, признание двух значений у термина «экономический» не ново. Можно сказать, что неоклассическая теория, возникшая в 1870-е гг., ведет свое происхождение из разграничения между понятием «редкость» и содержательным определением термина «экономический». Неоклассическая экономическая теория была разработана Карлом Менгером в работе «Основания политической экономии» (Grundsätze der Volkswirtschaftslehre, 1871). Он полагал, что задача экономической науки состояла в том, чтобы надлежащим образом распределить ограниченные средства, необходимые для жизнеобеспечения человека. Так впервые был сформулирован постулат редкости и максимизации. В качестве краткой формулировки того, в чем состоит логика рациональных действий применительно к экономике, это утверждение занимает достойное место в ряду достижений человеческого разума. Важность этого постулата увеличивалась еще и потому, что он идеально подходил для описания реального функционирования рыночных институтов, которые по своей природе, а также благодаря оказываемым ими эффектам максимизации в процессе ежедневной деятельности хорошо укладывались в рамки такого подхода.

Позднее Менгер решил расширить свою концепцию – он не хотел, чтобы создалось впечатление, что он обошел вниманием примитивные, архаичные или иные древние общества, которые тогда уже начинали изучаться социальными науками. К этому времени

Закладка:

Менгер всеми силами пытался ограничить область непосредственного применения своей теории только современной экономикой обмена (Verkehrswirtschaft). Он отказался дать разрешение на переиздание или на перевод первой публикации книги «Основания политической экономии», поскольку, по его мнению, этот труд требовал завершения. Менгер покинул пост заведующего кафедрой в Венском университете, чтобы иметь возможность полностью отдаться поставленной задаче. В течение 50 лет он вновь и вновь обращался к этой проблеме. Результатом его упорного труда стала отредактированная рукопись, которая посмертно была опубликована в Вене в 1923 г. Во втором издании содержится множество упоминаний по поводу необходимости различать меновые, или рыночные, экономики (для анализа которых, собственно, и предназначалась его книга) и нерыночные, или «отсталые», экономики. Для обозначения этих отсталых экономик Менгер использует несколько терминов: zuruckgeblieben (отсталый), unzivilisiert (нецивилизованный), unentwickelt (неразвитый).

В посмертное издание «Оснований политической экономии» были включены четыре полностью завершенные новые главы. По крайней мере одна из них имеет большое теоретическое значение для проблем дефиниции и методологии, которые занимают умы современных исследователей этих проблем. Как объяснял Менгер, экономика имеет два «базовых пути», один из которых состоит в экономии, проистекающей из недостаточности средств, а второй представляет собой так называемый «техноэкономический» путь, связанный с физическими требованиями, которые предъявляются к производственному процессу независимо от достаточности или недостаточности средств:

Два пути, по которым может осуществляться хозяйственная деятельность человека, – технический путь и путь экономии, – я буду называть «базовыми» по следующей причине. Хотя в реальной экономике эти два пути, так, как они описаны в двух предыдущих разделах, проходят, как правило [курсив К. Поланьи], по одной колее и фактически почти [курсив К. Поланьи] не идут раздельно, тем не менее они происходят из совершенно различных и взаимно независимых источников [курсив К. Менгера]. В некоторых областях экономической деятельности эти два пути на самом деле проходят раздельно, а в некоторых типах экономики – существование которых вполне можно допустить – тот или иной путь может пролегать в отсутствие второго, что наблюдается на регулярной основе… Эти два пути, по которым может осуществляться хозяйственная деятельность человека, не зависят друг от друга. Оба они являются первичными и базовыми. В реальной экономике они регулярно совпадают только благодаря таким обстоятельствам, при которых причинно-следственным факторам, обусловливающим появление каждого из них, доводится совпасть, причем почти [выделено мной. – К. П.] без исключения[29].

Однако рассуждения Менгера по поводу этих элементарных фактов были забыты. Посмертное издание, в котором было описано различие между двумя путями хозяйственной деятельности, так и не было переведено на английский язык. Ни в одной работе экономистов-неоклассиков (включая книгу Лайонела Роббинса 1935 г[30].) вопрос «двух путей» не рассматривается. Лондонская школа экономики в своей серии редких книг (1933) выпустила первое издание книги «Основания политической экономии» (1871). Предисловие Ф. А. Хайека к этой точной копии первого издания способствовало тому, что посмертное издание, которое тот назвал «фрагментарным и неупорядоченным», не было по заслугам оценено экономистами. По словам профессора Хайека, «по крайней мере в настоящее время следует признать, что более поздний период исследовательской работы Менгера был непродуктивным». Через 17 лет, когда «Основания» с предисловием Ф. Х. Найта были переведены на английский язык (1950), в очередной раз было выбрано первое издание, объем которого составлял половину объема второго издания. Более того, в книге 1950 г. термин wirtschaftend (буквально: участвующий в экономической деятельности) переводился как экономный (economizing)[31].

Однако, как отмечал сам Менгер, понятию economizing соответствовало значение sparend (экономящий), а не wirtschaftend. В посмертном издании его работы термин sparend используется с отчетливым намерением провести различие между экономическим путем, предполагающим распределение ограниченных ресурсов, и другим путем развития экономики, при котором ресурсы необязательно должны быть ограниченными.

Благодаря значительным и, в полном смысле этого слова, блестящим достижениям, которых Менгеру удалось добиться в области теории цены, новым, или формальным, значением термина «экономический» стало значение «экономный». Более традиционное и, как кажется, более прозаичное материальное значение, которое необязательно предполагает ограниченность ресурсов, утратило свой академический статус и в конечном счете было забыто. В основу неоклассической экономической теории было положено новое значение. В то же время старое – материальное, то есть субстантивное – значение улетучилось из умов ученых и потеряло свой смысл для экономической мысли.

III. Ложность понятий «относительный выбор» и «ограниченность»

Таким образом, акцент на теоретическом анализе повлек за собой полный отказ от требований других экономических дисциплин, таких как социология экономических институтов, экономическое учение о примитивных обществах или экономическая история, которые также занимались изучением средств жизнеобеспечения человека. После того как было обнаружено это не подлежащее пересмотру различие между двумя значениями термина «экономический», субстантивное, то есть материальное, значение было отброшено в пользу формального. В результате теоретики стали настаивать или, как минимум, намекать, что истинным предметом исследования любой дисциплины, имеющей дело с экономикой, является не какой-то аспект удовлетворения материальных потребностей, а выбор между вариантами использования ограниченных ресурсов. Сложный концепт был принят с молчаливого согласия, на основании того, что теперь можно спокойно забыть о его материальных компонентах. Тем самым этот концепт сузился до формальных элементов – выбор и ограниченность ресурсов. Представлялось, что только они и достойны изучения.

Теперь становится понятным, насколько непростую задачу мы перед собой поставили. Нам недостаточно объяснить, каким образом сложный концепт умещает в себе два независимых значения. Ведь как только мы приблизимся к достижению нашей цели, продемонстрировав неоднозначность сложного концепта, то есть фактора, который с готовностью используют как ученые, так и непрофессионалы, окажется, что эта неоднозначность является просто ширмой для понятия «ограниченность ресурсов», в то время как материальный аспект экономики, на котором мы намеревались сосредоточить наше внимание, с презрением предан забвению.

Рассмотрим причины, по которым, как кажется на первый взгляд, на определение понятия «ограниченность» с такой уверенностью претендует только термин «экономический». Далее мы попытаемся уточнить субстантивное определение. Мы будем отталкиваться от определения

Закладка:

Наилучшее использование ресурсов (что, исходя из логики, и является тем самым формальным значением термина «экономический») предполагает ситуацию, когда выбор обусловлен недостаточностью ресурсов. Такое положение дел вполне обоснованно называется ситуацией ограниченности. Термины выбор, недостаточность и ограниченность – в том смысле, в котором они встречаются в данном контексте – должны аккуратно рассматриваться с учетом их взаимосвязей, поскольку экономический анализ может принимать самые разные формы. Иногда говорят, что предметом исследования экономической теории является процесс выбора. Также иногда говорят, что выбор предполагает недостаточность ресурсов, а иногда – что недостаточность ресурсов предполагает выбор. Можно услышать и мнение, согласно которому недостаточность – это и есть ограниченность ресурсов и даже что ограниченные ресурсы это и есть экономические ресурсы.

Представляется, что подобные утверждения ведут к появлению целого ряда формальных значений, которые относятся к экономике во всех ее проявлениях. Ведь тогда экономика – независимо от того, как ее определять – состояла бы из ограниченных ресурсов в условиях, которые требовали бы выбора между различными способами использования недостаточных ресурсов. Тогда экономическая наука могла бы предоставить описание понятия «ограниченность» в формальных терминах. В этом случае можно было бы с уверенностью говорить, что субстантивное определение термина «экономический» было бы ненужным или, как минимум, не имело бы особого значения – ведь тогда под определение «ограниченности» подпадали бы все возможные типы экономики. Однако, строго говоря, ни одно из этих утверждений не является справедливым.

Начнем с самого широкого термина – «выбор». Выбор может происходить независимо от того, будут ли ресурсы достаточными или нет. Моральный выбор определяется намерением агента сделать то, что он считает правильным. Такой выбор между добром и злом является предметом изучения этики. С другой стороны, чисто практические альтернативы выглядят следующим образом: человек идет по дороге и подходит к подножью горы. Наверх ведут две тропинки, и обе приведут его в нужное место, но разными путями. Предположим, что особых различий между ними нет – одинаковая длина пути, одинаковый пейзаж, одинаковая крутизна подъема. Но человек все равно должен сделать выбор в пользу одной или другой тропинки – в противном случае ему придется отказаться от поставленной цели. Как кажется, недостаточность ресурсов не предусматривается ни в случае моральной альтернативы, ни в случае практической. И действительно, даже если бы ресурсы имелись в большом количестве, это только усложнило бы выбор, но не отменило бы его необходимость. Если порой процесс выбора оказывается нелегким и даже болезненным, то это может быть связано как с избытком ресурсов, так и с их недостатком.

Следовательно, выбор необязательно предполагает недостаточность ресурсов. Но точно так же можно утверждать, что недостаточность ресурсов не предполагает ни процесса выбора, ни ситуации с ограниченными ресурсами. Рассмотрим последний случай: для того чтобы возникла ситуация, в которой ресурсы были бы ограниченными, должны существовать не только недостаточность этих ресурсов, но и проблема выбора, вызванная этой недостаточностью. Однако недостаточность ресурсов не создает проблемы выбора до тех пор, пока не будут выполнены два условия: должны существовать несколько способов использования ресурсов – иначе не из чего будет выбирать; должны ожидаться несколько результатов, причем нужно понимать, какой из них будет более предпочтительным – иначе не будет критерия, на основе которого будет сделан выбор. Для того чтобы возникла такая ситуация ограниченности ресурсов, должен иметься ряд условий помимо их недостаточности.

Здесь следует отметить крайне важный момент: даже если все эти условия выполняются, то между ситуацией с ограниченными ресурсами и экономикой может возникнуть всего лишь временная связь. Как мы уже видели, правило выбора применимо ко всей области взаимоотношений между целями и средствами их достижения, фактическими или условными, реальными или воображаемыми. Ведь ресурсы представляют собой все, что может служить человеку либо благодаря природным свойствам (как, например, использование угля для отопления), либо благодаря установленным правилам (например, использование долларовых купюр с целью оплаты долгов). При этом не имеет никакого значения, по какой шкале измеряется параметр предпочтительности относительно целей: по шкале технологии, морали, науки, суеверия или по полностью произвольной шкале.

Таким образом, задача получения наибольшего удовлетворения путем рационального использования недостаточных ресурсов вовсе не ограничивается экономикой человека. Такая задача ставится, когда генерал отправляет в бой свои войска; когда шахматист, задумывая хитрую комбинацию, приносит в жертву пешку; когда адвокат отбирает самые важные свидетельства, чтобы защитить своего клиента; когда художник экономно использует художественные принадлежности; когда верующий человек перечисляет в молитвах сделанные им добрые дела, чтобы наилучшим образом обеспечить спасение своей души. Приведем еще один пример, который даже больше нам подходит, – когда экономная домохозяйка составляет список покупок на неделю. Будь то войска, или пешки, или свидетельства, или художественные принадлежности, или благочестивые поступки, или недельные траты – недостаточные ресурсы могут расходоваться по-разному. Однако после того, как они были использованы одним способом, другим способом они уже использоваться не могут. Кроме того, тот, кто делает выбор, ставит перед собой не только одну цель, в связи с чем он должен расходовать ресурсы таким образом, чтобы добиться выполнения наиболее предпочтительных целей.

Аналогичные примеры можно приводить до бесконечности, но чем больше их добавляется, тем очевиднее становится тот факт, что ситуация с ограниченными ресурсами существует в любой области, а также что формальное значение термина «экономический» на самом деле имеет лишь косвенное отношение к субстантивному значению этого термина. «Материальный» характер удовлетворения потребностей проявляется независимо от того, происходит ли максимизация или нет. А максимизация осуществляется независимо от того, являются ли материальными цели и средства их достижения или нет.

Что же касается правил поведения, то они обладают одинаковой универсальной значимостью. Правил всего два. Первое – «соотносите средства с целями» – целиком описывает логику рациональных действий. Второе правило суммирует ту часть формальной экономической логики рационального действия, которая относится к ситуациям с ограниченными ресурсами. Оно звучит следующим образом: «Распределяйте ограниченные ресурсы таким образом, чтобы любая цель, имеющая более низкую градацию на шкале предпочтений, достигалась лишь после того, как будет достигнута цель, имеющая более высокую градацию». Попросту говоря, это правило можно сформулировать так: «Не будь дураком». И все же содержание формальной экономической науки ограничивается только этим.

Таким образом, два основных значения термина экономический – это два совершенно различных мира. Формальное значение никоим образом не может заменять субстантивное. Термины экономический или экономный относятся к выбору между альтернативным использованием недостаточных ресурсов. Субстантивное же значение не предполагает ни проблемы выбора, ни недостаточности ресурсов. Средства, необходимые человеку для выживания, могут соотноситься или

Закладка:

IV. Ограниченность и недостаточность

Но тогда каким же образом можно применить формальную экономическую теорию к эмпирическим ситуациям? Если ресурсы по своей природе не являются недостаточными, как можно проверить их недостаточность? И как можно убедиться в том, что ресурсы ограниченны, после того как было продемонстрировано, что «ограниченность» ресурсов – это не то же самое, что их «недостаточность»?

Если ресурсы недостаточны, то результаты следующего теста оказываются отрицательными. Схематично изобразите последовательности целей и средств для их достижения. Начните подбирать средства для каждой цели. Если средств окажется меньше, чем целей, то это означает, что ресурсы недостаточны. Если же такой тест неудобен или технически невозможен, то можно обойтись так называемой мысленной прикидкой. Составьте в уме список целей и «соотнесите» каждое средство с той или иной целью. Если средства осуществления этих целей «закончатся» быстрее, чем цели, значит, ресурсов недостаточно.

Использование термина «ограниченные ресурсы» вместо термина «недостаточные ресурсы» – а теперь это общепринятая практика – представляется не вполне точным и, кроме того, приводит к путанице. Даже если знать, что ресурсы недостаточны, принцип их распределения будет таким же, как если бы они были достаточными, а именно в соответствии с заданными целями. Назвать их ограниченными означает признать, что выбор был сделан из-за недостаточности ресурсов. Однако это не так. Если мы проигнорируем этот операционный критерий, то будет утрачен весь смысл определения термина «ограниченность» – будет создаваться иллюзия, что существует некий вполне определенный способ распределения недостаточных ресурсов, так сказать, «более экономичный». Однако сама по себе недостаточность ресурсов не приводит к тому, что они становятся ограниченными. Если ресурсов недостаточно, все равно процесс должен продолжаться. Чтобы определиться с выбором, ресурсы не только должны быть недостаточными – должна также иметься возможность их альтернативного использования. Кроме того, нужно иметь несколько целей, а также несколько шкал предпочтений, соответствующих этим целям.

Все эти условия – недостаточность ресурсов, альтернативность ресурсов, множественность целей, наличие шкал предпочтений – должны проверяться на практике. Следовательно, вопрос о том, использовать ли в том или ином случае термин «ограниченность», нужно решать, исходя из конкретной ситуации. Этот термин определяет, насколько приемлемо использовать термин «экономический» – в его формальном или ограничительном значении – в любой области, включая экономику.

В современной многокомпонентной экономической концепции, в которой сочетаются понятия удовлетворения материальных потребностей и ограниченности ресурсов, постулируется лишь факт недостаточности всех материальных предметов. Впервые эта мысль была сформулирована Гоббсом в книге «Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского». Гоббс делает вывод о необходимости абсолютной власти государства, которое сможет не допустить, чтобы люди растерзали друг друга подобно стае голодных волков. В действительности главную цель Гоббс видел в том, чтобы сильное светское правительство предотвратило начало религиозных войн. Однако его метафора, скорее всего, является отражением мира, в котором средневековое общество уступало свои позиции силам, рожденным в вихре коммерческой революции. В результате хищнической конкуренции растущий класс богатых отхватывал огромные территории у деревенских коммун. Век спустя рынок начал формировать такую структуру экономики, которая могла функционировать в условиях ограниченных ресурсов. Юм подхватил эстафету у Гоббса. Насущная необходимость выбора возникла вследствие недостаточности универсально используемых ресурсов – денег. При этом не подвергался проверке вопрос о том, имелись ли в достаточном количестве предметы и продукты, которые можно было купить за деньги. Вряд ли кто-нибудь станет отрицать, что, если учесть культурно обусловленные потребности каждого человека, а также общее количество денег, то для удовлетворения всех потребностей имевшихся ресурсов было недостаточно. В действительности подобная ситуация и является функциональной чертой нашей экономики.

Далее, широкое распространение получила мысль о том, что никакого товара или продукта не может иметься в достаточном количестве. Иногда эта мысль высказывалась как вполне здравое суждение об ограниченной природе запасов, иногда – как нелепый философский постулат о неограниченном характере человеческих желаний и потребностей. Однако, хотя обе трактовки были якобы результатом эмпирических наблюдений, они представляли собой лишь догматические утверждения по поводу произвольных определений и специфических исторических обстоятельств. Как мы уже пытались показать, после того как человека начали описывать как «рыночного индивида», это утверждение легко наполнилось материальным содержанием. Теперь имели значение только те его желания и потребности, которые можно было удовлетворить, купив за деньги товары, предлагаемые на рынке. Сами желания и потребности были теперь ограничены областью желаний и потребностей отдельных индивидов. Таким образом, по определению, теперь признавались только те желания и потребности, которые можно было удовлетворить, купив их на рынке. Человеком теперь мог считаться только отдельно взятый индивид. Легко заметить, что таким образом тестировался не столько характер человеческих желаний и потребностей, сколько описание рыночной ситуации в терминах ограниченных ресурсов. Говоря иначе, поскольку для рыночной ситуации в принципе не существует иных желаний и потребностей, кроме желаний и потребностей отдельных индивидов, а эти желания и потребности, в свою очередь, можно удовлетворить только рыночными товарами и услугами, любое обсуждение природы человеческих желаний и потребностей в целом было лишено материальной основы. Через призму желаний и потребностей рассматривались только утилитарные ценностные шкалы отдельных индивидов, ведущих рыночные операции.

Раньше мы уже были свидетелями нашумевшей дискуссии, которая, по сути, просто свелась к озвучиванию не имевших четкого определения вопросов. Эта дискуссия называлась «Экономический человек – это реальность?». Предполагалось, что значение термина «экономический» не требовало объяснений, в связи с чем никакого релевантного ответа так и не было найдено.

И все же еще в те далекие времена, когда делались первые попытки осознать эти проблемы, Аристотель отверг определение ограниченности. Некоторые из его идей, такие как рассуждения по поводу источника торговой прибыли, выглядят не вполне уместными или искаженными контекстом. Другие его мысли, например о рабстве, не соответствуют современным представлениям. Тем больше поражает, насколько глубоко ему удалось проникнуть в проблему, которая и по сей день занимает умы людей.

Свой труд «Политика» Аристотель начинает с отрицания того, что средства для жизнеобеспечения человека сами по себе могут создавать проблему

Закладка:

Поскольку ограниченность ресурсов возникает «со стороны спроса», Аристотель увязывает это с неверно воспринятыми представлениями о хорошей жизни, которые проявляются в желании приобретать как можно больше материальных предметов и получать как можно больше удовольствий. Невозможно запастись и физически обладать эликсиром хорошей жизни – удовольствием и восторгом, которые мы получаем от пребывания в течение целого дня в театре, участием в многолюдных заседаниях суда и в выборных кампаниях; важными должностями, большими празднествами, а также сражениями и морскими боями. Действительно, хорошая жизнь требует – и «это всеми признается», – чтобы у граждан было свободное время, которое они могли бы посвящать служению на благо полиса. Как мы уже видели, удовлетворение этих требований частично предполагает наличие рабов, а частично – выплаты гражданам за исполнение ими общественных обязанностей (в случае неучастия в общественной жизни ремесленникам отказывали в статусе гражданства).

Однако имеется еще одна причина, по которой для Аристотеля не возникало проблемы, связанной с ограниченными ресурсами. Экономика – в первую очередь речь идет о домашних хозяйствах – имеет непосредственное отношение к взаимодействию индивидов, из которых состоят такие институты, как домохозяйства, или другие «естественные» структуры, такие как полис. Следовательно, в экономической концепции Аристотеля описывается институализированный процесс, благодаря которому обеспечиваются средства, необходимые для человеческого существования. Таким образом, Аристотель смог свести ложное представление о безграничных человеческих желаниях к двум факторам. Во-первых, это было приобретение продуктов питания торговцами, которые благодаря этому сочетали свое стремление к неограниченному доходу с выполнением ограниченных требований, предъявляемых к ним семьей и полисом. Во-вторых, речь шла о том, что представление о хорошей жизни было ложно отождествлено с незадолго до этого появившимся понятием утилитарного накопления физических удовольствий. Учитывая наличие правильно организованных институтов, таких как ойкос и полис, и существование традиционного понимания того, что такое хорошая жизнь, Аристотель полагал, что в экономике человека нет места для ограниченных ресурсов. Ему каким-то образом удалось увязать этот факт с наличием института рабства и с детоубийством, а также с собственным глубоким неприятием идеи о радостях жизни. Но, наверное, именно благодаря этому реалистичному факту его отрицание понятия ограниченных ресурсов было столь же догматичным и непримиримым по отношению к эмпирическим исследованиям, как и экономический формализм нашего времени. Итак, первый из мыслителей-реалистов также был первым, кто продемонстрировал, что исследование роли такого фактора, как ограниченность ресурсов в экономике человека, изначально предполагает необходимость признания субстантивного значения термина «экономический»[32].

V. Субстантивная экономика: взаимодействие и институты

Не выдерживает критики попытка доказать, что термин «экономический» может использоваться только в значении «ограниченный». Такое понимание не позволяет социологам, антропологам и историкам экономической мысли выявить сущность экономики определенного периода или определенной страны. Для того чтобы решить эту задачу, социальные науки должны обратиться к субстантивному определению термина «экономический».

Экономика в качестве институализированного процесса взаимодействия, служащего для удовлетворения материальных потребностей, представляет собой жизненно важную часть любого человеческого сообщества. Без экономики, понимаемой в таком смысле, ни одно общество не сможет существовать в течение сколько-нибудь длительного времени.

Субстантивную, то есть материальную, экономику следует понимать как экономику, имеющую два уровня, один из которых – это взаимодействие человека с окружающей средой, а второй – это институализация этого процесса. В действительности эти уровни неразделимы. Однако мы будем рассматривать их по отдельности.

В процессе взаимодействия человек получает материальные результаты, необходимые для выживания. В этом процессе можно выделить два вида изменений – локационные и апроприационные. В некоторых случаях эти изменения происходят одновременно, а в других – нет. Первый вид состоит в изменении места, а второй – в смене собственника.

Как следует из самого термина, в процессе локационных изменений материальные объекты перемещаются в пространстве. В процессе апроприационных изменений происходит смена лица (или лиц), в чьем распоряжении находятся материальные объекты. В этом случае также могут происходить изменения, касающиеся полноты права владения данными материальными объектами. Самыми наглядными примерами локационных изменений служат перевозки и производство. Для иллюстрации апроприационных изменений можно рассмотреть осуществление трансакций и распоряжение имуществом.

Главную роль в этих изменениях играют люди. Они занимаются трудовой деятельностью, они меняют свое местоположение, они избавляются от принадлежащего им имущества, то есть участвуют в процессах, которые в конечном счете служат главной цели – их выживанию. Возможно, производство представляет собой самое яркое экономическое явление, а именно целенаправленное движение всех материальных средств к этапу потребления, необходимого для жизнеобеспечения человека. Взаимодействуя, эти изменения и представляют собой экономический процесс.

Локационные процессы включают в себя охоту, военные экспедиции и рейды, вырубки лесов и добычу воды, международную систему судоходства, железнодорожные и воздушные перевозки. Не исключено, что раньше осуществление перевозок казалось важнее самого производства. И даже сейчас перевозки играют первостепенную роль в процессе производства. Как утверждалось ранее, производственный процесс можно свести к локационным перемещениям материальных объектов, больших и маленьких, начиная с огромных предметов и заканчивая крошечными частицами материи. Прорастание колосьев из зерна – это движение материи в пространстве. Такое же движение происходит, когда в периоды экономического подъема строятся огромные небоскребы. Однако, как будет показано далее, производство обязано своим экономическим характером тому, что локационные изменения предполагают применение труда в специфическом сочетании с другими факторами. Но об этом речь пойдет несколько позже.

Макс Вебер[33] начал использовать термин «апроприация» в широком фактологическом значении. Если первоначально под этим термином понималось законное приобретение собственности, то теперь в его значение было включено фактическое распоряжение любым объектом, достаточно ценным для того, чтобы обладать им полностью или частично.

Закладка:

Различия между апроприационными изменениями зависят не только от того, какой объект перемещается, но и от характера самого перемещения. Трансакционные перемещения являются двухсторонними, то есть происходят между двумя «владельцами». Изменения в правах владения собственностью представляют собой односторонние действия одного «владельца», на которого определенным образом воздействуют традиции или законодательство. В прошлом различие между этими изменениями в основном определялось типом «владельца»: считалось, что частные лица или компании осуществляют апроприационные изменения путем трансакций, в то время как «государственной руке» была уготована роль регулировать права собственности. В наше время это различие все больше игнорируется как корпорациями, так и государством. Государство занимается и куплей, и продажей, а на долю частных корпораций все чаще приходится и администрирование, и регулирование прав собственности.

Использование термина «сочетание благ» может показаться довольно странным в случае той сферы взаимодействия, которая обычно называется производством. Однако главным постулатом материальной экономики является тот факт, что вещи полезны, поскольку они служат для удовлетворения потребностей либо непосредственно, либо косвенно – через их сочетание. Таким образом, в основе процесса производства лежит введенное Карлом Менгером различие между благами «низшего» и «высшего» порядков[34]. Даже в ситуации общей ограниченности благ производство не может осуществляться в отсутствие благ «высшего» порядка, в первую очередь труда. С другой стороны, при наличии «труда» производственный процесс будет происходить независимо от того, имеется он в избытке или нет все то время, пока отсутствуют блага «низшего» порядка, способные удовлетворять потребности людей. В связи с этим, если мы будем увязывать феномен производства с ограниченностью благ в целом, то это нас только запутает. Именно это и было отчетливо продемонстрировано в посмертной работе Менгера. Скорее, можно утверждать, что производство возникает из-за различия между благами «низшего» и «высшего» порядков. А это – технологический факт материальной экономики. Если следовать таким рассуждениям, то нужно признать, что первоочередное значение труда как фактора производства обусловлено тем обстоятельством, что труд – самый главный агент в ряду всех благ «высшего» порядка.

Таким образом, на уровне взаимодействия человек выполняет в экономике следующие функции: он собирает, растит, перевозит, создает полезные вещи. Экономическая роль природы состоит в том, чтобы либо молчаливо препятствовать человеку, либо подстегивать его к дальнейшим действиям. К экономике также относится и взаимное участие человека и природы в цепочке физических, химических, физиологических, психологических и социальных явлений, масштаб которого варьируется от минимального до максимального. Этот процесс взаимодействия имеет эмпирический характер. На различных его этапах могут формулироваться рабочие определения и производиться непосредственные наблюдения.

И все же этот процесс не существует сам по себе. Линии взаимодействия могут разветвляться, замыкаться, принимать форму паутины. Однако не столь важно, является ли такое переплетение причинно-следственных отношений простым или сложным. Оно физически неотделимо от создающих его фон экологических, технологических и общественных факторов – точно так же, как жизненные процессы неотделимы от живых организмов.

Для того чтобы добиться всесторонней когерентности реальной экономики, сам процесс взаимодействия должен приобрести целый набор новых свойств, без которых экономика не может существовать. Если бы материальное выживание человека было лишь результатом взаимодействия скоротечных причинно-следственных цепочек – у которых не было бы ни определенной локации во времени и пространстве (то есть единства и стабильности), ни постоянных координат (то есть структуры), ни определенных способов действия в целом (то есть функции), ни каналов, по которым на них влияли бы те или иные социальные цели (то есть политической релевантности), – то сам процесс материального жизнеобеспечения людей не достиг бы уровня значимости и важности, необходимого для того, чтобы быть экономикой. Только благодаря своему институциональному характеру экономика обладает такими свойствами, как единство и стабильность, структура и функция, история и политическая релевантность.

Все сказанное выше служит обоснованием концепции, согласно которой экономика человека представляет собой институализированный процесс взаимодействия, функционирующий с целью обеспечения общества материальными средствами.

Глава 3. Формы интеграции и поддерживающие структуры

I. Введение

Из множества различных способов эмпирической классификации экономики предпочтение следует отдать тому, который будет лишен предвзятости по отношению к ряду важных вопросов. В первую очередь речь идет о том, какое место экономика занимает в обществе в целом. В связи с этим необходимо выяснить, какие отношения связывают экономический процесс со сферами политики и культуры. Чтобы не допустить появления предрешенного ответа на эти вопросы, я предлагаю сгруппировать экономики в соответствии с формой интеграции, которая представляется доминирующей для каждой из них. Интеграция присутствует в экономическом процессе ровно в такой степени, чтобы появилась возможность институализировать перемещения товаров и людей, которые способны преодолеть пространство, время и профессиональные различия. Это, в свою очередь, необходимо для того, чтобы между перемещениями создавалась взаимозависимость. Следовательно, такие факторы, как, например, региональные различия на какой-то одной территории, или временной интервал между севом и сбором урожая, или специализация труда, можно преодолеть с помощью перемещений, которые приводят к более эффективному распределению или соответствующего урожая, или производства, или труда. Таким образом, формы интеграции определяют институализированные перемещения, благодаря которым связываются элементы экономического процесса, начиная с материальных и трудовых ресурсов и заканчивая транспортировкой, хранением и распределением благ.

Как мне представляется, основными формами интеграции человеческой экономики являются реципрокность (дарообмен), редистрибуция (перераспределение) и обмен. Эти термины я использую исключительно в описательных целях, то есть в максимально широком смысле, не пытаясь вызвать никаких мотивационных или оценочных ассоциаций. Разумеется, сказанное выше не означает, что эти формы интеграции не имеют различий. Они различаются точно так же, как различаются между собой экономики, в которых они доминируют, – различия возникают по линии их взаимодействия со сферами общественной политики и культуры. Самым важным является то, что наши формы интеграции относительно независимы от целей правительств и характера государственного устройства, а также от идеалов и путей развития культур тех или иных обществ. Конечно, нейтральное отношение к моральным и философским последствиям государственной политики и культурных ценностей является необходимым требованием, предъявляемым к любому объективному изучению переноса экономических отношений в политические и культурные общественные сферы в целом.

Закладка:

Можно изобразить формы интеграции в виде диаграмм, представляющих собой паттерн перемещения благ и людей в экономике. При этом неважно, являются ли эти перемещения изменением места, или представляют собой акт апроприации, или совмещают в себе черты и того и другого. В качестве формы интеграции реципрокность описывает перемещение благ и услуг или прав собственности на них между соответствующими точками взаимных договоренностей. Редистрибуция представляет собой движение сначала к центру, а потом от центра, независимо от того, перемещаются ли объекты физически или изменения касаются только перехода прав на их владение. Обмен же предполагает аналогичное перемещение, но в этом случае оно осуществляется между двумя дисперсными или случайными точками системы. На такой диаграмме стрелки между точками, которые располагаются симметрично по отношению к одной или нескольким осям, могут изображать реципрокность. Для изображения редистрибуции потребуется диаграмма в форме звезды – некоторые стрелки будут направлены к центру, а другие – от центра. Обмен может быть графически изображен в виде стрелок, соединяющих случайные точки, причем каждая стрелка будет указывать в оба направления.

Разумеется, такие диаграммы могут служить только формальным целям. С их помощью невозможно объяснить, как в обществе происходит изображаемое на них перемещение. Они также не дают представления о том, каким образом эти перемещения создают интегративный эффект. Для того чтобы перемещения производили такой эффект, а также для того, чтобы они вообще происходили, в обществе требуется наличие определенных структур.

Теперь нам необходимо разграничить такие понятия, как формы интеграции, поддерживающие структуры и личностные отношения. Основная сложность состоит в традиционном использовании терминов реципрокность, редистрибуция и обмен, которые часто применяются как для обозначения различных типов личностных отношений, так и предложенных здесь форм интеграции – а это два совершенно разных вопроса. Эффективное функционирование различных форм интеграции зависит от наличия определенных институциональных структур, в связи с чем некоторых исследователей в течение многих лет не покидает уверенность, что такие структуры являются результатом тех или иных межличностных отношений. Пожалуй, самым известным примером таких представлений является сформулированный Адамом Смитом тезис о «склонности [человека] к мене, торговле и обмену». Однако вряд ли можно согласиться с тем, что, просто сложив индивидуальные действия и отношения, можно создать институциональные структуры, которые поддерживают формы интеграции.

Появление поддерживающих структур с их базовой организацией, а также их валидация происходят в социальной сфере. Как мы в дальнейшем сможем убедиться, перемещение не может происходить в отсутствие установленного центра, из которого берет начало процесс редистрибуции. Редистрибуция вовсе не является индивидуальным паттерном поведения. Даже если этот процесс где-то и начнет происходить в ограниченном масштабе, он будет априори зависеть от существования всеми признанного центра. По сути, то же самое справедливо для случаев реципрокности и обмена. Несомненно, и эти формы интеграции также определяют межличностные отношения и действия того или иного рода, а именно отношения взаимности или бартер. Однако отдельно взятым индивидуальным действиям, связанным с отношениями взаимности или бартером, недостает таких базовых характеристик, как эффективность и непрерывность на социальном уровне. Как реципрокность, так и обмен невозможны на уровне, на котором априори отсутствует паттерн структуры – паттерн, который не является и не может являться результатом индивидуальных действий, связанных с отношениями взаимности или бартером.

Что же касается реципрокности, то эта форма интеграции предполагает наличие двух или более симметрично расположенных групп, члены которых могут схожим образом вести себя по отношению друг к другу в экономических вопросах. Поскольку подобная симметрия не ограничивается дуализмом, реципрокные группы как таковые совершенно не обязательно являются результатом отношений взаимности. В случае обмена, если между людьми и происходят случайные бартерные операции, они не в состоянии создать интегрирующий фактор цены. Здесь, как и в случае реципрокности, валидирующий и организационный факторы создаются в результате не индивидуальных, а коллективных действий людей в структурированных ситуациях. Обмен, как форма интеграции, зависит от наличия рыночной системы, то есть от институционального паттерна, который, в противоречие с общепринятыми представлениями, не возникает в случайных актах обмена.

В работах ряда авторов, интересы которых сосредоточены на социологии экономических институтов – в частности, в работах Дюркгейма, Вебера и Парето, – внимание в целом уделялось вопросу, связанному с общественными предпосылками различных типов индивидуальных действий. Однако, насколько нам известно, первым исследователем, который отметил факт эмпирической взаимосвязи между межличностными отношениями реципрокности и независимо заданным наличием симметричных институтов, был Рихард Турнвальд. Он упоминал об этом в своей работе 1916 г., посвященной брачной системе народности банаро в Новой Гвинее[35].

Бронислав Малиновский, признавая важность замечания Турнвальда, высказал предположение, согласно которому при более детальном изучении может оказаться, что ситуации реципрокности в человеческом обществе всегда будут основываться на симметричных формах базовой организации. Эта мысль становится более понятной в его собственных описаниях системы родства тробрианцев и процедуры дарообмена, так называемой кула. Теперь оставался только один шаг, для того чтобы, сделав обобщение, возвести реципрокность в ранг одной из форм интеграции и, аналогичным образом, назвать симметрию одной из поддерживающих структур. Это и было сделано. Кроме того, к категории реципрокности были добавлены редистрибуция и обмен, а к категории поддерживающих структур – централизация и рынок. Эти исследования помогли понять, почему и каким образом индивидуальные межличностные отношения так часто оказываются не в состоянии произвести социальный эффект в отсутствие тех или иных социальных условий. Только в симметрично организованном обществе реципрокные отношения приведут к появлению сколько-нибудь значимых экономических институтов. Только там, где заранее были определены центры, взаимоотношения отдельных людей могут создавать редистрибутивную экономику. И только при наличии рынков, созданных специально для этой цели, торговые отношения между отдельными людьми могут способствовать появлению цен, интегрирующих экономическую деятельность общества.

II. Реципрокность и симметрия

Вернемся теперь к реципрокности. Группа, которая решила выстроить свои отношения на основе реципрокности, для достижения своей цели должна разделиться на симметричные подгруппы, члены которых должны идентифицировать себя соответствующим образом – как участников этих подгрупп. Затем члены группы А могут установить отношения взаимности со своими партнерами из группы Б, и наоборот. Три, четыре или больше групп могут быть симметричными относительно двух или большего количества осей, а члены этих групп должны вступать в отношения реципрокности не между собой, а с членами третьей группы, с которой они находятся в аналогичных отношениях. Семьи, проживающие в хижинах, расположенных по кругу, могут помогать своим соседям справа и получать помощь от соседей слева.

Закладка:

Наиболее аутентичная система реципрокности, существующая на Тробрианских островах, была описана Малиновским. Тробрианский мужчина имеет обязательства перед семьей своей сестры, однако сам он не может рассчитывать на помощь со стороны мужа сестры. Если он женится, то скорее может полагаться на поддержку брата своей жены – члена третьей, аналогично расположенной семьи. На реципрокных отношениях построено не только натуральное хозяйство Тробрианских островов – на основе таких же отношений осуществляется продуктовый обмен «рыбы на картошку» между жителями прибрежных и центральных деревень. Ловля рыбы происходит в одно время, ямс созревает в другое, и в этом случае партнерами по обмену становятся не группы родственников, а целые деревни. Однако на Тробрианских островах функционирует еще более важный институт такого же типа – это дарообмен кула. И при этом обмене существует партнерство, но сами акты обмена разделены. Процессы дарения и получения взаимных даров происходят в разное время, причем церемония вручения подарков организована таким образом, чтобы исключить малейший намек на эквивалентность. Кроме того, торговля полезными предметами не только отделена от процедуры кулы, но резко контрастирует с трансакциями, осуществляемыми во время этой церемонии.

Каким бы ни был источник человеческих эмоций в связи с удовлетворением, которое человек испытывает, видя адекватную реакцию на свои действия, представления о том, что именно является адекватным, могут быть совершенно разными в зависимости от той или иной ситуации. В то время как наше чувство справедливости диктует нам, что такое адекватность в терминах наказания и награды, реципрокные перемещения товаров требуют адекватности в терминах даров и взаимных даров. В этом случае адекватность в первую очередь означает, что «правильный» человек должен в «правильный» момент вернуть «правильный» предмет. «Правильный» человек – это, разумеется, симметрично расположенный человек. Все это так, однако в ситуации такой симметрии не будут работать отношения «дар прими – дар верни», характерные для системы реципрокности. Часто адекватное поведение – это поведение, предусматривающее справедливость и компенсацию (или, по крайней мере, демонстрацию таких чувств), а не просто следование букве древних законов, как в случае с Шейлоком, который требовал фунт мяса в счет уплаты долга. Вряд ли где-то обычай, связанный с реципрокным дарообменом, будет сопровождаться процессом жесткого торга. По каким бы причинам ни возникала эластичность, благодаря которой более предпочтительной становится справедливость, нежели строгое следование законам, эта эластичность, безусловно, подавляет проявления экономического эгоизма в отношениях реципрокного дарообмена.

III. Редистрибуция и централизация

Внутри группы редистрибуция происходит следующим образом: в процессе распределения благ, включая землю и природные ресурсы, эти блага сначала концентрируются в руках одного собственника, а затем распределяются в соответствии с традицией, законом или, ad hoc, согласно решению центральной власти. Таким образом, вновь достигается преодоление разделения труда. В ряде случаев в системе происходят только «хранение плюс дистрибуция», в других – «концентрация», связанная только с правом владения, то есть смена собственника не сопровождается изменениями в фактическом местонахождении благ. Редистрибуция происходит по самым разным причинам и осуществляется на нескольких уровнях, начиная с редистрибуции в первобытных охотничьих племенах и заканчивая огромными системами хранения в Древних Египте, Шумере, Вавилоне или Перу. Если речь идет об охоте, то любой другой способ распределения может привести только к распаду племени или группы. Однако поскольку в такой ситуации гарантированный результат может быть достигнут только при «разделении труда», то добытая дичь или выловленная рыба должны распределяться между членами племени. На больших территориях такие факторы, как разные типы почвы и разные климатические условия, могут привести к тому, что вновь возникнет необходимость объединения труда. В других случаях объединение труда может потребоваться вследствие временны́х разрывов, например при интервале между снятием урожая и потреблением.

Способы накопления в редистрибутивной системе могут сильно различаться – в одних случаях это просто общий пул улова или добычи, а в других – сложная система натурального налогообложения. На Тробрианских островах вождь племени пользуется привилегией многоженства. У него может быть 40 жен из 40 более мелких островных кланов. Благодаря этому в хранилище вождя поступает большое количество ямса, собираемого разными деревнями и поставляемого братьями его жен. Таким образом, вождь осуществляет свою политическую функцию через институт полигамии, согласно обычаю, принятому в его племени.

Общественная жизнь некоторых первобытных племен была более разнообразной, чем жизнь западных обществ в более позднее время. Празднества, распределение церемониальной еды, религиозные торжества, поминальные трапезы, пышные приемы, сбор урожая и другие праздничные мероприятия давали многочисленные поводы для масштабного распределения продуктов питания, а иногда даже и готовых изделий. Важная функция вождя состояла в том, чтобы накопить такие богатства, а затем раздать их во время праздничных церемоний. А это не менее значимая функция, чем перераспределение ранее накопленных благ, которые у него хранились. Не столь важно, что именно давало право на осуществление этой функции: родство, феодальные связи, политические обязательства или прямое налогообложение, результат всегда был неизменным – хранение и редистрибуция. Западному наблюдателю может показаться, что положение дел, существующее в некоторых традиционных африканских царствах, не что иное, как деспотичное налогообложение или безжалостная эксплуатация подданных. Однако это всего лишь один из этапов процесса редистрибуции.

Редистрибуция – физическая или просто имущественно-правовая – может осуществляться только в том случае, если имеются каналы, по которым происходит движение к центру и последующее движение от центра. Следовательно, обязательным условием для процесса редистрибуции является та или иная степень централизации. Крайне важна не только политическая, но и экономическая централизация. На Тробрианских островах находящееся в зачаточном состоянии государство в большей степени является средством для осуществления редистрибуции, чем органом защиты или классового господства.

Система налогообложения в современных государствах является всего лишь одной из форм редистрибуции. Такая редистрибуция покупательной способности может быть ценной сама по себе, то есть использоваться для целей, достижения которых требуют общественные идеалы. Однако принцип интеграции при этом остается неизменным – накопление и редистрибуция, осуществляемые центром.

Редистрибуция может происходить в группе, по размеру меньшей, чем общество, например в домохозяйстве или в феодальном поместье. Самым известным примером таких «домохозяйств» служат крааль в Центральной Африке, касба на северо-востоке Африки, еврейское патриархальное домохозяйство, греческое усадебное хозяйство времен Аристотеля, римская familia, средневековое поместье или типичные крестьянские хозяйства, существовавшие в разных странах до того, как их продукция стала продаваться на рынках.

В древнегреческом и в германских языках термин «ведение домашнего хозяйства» (householding) используется для передачи значения «удовлетворение нужд собственной группы». Термин Oikonomia в древнегреческом языке имеет исходное значение «мировая экономика». Немецкому термину Haushaltung в строгом смысле этого слова соответствует такое же значение. Принцип «самообеспечения» остается неизменным независимо от того, о чьем «самообеспечении» идет

Закладка:

Однако домохозяйство никак нельзя считать ранней формой экономической жизни. От представления о том, что человек начинал экономическую жизнь, обеспечивая себя и свою семью, следует отказаться как от глубоко ошибочного. Чем глубже мы погружаемся в историю человеческого общества, тем меньше мы находим свидетельств, которые позволили бы нам сделать вывод о том, что деятельность человека осуществлялась в целях получения личной выгоды в экономических делах и что человек стремился только к удовлетворению личных интересов. Только при сравнительно развитой форме сельскохозяйственного общества домохозяйство становится эффективным, а затем распространяется практически повсеместно. До этого же «маленькая семья» экономически не была институализирована, за исключением процесса приготовления еды.

IV. Обмен и рынки

Обмен представляет собой двунаправленное перемещение благ между лицами, стремящимися к получению выгоды, которая в результате гарантированно обеспечена каждому из них. Говоря простыми словами, бартерный процесс – это поведение людей, которые обмениваются благами, предполагая, что при этом обмене каждый получит свою выгоду. Обязательным компонентом бартерного обмена являются торг и споры по поводу цены, поскольку только при таком поведении каждый из участников может быть уверен, что сделка окажется для него максимально выгодной. Торг в этом случае является не результатом человеческой испорченности, а поведенческой моделью, логически востребованной самим рыночным механизмом.

Обычно мы не осознаём, что случайные акты бартерного обмена сами по себе не устанавливают цену. Цена формируется только после того, как появляется рыночный паттерн, благодаря которому реализуются намерения людей совершить бартерную сделку. В этом смысле бартерный обмен очень похож на реципрокность и редистрибуцию. Чтобы человек мог реализовать свои намерения, принцип поведения требует наличия некой институциональной структуры. Рыночный паттерн нельзя сводить просто к стремлению отдельных лиц к «мене, бартеру и обмену». Как мы увидим далее, этот паттерн корнями уходит в совсем другую область.

V. Формы интеграции и стадии развития

Формы интеграции не обязательно должны соответствовать «стадиям развития». Помимо доминантных форм существует и несколько второстепенных. В течение какого-то времени эти второстепенные формы могут находиться в скрытом состоянии, а затем вновь проявляться. В обществах с родоплеменной организацией присутствуют такие формы интеграции, как реципрокность и редистрибуция, а в архаичных обществах в основном преобладает редистрибуция. Однако в обоих случаях возможен и обмен. Реципрокность, которая играла доминирующую роль в большинстве племенных сообществ, сохранялась как важная, хотя и второстепенная черта в редистрибутивных архаических обществах, где зарубежная торговля по-прежнему была организована на основе принципов реципрокности. Разумеется, к интеграции в форме реципрокности в экстремальных случаях обращались и позднее, причем это была широко распространенная практика. Так, например, в XX веке между обществами, в которых в обычной ситуации доминировали рынок и обмен, были установлены реципрокные отношения, получившие название ленд-лиза. Редистрибуция – форма интеграции, характерная для родоплеменных и архаичных обществ, по сравнению с которой обмен играл лишь незначительную роль, – приобрела огромную важность в поздней Римской империи. И в наше время в современных индустриальных обществах эта форма интеграции продолжает завоевывать все более прочные позиции. С другой стороны, было бы ошибкой доказывать, что доминирование обмена было характерно исключительно для западных экономик XIX века. В истории человечества не раз случалось, что рынки начинали играть важнейшую роль в интегрировании экономики. Однако этот процесс не происходил в масштабах целых территорий и по охвату не может даже близко сравниваться с влиянием рынка в западных странах в XIX веке. В этом отношении бросаются в глаза изменения, происходившие в нашем веке, когда после пика рыночного развития, который пришелся на XIX век, обнаружились спад конкуренции и упадок рынков.

Тем не менее классификация экономик в соответствии с доминирующими формами интеграции дает ключ к объяснению многих вопросов. Такая классификация позволяет лучше понять, что такое «экономические системы» – если воспользоваться термином, который более или менее традиционно применяется историками, – то есть что такое эмпирические экономики определенного типа, такие как феодализм или капитализм. Мы должны сосредоточить внимание на общественной роли земли и труда, поскольку эти два фактора определяют, какая из форм интеграции будет доминировать в том или ином обществе. Родоплеменное сообщество характеризуется интеграцией земли и труда в экономику через родственные связи. В феодальном обществе судьбу земли и связанных с ней трудовых ресурсов определяют связи вассала с феодалом. В островных империях распределением, а иногда и перераспределением земли, так же как и трудовых ресурсов (по крайней мере, из категории зависимых), главным образом занимались храм или дворец. Стремительное развитие современного рынка и превращение его в силу, управляющую экономикой, можно продемонстрировать, отметив масштабность вовлечения земли и продуктов в рыночную сферу, а также факт превращения труда в товар, который продается на рынке. Таким образом, можно утверждать, что практически единственной надежной классификацией экономических систем является традиционная марксистская классификация, в которой выделяются рабовладение, крепостное право и наемный труд. Эти различия выявляются на основе постулата о том, что характер экономики определяется прежде всего статусом рабочей силы. Однако, очевидно, ничуть не менее важным может считаться интеграция земли в экономику.

Б. Институты

Возникновение экономических трансакций: от родоплеменного до архаичного общества

Глава 4. Включенность экономики в социальную жизнь

I. Введение

Для экономической системы XIX века была характерна ее институциональная невключенность в социальную жизнь общества. В рыночной экономике производство и распределение материальных благ осуществляются саморегулирующейся системой рынков, которые управляются собственными законами – так называемыми законами спроса и предложения – и мотивируются в конечном счете двумя простыми стимулами: страхом голода и надеждой на прибыль. Итак, институциональный статус экономической системы отделяет ее от таких неэкономических общественных институтов, как кровное родство, а также политическая и религиозная системы. Ни родственные связи, ни правовое принуждение, ни религиозный долг, ни верность вассала феодалу, ни колдовство – ни один из этих факторов не смог создать социологически определенной ситуации, которая обеспечила бы участие людей в этой системе рынков. Скорее, сами эти рынки были порождены такими институтами, как частная собственность на средства производства и система заработной платы, действующими исключительно на основе экономических стимулов.

Конечно, такое положение дел нам достаточно хорошо известно – жизнеобеспечение человека происходит главным образом посредством экономических институтов, которые получают импульс от экономической мотивации и управляются экономическими законами. Всю экономическую систему можно сравнить с организмом, функционирующим без осознанного вмешательства человека, государства или правительства. При этом не нужны никакие другие мотивирующие факторы, кроме стремления человека не остаться голодным или законным образом обеспечить себе

Закладка:

Далее будет кратко описана история этого вопроса. Сначала речь будет идти о статусе и контракте, а затем о более поздних открытиях культурной антропологии.

II. Статус и контракт

Начнем с открытия, сделанного сэром Генри Самнером Мэйном в работе «Древнее право» (1861). Согласно Мэйну, многие институты, существующие в современном обществе, были созданы на основе контракта, в то время как основой древних обществ был статус. Статус, полученный по рождению – то есть в зависимости от положения семьи и от положения внутри семьи, – определяет права и обязанности человека. Права и обязанности, в свою очередь, возникают из таких источников, как кровное родство (или усыновление/удочерение), тотем и ряда других. Такая статусная система продолжает существовать при феодализме и, с некоторыми оговорками, даже в эпоху равенства прав граждан в XIX веке. Статусную систему сменила контрактная, в основе которой лежали права и обязанности, устанавливаемые посредством добровольных сделок, то есть контрактов. Эти факты впервые были упомянуты Мэйном в исследовании по римскому праву. Более подробно он описал их в работе, посвященной деревенским сообществам Восточной Индии. Карл Маркс в своих работах также отмечал нерыночный характер экономики этих сообществ.

Развитие идей Мэйна в европейской антропологии продолжил немецкий социолог Фердинанд Тённис. Суть его концепции передает название его работы «Общность и общество» (1888). На первый взгляд это название может показаться несколько двусмысленным, однако это не так. Под общностью Тённис понимает «статусное общество», а под обществом – «контрактное». Идеи Мэйна, Тённиса и Маркса оказали сильное влияние на европейскую социологию благодаря Максу Веберу, который постоянно использовал термины Gemeinschaft и Gesellschaft в том же смысле, как и Тённис, то есть Gemeinschaft – для обозначения общества статусного типа, а Gesellschaft – для обозначения общества контрактного типа.

Мэйн и Тённис совершенно по-разному воспринимали не лишенную эмоциональности коннотацию статусной общности, с одной стороны, и контрактного общества – с другой. Для Мэйна «доконтрактная» жизнь человечества представлялась темными веками родоплеменной эпохи. Он считал, что появление контрактов освободило человека от племенных уз. Тённис же, наоборот, с симпатией относился к «общности», противопоставляя теплые отношения между его членами обезличенным коммерческим связям, характерным для «общества». Он идеализировал «общность», которая, в его представлении, давала человеку возможность быть связанным с другими людьми благодаря общему опыту, в отличие от «общества», которое так и не смогло преодолеть обезличенность рынка и cash nexus («денежные отношения» – термин Томаса Карлейля, который он использовал для обозначения отношений людей, связанных между собой только рынком).

Идеалом для Тённиса было восстановление общности. Однако под «восстановлением» он понимал не возврат к доисторическому этапу общественного развития, а развитие, которое должно привести к появлению общности более высокого уровня, чем наша сегодняшняя цивилизация. Согласно Тённису, такая общность будет представлять собой новую ступень – коллективистскую цивилизацию, которая должна сочетать в себе преимущества технологического прогресса и личную свободу людей и в то же время восстановит всю полноту человеческих отношений. В некотором отношении его позиция была близка взглядам Роберта Оуэна или, если говорить о современных мыслителях, взглядам Льюиса Мамфорда. Пророческие аналогии таких же представлений можно обнаружить в работе «Демократические дали» (Democratic Vistas, 1871) Уолта Уитмена.

Идеи Мэйна и Тённиса об эволюции человеческой цивилизации были восприняты многими исследователями как ключ к истории современного общества. Однако в течение долгого времени в заложенном ими научном направлении не наблюдалось никакого прогресса. Мэйн занимался такими вопросами, как история права, включая его коммунальные формы, сохраняющиеся в древних деревнях Индии. Тённис реконструировал формы древней и средневековых цивилизаций на основе дихотомии «общность – общество». Ни тот ни другой ученый так и не попытались применить эту дихотомию к реальной истории экономических институтов, таких как торговля, деньги и рынки.

III. Вклад антропологии

Первые важные шаги по пути развития этого направления были сделаны в смежной области – антропологии – такими учеными, как Франц Боас, Бронислав Малиновский и Рихард Турнвальд. Они выступили с критикой так называемого экономического человека, описанного в классической теории, и их открытия привели к созданию экономической теории примитивного общества – одного из разделов культурной антропологии.

По иронии судьбы, во время Первой мировой войны один ученый-антрополог «застрял» (в полном смысле этого слова) в собственной «области исследования». Бронислав Малиновский был австрийским подданным и, следовательно, формально гражданином неприятельского государства, проживавшим среди дикарей юго-западной оконечности Новой Гвинеи. В течение двух лет британские власти отказывали ему в разрешении покинуть страну. В конечном счете Малиновский вернулся с Тробрианских островов с материалами, которые впоследствии легли в основу таких его работ, как «Примитивная экономика жителей Тробрианских островов» (1921), «Аргонавты западной части Тихого океана» (1922), «Преступление и обычай в обществе дикарей» (1926), «Сексуальная жизнь дикарей» (1929), «Коралловые сады и их магия» (1935). Малиновский умер в США в 1942 г. Его работы оказали большое влияние не только на антропологические исследования, но и на представления и методы экономической истории. Ученый из Берлина Рихард Турнвальд, занимавшийся изучением Новой Гвинеи, опубликовал свою работу, посвященную описанию народности банаро, в 1916 г. в журнале American Anthropologist. Его влияние в англосаксонском научном мире ощущалось главным образом благодаря Малиновскому, который многое воспринял от него. Сам Турнвальд, хотя и считается видным антропологом, был учеником Макса Вебера.

После знакомства с работами Малиновского у читателей сложилось твердое убеждение, что поведение членов дописьменных сообществ в целом вполне понятно современному человеку. Их поведение, кажущееся нам необычным, можно объяснить тем, что существующие у них институты стимулируют мотивацию, отличную от нашей, хотя в каком-то смысле и не совсем чуждую для нас. Что же касается средств жизнеобеспечения, то у этой народности существует широко распространенная практика реципрокных отношений. Это означает, что члены одной группы ведут себя по отношению к членам другой группы так же, как, согласно их ожиданиям, будут вести себя по отношению к ним члены или этой, или еще одной группы. Так, например, человек из деревни одного субклана приносит семье своей сестры дары из своего сада, хотя его сестра живет в деревне, принадлежащей субклану ее мужа и находящейся на большом расстоянии от места проживания брата. Такая практика заставляет брата, который не хочет нарушать традиции, совершать длительные походы к

Закладка:

Мотивационные факторы в этом случае имеют неэкономический характер, например, гордость от того, что в общественном мнении человек зарекомендует себя как хороший брат или хороший садовник. Механизм реципрокности, эффективный в отношении сравнительно простых вещей, таких как продукты питания, также участвует и в весьма сложном институте кула, который можно определить как эстетический вариант международной торговли. Дарообмен кула между жителями архипелага может происходить в течение нескольких лет. Тробрианцы преодолевают десятки миль по неспокойному океану, чтобы обменяться тысячами даров с жителями далеких от них островов. Суть института кула состоит в том, чтобы минимизировать чувство соперничества и не допустить конфликтов, с одной стороны, а также максимизировать радость от дарения и получения подарков – с другой.

Все эти факты, описанные Малиновским, были известны и раньше. Аналогичные обмены в разное время наблюдались и у других народов. Хотя по сути и по процедуре обряд кула заметно отличается от обряда потлач, существующего у индейцев племени квакиутль, кула вряд ли был чем-то более специфическим, чем потлач – демонстративный процесс, устраиваемый с целью показать собственное величие и сопровождаемый умышленным уничтожением ценных предметов. Институт потлач был обнаружен и подробно описан великим американским антропологом Францем Боасом в книге «Общественная организация тайных обществ „потлач“ племени квакиутль» (1895).

И все же Малиновский, обрушившись с блестящей критикой на концепцию «экономического человека» – положенную, хоть и неосознанно, в основу традиционного этнографического и антропологического подходов, – благодаря своей теории «примитивной экономики» создал новый раздел социальной антропологии, представляющий огромный интерес для историков экономики.

Загадочный «дикарь-индивидуалист» почил в бозе и был похоронен, так же как и его антипод «коммунистический дикарь». Оказалось, что не столько ум дикарей отличался от нашего, сколько существующие у них институты. А после того как антропологи самым пристальным образом изучили широко распространенный у дикарей институт общественной собственности, оказалось, что даже этот феномен совсем не такой, каким его представляли раньше. Хотя земля действительно принадлежала племени или роду, было обнаружено, что существует целая сеть индивидуальных прав, что практически полностью лишало смысла понятие «общественная собственность». По словам Маргарет Мид, правильнее было бы говорить, что человек «принадлежит» участку земли, чем земля принадлежит человеку. Поведение человека регулируется не столько правом собственности на землю, которым он наделен, сколько его обязанностью обрабатывать свой участок земли. Как кажется, не очень содержательно рассуждать как об индивидуальной, так и об общественной собственности на землю в тех случаях, когда само понятие «собственность» неприменимо. У жителей Тробрианских островов распределение благ происходит в результате получения даров и взаимного дарения.

В заключение я хотел бы отметить, что производство и распределение материальных благ были включены в социальные отношения неэкономического характера. Вряд ли можно говорить о существовании институционально самостоятельной экономической системы или сети экономических институтов. Ни трудовая деятельность, ни распоряжение материальными благами, ни их распределение не стимулировались экономическими мотивами, такими как стремление к выгоде, или желание получить оплату, или страх голода. Если считать, что термин «экономическая система» означает совокупность поведенческих паттернов, обусловленных мотивацией человека (например, страхом голода или стремлением к выгоде), то следует признать, что экономическая система как таковая просто не существовала. Однако если мы решим, что этот термин означает поведенческие паттерны при производстве и распределении материальных благ – а только это значение и является релевантным для истории экономики, – то мы обнаружим, что, хотя экономическая система и существовала, она не была институционально самостоятельной. По сути, она представляла собой лишь побочный продукт функционирования других, неэкономических институтов.

Мы сможем лучше понять такое положение дел, если сконцентрируем внимание на вопросе о том, какую роль играла базовая общественная организация в процессе регулирования индивидуальных мотивирующих факторов. Изучая систему родства народности банаро на Новой Гвинее, Рихард Турнвальд обнаружил, что у этой этнической общности существует сложная система брачных обменов. На одной и той же церемонии в брак должны вступить как минимум четыре разные пары, причем каждый партнер должен состоять в определенных родственных отношениях с соответствующим партнером из реципрокной группы. Чтобы такая система функционировала, разделение по группам должно было производиться заранее: сиблингов искусственным образом разделяли на субсиблингов. Для этого по традиции так называемый гоблинский зал (то есть мужской дом) делился на две половины. Находящиеся на правой половине (Bon) и находящиеся на левой половине (Tan) образовывали подгруппы, участвовавшие в системе брачного обмена. Турнвальд писал:

Симметричное разделение гоблинского зала служит для отражения принципа реципрокности – принципа, согласно которому «за равного» дается «равный» – компенсация или возмещение. Как представляется, это результат того, что в психологии обозначается как «адекватный ответ» – реакция, глубоко укоренившаяся в человеческом сознании. В действительности этот принцип пропитывает собой сознание примитивных людей и часто отражается в их общественной организации[37].

Эта мысль была подхвачена Малиновским в его работе «Преступление и обычай в обществе дикарей». Он высказал идею о том, что симметричное разделение в обществе, подобное тому, которое Турнвальд описывал на примере гоблинского зала, можно было обнаружить у любой народности туземцев в качестве основы для существования реципрокных отношений. Реципрокность, как форма интеграции, и симметричная организация прочно взаимосвязаны. Возможно, именно это и служит объяснением существования широко известного дуализма в общественной организации. Действительно, относительно дописьменных обществ, которым был неизвестен институт ведения бухгалтерии, можно задать вопрос: как в течение длительного времени большое количество людей, занимавших различное положение в обществе, могло состоять в реципрокных отношениях? Реципрокность могла практиковаться, только если общественная организация удовлетворяла взаимные потребности, обеспечивая нужды сформированных симметричных групп, члены которых могли вести себя одинаково по отношению друг к другу. Это предположение имело серьезные последствия для изучения общественной организации. Помимо всего прочего, оно объясняло смысл запутанных родственных отношений, существующих в туземных обществах, в которых эти отношения функционируют в качестве носителей общественной организации.

Поскольку в этих обществах не существует самостоятельной экономической организации, а экономическая система включена в социальные отношения, они должны иметь сложную социальную организацию, которая управляла бы такими аспектами экономической жизни, как разделение труда, распоряжение землей, организация работ, наследование и так далее. Отношения кровного родства имеют столь сложный характер, поскольку они должны обеспечивать основу для общественной организации, заменяющей собой самостоятельную экономическую организацию. Кстати, Турнвальд отмечал, что отношения кровного родства будут упрощаться по мере того, как будут развиваться независимые политико-экономические организации, поскольку тогда «не будут требоваться сложные отношения

Закладка:

В современном обществе существует институционально самостоятельная экономическая система. Важнейшая интегрирующая концепция нашей экономики – это концепция совокупности взаимозаменяемых экономических единиц. Это определяет количественный аспект экономической жизни. Если у нас есть 10 долларов, то, как правило, мы не воспринимаем их как 10 отдельных долларов, каждый из которых имеет собственное название. Для нас это единицы, которые могут заменять друг друга. Без такой количественной концепции само понятие «экономика» будет лишено смысла.

Важно понимать, что в целом эти количественные концепции невозможно применить к примитивным обществам. Так, например, тробрианская экономика организована на основе непрекращающегося процесса дарообмена. Однако отсутствует какая-либо возможность установить баланс или применить к этой экономике концепцию активов. Разнообразные «трансакции» невозможно сгруппировать с экономической точки зрения, то есть учесть, каким образом они влияют на удовлетворение материальных потребностей. Каким бы серьезным ни было экономическое значение «трансакций», мы не сможем количественно оценить их важность.

Еще одно теоретическое достижение Малиновского состоит в том, что ему удалось описать все эти проблемы самым убедительным образом. Во-первых, он выделил четыре типа экономически значимых актов дарообмена, начиная с «бесплатных даров» (как мы будем их называть), с одной стороны, и заканчивая чисто коммерческими бартерными операциями (это название тоже предложено нами) – с другой. Во-вторых, он разделил на группы социологически определенные отношения, в рамках которых происходят различные акты дарообмена. Затем он соотнес различные типы даров, платежей и трансакций с этими отношениями[39].

Как обнаружил Малиновский, категория «бесплатных даров» является исключительной, если не сказать аномальной, – благотворительность не является необходимой. Более того, она не поощряется, и понятие «подарок» неизменно ассоциируется с идеей о взаимном подарке. Следовательно, даже те подарки, которые на самом деле являются «бесплатными дарами», воспринимаются как взаимные подарки за некоторые услуги, оказанные реципиентом. Малиновский выяснил еще более важный момент – «туземцы наверняка не будут думать о дарах как образующих один класс, как если бы у них была одна и та же природа»[40]. Действительно, при таком отношении человеку было бы невозможно сформировать такое представление о дарах, которое включало бы в себя экономическую сферу деятельности с точки зрения сохранения или увеличения суммы активов.

Рассматривая группу трансакций, которые предполагают, что дар должен быть компенсирован ответным даром, Малиновский столкнулся с неожиданным обстоятельством. Очевидно, что это именно тот тип трансакций, который в нашем представлении больше всего напоминает обмен эквивалентными предметами и поэтому практически неотличим от торговли. Оказалось, что это далеко не так! Очень часто партнеры неоднократно обмениваются между собой одним и тем же объектом, тем самым лишая трансакцию какого-либо явного экономического смысла или значения. На самом деле этот простой инструмент – эквивалентность – вовсе не представляет собой некий шаг навстречу экономической рациональности. Напротив, эквивалентность нужна для того, чтобы не допустить в трансакцию утилитарные элементы. Цель обмена состоит в том, чтобы укрепить отношения и усилить связи между партнерами. Разумеется, такую цель невозможно достичь, если в процедуру дарообмена между кровными родственниками вмешиваются какие-то элементы, напоминающие торг за продукты питания.

Собственно, бартер и торговля у тробрианцев отличаются от любого вида дарообмена. При церемониальном обмене рыбой и ямсом обе стороны этой процедуры движимы общим чувством справедливости. При бартере рыбы или ямса присутствуют элементы торга. Бартер полезных предметов характеризуется отсутствием церемониальных форм, и в нем не участвуют особые партнеры по обмену. Что же касается готовых изделий, то бартер распространяется только на новые предметы – предметы, которые уже были в употреблении и могут представлять определенную ценность для своего хозяина, в бартере не используются.

В целом при любой форме обмена, за исключением бартера, количество и вид вещей, которые дарятся или принимаются в ответ за дар, специфическим образом регулируются общественными отношениями между сторонами, участвующими в этом процессе, будь то семья, клан, субклан, деревня, община, район или племя. Все общественные отношения четко определяются и строго различаются как в языке, так и в менталитете туземцев. Очевидно, что к такой ситуации неприменимы концепции совокупных активов или баланса, убытков или прибыли.

На основе анализа всех этих характерных особенностей примитивных обществ можно сделать вывод о том, что даже теоретически экономику невозможно организовать в отрыве от общественных отношений, в которые включены ее элементы. Однако организовывать экономику в примитивных обществах и не нужно, поскольку сами общественные отношения, интегрированные в неэкономические общественные институты, автоматически формируют экономическую систему. В родоплеменных обществах экономические процессы включены в родственные отношения, и именно эти отношения формализуют ситуации, на основе которых возникает организованная экономическая деятельность. Поэтому такие элементы экономической деятельности, как производство и распределение благ, а также организация производственных услуг институализируются через родственные отношения. Разные группы распоряжаются участками пахотной земли, а также местами для охоты и рыболовства, для установки ловушек, для собирательства и выгона скота.

Накопление продуктов питания представляет собой часть совместной деятельности рода, причем приток продуктов происходит в результате либо грабежей, либо церемониальных празднеств. Движение ценных предметов определяется статусом или религиозными и военными предписаниями. Частичная апроприация одних и тех же физических единиц земли, деревьев или древесины различными группами родственников приводит к размыванию самого понятия собственности. Для удовлетворения утилитарных потребностей часто требуется не столько факт обладания тем или иным объектом, сколько запрос на предоставление услуг. В отсутствие цен акту обмена недостает функциональных характеристик, необходимых для количественного подхода. Вместо этого на передний план выходит качество и престижность «ценностей». В результате практическая ориентация, которая могла бы стать для человека «экономическим» фокусом, мешает ему определить направление в жизни, которое имеет свои референтные точки вне экономической сферы.

Таким образом, сплоченность племени подкреплялась организацией экономики, которая нейтрализовала разрушительные последствия голода и стремления к наживе и одновременно позволяла в полной мере использовать социализирующие факторы, присущие обществу людей с единой экономической судьбой. Общественные отношения, в которые была включена экономика, защищали права на распоряжение землей и трудовыми ресурсами от пагубного влияния конфликтующих эмоций. Следовательно, интеграция человека и природы в экономику осуществлялась в основном благодаря базовой организации общества, которая в дополнение к своим основным функциям способствовала удовлетворению экономических потребностей той или иной группы.

Разумеется, все сказанное выше относится только к субъективному восприятию экономики. Происходящие же в действительности объективные экономические процессы никак не связаны с тем, какие концептуальные представления о них имеют их участники. Ведь каузальная цепочка, благодаря которой нам становятся доступны средства для удовлетворения наших материальных потребностей, существует независимо от того, как человек их концептуализирует. Во время сбора урожая люди напряженно трудятся, зато потом могут отдохнуть; торговля, подобно военному ремеслу, имеет определенный ритм: сначала подготовка и сборы, а затем торжественное возвращение отважившихся на длительное

Закладка:

Глава 5. Возникновение экономических трансакций

I. От родоплеменного общества к архаичному

Для выяснения вопроса о возникновении экономических трансакций мы можем сосредоточиться на периоде истории человечества, начинающемся с родоплеменного общества, в котором обнаруживаются первые признаки цивилизации, и заканчивающемся появлением архаичного общества. Конечно, на заре человеческой цивилизации такое общество характеризуется лишь самыми общими чертами.

Разумеется, если вести отсчет по абсолютной временной шкале, то различные общества достигали цивилизационного уровня развития в разное время, по мере того как начинали ослабевать клановые связи и человеческие группы достигали нового исторического этапа. Однако независимо от того, какую цивилизацию мы будем изучать – Дальнего Востока, Западной Европы, Вавилона или Мексики, – мы увидим, что во всех этих случаях пролегает четкая граница между родоплеменными и архаичными общественными институтами, хотя специфический путь развития этих цивилизаций оставался непрерывным.

Главная сложность при изучении возникновения в древности экономических трансакций состоит в том, чтобы понять, что вообще представляет собой экономический процесс в отсутствие каких-либо экономических институтов, которые могли бы обеспечить непрерывность и когерентность этого экономического процесса. В доисторическом обществе экономический процесс был связан с такими важнейшими неэкономическими сферами, как род, власть, колдовство и религия. Кроме того, благодаря этим областям жизни возникла система статусов, из которой в конечном счете и «отпочковались» экономические трансакции.

Главным фактором, определившим коренное различие между архаичным обществом и родоплеменной, или клановой, общностью было появление государственной структуры. Война и торговля – виды деятельности, которые так часто заставляют кланы или племена создавать высшие властные структуры, служащие им защитой и опорой, – требуют определенных средств, то есть людей, скота, материалов. Накопление этих ресурсов и управление ими вызывают изменения в обществе, которые приводят к появлению совершенно новых институтов. Однако, какими бы новыми ни были эти структуры на институциональном уровне, реальные ресурсы, такие как земля и люди, товары и услуги, должны были существовать в условиях клана или племени еще до того, как в архаичном обществе они были переформатированы в более развитые паттерны. На этом этапе наших рассуждений уже должно казаться вполне вероятным, что сама модель, в соответствии с которой земля и трудовые ресурсы были включены в неэкономические институты родоплеменного периода, должна была оказывать определенное влияние на форму, в которой впоследствии подобные институты возникали в архаичных обществах.

Краткое сравнение родоплеменного и архаичного обществ позволит нам выяснить характер проблемы. Основная сложность состоит в постепенном высвобождении понятия «экономический» от его «включенности» в такие слои общества, которые в самом общем виде можно описать с помощью терминов «образ жизни», «статус», «жизненные блага». В эти термины невозможно вместить понятие «экономический» в качестве отдельного аспекта более широкой социальной единицы. Однако в термине «образ жизни» уже прорисовывается такое понятие, как «занятия человека», то есть его экономическая роль. В широком значении понятия «статус» можно различить значение «трансакции», предполагающее изменения в статусе принадлежности земли, скота и рабов, то есть так называемые «экономические» трансакции. Из вполне различимых частей общего понятия «жизненные блага» – а именно жизнь, честь и положение – можно в итоге выделить значение «потребность в безопасности жизни», а также «стремление к благополучию», а не к «ценностям». В целом процесс происходит на институциональном уровне. Это, в свою очередь, означает, что экономические аспекты не смогут заявить о себе в полном смысле этого слова, если не будут выполняться следующие условия: экономическая деятельность не будет выделяться как отдельный аспект общего процесса жизни; земля не будет продаваться, а изменения с землей будут происходить не только при изменении положения человека, наделенного правом владения этой землей; честь не будет больше отождествляться с богатством, а богатство – с честью; понятия «честь» и «богатство» не будут просто результатом той силы, которая позволяет человеку безбедно жить, в то время как отсутствие богатства или отсутствие власти неизбежно предполагают невозможность откупиться или избежать наказания.

В некоторых архаичных обществах, хотя и не во всех, наблюдалось появление новых процессов. В той или иной форме возникал интерес к новому типу трансакций. Наряду со статусными трансакциями, которые практиковались в родоплеменных обществах, начинают производиться трансакции, которые осуществлялись не столько ради статуса людей, сколько ради ценности материальных благ как таковых. К таким процессам, как усыновление/удочерение, брак, освобождение, договоренность, теперь добавляются трансакции, имеющие отношение исключительно к праву владения землей или скотом. Хотя еще в течение долгого времени статусные и экономические трансакции были связаны настолько тесно, что разделить их было почти невозможно, результат развития в этом направлении был вполне очевидным: появление собственно экономических трансакций позволяло людям более свободно использовать имеющиеся в обществе экономические средства и, следовательно, открывало возможности для практически неограниченного движения материальных средств внутри сообщества.

Как мы уже отмечали, это было не единственное направление в развитии архаичного общества. В шумерских городах-государствах и в их более крупном аналоге – огромной империи фараонов – экономические трансакции оставались лишь второстепенной операцией. Экономический прогресс Нового царства и даже экономические достижения Египта эпохи Птолемеев стали возможными в первую очередь благодаря усовершенствованию методов управления редистрибутивной экономикой.

Правда, в Месопотамии, несмотря на редистрибутивный характер ее экономики, способы трансакций и передачи прав собственности сумели приобрести огромное экономическое значение. Внешне они напоминали некоторые рыночные методы, используемые в греческих архаичных городах-государствах. Дело в том, что и в Вавилон, не знавший рынка, и на афинскую агору на смену статусным трансакциям, хотя и разными путями, пришли экономические трансакции.

Какими же путями дальше происходило это развитие? Что определило его различные направления на Востоке и на Западе? Вот в чем вопрос.

II. Коллективная солидарность в архаичных обществах

Из всех главных принципов, управлявших развитием ранних экономических институтов, самое почетное место заслуживает потребность в сохранении коллективной солидарности. Внутренние и внешние отношения отличает огромная контрастность: бал правит принцип «Здесь – солидарность, там –

Закладка:

Принципы поведения по линиям «мы» и «они» могут так или иначе сталкиваться и даже сливаться, однако это не только не стирает существующие между ними различия, а, напротив, только усиливает их. Брак и торговля – эти квази-мирные побочные продукты набегов и войн – создают возможность для проникновения иностранных традиций и обычаев в культуру «мы». В результате таких непрерывных тесных контактов может происходить изменение культурного уровня общества. Однако для успешного развития экономики племени в целом необходимы еще более решительные шаги, позволяющие поддерживать единство на уровне домохозяйств. Для этого используются меры, которые не только подавляют вражду и противоречия внутри сообщества, но и способствуют укреплению солидарности. Благодаря реципрокности происходит сдвиг от утилитарных элементов, таких как эгоистичное стремление к выгоде, к теплым отношениям, возникающим в результате совместной деятельности, а также к чувству благодарности. Такие эмоции возникают на основе взаимного уважения при тесных контактах с теми, с кем нас связывают особые отношения, определяемые объективным статусом, или личные близкие отношения. Редистрибуция укрепляет внутренние коллективные связи с помощью всех имеющихся в наличии психологических средств. Ощущение собственной власти и могущества; привязанность и восхищение, смешанные со страхом и нежеланием подчиняться центральной власти; общая радость при виде коллективного богатства; возможность пользоваться равными правами при одинаковом статусе и положении; участие в различных празднествах, во время которых «принимается» и «преподносится» ритуальная еда, – все эти факторы многократно усиливают общественные эмоции и способствуют большему сближению людей.

Однако перечисленные выше эмоции чужды атмосфере, в которой происходят экономические трансакции. Солидарность племени и включенность экономики в общественную жизнь базируются на отношениях, предполагающих дароприношение и взаимное одаривание. Кроме того, существует практика, когда центральная власть накапливает продукты питания, а также обратная ситуация, когда награбленная добыча распределяется между членами сообщества. Таким образом, солидарность в экономической области реализуется через институты, гарантирующие бесконфликтное распределение пищи. Логическим результатом становится появление квази-табу, схожих с тем, которое регулирует случаи нарушения сексуальных законов или открытого неповиновения вождю или жрецу, олицетворяющих защитную и редистрибутивную общественные функции. Это табу предписывает выгодные для сообщества трансакции с использованием пищи. Само существование сообщества зависит от постоянного воздействия экстремальных сил на коллективную солидарность, которая подкрепляется ритуальными действиями, колдовством и религиозными санкциями. В связи с этим не может поощряться поведение, хоть сколько-нибудь противоречащее этим верховным законам выживания. Даже под самым сильным давлением экономического эгоизма (появление которого, впрочем, весьма сомнительно) все оставалось бы в прежнем виде. После того как такие факторы, как гордость, достоинство и тщеславие, были возведены в определенный статус и получили всеобщее признание, они стали не менее эффективными средствами для направления эгоистичных устремлений человека в нужное русло, чем сулящая выгоду экономическая мотивация.

Именно по этой причине крайне необходимо выяснить, почему в некоторых архаичных обществах смогли появиться экономические трансакции. На этот вопрос у экономистов имеется свой ответ: по мере того как суеверия, существующие благодаря колдовству и магии, уступали место более здравым представлениям, ослаблялась сила племенных табу и развивались заложенные в человеке стяжательские инстинкты. Высвободившись из-под гнета иррациональных страхов, человек выбрал для себя путь естественного эгоизма и приступил к приносящему выгоду бартеру. О том, как дальше развивались события, рассказал Рикардо на примере оленя и бобра[41]. Те, кто исповедует идею денежных отношений, без устали задаются одним и тем же очевидным вопросом: что же тогда помешало этому эмоционально атомизированному сообществу распасться на составляющие элементы?

Главным ответом на вопрос о том, как появились экономические трансакции, будет следующее соображение: в архаичном обществе не исчезли ни племенная солидарность, ни племенной редистрибутивный механизм. Как раз наоборот, именно из этих источников и черпали свою огромную неослабевающую силу новые цивилизации. Чтобы убедительно доказать правомочность этого утверждения, достаточно вспомнить, что религиозные санкции, столь важные в системе территориального управления и в Древней Ассирии, и в Вавилоне времен Хаммурапи, сопровождались дальнейшим – по сравнению с родоплеменным периодом – усилением редистрибутивной деятельности.

Истинное объяснение диаметрально противоположно тому, что предлагали экономисты-рационалисты XIX века: обмен – самое ненадежное средство для объединения людей – распространился в экономике в то время, когда его можно было поставить на службу валидации общественных отношений. В конечном счете экономические трансакции стали возможными тогда, когда их еще можно было сделать недоходными. Сперва нужно было разобраться с опасностью, грозящей солидарности. Эта опасность состояла в том, что в эгоистических целях можно было получить выгоду за счет средств жизнеобеспечения ближнего, и для устранения таких рисков требовалось покончить с несправедливостью, внутренне присущей подобным обменам. Это и было сделано – от имени земного представителя верховного божества было объявлено о требовании соблюдать эквивалентность. Правила поведения при обмене теперь были закреплены в законе путем установления эквивалентности того, что подлежало обмену. С тех пор высокий уровень развития государств Месопотамии, позволивший им добиться таких достижений, высоко почитается людьми. Ведь благодаря этому пришло понимание, что государство – это главный источник справедливости.

Совершенно иное разрешение конфликта между коллективной солидарностью и антиобщественными рисками, таящимися в экономических трансакциях, было осуществлено в небольших городах-государствах, основанных на сельскохозяйственной экономике – в Афинах и, частично, в Израиле. Проклятия Гесиода в адрес «железного века» и протест ветхозаветного пророка Амоса против торговцев едой знакомит нас с цивилизациями, которые допускают корыстные трансакции со средствами, необходимыми для жизнеобеспечения человека. Вскоре такие трансакции стали открыто осуществляться на рынках. Геродот в своем монументальном труде о войне между Европой и Азией концентрирует внимание на столкновении двух стилей жизни: свобода и мобильность рынков, с одной стороны, и слепое подчинение в безрыночном царстве справедливости – с другой. И все же афинской агоре не была знакома свобода рынка в современном смысле слова, и этот город-государство продолжал применять все прерогативы родоплеменной властной структуры по отношению к своим жителям. Тем не менее между членами сообщества признавался принцип корыстного обмена, и простые люди лишались гарантированной защиты от раздоров. Таким образом, это повсеместно приводило к разделению полиса на город богатых и на город бедных, причем навечно. Кроме того, границы соседнего рынка жестко регламентировали расширение государства. На своей родине греческий полис, который блестящей и воодушевляющей свободе так многим был обязан раннему использованию маленьких монеток на популярных продуктовых рынках, так и не смог преодолеть характерные для агоры территориальные ограничения. Полис также не смог предотвратить возникновение разрушительной классовой борьбы, происходящей одновременно с его развитием[42].

Этот крайне сжатый обзор путей, по которым экономические

Закладка:

Глава 6. Эквиваленты в архаичном обществе

Любопытный факт: нам достаточно много известно о том, какие в архаичных обществах существовали способы распределения продуктов питания, о том, как центральная власть осуществляла редистрибуцию, или о том, как строились отношения реципрокности между членами сообщества, однако в то же время для нас до сих пор остается непонятным, как возникали способы обмена, которые мы ежедневно совершаем. Как ни парадоксально, но причины этого корнями уходят в присущую человеку склонность к обмену и рыночным отношениям – ведь обмен кажется «естественным», и это не требует объяснений, а рынок представляется универсальным институтом, благодаря чему обмен проникает во все сферы жизни. Начиная с 1776 г[43], якобы существующее в нас стремление к натуральному обмену, бартеру и денежному обмену считалось достаточным объяснением того, почему мы привержены идее обмена. И лишь спустя век с небольшим Карл Бюхер отметил, что примитивный человек не только не был склонен к натуральному обмену, но и бартер вызывал у него резкое неприятие. Более того, к этому можно добавить, что чувство врожденного отвращения к обмену продуктами питания в конце концов было преодолено, но не столько благодаря привычкам, сформированным рынком, как думали наши праотцы, сколько с помощью ряда совершенно иных институтов, которые мы будем называть здесь эквивалентами.

Эквиваленты как таковые представляют собой просто инструменты для установления количественных отношений между товарами различного рода – например, между мерой зерна и кувшином вина (один к одному) или крупным или мелким скотом (один к десяти). Стандартный перевод таких отношений в категорию «цен» вряд ли может считаться адекватным, поскольку, как уже отмечалось выше, он ограничивает концепцию эквивалентности только рыночным обменом. На самом же деле эквивалентный обмен никогда не сводился лишь к рыночному обмену. Разумеется, на основе двух этих простых механизмов существовал целый ряд институтов, регулировавших в архаичных обществах движение основных продуктов питания и иных жизненно важных предметов.

В рабочем определении эквивалентности следует подчеркнуть тот факт, что с помощью этого термина обозначается количество однородных единиц, которое, при замене этих единиц на единицы другого рода, остается неизменным в процессе установления таких взаимоотношений, как реципрокность, редистрибуция и обмен.

При реципрокном обмене адекватный взаимный дар, как правило, регулируется общепринятыми правилами: овощи, выращенные в материковой деревне, обмениваются на рыбу, выловленную жителями деревни, которая находится на берегу моря; происходит реципрокный обмен между дарами, приносимыми женихом, и приданым невесты; рядового члена сообщества, приносящего скромные дары, вождь одаривает более дорогими подарками или, наоборот, передав феодалу оброк, человек удостаивается от него лишь небрежной благодарности.

I. Эквиваленты-заменители

Эквиваленты играют не менее важную роль и в процессе редистрибуции. Независимо от того, накапливаются ли материальные блага у правителя или перераспределяются им, а также независимо от того, являются ли объекты редистрибуции налогами, феодальной податью или, возможно, даже добровольными дарами – довольно часто возникают ситуации, когда один вид материальных благ неизбежно заменяется другим.

Мы можем привести целый ряд примеров из истории Древнего мира, когда те или иные материальные блага заменялись эквивалентами. Так, можно обнаружить, что в натуральной экономике в целом релевантным принципом выступает эквивалентность. В любой ситуации – будь то оплата налогов, либо требование продуктового рациона, либо выкуп объектов или предметов, которые качестве обета были посвящены храму Господнему (Библия, Лев. 27), – регулируются вопросы, связанные с возмещением затрат, списываются долги или создается система обмена товарами между центральной властью и рядовыми жителями. Во всех этих случаях требуется расплачиваться предметами разного рода, заменяя один другим или, как говорят, «сваливать все в одну кучу». Единственным механизмом для таких операций является установление соотношений между этими материальными благами.

Так, например, в системе налогообложения «ирригационных» государств Древнего Востока предусматривалась выплата фиксированного количества продукта за единицу земли, независимо от того, производилась ли оплата ячменем, растительным маслом, вином или шерстью. Соответственно, при распределении продуктового рациона среди работников или воинов должна была учитываться возможность выбора между различными видами продуктов питания, такими как ячмень, растительное масло, вино или шерсть. Что же касается налогов, то в отсутствие рынка и денег жесткая привязка выплат к определенному виду продуктов была бы нефункциональной. То же самое относится и к продуктовым рационам – отсутствие возможности выбора было бы неудобным. Центральная власть, как правило, по большому счету, не обращает внимания на возможность такого выбора, поскольку может урегулировать ситуацию, балансируя между различными регионами страны. В связи с этим в основе государственных финансов лежит система эквивалентов, что способствует появлению сложно организованной церковной десятины наряду с фиксированием продуктовых рационов с помощью системы баллов.

Административный обмен товарами между земледельцами и дворцом существовал, например, в Вавилоне. Из документов, касающихся списания долгов в период правления Хаммурапи, мы узнаем, что земледельцам разрешалось составлять список продуктов, которые были у них в излишке и которые они хотели обменять на дворцовые товары. Предположительно, это были импортированные иностранные товары, или товары, полученные из других регионов в качестве оплаты налогов, или даже товары, произведенные в самом дворце. Разумеется, осуществление таких трансакций неизбежно было сопряжено с большой неопределенностью. Совокупная стоимость товаров, предложенных земледельцем, должна была равняться стоимости товаров, полученным им из дворца в результате обмена. Иногда случалось, что во дворце было недостаточно товаров, которые земледелец хотел получить в обмен. Кроме того, предполагалось, что эти товары будут определенного вида и качества. Перед чиновником, выступавшим посредником, стояла непростая задача: подобрать во дворце такие товары, которые соответствовали бы пожеланиям земледельца. Разные чиновники, на основе имевшейся у них информации, скорее всего, совместно обсуждали, в какой пропорции следует предоставить дворцовые товары, чтобы по возможности удовлетворить запросы земледельца. В конечном счете при совершении операции обмена между дворцом и земледельцем замена каждой единицы товаров из списков обеих сторон регулировалась на основе системы эквивалентов. Стороны добавляли товары, пусть и разнородные, до тех пор, пока не достигался баланс.

Благодаря такой «замещающей эквивалентности» натуральная торговля приобрела возможность производить расчет возмещения, получаемого торговцами, и осуществлять расчеты между ними. Прибыль от торговых оборотов рассчитывалась от общего количества эквивалентных товаров, независимо от того, какие именно товары использовались в качестве эквивалентов. Если равнозначные товары отсутствовали, то структуры, которые вели учет торговых операций, – либо торговые гильдии, либо казначейство дворца, либо дворцовые чиновники (в таких случаях, как продажа рабов), – не могли зарегистрировать обязательства сторон. Тогда кредитор получал возможность обеспечить

Закладка:

Но как в нерыночных экономиках могли появиться такие безрисковые способы торговли и практика платежных взаимозачетов? Это невозможно понять без учета эквивалентов-заменителей, существовавших на основе традиции или закона.

II. Продуктовые рационы

О том, насколько важную роль в экономиках натурального хозяйства играли продуктовые рационы, можно судить по надписям на шумерских и вавилонских табличках, на которых указывалось количество ячменя, распределяемого между людьми различных возрастных категорий, а также выделяемого в качестве корма для домашних животных. В процессе нормирования учитывалось сочетание таких факторов, как качество и количество продуктов питания, что отражается в значении понятия «жизненно важные продукты». Этот термин может одновременно означать определенные виды продуктов питания, без которых человек не может существовать, а также количество этих продуктов, необходимое для поддержания жизни. Именно в этом смысле Аристотель упоминает об обмене исключительно предметами первой необходимости, который продолжал практиковаться некоторыми «варварскими» народами и в его время[45].

Тот же смысл – то есть выделение определенного количества хлеба – имеют слова из молитвы, обращенной к Богу, – «хлеб наш насущный дай нам на сей день». В Евангелиях от Луки (11:3) и от Матфея (6:11) приводятся ссылки на Ветхий Завет, в котором обозначено определенное количество хлеба, необходимое для ежедневного потребления – хлеб стандартного размере (ton arton), не больше и не меньше. Притчи Соломона (30:7–9) гласят: «Двух вещей я прошу у Тебя, не откажи мне, прежде нежели я умру: суету и ложь удали от меня, нищеты и богатства не давай мне, питай меня насущным хлебом, дабы, пресытившись, я не отрекся от Тебя и не сказал: „кто Господь?“ и чтобы, обеднев, не стал красть и употреблять имя Бога моего всуе». Архаичное слово «насущный» используется здесь в значении «жизненно необходимый». В переводе Лютера эта фраза выглядит следующим образом: mein bescheiden Theil Speise. И здесь вновь появляется значение «скромная порция». В переводе Шлахтера читаем: mein zugemessenes Brat, что фактически означает «отмеренная порция хлеба» (Ср. с ветхозаветной книгой Левит, цитата из которой приводится ниже). Термин Шлахтера zugemessen использует и Швенцер для обозначения Nig. Ba: «рацион, порция»[46].

В «Дамасском документе», относящемся к тому же периоду, что и Свитки Мертвого моря, также имеются ссылки на продуктовый рацион[47]. Хронологически этот документ появился в период между ветхозаветной книгой Левит и Новым Заветом. В относящейся к гораздо более позднему периоду молитве из Талмуда используется формулировка «необходимая пища».

В угрозах Яхве в Ветхом Завете голодный рацион обозначался как «взвешенный», но «недостаточный» по количеству: «хлеб, подкрепляющий человека, истреблю у вас; десять женщин будут печь хлеб ваш в одной печи и будут отдавать хлеб ваш весом; вы будете есть и не будете сыты» (Левит 26:26). Кроме того, Элия Бикерман доказал, что в Египте периода Птолемеев еврейским рабам тоже полагался продуктовый рацион[48]. Таким образом, сказанное выше четко обозначает направления дальнейших исследований. Однако не стоит забывать, что понятие «продуктовый рацион» сохраняет при этом свое функциональное значение.

Если считать, что термин «продуктовый рацион» имеет значение «порция еды, имеющая ограничения как по качеству, так и по количеству», то, по-видимому, в архаичном обществе получение рациона являлось базовым экономическим правом человека.

В сообществах справедливость обеспечивалась только в том случае, если такие вопросы, как платежи или возврат долга, требование продуктового рациона или его распределение, решались с помощью альтернативных эквивалентных объектов. Редистрибуция имела еще один, не менее важный результат: благодаря эквивалентности стали возможными бюджетирование и планирование, одновременно с которыми появились проверки и контроль, необходимые для их эффективного осуществления. В этом случае эквивалентность использовалась не столько как стандарт ценности (если воспользоваться современной терминологией), сколько как средство учета.

III. Использование эквивалентов в обмене

Разумеется, по мере распространения процедуры обмена эквиваленты могут выступать в качестве цен при условии, что существует косвенный обмен с использованием денег. Однако эквиваленты в таком случае не ограничиваются лишь такими товарами, как продукты питания, драгоценные металлы или сырье. Любые сделки в субстантивной экономике, предполагавшие действия, которые мы могли бы назвать трансакциями, находились под юрисдикцией законов эквивалентности. Обмену подлежали только эквивалентные объекты, независимо от того, шла ли речь о земле или трудовых ресурсах, товарах или деньгах, или же сочетании этих объектов. Было совершенно не важно, имелась ли в виду собственность на эти объекты или только их использование, или предметом обмена были такие условные объекты, как, например, возможные излишки, которые еще нужно было получить.

Говоря более конкретно и добавляя в скобках соответствующие современные термины, отметим, что в архаичных обществах имелись эквиваленты товаров (цены); эквиваленты услуг (заработные платы); предоставление денег или иных ценностей во временное пользование (процент); использование лодки вместе с услугами лодочника (наем); использование земли или дома (аренда) и так далее. Таким образом, эквиваленты в Месопотамии распространялись практически на все сделки, такие как продажа и аренда земли, домов, людей, скота, а также лодок. Сюда входили и трансакции с различными ценными товарами – серебром, ячменем, растительным маслом, вином, кирпичами, медью и свинцом. В отличие от современных представлений, не делалось никакого различия между разными источниками получения доходов, такими как заработная плата, аренда, проценты и прибыль. Трансакции или передача прав собственности считались законными только при выполнении одного условия: стороны не должны были получать выгоду за счет друг друга, а сделки должны были осуществляться при соблюдении эквивалентности.

Принципы эквивалентности в процессе обмена играли особо важную роль для независимых земледельцев: во Второзаконии (15:7–8) их призывают в трудную минуту поддержать ближнего своего и «дать ему взаймы, смотря по нужде, в чем он нуждается» или обменять по эквиваленту «предметы первой необходимости».

Рассуждая о «натуральной торговле», Аристотель в своем труде «Политика» исходит из предпосылки, что торговля, подобно другим формам обмена, возникает из требования самодостаточности. Первоначальная самодостаточность теряется в случае увеличения семьи, в результате чего определенные члены семьи вынуждены отделяться и вести собственное хозяйство. Отдельным семьям, которые раньше «сообща использовали материальные блага, находившиеся у них в коллективной собственности», теперь приходится совместно распределять излишки. В результате обмен, то есть чисто функциональный итог совместного владения и распределения, восстанавливает их самодостаточность. Таким образом, натуральная торговля представляет собой бескорыстный

Закладка:

Такой способ обмена еще и в настоящее время практикуется у многих варварских народов. Они обмениваются между собой только предметами необходимыми, и больше ничем; например, они обменивают вино на хлеб, и наоборот, и т. п. Такого рода меновая торговля и не против природы, и вовсе не является разновидностью искусства наживать состояние, ведь ее назначение – восполнять то, чего недостает для согласной с природой самодовлеющей жизни[49].

В случае неурожая или других экстремальных ситуаций домохозяин мог рассчитывать на то, что его сосед поможет ему, обеспечив минимум необходимого, но не более того. Такая трансакция налагает на последнего определенные ограничения: 1) это должны быть базовые продукты питания, то есть самые необходимые; 2) они должны предоставляться в количестве, соответствующем ситуации, но не в большем; 3) необходимо определить эквивалентное количество других необходимых продуктов; 4) в данной ситуации исключена процедура кредитования. Домохозяин, у которого имеются жизненно важные продукты, обязан произвести обмен на перечисленных выше условиях. Однако если нуждающийся в помощи домохозяин не имеет возможности вернуть достаточное количество продуктов в рамках эквивалентного обмена, то ему или его семье придется отрабатывать свой долг.

В Ветхом Завете законы по этому поводу сформулированы более четко. Согласно этим законам, нуждающиеся члены сообщества могли рассчитывать на поддержку, но только при определенных условиях: 1) помощь должна оказываться в натуральной форме; 2) помощь должна предоставляться в пределах необходимого; 3) средства могут предоставляться в кредит (в долг); 4) к должнику следует относиться заботливо и по-человечески; 5) строго запрещается получать выгоду в результате одалживания. В Ветхом Завете не говорится об обязательности таких обменов, но предписывается краткосрочное одалживание минимального количества жизненно важных продуктов. Как правило, требовался залог. В случае невозврата долга кредитор либо оставлял залог у себя, либо заемщик (или его дети) обязывался «отработать» долг.

В Ветхом Завете эквиваленты упоминаются очень редко. Тем не менее можно предположить, что они использовались – ведь в ином случае возникала бы неопределенность по поводу количества одалживаемого, но об этом в тексте ничего не говорится. Кроме того, тогда были бы неуместными строгие запреты на извлечение любой выгоды.

То, что Аристотель отмечал у современных ему «варваров», отличается от заповедей Ветхого Завета четкой ориентированностью на трансакции in rem, то есть трансакции с исключением кредита. Однако обнаруживается поразительное сходство между этими «варварами» и израильтянами – и те и другие в понятие «жизненно важные продукты» (независимо от того, были ли эти продукты обменены или одолжены) вкладывали значение «самое необходимое» и по количеству, и, что важно, по качеству. Говоря современным языком, здесь речь идет о чем-то вроде рациона. По мнению Бикермана (см. выше), в документах архива Тебтуниса (46 г.) слово peras (иврит) используется в значении рацион или продуктовый паек (например, homologia trophimou doulikou, что переводится как «договоренность относительно рациона питания рабов»). Уэстерман в статье «Рабство», посмертно опубликованной в энциклопедии Pauly-Wissowa, делает вывод о том, что в Египте периода Птолемеев и, возможно, в Риме раб мог претендовать на определенный рацион («продукты в количестве, необходимом для поддержания жизни»). Таким образом, понятие «необходимые продукты» часто предполагает значение «в ограниченном количестве». Сочетание рациона и эквивалентов, по всей вероятности, представляло собой гибкий количественный инструмент архаичной субстантивной экономики в целом.

Мишна, древнейшая часть Талмуда, пропитана ветхозаветным неприятием идеи о том, что в результате какой-либо трансакции, осуществленной между членами одного племени, могут быть извлечены прибыль или выгода. В заповедях этой книги очень часто звучит мысль о том, какие моральные риски таит в себе страсть к наживе и спекуляция, пусть даже неумышленная и непреднамеренная. Понятие «эквиваленты» целенаправленно используется в этой книге в качестве защиты от такой опасности.

IV. Социология эквивалентности

Теперь мы подходим к вопросу о том, каким образом устанавливалась эквивалентность и что она собой представляла. В примитивном обществе, таком как, например, племя юта на острове Тикопиа, эквивалентность сохраняется в обычаях и традициях[50]. Морские раковины определенного вида могут обмениваться на свиней. Эквивалентность будет достигнута, когда шнур с нанизанными на него раковинами можно будет протянуть от пятачка свиньи до кончика хвоста. В законах Эшнунны единицы меры растительного масла или вина приравниваются к другим единицам меры. В Кодексе Хаммурапи в качестве эквивалента устанавливается «стоимость» найма лодки с лодочником. В городе Кука (Центральный Судан) каждую среду на рынке объявлялся эквивалент бус из раковин каури по отношению к талерам Марии Терезы.

Однако проблема истоков эквивалентности не исчерпывается приведенными выше фактами и требует рассмотрения таких вопросов, как виды трансакций, в которых предполагается использование эквивалентов, а также способы институализации эквивалентности. В обществе нузи, существовавшем в XV веке до н. э., одну из основных трансакций, называемой ditennutu, можно описать как свободный обмен в использовании земли, людей, скота, денег, транспортных средств или других материальных благ взамен на любое из этих благ при условии, что для обеих сторон это использование будет равнозначным. Права собственности при этом не передаются – речь идет только об использовании. При этом ни одна из сторон не должна получать прибыль. В принципе, поскольку такой обмен предполагает только использование, он ограничен по времени. Виды пользования, заложенные в самой процедуре трансакции ditennutu, в современной терминологии могут быть описаны как узуфрукт, наем, аренда, трудовая повинность, процент или прибыль. Однако для данного случая этими различиями можно пренебречь. Главным условием законности этих процессов является отсутствие выгоды за счет другого. Наверное, более точным было бы сказать, что предполагается равная выгода или прибыль для обеих сторон, нежели утверждать, что выгода здесь полностью исключена. Однако отсутствие выгоды – это самый важный принцип данной процедуры. Обмен ditennutu, который на целое тысячелетие старше книги Мишна, дает нам самое четкое представление о значении скрытого смысла, заложенного в этом своде законов по поводу запрета евреям извлекать выгоду за счет других евреев.

Здесь нас интересует вопрос о том, как обмен ditennutu соотносится с понятиями «нажива» или «прибыль». Сам факт, что процесс ditennutu содержит в себе такие факторы, как использование рабочей силы; использование лодки и услуг лодочника; использование земли, жилья, скота, а также использование денег, демонстрирует, что одной из целей «использования» материальных благ, предоставляемых или получаемых в результате этого обмена, было обеспечение доходов. Таким образом, ditennutu «уравнивает» не только субъективный доход, который получают обе стороны этого добровольного обмена, но также и «объективный» доход, если рассматривать ситуацию с позиций методологии бухгалтерского учета. Доход, извлекаемый обеими сторонами, является совершенно законным, поскольку он справедлив. А справедливый он потому, что осуществляется на основе эквивалентности.

Последствия этих архаичных представлений

Закладка:

Эквивалентность между единицами различных материальных благ была нужна для передачи пропорциональных соотношений, которые одновременно являлись результатом существующих общественных условий, а также способствовали сохранению этих условий. «Справедливость», выраженная в эквивалентах, является отражением того, насколько «справедливо» само общество. Иначе и быть не может – ведь статусные преимущества и уровень жизни, которые можно получить в обществе, находят отражение в эквивалентах. Следовательно, то, что мы привычно называем доходом, прибылью, заработными платами, арендой или другими доходами, должно включаться в понятие эквивалентности в том случае, если эти доходы требуются для сохранения существующих общественных отношений и ценностей. Как утверждали ученые-схоласты, в этом и состояло логическое обоснование (rationale) «справедливой цены». Справедливая цена не имеет ничего общего с благостными надеждами или возвышенными мечтаниями, далекими от «экономической реальности», как считали ортодоксальные приверженцы классической экономической науки. Справедливая цена – это эквивалент, реальное количество которого определяется либо местными властными структурами, либо рыночным поведением гильдий, объединяющих торговцев. Однако и в одном, и в другом случае цена определяется на основе факторов, релевантных для конкретной общественной ситуации. Члены гильдий, отказывающиеся продавать ниже той цены, которая могла представлять угрозу для цен, установленных его коллегами по гильдии, а также те, кто отказывался принять цену, которая обеспечила бы им более высокий доход, чем было согласовано, совместно определяли «справедливую цену». Делали это они не менее эффективно, чем местные власти, которые можно было призвать для установления цены в целях подкрепления всех этих принципов.

V. Эквиваленты и рынки

Рассуждая об «эквивалентности», мы кратко охарактеризовали жизненно важную черту античной экономики. Теперь мы сделаем несколько замечаний по поводу того, какое влияние «эквивалентность» могла оказать на развитие паттерна обмена в целом и главным образом рыночного и денежного обмена.

Использование денег для обмена – а только такое использование денег нас здесь и интересует – вряд ли было необходимо в условиях, когда для трансакций нужны были только эквиваленты. В то же время использование денег в качестве универсальной меры обмена стало во много раз более эффективным благодаря механизму эквивалентности. С помощью эквивалентов взаимные предложения могли суммироваться и тем самым балансироваться. Оставшуюся разницу можно было оплачивать наличными деньгами.

Широкое использование эквивалентов оказало неоднозначное воздействие на развитие рынков. Хотя, в принципе, эквиваленты и могли играть на руку рынку с фиксированными ценами, административные формы торговли могли бы в большей степени упростить функционирование рынков и устранить препятствия, мешавшие их развитию. Конечно, в то время еще не могли возникнуть ценообразующие рынки со свойственными им волатильными ценами, реагирующими непосредственно на изменения в спросе и предложении – ведь функция таких рынков состоит в первую очередь в установлении цен. С уверенностью можно утверждать только то, что в отсутствие установленных эквивалентов трудно себе представить, как в обществах со сложной структурой, у которых не было рынка, могли бы функционировать торговля и деньги. Теоретически разрушение существовавших систем эквивалентности в некоторых случаях могло способствовать развитию ценообразующих рынков. Однако необходимо отметить, что, поскольку мы не располагаем адекватными доказательствами, подобные рассуждения остаются по большей части умозрительными.

Глава 7. Экономическая роль справедливости, законности и свободы

Для примитивных обществ трансакции с продуктами питания не были типичными, поскольку они считались антиобщественными, то есть нарушавшими единство сообщества. Хотя в то время как другие табу (например, связанные с сексуальным поведением) были неоспоримыми, «конституции» родоплеменных обществ предписывали запрет на корыстные операции с продуктами питания лишь косвенным образом.

В архаичных обществах требование запрета на продуктовые и иные трансакции постепенно смягчалось. Это создало условия для того, чтобы в истории жизнедеятельности людей произошли наиболее серьезные изменения. Обмен материальными благами и услугами – независимо от того, была ли это купля-продажа, аренда-найм, заимствование-кредитование, – придавал гибкость различным формам экономических отношений, что, в свою очередь, позволяло значительно увеличивать их полезность в процессах производства и потребления. Эти значимые изменения, сопровождавшие распад родоплеменного общества, происходили главным образом двумя путями: либо благодаря предоставлению ограниченной и строго контролируемой возможности осуществлять определенные виды трансакций, либо путем исключения из таких трансакций принципа получения выгоды. Первый путь был типичен для некоторых небольших аграрных обществ, например для Греции периода Гесиода или некоторых территорий Израиля времен Амоса. Второй путь выбрали такие ирригационные царства, как Вавилон и Ассирия. В то время как аграрные общества двигались в направлении создания рынков, ирригационные царства шли по другому пути, который оказался не менее важным для последующей истории человечества – ведь благодаря ему такие созданные государством принципы, как справедливость, законность и индивидуальная свобода, начали играть решающую роль в ходе развития экономики человека.

В архаичном обществе экономическая роль фактора справедливости состоит в отмене племенного запрета на трансакции путем отказа от представления о том, что на торговых операциях лежит печать позора, со всеми вытекающими из этого последствиями. Это способствовало высвобождению экономической силы, что позволило многократно увеличить производительность труда в аграрных экономиках, функционировавших в условиях регулирования паводковых вод. Одна из основных функций царя в архаичном периоде состояла в установлении эквивалентов. Провозглашение этих эквивалентов давало практически священные санкции на трансакции, при совершении которых должны были соблюдаться «доли» или «пропорции», утвержденные наместником божества. Начиная с ранних ассирийских торговых колоний с их законами Эшнунны и Кодексом Хаммурапи, до Мишны и вавилонского Талмуда, появившихся на 2500 лет позже, и до периода Фомы Аквинского, если не значительно позднее, справедливая цена оставалась единственным стандартом, который гарантировал законность сделки.

Однако ирригационным царствам удалось добиться более значительных результатов. Разрешив бесприбыльные трансакции и создав условия для улучшения собственной экономики, особенно в области сельского хозяйства, эти царства не свернули на рыночный путь развития. Вместо этого появилась возможность для нетрансакционных экономических сделок, которые мы будем называть диспозиционными. Это стало возможным благодаря разработке правовых норм, касавшихся различных аспектов торговой деятельности. В действительности гораздо бо́льшая часть торговых операций представляла собой диспозиционные сделки, и лишь незначительная доля была собственно трансакциями. Существовало множество механизмов, которые препятствовали слиянию этих двух типов торговых сделок.

Как эквивалентность, благодаря которой стали возможными бесприбыльные трансакции, так и правовые нормы, на основе которых удалось свести безрисковые диспозиционные торговые операции в единую систему, были результатом доминирования редистрибутивных форм интеграции. Однако, по мнению историков прошлого, эти факторы не функционировали по принципам тиранической административной бюрократии. Отсутствие или, по крайней мере, подчиненная роль рынков не предполагает наличия громоздких административных методов, которые крепко держит в своих руках центральный бюрократический аппарат. Совсем наоборот: как мы уже могли убедиться, бесприбыльные трансакции и регулируемые диспозиционные торговые операции, узаконенные юридическими нормами, открывали широкие возможности

Закладка:

Каталлактическая триада: торговля, деньги и рынки[51]

Введение

Область, к которой относятся торговля, деньги и рыночные институты, целиком окутана методологическим туманом. Социологам, антропологам и историкам экономической науки порой нелегко не только осознать значение каталлактических терминов, предлагаемых экономистами, но и судить об их уместности. На самом деле для них эти термины более чем бесполезны. В последующих трех главах (8, 9, 10) нам хотелось бы подробно обсудить трактовки этих трех категорий – торговли, денег и рынков.

I. Различные источники происхождения торговли, денег и рынков

Мыслители, от Аристотеля и до Карла Маркса, традиционно связывали экономическую специализацию, или все большее разделение труда, с развитием торговли, денег и рынков. По их представлениям, эти институты были просто различными составляющими процесса экономического роста. Под торговлей подразумевалось движение товаров на рынке, а деньги воспринимались как средство обмена, способствующее этому движению. В свете последних открытий уже не представляется возможным придерживаться такой точки зрения. Как отмечалось в предисловии, некоторые формы торговли и различные виды использования денег становились все более важными аспектами экономической жизни. Их значение начало возрастать еще до появления рынков, а затем увеличивалось независимо от них. Даже в тех случаях, когда наличествуют рыночные элементы, они вовсе не предполагают существования ценового механизма спроса и предложения. Цены, то есть эквиваленты, первоначально определялись традицией или устанавливались властями. Если цены изменялись, то только посредством институциональных механизмов, а не с помощью рыночных средств. Для исследователя экономики античного мира проблему представляют не фиксированные, а волатильные цены. Для решения этой проблемы нам потребуется пересмотреть взгляды на такие вопросы, как организация торговли в ранних обществах; роль торговцев; характеристики различных типов рынков; методы осуществления широкомасштабной торговли на основе общепринятых договоренностей или на основе цен; функционирование системы посреднической деятельности в ранних обществах; роль изменяющихся мер и весов для стабилизации относительных цен; роль ценностей и запасов продуктов жизнеобеспечения в процессе функционирования денежной системы в архаичных обществах, а также ряд других вопросов, имеющих отношение к ранним формам экономической жизни.

II. Параллельное развитие: внутреннее и внешнее

В своей фундаментальной работе, посвященной происхождению некоторых экономических институтов, Макс Вебер предположил, что внешняя торговля предшествовала внутренней торговле; что деньги в качестве единицы обмена начали использоваться в сфере внешней торговли; а также что организованные рынки изначально возникли в процессе внешней торговли. Эти идеи получили дальнейшее развитие в работах Рихарда Турнвальда, который смог подкрепить их убедительными фактами из экономической жизни примитивных сообществ. Сегодня с уверенностью можно говорить о том, что внешняя торговля играла более важную роль, чем внутренняя торговля, деньги и рынки, – теперь этот факт имеет общепризнанное научное обоснование.

Благодаря исследованиям, проведенным в этом направлении, был подтвержден ряд фактов. Например, было доказано, что в Афинах, в персидских городах XVII века, а также в городах Дагомеи[52] XVII–XIX веков существовало четкое разделение между внешними и внутренними рынками. В процессе объединения внутренних и внешних рынков весьма важную роль играла система посредничества. Начиная с Античности и до наших дней используются административные методы регулирования торговли, применяемые в так называемых «портах торговли»[53]. Существовавшая в Египте периода Птолемеев монополия на экспорт зерна способствовала созданию «мирового зернового рынка» в странах Восточного Средиземноморья. На примере ряда случаев из второй книги «Экономики» Псевдо-Аристотеля утверждалось, что в Греции в IV веке до н. э. существовали внутренняя и внешняя валюты, однако позднее было доказано, что это было характерно не только для Греции, как казалось ранее. В Вавилоне периода Хаммурапи внешняя торговля была распространена гораздо шире, чем внутренняя. Во втором тысячелетии до н. э. в Сирии существовали хорошо организованные «порты торговли», а в самом Вавилоне рынков не было. В то время как Тир, расположенный на берегу Средиземного моря, был крупным торговым центром, принадлежавшие ему материковые палестинские города, как правило, не имели рынков.

III. Интеграция нерыночных экономик

Третья группа вопросов относится к интеграции торговли, денег и рыночных элементов в условиях отсутствия рыночной системы. Эта проблемная область всегда оставалась за рамками специальных исследований, поскольку традиционно считалось, что такие понятия, как торговля, деньги и рынки, неразделимы. Если существовала торговля, то предполагалось, что существуют рынки, а если имелись деньги, то, значит, должна была существовать торговля и, следовательно, рынки. На самом же деле следует признать, что на протяжении большей части экономической истории торговля, использование денег и рыночные элементы возникали независимо друг от друга. Но если торговля не имеет рыночного характера, а деньги не являются средством обмена, то встает вопрос: как функционирует такая экономика? Как, например, одни денежные единицы могут использоваться для платежей, а другие денежные единицы – выступать в качестве некоего «стандарта», если при этом не происходит никакого сколько-нибудь значимого обмена? Ответ на этот вопрос может дать понимание роли ценностей и запасов предметов первой необходимости в архаичном обществе. Аналогичные вопросы возникают и в связи с масштабным функционированием торговли и денег в экономиках, не имеющих рынков. Эти вопросы вряд ли могли быть четко сформулированы, прежде чем был доказан или опровергнут сам факт существования таких экономик.

В этом разделе, посвященном торговле, деньгам и рынкам, внимание будет уделено в основном тому, как эти экономические институты функционируют в экономиках, не имеющих денежного обмена. Такая задача предполагает одновременный анализ двух групп эмпирических явлений: во-первых, исторические данные о паттернах необменной интеграции, обнаруживаемой в иерархических обществах, – то есть о реципрокности, редистрибуции и, соответственно, ведении домашнего хозяйства; и во-вторых, различные варианты торговли, денег и рыночных институтов, существовавших в иерархических обществах.

Надежда на то, что результаты, полученные в результате этого исследования, внесут вклад в понимание нерыночных, а также других типов экономик, на настоящем этапе зиждется на чисто формальных соображениях. В этой работе акцент будет сделан на недооцененном аспекте традиционной экономической науки. Разумеется, я не имею в виду специфические выводы, сделанные по поводу теории рыночной системы, – я говорю о более масштабных задачах экономической науки. То, что успешно удалось сделать в области изучения рыночных обществ, теперь следует аналитически и исторически продолжить применительно к исследованиям целого ряда более ранних обществ, в которых, как было обнаружено, доминировали иные паттерны экономической интеграции, нежели обмен.

Глава 8. Торговцы и торговля

I. Операционное и институциональное определения

В качестве операционного определения торговли можно предложить следующее: торговля – это способ приобретения не имеющихся в наличии материальных благ[54]. Торговля является чем-то внешним по отношению к ряду видов деятельности, которые мы, как правило, связываем с разными сферами жизни. К ним принадлежат охота, военные экспедиции, пиратские набеги. В каждом из этих случаев основная идея состоит в том, что материальные блага добываются

Закладка:

Институционально, в условиях еще самого раннего примитивного общества, торговля, как и охота, военные экспедиции или набеги, представляет собой организованную групповую деятельность, которая происходит при контактах групп, принадлежащих разным сообществам. Одна из целей таких контактов состоит в обмене материальными благами. Насколько нам известно, «обменный курс» устанавливается не во время встречи – предполагается, что к этому времени он уже известен. В этой «торговле» не принимают участия отдельные продавцы, и она всегда лишена индивидуальной мотивации к наживе, независимо от того, кем она осуществляется: вождем или царем, собравшими к этой встрече «экспортные» блага, или встречающимися на берегу многочисленными представителями двух сообществ. В обоих случаях обмен сопровождается определенными церемониальными и ритуальными элементами, которые придают этому действию оттенок социальной или политической значимости.

В примитивных обществах всегда очевидно, какое из двух сообществ занимается активной торговлей, а какое выступает лишь в качестве пассивного партнера. За исключением тех случаев, когда торговля происходит на нейтральной территории, одна из двух сторон является гостем, а вторая – хозяином. Первая сторона привозит товары и, являясь инициатором, несет на себе основные риски, а вторая лишь пассивно реагирует на эти действия. Как правило, стороны поочередно меняются ролями. Позднее, в условиях архаичного общества, эта характерная черта может перерасти в резкое различие между активными и пассивными участниками торговли, что предполагает общую организацию торговли.

Наверное, может показаться, что мы делаем чрезмерный акцент на таком факторе, как «получение материальных благ издалека», возводя его в статус наиважнейшего фактора процесса торговли. Кроме всего прочего, это делается для того, чтобы подчеркнуть, что в истории торговли определяющую роль играла мотивация к получению, то есть к импорту, материальных благ. Как мы уже видели, для того чтобы удовлетворить интерес к импорту, торговля, как минимум, должна была предполагать выбор либо мирных, либо силовых методов. Такая альтернатива могла оказать влияние на общую структуру государства, а также на способы его функционирования в историческом процессе.

Эту точку зрения можно продемонстрировать, рассмотрев различные этапы истории кочевых цивилизаций, таких как монгольская или арабская. Здесь мы должны провести черту между ограниченными по масштабу действиями, сочетавшими в себе элементы набегов и торговли (они были характерны для Греции периода Гомера и финикийцев, а также для бедуинов из Ветхого Завета), с одной стороны, и, с другой стороны, действиями менее очевидными, но имевшими гораздо более важные последствия, – с их помощью удовлетворялись интересы великих империй, иногда военным путем, а иногда в результате трансакций. Меняющиеся требования, предъявляемые к этим альтернативным способам приобретения товаров из чужих стран, как раз и определяли внутреннюю и внешнюю политику великих империй. Постоянным фоновым фактором их политики был интерес к приобретению или импорту продуктов у оседлых соседей – в этом проявлялась зависимость кочевых империй не только от «предметов первой необходимости», но и от некоторых «предметов роскоши». К первой группе предметов относились текстиль и домашняя утварь, а ко второй – золото и рабы, драгоценные камни, убранства из шелка и кожи, косметические средства и украшения. Разумеется, различия были более тонкими, чем иногда можно себе представить. Ведь то, что мы обычно называем предметами роскоши, в те времена были всего лишь предметами первой необходимости для богатых и власть имущих. А их интерес к импортируемой продукции как раз и определял внешнюю экономическую политику.

Создатели кочевых империй могли приобретать материальные блага несколькими путями, к которым относились: 1) собственно грабительские вылазки, начиная с происходящих время от времени набегов и заканчивая завоеваниями; 2) стимулирование пассивной торговли; 3) сочетание элементов грабежа и пассивной торговли; 4) развитие активной торговли.

Однако в каждом отдельном случае характер «империи» имеет свою специфику. Если говорить о вылазках – неважно какого размаха, – сопровождаемых банальным грабежом, то это могло происходить и в псевдо-империях, таких как империя гуннов при Аттиле или империя аваров. Но настоящая империя, состоящая из кланов кочевников (например, империя Чингисхана и его потомков, территория которой включала огромные торговые пути), как правило, развивала свой импорт за счет масштабной пассивной торговли. В этом случае военная сила использовалась в качестве вспомогательного средства торговли для охраны караванных путей, для обеспечения безопасности на открытой местности, а также для того, чтобы заставить оседлых соседей открыть доступ к своим товарам для всех торговцев, находившихся на службе империи. В руках империи находилось множество постоялых дворов для купцов и трансконтинентальная почтовая служба, что позволяло увеличить богатство государства за счет растущего объема импортных товаров. В результате была развернута широкомасштабная торговля, которая осуществлялась огромным количеством торговцев и купцов всех национальностей по торговым путям, пролегавшим на бескрайних просторах империи. Характерно, что сами монголы в этой торговле хоть сколько-нибудь активно не участвовали.

После падения в Китае монгольской династии Юань, вожди монгольских кланов были вынуждены вернуться в свои родные места, и процветавшая ранее пассивная торговля империи Чингизидов навсегда прекратилась. Эта ситуация является хорошим примером рассматриваемых нами альтернатив. Раздробленные осколки, оставшиеся от степной империи Чингисхана, втянулись в многолетнюю междоусобную войну. Борьба шла между западным феодальным дворянством и восточными правителями-Чингизидами. Последние одержали победу и установили господство над всеми ханствами. Это им удалось сделать в связи с тем, что никто, кроме них, захватив центральную власть, не смог бы решить двойную задачу: организовывать грабительские набеги на соседские территории и одновременно заниматься регулярной торговлей с этими же соседями. Б. Владимирцов подчеркивал, что для того, чтобы быть успешными, оба эти предприятия – и набеги, и торговля – требовали не только централизованного управления, но также централизованного «перераспределения» награбленного, в одном случае, и импортированных товаров – в другом[55].

Если монгольская империя никогда не занималась активной торговлей, то арабским империям, которые изначально имели очень похожее клановое кочевое устройство общества, благодаря более демократическим тенденциям удалось создать широкий слой торговцев. Эти предприниматели занимались активной торговлей и в результате обеспечивали большой объем импортных товаров, не прибегая к помощи грабительских набегов. Можно предположить, что такие способности к активной торговле были обусловлены отчетливым историческим превосходством империй исламского мира над менее долговечными монгольскими ханствами, развивавшими только пассивную торговлю.

II. Институциональные характеристики торговли

В процессе торговли какие-то товары должны были кем-то и для кого-то перемещаться на определенное расстояние, причем это движение происходило в двух направлениях. Таким образом торговля предполагает наличие следующих факторов: 1) участники; 2) товары; 3) перемещение этих товаров; 4) двусторонность процесса. Все эти институциональные характеристики позволяют классифицировать торговлю согласно критериям, которые являются

Закладка:

А. Участники

1. Фактор и меркатор: стимул к приобретению статуса и стимул к получению прибыли

Торговец может «приобретать товары издалека», стремясь добиться одной из двух целей: 1) изменить свое положение в обществе (стимул к приобретению статуса) – в этом случае, как правило, предполагается исполнение каких-то обязанностей или государственная служба; 2) приобрести товары для того, чтобы получить прибыль, которая возникает в результате совершения операций купли-продажи (стимул к получению прибыли). Типичного – но не единственного – представителя первого типа мы будем называть фактором, а представителя второго типа – меркатором.

Несмотря на то что в действительности существуют самые разные сочетания этих двух типов торговцев, на первый план выходят такие понятия, как «обязанность» или «прибыль», которые четко разграничивают исходные мотивации. Если стимул к приобретению статуса подкрепляется стимулом к приобретению материальных благ, то последний, как правило, не предполагает стремления к выгоде, которую можно получить за счет обмена товарами. В этом случае речь скорее идет о дарении ценностей или о доходах от землевладения, которые торговец может получить от хозяина или господина в качестве компенсации. Таким образом, выгода, извлекаемая в результате трансакций, обычно суммируется с небольшими суммами, несопоставимыми с теми материальными благами, которыми господин щедро одаривает эффективного и предприимчивого торговца. Итак, тот, кто торгует, преследуя цель достойно исполнить свои обязанности, богатеет, а тот, кто занимается торговлей ради грязной наживы, остается бедным. Это еще одна из причин, почему стимул к получению выгоды не играл первостепенной роли в архаичном обществе.

Историку может показаться, что различие между стимулом к приобретению статуса и стимулом к получению прибыли становится не вполне релевантным ввиду того, что большинство обществ, существовавших прежде, были, в широком смысле, иерархическими – обществами, в которых, по сути, не оставалось места для бедных торговцев, движимых стимулом к прибыли. Однако такая точка зрения помешала бы правильному представлению о двух различных функциях «статуса», соответствующих либо происхождению, либо правам и обязанностям. Хотя в иерархическом обществе права и обязанности всех социальных групп определяются происхождением, сами права и обязанности необязательно должны быть почетными. Предполагается, что люди, принадлежащие к группам более высокого статуса, будут действовать исходя из благородной мотивации, обусловленной долгом, обязанностями и самоуважением. В то же время люди из групп более низкого статуса могут стремиться делать то, что приносит выгоду. На такие занятия обычно смотрят свысока, и они вряд ли могут полностью обеспечить человека. Хорошим примером является общественное положение чужеземных торговцев метеков (metic) в Древней Греции. И наоборот, нашему современному неиерархическому обществу в течение многих лет была хорошо знакома фигура торговца, не получающего прибыль. Такой агент, или фактор, торговал не для себя, а для своей компании, поэтому успех для него был не в получении прибыли, а в продвижении по служебной лестнице.

Однако все это никак не влияет на основное различие между фактором и меркатором. Меркатор занимался торговлей ради прибыли, которую он надеялся получить в результате торговых трансакций, а для фактора торговля была частью его прав и обязанностей.

2. Уровни жизни: высший, низший и средний классы

На лестнице благосостояния торговцы занимали совершенно разные ступени в разных обществах и даже в одном и том же обществе, но в разные периоды. В некоторых случаях этот вопрос усложняется в связи с тем, что в одном обществе могли одновременно существовать несколько типов торговцев.

В архаичных обществах только вождь или царь и его приближенные обладали правом на проведение торговых операций, то есть могли организовывать военные походы и выступать с рискованными дипломатическими инициативами, благодаря чему получали возможность «приобретения товаров издалека». Пиратские грабежи и торговля в рамках договора могли осуществляться независимо друг от друга или одновременно, но и тот и другой способы приобретения товаров относились к государственной сфере. Царь мог лично возглавлять то или иное авантюрное предприятие, как, например, Мент, легендарный царь мифического народа тафийцев, или только надзирать над его осуществлением, как это делал Аркесилай I Киренейский, царь Кирены. Однако, когда мы говорим о торговле вождя или царя, мы не имеем в виду, что правитель принимал личное участие в процессе торговли. В действительности суверен должен был нанимать сотни и даже тысячи торговцев, которые в качестве факторов или «царских торговцев» вели бы для него торговлю. Некоторые из них могли быть членами царской семьи; другие были представителями знатных семейств, владевшими крепостями, замками и огромными поместьями; некоторые из них были всего лишь царскими приближенными и получали доходы от царских пожертвований, однако чаще всего доходы шли из торговой прибыли царских синдикатов. Так или иначе, но во всех случаях статус «царских торговцев» равнялся статусу военачальников, гражданских администраторов и других наиболее высокопоставленных служащих из числа самых влиятельных в стране.

В аграрных обществах, таких как Древняя Греция после VII века или Рим после царского периода, торговли царей и «царских торговцев» больше не существовало. Зарубежная торговля либо вообще прекратилась, как это было в Риме, либо свелась исключительно к пассивной торговле. Торговцем называли Солона, жившего в Греции в VI веке до н. э. Можно предположить, что представители аристократических семейств Писистратидов и Алкмеонидов хотя бы время от времени участвовали в крупных зарубежных торговых предприятиях, однако это были скорее исключения. Сам Солон отмечал, что продовольствие поступало в Афины в основном благодаря иноземным торговцам зерном. В Израиле во времена царя Давида материковые регионы практиковали торговлю по поручению царя. Торговля достигла наивысшего расцвета при Соломоне. Правда, после распада Израильского царства материковые регионы вели исключительно пассивную торговлю. Из этих трех народов только в Греции появились торговцы, которые были выходцами из более низких слоев населения, – так называемые капелос (kapelos), то есть розничные торговцы едой. Существовали также и торговцы, происходившие из класса метеков, – науклерос (naukleros), то есть корабельщики, занимающиеся торговлей. Ни одной из этих категорий не суждено было достичь уровня среднего класса. Средний класс, сильно идеализированный Аристотелем, был классом землевладельцев, а не торговцев.

Коммерческий средний класс XIX века – это продукт развития западноевропейских стран. Как правило, средневековое городское общество состояло из привилегированного высшего класса городских купцов, имевших самоуправление, а также широкого слоя ремесленников и торговцев, представлявших народ. В совокупности они и образовывали городское население. Над ними на иерархической лестнице размещались аристократы-землевладельцы, имевшие собственные поместья. Даже в английском обществе XVIII века – наиболее развитом в коммерческом отношении – успешным городским купцам удавалось перейти в класс землевладельцев, оставив позади свое «торговое прошлое», ремесло, которым занимались более низкие слои населения.

Закладка:

В античный период все торговцы принадлежали либо к высшему, либо к низшему классу. Первые были или правителями, или их приближенными. Представители низшего класса для обеспечения средств существования были вынуждены заниматься ручным трудом. Этот факт имеет особое значение для понимания вопроса о том, каким образом и в какой форме была организована торговля в античные времена.

3. Тамкар, метек и иноземец: типы торговцев в архаичном мире

Типичными торговцами в древности были тамкар (tamkarum), метек (metic) и иноземный купец. Тамкары преобладали главным образом в районе Месопотамии, начиная с времен шумерской цивилизации и заканчивая расцветом ислама, то есть в общей сложности в течение приблизительно 3000 лет. Это был единственный тип торговцев, известный в долине Нила, а также в африканском королевстве Дагомея. Метеки исторически сначала появились в Афинах и, по мере распространения эллинистической культуры, стали прототипом торговцев из низших сословий на территории от долины Инда до Геркулесовых столпов. На самом деле из таких торговцев – мигрирующих, правда, теперь не по морю, а по земле и занимавших самое скромное положение в обществе – позднее в Западной Европе вырос класс городских купцов. Третий тип торговцев – иноземные купцы – встречался повсеместно. Это были чужестранцы, которые занимались пассивной торговлей. Они не принадлежали к местному сообществу и не пользовались даже ограниченным социальным статусом постоянно проживающих чужестранцев – они были представителями совершенно иного сообщества. В великих цивилизациях Азии и Африки главной фигурой в коммерческой жизни был тамкар, а в эллинистической цивилизации – метек. Однако и в той и в другой цивилизации в торговле участвовало некоторое число иноземцев. Вот такая несколько упрощенная картина – требующая множественных уточнений для того, чтобы отразить огромное количество самых разных вариантов, – в целом дает достаточно ясное представление о торговле в Античности.

Тамкары представляли собой факторов. Они становились тамкарами или по происхождению, или по поручению царя, храма или «знатного человека». По роду своей деятельности тамкар имел определенный статус, который предполагал ряд привилегий и обязанностей. В его обязанности входила задача по обеспечению всех этапов поставки товаров, начиная с их погрузки и заканчивая организацией движения караванов или флотов. Он вел все переговоры, собирал информацию, решал дипломатические вопросы, договаривался обо всем, торговался, заключал сделки, связанные с торговлей на большие расстояния. Ему приходилось выступать в самых разных ролях: брокера, аукционера, хранителя задатков, официального защитника, а также агента, ведающего официальными платежами, кредитами и авансами. Его благосостояние не зависело от проводимых им торговых трансакций. Он жил за счет доходов, которые получал благодаря своему статусу. Главным образом это были доходы от земельной собственности. Кроме того, он мог претендовать на соответствующее его рангу содержание от царского двора или от храма. Если же, как это было в Дагомее, он получал доход, поскольку пользовался особыми коммерческими привилегиями, то трансакции, благодаря которым он обращал свой привилегированный статус в богатство, законодательно отделялись от трансакций, которые он выполнял в качестве тамкара. В случае если имелись гильдии, в которые по статусу объединялись торговцы или купцы, все эти моменты институализировались главным образом в соответствии с правилами гильдий.

Метек – это постоянно проживавший в полисе иноземец. Родом он мог быть из мигрирующих групп перемещенных лиц – из рассеявшихся по свету жителей рухнувших царств, политических беженцев, сосланных, совершивших побег преступников, беглых рабов или закончивших военную службу наемников. Метек мог заниматься мелкой торговлей, быть шкипером небольшого судна. Кроме того, он мог давать деньги в рост или заниматься их обменом на рынке.

Афинские метеки, в первую очередь выходцы из припортовых районов, иногда становились мастеровыми и ремесленниками, но чаще всего они занимались торговлей и старались заработать на жизнь благодаря прибыли, которую получали в результате купли-продажи. Помимо карьеры в качестве шкипера или торговца, метеки могли пробовать себя в роли «банкиров», выполняя такую непрестижную работу, как проверка подлинности и обмен монет на рыночном лотке. Размер комиссии менялы устанавливался городскими властями. Метек, который занимался сделками с зерном, находился под строгим контролем. Метек, который становился шкипером-торговцем, был обязан соблюдать многочисленные торговые правила и ограничения, сокращавшие его прибыль. В целом никто не мешал ему действовать ради собственной выгоды – ведь эта мотивация была вполне объяснима, учитывая его низкое положение в обществе. Его жизнь была настоящей каторгой – он постоянно испытывал физическое напряжение, связанное с огромными сложностями морских походов. И все-таки трудно было ожидать, что в качестве компенсации за все лишения он сможет разбогатеть. Ему было запрещено иметь землю или дом; он не мог получить кредит под залог; соответственно, он не владел никакой собственностью, которая считалась бы богатством. Иногда кому-то из метеков удавалось скопить приличную сумму, однако это практически не изменяло их жизненный уровень. Человек, лишенный права на землю и на дом, не мог, например, разводить лошадей, устраивать пиры или возводить богатые дома. Даже те немногие метеки, которые стали богачами, вели ничем не примечательную жизнь.

4. Торговые народы

Не в каждом обществе, в котором практиковалась торговля, имелись профессиональные торговцы. В одних обществах торговля осуществлялась коллективно, в других могли быть профессиональные торговцы, которые считались представителями особого социального класса. Однако были еще и такие общества – правда, их было совсем немного, – в которых торговля становилась основным занятием для большей части населения. Их мы будем называть торговыми народами.

Очевидно, что наличие торговли не предполагает существования торговцев. Даже там, где имеются профессиональные торговцы, их отношения с населением в целом могут значительно различаться в различных типах обществ.

Как мы уже видели, в примитивных обществах торговля, как правило, коллективное занятие, которое либо осуществляется самим вождем, либо в нем участвуют все члены общества. В последнем случае торговля может состояться или благодаря многолюдной встрече торгующих на берегу, или благодаря широко распространенной традиции – поставлять местные продукты питания или готовые изделия на соседний остров. Таким образом, в примитивных обществах, как правило, не было людей, которые выступали бы в качестве торговца или купца.

Торговцы впервые появляются в архаичных обществах. В связи с этим мы уже отмечали различие между обществами крестьянского типа и империями, а говоря об империях, выделяли два типа: кочевые и ирригационные. В обществах крестьянского типа царский двор мог использовать целый штат торговцев, который обычно рассеивался с падением монархии. Не исключено, что именно так было в раннем Риме, а также в Древней Греции после периода тираний. В ирригационных империях тамкары приобрели право на определенное положение в обществе. В кочевых империях монголов торговля носила исключительно пассивный характер. Там так и не появились ни торговцы,

Закладка:

Торговые народы коренным образом отличаются от всех вышеперечисленных народов, поскольку для них торговля является источником коллективного жизнеобеспечения. Имеется один важный аспект, который определяет различия и между самими торговыми народами: существование истинных торговых народов, как можно их назвать, полностью зависит от торговли, в которой, непосредственно или косвенно, участвует все население. Для других же торговых народов – а таких гораздо больше – торговля является лишь одним из видов деятельности, которой подавляющая часть населения занимается лишь время от времени, отправляясь в торговые походы на более или менее длительный срок.

Истинными торговыми народами были финикийцы, жители острова Родос и западные викинги – все они занимались морской торговлей; бедуины и туареги, обитавшие в пустыне; восточные викинги и племя кеде в Нигере, использовавшие для торговли речные пути. Эпизодически занимались торговлей народы хауса, дуала, мандинго и другие из Западной Африки, а также малайские народности. Кроме того, здесь можно назвать и такие переселенные народы, как армяне и евреи.

Б. Товары

Очевидно, что решение о приобретении товаров и о перевозке их на большие расстояния принималось в зависимости от того, насколько сильной была потребность в тех или иных товарах и каких трудов стоило их перевезти. Более того, потребность в определенных товарах должны были испытывать лица, обладавшие политическими и техническими средствами для эффективной организации торговых экспедиций. Разумеется, решение купить какой-то товар в определенной далекой стране или регионе принималось с учетом конкретных обстоятельств, причем причины для покупки другого товара в другом месте могли быть совершенно иными. Поэтому торговля в архаичные времена представляла собой дискретный процесс, состоявший из отдельных торговых экспедиций, которые не становились регулярным частным бизнесом. Так, например, римские торговые компании (societas), а позднее совместные предприятия (commenda) были торговыми организациями, занимавшимися только одним типом торговых операций. Торговые объединения, функционирующие на постоянной основе, появились только в Новое время. Таким образом, архаичные торговые предприятия различались между собой по типу закупаемых товаров и по способу их транспортировки. Такие предприятия представляли собой различные ветви торговли, каждая из которых использовала собственные методы работы и имела особую организацию.

Все сказанное выше может показаться слишком банальным и не заслуживающим внимания. И все же, если мы хотим иметь правильное представление об отличительных чертах нерыночной торговли, было бы весьма полезным вспомнить все эти факты. В этих условиях еще не существует «торговли в целом». Первоначально любая торговля имела свою специализацию в соответствии с типом продаваемых товаров. Ведь одно дело – перевозить рабов или скот, которые перемещаются, если можно так выразиться, «сами по себе». Но совершенно другое дело – транспортировать на расстояние в сотни миль по бездорожью громадные камни или гигантского размера бревна. В некоторых случаях приходилось закупать мулов, лошадей или овец и нанимать повозчиков или пастухов, что вызывало достаточно сложные социальные проблемы.

Специализация архаичной торговли, как правило, усиливается в связи с необходимостью приобретать импортируемые товары в обмен на те, которые могут экспортироваться, поскольку в условиях нерыночной экономики сами импорт и экспорт подпадают под различное административное регулирование. Процесс накопления товаров, предназначенных для экспорта, нередко происходил независимо от процедуры «перераспределения» импортируемых товаров. В первом случае товары поступали в центр, причем неважно в каком виде – будь то дань, налог или подношения феодалу. «Перераспределение» же могло осуществляться в иерархическом порядке по совершенно другим направлениям. Киевская Русь экспортировала меха, лен и мед, которые князья и бояре собирали со своих подданных в качестве дани, а из Византии импортировались ценные шелка, ткани, ювелирные украшения и пышные наряды. В Римской империи продукты питания и другие необходимые товары, которые стекались в столицу из провинций в качестве провианта (annona), представляли собой безвозмездный «импорт» чисто политического характера. В этом случае импортируемые товары нужно было сперва собрать в провинциях, а затем перевезти в Рим. Спустя пятнадцать веков уполномоченные европейские компании вели африканскую, а также восточно- и западно-индийскую торговлю главным образом по тем же маршрутам, по которым товары отправлялись на экспорт в Европу. Эти товары вожди туземцев или сами европейцы собирали в качестве дани у местных народов.

В. Транспортировка

Рынок является «уравнителем» по отношению к процессу транспортировки товаров, так же как и по отношению к самим товарам. Он стирает все различия: то, что природа создала различным, рынок делает однородным. Рынок устраняет даже различия между товарами и их транспортировкой, поскольку и то и другое можно купить и продать на рынке – одно на товарном рынке, а другое – на рынке фрахтовых услуг. И в том и в другом случае есть спрос и предложение. В обоих случаях цены устанавливаются аналогичным образом. Различные типы транспортных услуг и разнообразные товары объединяет тот факт, что они имеют свою собственную ценность, то есть caput mortuum[56] рыночной алхимии. Однако такая однородность хороша для экономической теории, но мешает экономической истории. Сущностные различия, которые стираются рынком, являются основным материалом для исторических исследований. Как мы видели, наличие различных типов товаров приводило к появлению специфических ветвей в торговле архаичного мира. В продаваемых товарах могли нуждаться люди различного общественного положения, которые по-разному обнаруживали свой интерес к тому или иному товару. В распоряжении этих людей имелись различные средства для достижения разных целей, и поэтому они способствовали развитию типов торговли, организация которых не имела между собой ничего общего. Если мы не будем обращать внимание на различия между товарами, которые способны самостоятельно передвигаться, такими как рабы или скот, и товарами, которые двигаться не могут, например камни или древесина, то мы вряд ли сможем разобраться в ранней истории торговли.

Рассматривая транспортировку, то есть перемещение товаров на большие расстояния, не менее важно учитывать, по каким маршрутам перевозились товары и какие при этом использовались способы и средства. И здесь, как при производстве товаров, географические и технологические факторы тесно переплетаются с социальной структурой. Торговля должна быть организована таким образом, чтобы справляться с рисками и преодолевать препятствия, воздвигнутые природой и человеком. В мореплавании, например, и для того, чтобы выдержать природные катаклизмы, и для того, чтобы участвовать в морских сражениях, использовался только один тип судов. Развитие боевых кораблей, отличных от торговых судов, которые использовались как в мирных, так и в военных целях, началось относительно поздно. В связи с этим команда боевого корабля мало чем отличалась от команды торгового судна, поэтому при наборе команды коммерческие соображения не имели приоритета. Этот характерный факт также является значимым для истории торговли.

Что же касается риска пиратских нападений и грабежей,

Закладка:

Торговые караваны появились раньше, чем империи. То, как караваны были организованы, диктовалось требованиями прохождения по неохраняемым территориям. Безусловно, для выполнения возложенной на них задачи первые караваны были соответствующим образом сформированы и облечены государственными полномочиями в качестве представителей либо царской, либо военной торговли. И в том и в другом случае торговцы принадлежали к типу купцов тамкар. Но даже позднее независимый караван, который часто состоял из городских купцов и передвигался по традиционным сухопутным путям, представлял собой нечто вроде небольшого кочевого «государства», прокладывающего путь через поселения – большего или меньшего размера, – жители которых могли напасть на караван с целью ограбления. Как правило, эти экстерриториальные караваны шли по давно проложенным путям и, передвигаясь по пустынным местам, никогда не отклонялись от своего маршрута. Торговцы из каравана так же мало знали о местах, по которым следовал их путь, как и современные путешественники, совершающие кругосветный тур в сопровождении гида и перелетающие из страны в страну, меняя одну гостиницу за другой. В древности рабы на продажу перевозились в основном в таких караванах. Хотя и продолжала существовать «изжившая себя традиция» (cake of custom), согласно которой нескольким независимым купцам, не имеющим вооруженного сопровождения в виде каравана, позволялось перевозить большое количество рабов через политические границы, платя всякий раз пошлины местным властителям, это правило строго соблюдалось лишь в редких случаях. Не исключено, что именно такой тип торгового похода, осуществлявшегося поэтапно, позволяет нам понять, как была организована торговля рабами на расстоянии многих сотен миль «вниз по реке» на западном побережье Экваториальной Африки, особенно после появления в XVIII веке португальцев в дельте реки Конго. Уже в XIX веке колонисты народа кеде помогали организовывать такую некараванную речную работорговлю, которая осуществлялась прямо с лодок на извилистой реке Нигер, подобной огромному удаву, поглощающему свои жертвы.

В некотором отношении караван был также источником важных перемен в области военного дела. Как писал М. Ростовцев, эллинистическая армия была одной из наиболее оригинальных структур своего времени. По его мнению, трудно переоценить ее экономическую значимость[57]. Конечно, он имел в виду, что армию сопровождало огромное количество людей и животных. Десятки тысяч маркитантов и ремесленников наполняли кочующую столицу империи, которая состояла из лабиринтов рыночных «улочек», прячущихся в недрах разросшегося до чудовищных размеров военного лагеря. По сути, эта армия была не чем иным, как облагороженным караваном. Это была первая военная структура, которая попыталась заставить перейти на самообеспечение свои огромные кочующие силы. И все же эта селевкидская структура (skeue), которая так впечатлила Ростовцева, имела относительно скромные масштабы по сравнению с армией Великих Моголов, совершавшей две тысячи лет спустя летний поход из пыльной индийской столицы в высокогорные районы. По словам Таверниера, этот ежегодный поход сопровождали почти полмиллиона человек, включая всех торговцев с базара в опустевшем Дели. Они шли через всю страну толпой, напоминавшей распростертое чудовище, и каждую ночь останавливались на ночлег в новом месте. Все это выглядело как временный город фантастических пропорций[58].

Г. Двусторонность

Процесс приобретения местными жителями предметов, отсутствующих в их сообществе, всегда приводил к тому, что людям приходилось вступать во внешнее взаимодействие. Пока торговля еще не существовала, этот процесс происходил в виде охоты, походов и набегов. В этих случаях движение товаров было односторонним. Ловля рыбы, добыча полезных ископаемых, заготовка дров, грабеж или какие-то иные способы приобретения материальных благ составляют одну часть процесса. Переноска, перевозка или любой другой способ транспортировки приобретенных материальных благ является второй частью. Однако, как мы видели, торговля – это мирная двусторонняя деятельность, и для того, чтобы иметь эти качества, она должна быть организована определенным образом. В соответствии с принципом двусторонности, можно выделить три основных типа торговли: дарообмен, регулируемая, или договорная, торговля и рыночная торговля.

Дарообмен связывает партнеров отношениями реципрокности, в которых участвуют, например, гости-друзья, партнеры по кула или приезжие торговцы. В этом случае торговля обычно организуется как церемония, предполагающая взаимные приветствия, присутствие посланцев, заключение политических договоренностей между вождями или царями. Товары при этом обычно бывают весьма ценными – это предметы, которые находятся в распоряжении высших кругов сообщества, такие как рабы, золото, лошади, слоновая кость, наряды, благовония. Однако если приглашенная сторона не представлена столь высокими особами, то подарки могут быть более «демократичными». Дарообмен был широко распространен в племенных обществах, в которых эта процедура являлась единственным способом предотвратить враждебное отношение противоположной стороны. В течение последующего тысячелетия торговля между царствами осуществлялась в форме дарообмена – никакой другой принцип двусторонности не мог бы столь же эффективно удовлетворять возникшие потребности. Империи могли получать привилегии у «варваров», поднося им дары. Точно так же более слабая сторона, сделав крупный подарок, могла завоевать благосклонность более сильной стороны и потом не платить дань.

Регулируемая, или договорная, торговля изначально предполагает наличие относительно стабильных политических организаций и аналогичных структур, таких как уполномоченные компании. В основе регулируемой торговли лежат более или менее формальные договорные отношения. Если отношения основаны на традиции или обычае, договоренность может быть негласной, однако при участии суверенных органов масштабная торговля предполагает наличие четко сформулированных договоров. Так было и в относительно ранние времена – можно вспомнить, например, о договоре между Римом периода этрусков и Карфагеном в VI веке до н. э. При договорной торговле обе стороны проявляют интерес к импорту, и по этой причине торговля организуется через правительственные каналы или через каналы, контролируемые правительством. Как правило, такая организация требует накопления экспортных товаров, а также распределения импортных товаров – оба этих процесса относятся к редистрибутивной сфере внутренней экономики. Соответственно, вся торговля осуществляется административными методами, которые определяют способы осуществления трансакции, а именно: договоренность о «ставках» или пропорциях единиц; взвешивание; проверка качества; физический

Закладка:

Торга в процессе торговли обычно не происходит, однако в некоторых ситуациях при изменившихся обстоятельствах без него бывает не обойтись. Торг ведется не о «цене», а по поводу других параметров, таких как мера, качество, средства оплаты или прибыль. Разумеется, смысл этой процедуры состоит в том, чтобы не допустить изменения эквивалентов. Если эквивалентность должна соответствовать реально сложившейся ситуации с поставками, как, например, в случае срочной необходимости, то тогда торговля идет один к двум или полтора к одному, или, говоря современным языком, прибыль при этом может достигать 100 или 150 %. Такой торг по поводу прибыли или стабильной «цены», который, скорее всего, был повсеместно распространен в архаичный период, практиковался в Центральном Судане вплоть до XIX века[60].

После того как в том или ином районе законодательно закреплялись определенные формы торговли, торговать можно было без предварительного заключения договора. Специфическим институтом и местом договорной внешней торговли являлся «порт торговли»[61]. Порт торговли – это особая структура зарубежной торговли в нерыночной экономике. Обычно он располагался на побережье, на границе пустыни, в истоке реки или на стыке равнины и гор. Дипломатические и административные практики, которые применялись при контактах между правительствами и представителями обеих сторон – главным образом уполномоченными компаниями, – были нацелены на то, чтобы не допустить конкуренции. Функция порта торговли состояла в том, чтобы оказать военную защиту принимающей стороне; обеспечить гражданскую защиту зарубежным торговцам; оказать поддержку при швартовке, выгрузке товаров и их хранении; заключить договор о продаваемых товарах; заключить договоры, касающиеся «пропорций» различных товаров в зависимости от «сорта».

Рыночная торговля – это третья типичная форма торговли. В этом случае обмен представляет собой форму интеграции, благодаря которой партнеры вступают друг с другом в определенные торговые отношения. Это относительно современный вид торговли, которая буквально заполонила материальными ценностями Западную Европу и Северную Америку. Хотя в настоящий момент рыночная торговля пребывает в рецессии, она до сих пор является важнейшим видом торговли. Спектр рыночных товаров – потребительских товаров – практически не ограничен. Рыночная торговля организована по направлениям, диктуемым механизмом «спрос – предложение – цена». Рыночный механизм может адаптироваться не только к работе с товарами, но и к любым аспектам торговли (хранению, перевозке, рискам, кредитованию, оплате и другим) путем создания отдельных рынков – фрахтового рынка, рынка страхования, рынка краткосрочного кредитования, рынка капитала, а также складских помещений, банков, оказывающих услуги, и так далее.

Разумеется, рыночная торговля изначально предполагает наличие как самой торговли, так и рынков. Что касается торговли, то выше уже говорилось о ее независимом происхождении. Рынки же, напротив, могут появляться не только благодаря торговле. Естественно, местные рынки имеют собственное независимое происхождение, о чем будет говориться в главе 10. В связи с этим можно считать ошибочным существующее в каталлактике представление о том, что рынки и торговля в некотором отношении являются статическими и динамическими формами одной и той же экономической энергии.

Историки экономики должны ответить на следующие вопросы: где и каким образом соединились торговля и рынки? при каких обстоятельствах рынки стали инструментом торговых операций? когда и где мы впервые видим итог этих процессов – рыночную торговлю?

Эти вопросы будут отдельно рассматриваться в главе 10 в связи с вопросом о внутренних и внешних рынках. Проблема внешних рынков – это только один из аспектов вопросов о портах торговли и о том, благодаря каким обстоятельствам они смогли развиться до уровня международных рынков. Проблема же внутренних рынков затрагивает вопрос о том, каким образом находившиеся под строгим контролем и ограниченные в своих возможностях агора и полис, а также значительно отличавшиеся между собой базары восточного мира превратились в свободные площадки для встречи зарубежных купцов. Как будет показано далее, в торговле отразилась одна удивительная черта, типичная для развития любых экономических институтов, а именно полярность внутренних и внешних линий развития. В процессе развития торговли четко просматривается внешняя линия.

Глава 9. Денежные средства и их использование

I. Деньги как семантическая система

С антропологической точки зрения понятие «деньги» следует рассматривать как семантическую систему, аналогичную в широком смысле этого слова языковой системе, а также системам письма, весов или мер[62]. Эти системы различаются между собой главным образом по выполняемым задачам и используемым знакам. Языковая система и система письма служат целям передачи идей. Система мер и весов отражает количественные физические отношения. Что касается знаков, то в системе языка используются звуки; в системе письма – идеограммы или визуальные знаки; в системе же мер и весов в качестве основных знаков используются физические объекты.

Деньги схожи с каждой из этих систем и одновременно имеют определенные отличия. Денежная система обычно выступает в следующих функциях: деньги используются в качестве платежного средства; являются мерой стоимости и расчетной единицей; способом сохранения богатства; средством обмена. Ниже будут обсуждаться конкретные значения всех этих понятий. Здесь мы перечислили их только для того, чтобы подчеркнуть, что эти типичные «функции денег» представляют собой «целевые установки» денег, если рассматривать их как семантическую систему. Хотя понятие «целевые установки» почерпнуто из денежной теории рыночной экономики, мы собираемся продемонстрировать, что все эти различные функции в условиях архаичных обществ имеют свои отличительные особенности.

Следовательно, при таком понимании деньги напоминают метрологическую систему, поскольку ее символы в основном соотносятся с физическими объектами. Однако денежная и метрологическая системы имеют разные функции, хотя в некотором смысле деньги выступают в роли средства для таких измерений, которые позволяют судить не о том, насколько длинным, крупным или тяжелым является объект, а определяют, насколько этот предмет важен для нас в той или иной ситуации. В этом случае на передний план выступает функция денег как меры стоимости или как расчетной единицы.

Что касается языковой системы или системы письма, то денежная система отличается от них тем, что, как правило, ее символы закреплены не за определенными звуками, как в речи, и не за визуальными образами, как на письме, а за физическими объектами, такими как кусок металла, морские раковины или листы печатной бумаги. Однако абстрактные символы, такие как «идеальные единицы», представленные словом или шифром, также могут использоваться в качестве денег, и мы не можем пренебречь данным фактом, поскольку в архаичных обществах это происходит достаточно часто.

И все же, с чисто формальной точки

Закладка:

В ранних обществах не существовало «многофункциональных денег». Различное использование денег, как правило, соотносилось с разными символическими объектами. В связи с этим, говоря о ранних обществах, вряд ли можно называть деньгами какие-то отдельные объекты. Скорее, этот термин применим к небольшим группам объектов. В результате в этом случае мы сталкиваемся с деньгами «особого назначения». Из этого следует, что если в современном обществе отличия между разным использованием денег имеют скорее теоретический характер (поскольку, как правило, деньги, которые выступают в функции средства обмена, также выполняют и все другие функции), то в ранних обществах ситуация была кардинально иной. Тогда, например, в качестве меры стоимости или расчетной единицы использовались рабы, число которых позволяло оценить степень богатства или соответствовало в целом большим величинам. Раковины каури использовались в различных ситуациях исключительно для измерения малых величин. Кстати, такая единица, как «раб», могла использоваться как общепринятая величина стоимости, представляя собой единицу расчета, хотя в действительности рабы продавались по разным ценам. Таким образом, в то время как рабы могли быть средством выплаты дани иноземному властителю, раковины каури могли использоваться как средство для местных платежей. Это не означает, что в целях накопления богатства не использовались драгоценные металлы, хотя можно предположить, что такие металлы не использовались в качестве денег, а если и использовались, то только в международной торговле. Более того, если где-то широкое распространение получали рыночные правила, то деньги могли выступать в качестве средства обмена при зарубежной торговле, и для этого могло использоваться несколько товаров, которые в других случаях в качестве денег не выступали. Встречались многочисленные комбинации таких вариантов. Из всех правил повсеместно применялось только одно общее правило, согласно которому денежные операции предполагают использование множества различных денежных средств. Разумеется, при таких условиях отличия между различными способами использования денег имеют огромное практическое значение для понимания монетарных институтов, существовавших в ранних обществах.

Не может не поражать тот факт, насколько эта ситуация отличается от современной организации денежной системы. Воспользуемся аналогией с другими семантическими системами: в то время как в речи все мы произносим звуки, а на письме все буквы алфавита подходят для использования в любом типе слов, примитивные денежные системы в разных случаях могли использовать один объект как платежное средство, другой – как меру стоимости, третий – как средство для накопления богатства, а четвертый – как средство обмена. Такие деньги чем-то напоминают язык, в котором глаголы состоят из одной группы букв, существительные – из другой, прилагательные – из третьей, а наречия – из четвертой.

Однако в нашем предварительном описании «примитивной» денежной системы мы можем отметить еще одно важное отличие. В ранних обществах использование денег для целей обмена не было главной денежной функцией. Даже если кажется, что одна функция денег является более важной, чем другие, то все равно она остается лишь одной из функций, типичных для сообществ, которые не использовали деньги в целях обмена. Таким образом, если в современных обществах регулярно происходит унификация различных денежных функций на основе функции обмена, то в ранних обществах различные функции денег институализировались порознь и независимо друг от друга. Поскольку между ними не существовало взаимозависимости, оказывалось, что использование денег для платежей, или в качестве единицы расчета, или для сохранения богатства предшествовало началу использования денег для обмена.

Наверное, на это можно возразить, доказывая, что деньги в примитивных обществах вообще не стоит рассматривать в качестве семантической системы – ведь тогда деньги еще не были достаточно «систематичными», чтобы называть их системой. Однако не стоит забывать и о том, что материал, который шел на создание языковой и письменной систем, первоначально извлекался из совершенно различных источников. Достаточно было бы вспомнить о том, какую роль играла артикуляция звуков в волшебных заклинаниях, криках охотников, имитирующих голоса диких животных, или в детских рифмованных «считалках». В то время как звуки, соотносимые с таким использованием, вносят определенный вклад в сырой материал языка, не все в итоге входят в его состав. А те, что входят, прочно закрепляются там только потому, что резко сокращают свою функциональную значимость в процессе коммуникации. Примерно так же некоторые ранние функции денег, такие как магическая или орнаментальная, в основном были исключены из современных форм использования, в то время как некоторые другие функции денег были подчинены одной доминантной операции, а именно обмену.

Таким образом, современные деньги, которые используют символы обмена для реализации всех остальных видов использования, выглядят практически полной параллелью к системам языка и письма. Но в широком смысле слова эта аналогия вполне соответствует примитивной архаичной системе денег, которая отличается от современной денежной системы только степенью унификации символических систем.

II. Институциональный анализ денег

Однако исследователю, занимающемуся изучением экономических институтов ранних обществ, необходимо выбрать более стандартный, если не сказать осторожный, подход к анализу денег. Если он не будет при этом учитывать наличие физических носителей, таких как раковины, перья, кусочки металла, он рискует заблудиться. Он должен поставить перед собой задачу, какую ставят философы, – дать функциональное определение всем этим предметам. Ведь никакой материальный объект сам по себе не является деньгами, но любой объект в соответствующей ситуации может выступать в функции денег. Для того чтобы определить, каким образом могут использоваться физические предметы, исследователь отмечает ситуации, в которых используются те или иные объекты, и выясняет, с какой целью они используются. В основу функционального определения денег кладутся такие понятия, как исчисляемые объекты, традиционно называемые деньгами, и поддающиеся наблюдению операции, осуществляемые с помощью этих объектов. Далее мы будем рассматривать ситуации, в которых происходят операции, а также желаемый эффект, который данные операции могут оказать (или не оказать) на ситуацию. Здесь же мне хотелось бы обратить внимание на то, как выглядят эти объекты и что с ними делают, или, говоря более техническим языком, рассмотреть физические аспекты объектов и операционные аспекты проводимых с ними операций. Независимо от того, говорим ли мы об объектах или об операциях с этими объектами, выявление истоков основных видов использования денег заставляет нас обратиться к дописьменным этапам развития общества. Именно в это время

Закладка:

Раньше, чем человек создал письменность и научился пользоваться математическими символами, он изобрел средства, посредством которых, используя простые ручные операции, можно было делать сложные цифровые вычисления, которые он еще не мог производить в уме. Такие функциональные приспособления были гаджетами архаичной жизни. Это были подручные устройства, облегчающие счет, такие как абак, а также приспособления, позволяющие вести статистические «записи», выкладывая цветные бусины в разные емкости. Существовало множество простых – порой на удивление изобретательных – способов легко решать цифровые задачи с помощью таких хитроумных приспособлений и устройств, не прибегая к сложным и трудоемким вычислениям. Одним из поразительных примеров является тщательно разработанная двойственная система военного и гражданского управления Дагомеи. Это была операционная система, основанная на принципах симметрии, что давало возможность для взаимной проверки и контроля практически на всех бюрократических уровнях. Другой пример – это хитроумная дагомейская методика проведения ежегодных переписей, когда подсчеты осуществлялись путем раскладывания ракушек в соответствующие емкости[63].

Без таких изобретений не смогли бы функционировать ни администрация, ни экономика. Это были гаджеты не столько в технологическом смысле этого слова – как гаджеты, которые используются в наши дни, – сколько в семантическом смысле, когда интеллектуальные возможности реализовывались без концептуальных усилий. Однако если семантические системы добиваются нужного эффекта с помощью символов, то операционные устройства получают его благодаря ручным действиям.

Но не следует преувеличивать ни значение сходств, ни значение различий, существующих между символами и гаджетами. В операционных устройствах, таких как счетная логарифмическая линейка, могут использоваться символы, точно так же как в семантических системах, например в математике, могут применяться операционные приемы, такие как, например, детерминанты.

И все же в целом можно утверждать, что семантические системы находятся на более высоком уровне, чем операционные устройства. В то время как список знакомых человеку семантических систем ограничивается такими системами, как звуковой язык и язык жестов, письмо, система мер и весов, математика и искусство, операционных устройств гораздо больше, но только некоторые из них достигают уровня сложных систем. Практически все они перестают существовать в ходе эволюции цивилизации, то есть по мере развития искусства, письма, математики, а также системы мер и весов. Когда достигается этот уровень развития, операционные устройства становятся всего лишь упрощенными заменителями письма и счета, хотя, конечно, в условиях примитивных и архаичных обществ их значение сложно переоценить. Они являются ключом к разгадке того, каким образом архаичным обществам удалось достичь многочисленных успехов в области политики и экономики. Ученые до сих пор ломают голову над тем, как можно было добиться такого организационного перфекционизма в отсутствие систем письма и счета.

Что же касается вопроса о том, когда началось использование денег и как развивался этот процесс, то здесь крайне важную роль играла связь между физическими объектами и производимыми с ними операциями. Главная характеристика денежных объектов состоит в том, что они поддаются количественной оценке, благодаря чему могут функционировать в качестве инструмента в каждом акте их использования. Любой случай использования денег зависит от определенных критериев: от ситуации, обусловленной социальными или культурными факторами, при которой возникает потребность в таких операциях; от функционально обусловленного использования объектов и, наконец, от того, какой эффект оказывают эти операции на данную ситуацию. При этом «ситуация» – это факт социологии в целом, «использование» зависит от типа операции, а «эффект» должен иметь возможность удовлетворить потребность.

Мы будем говорить о деньгах в тех случаях, когда в одной из описываемых ниже операций используются взаимозаменяемые физические единицы (res fungibiles). В средневековом праве res fungibiles определяются строго оперативным образом как res quae numero, pondere ac mensura consistent (вещи, которые имеют меру, вес и число). Мы будем считать деньгами морские раковины, монеты, перья, меры ячменя, банкноты и огромное количество других взаимозаменяемых вещей, если они используются в одной из следующих функций: как платежное средство, как стандарт стоимости, как средство накопления, как средство обмена.

А. Платежное средство

Платеж – это исполнение обязательств путем передачи количественно измеримых, то есть взаимозаменяемых, объектов. «Передача» – это и есть операция, а «исполнение обязательств» – желаемый эффект. Однако если предполагается, что в операции используются деньги, то ситуация «наличие обязательств» должна соответствовать этому условию. За исключением тех случаев, когда возникают ситуации, различающиеся по характеру обязательств, но при которых обязательства могут быть исполнены путем передачи аналогичных средств, «исполнение обязательств» путем «передачи» количественно измеримых объектов не будут считаться денежными платежами (как это происходит, например, в случае обязательства, которое должно быть погашено «в натуральном виде» и исполняется именно таким образом).

Б. Стандарт стоимости

Стандартное использование денег – это использование физического объекта определенного типа в качестве референтной единицы в ситуациях, в которых требуется провести арифметические операции с разнородными объектами. Это такие операции, как, например, «сложение яблок и груш». «Передача» этого физического объекта заключается в осуществлении операции по «присвоению» числового значения по крайней мере одной из единиц. Это делается для того, чтобы иметь возможность осмысленно суммировать разнородные предметы («груши и яблоки»), соотнося их с единым стандартом. В результате упрощается бартер, поскольку теперь разнородные объекты могут адекватно соизмеряться, а их стоимость – суммироваться. Как правило, «продуктовые деньги», так же как и разнородные предметы (яблоки и груши), требуют выполнения операций сложения и вычитания и поэтому тоже являются своего рода «стандартом».

В. Средство накопления

Хранение богатства – это накопление объектов, доступных для количественной оценки, либо для использования в будущем, либо просто как ценность. «Социологическая ситуация» – это такая ситуация, при которой люди 1) либо решают не потреблять и не уничтожать такие объекты в настоящий момент, а откладывают это на будущее, либо 2) решают воспользоваться преимуществами, которые дает им само обладание этими объектами – а это могут быть власть, престиж или возможность влиять на других. При этом используются такие операции, как хранение, накопление и сохранение в целях использования данных объектов позднее или для того, чтобы сам факт владения ими или, еще лучше, их показная демонстрация сработали на пользу владельца или того, кого он представляет.

Г. Средство обмена

Использование денег в качестве средства обмена представляет собой использование объектов, доступных для количественной оценки, в ситуации непрямого обмена. Такая операция предполагает два последовательных обмена, в которых фигурируют денежные объекты. Однако после того, как непрямой обмен согласован, действия могут начинаться с денег и заканчиваться еще бо́льшим количеством денег.

В исключительных случаях термин «деньги» может также обозначать нечто иное, нежели физические единицы. Такие «нематериальные единицы» – это письменные знаки, произнесенные слова или записи о сделках. «Операция» в таком случае состоит в расчетах по долгам, которые

Закладка:

Наблюдались также и исключения, имевшие совершенно иной характер: физические единицы, которые одновременно являлись и деньгами, выполняли немонетарную функцию. Так, иногда монеты использовались для обучения детей арифметике. Такие единицы являются деньгами, поскольку, выполняя определенную денежную функцию, они могли служить и иным, чисто практическим целям – статистическим, например, или просто использоваться для взвешивания либо для подсчетов.

III. Деньги как средство обмена

Согласно традиционным трактовкам, деньги являются средством обмена. При этом в первую очередь речь идет о самой ранней форме обмена – бартере, а также об операциях, способствующих его осуществлению. К таким операциям относится приобретение денежных объектов с целью их обмена на нужные предметы. Это то, что в экономике называется «непрямым обменом». В рыночной экономике, такой как наша, деньги главным образом воспринимаются как единицы, выполняющие именно эту, основную функцию, от которой зависят все остальные денежные функции. Эта предпосылка является наиболее важной для всей современной экономической мысли.

Идея о том, что разделение труда якобы предполагает обмен, является каталлактическим заблуждением, жертвами которого пали не только А. Смит и Д. Рикардо, но и такие социологи, как Г. Спенсер, Э. Дюркгейм, М. Мосс и Г. Зиммель. В связи с этим произошла судьбоносная ошибка – деньги начали определяться как средство обмена. В дальнейшем антропологи перенесли такое понимание даже на общества, не имеющие письменности. Раймонд Фёрс сформулировал это следующим образом: «В любой экономической системе, какой бы примитивной она ни была, вещь может считаться настоящими деньгами, только если она выступает в качестве определенного и общепринятого средства обмена, то есть как удобный инструмент для приобретения одного вида товара за другой»[64].

Позднее профессор Фёрс несколько смягчил свою точку зрения, однако это узкое представление о деньгах создало искаженную картину природы денег и тем самым воздвигло непреодолимое препятствие для анализа нерыночных экономик.

В соответствии с этим укоренившимся мнением, функционирование денег в качестве средства обмена является их важнейшей характеристикой не только применительно к современным, но и к примитивным обществам. Считается, что даже в условиях примитивного общества все четыре функции денег являются неразделимыми. Согласно этой точке зрения, деньгами могут считаться только поддающиеся подсчету объекты, служащие средством обмена. Их функционирование в качестве средства платежа, стандарта стоимости или средства накопления богатства позволяет считать их деньгами только в том случае, если они используются как средство обмена. В данной теории утверждается, что именно эта функция логически объединяет всю систему, поскольку предполагает последовательное связывание между собой различных функций денег. Без этого не могли бы существовать истинные деньги.

Как нам кажется, такое представление является весьма субъективным, поскольку модернизирует сам подход к проблеме. Это, в свою очередь, делает еще более туманным и без того не вполне понятный вопрос о характеристиках примитивных денег. В действительности вполне можно утверждать, что точка зрения, согласно которой деньги выполняют главным образом функцию средства обмена, не находит достаточного обоснования применительно к ранней истории использования денег. Однако было бы ошибочным полагать, что это исключительно проблема дефиниций и что препятствия для решения этого вопроса имеют чисто концептуальный характер. Раздельная и независимая институализация различных функций денег ставит вопрос о фактическом механизме функционирования раннего общества и о его структуре. Этот вопрос будет рассмотрен при анализе других функций, которыми деньги обладали в ранних обществах.

IV. Деньги как платежное средство

Платеж в современном смысле этого слова – это исполнение обязательств путем передачи количественно измеряемых единиц. Для нас совершенно очевидным представляется тот факт, что платеж связан с деньгами, а исполнение обязательств – с экономическими трансакциями. Однако платежи своими корнями уходят в то время, когда при исполнении обязательств, связанных с такими трансакциями, начали использоваться количественно измеряемые объекты. Для того чтобы разобраться во всем разнообразии форм, в которых платежи и обязательства появлялись на разных этапах экономической истории, нам придется проследить весь путь развития, который начинается с сообществ, не имевших ни экономики, ни правовой системы.

Платежи существовали еще до того, как было установлено различие между гражданским законом, уголовным законом и сакральным законом. Это частично объясняет существование близкого родства между платежом и наказанием, с одной стороны, а также между обязательством и преступлением – с другой. Однако здесь не следует предполагать, что развитие шло по прямому пути. Скорее, можно допустить, что обязательства имели иное происхождение, нежели преступление; что наказание не было связано с соображениями сакральности и что платеж включает в себя операционный элемент, не связанный с наказанием как таковым. И все же с исторической точки зрения в целом можно утверждать, что гражданское право выросло из уголовного права, а уголовное право – из сакрального. Таким образом, платежи причитались от виновного, от нечистого, от слабого или от имеющего низкое происхождение. Эти платежи предназначались богам и священникам, достойным и сильным. Наказание, как и правонарушение, относилось к области сакрального и социального. Результатом наказания было лишение статуса неприкосновенности, падение престижа и положение должника, причем такое отношение к нему сохранялось даже после его физического уничтожения.

Обязательство могло возникать в ходе выяснения правовых аспектов правонарушения. Однако многие обязательства были связаны с обычаем, и их невыполнение классифицировалось как правонарушение. Необходимо отметить, что ни в одном, ни в другом случае восстановление баланса обязательств не предполагало совершения платежей – ведь обязательства, как правило, специфичны для каждого отдельного случая. Выполнение обязательств является не количественным, а качественным процессом, в связи с чем ему недостает главных характеристик, присущих процессу платежа. Нарушение сакральных и социальных обязательств – по отношению к божеству, племени, роду, тотему, деревне, возрастной группе, касте или гильдии – компенсируется не платежом, а какими-то правильными действиями, совершаемыми правильным образом в правильный момент. Такие действия, как ухаживание, женитьба, воздержание, танец, пение, надевание нарядного убранства, пиршество, оплакивание, нанесение себе увечий или даже самоубийство, могут быть исполнением обязательств, но в то же время они не являются платежом в монетарном смысле этого слова.

Однако именно в этот момент проявляется еще один аспект использования денег в качестве платежа, а именно определение количества или величины. Наказание соответствует оплате, если процесс искупления вины происходит в количественном выражении. Например, определенное количество ударов кнута, или поворотов молитвенного барабана (у буддистов), или длительность поста определяют наказание за совершенный проступок. Но хотя теперь наказание становится «обязательством оплаты», проступок можно искупить не за счет передачи определенного количества объектов, а за счет потери качественных жизненных ценностей либо сакрального или социального

Закладка:

Полноценное использование денег в качестве платежного средства происходит тогда, когда единицы, которыми «оплачивается» выполнение обязательства, являются физическими объектами, например сакральными животными или рабами, раковинами для украшений или мерами продуктов питания. И даже в этом случае изменения затрагивают только процесс оплаты, но не оказывают влияния на природу выполняемого обязательства. Обязательства могут по-прежнему в целом иметь неэкономический характер – это может быть оплата штрафа, налога или дани; компенсация; дары и взаимные дары; почитание богов, предков или умерших. Однако все эти ситуации имеют свою специфику. Ведь получатель теперь приобретает то, что теряет плательщик, а эта операция полностью укладывается в правовую концепцию оплаты обязательства.

Однако смысл оплаты остается неизменным – это уменьшение власти или статуса плательщика. В архаичных обществах чрезмерно большой штраф предназначен не столько для того, чтобы обанкротить провинившегося, сколько для того, чтобы политически его уничтожить. В течение длительного времени благодаря этому власть и статус сохраняли превосходство над экономическим обладанием как таковым. Политическая и социальная значимость накопленного богатства состоит в том, что богатый человек имеет возможность совершить платеж, не подрывая при этом свой статус. Именно такое положение дел было характерно для начального периода развития архаичных цивилизаций. Внезапно ценности приобрели огромное политическое значение. Богатство непосредственно трансформировалось во власть. В течение непродолжительного исторического периода богатство было самодостаточным институтом. Поскольку богатый человек имел власть и пользовался всеобщим уважением, ему предназначались платежи. Его буквально засыпали дарами и данью, и при этом ему не приходилось использовать свою власть с целью замучить кого-то или даже убить. Тем не менее благодаря богатству, используемому как «фонд» даров, он обладал для этого достаточной властью.

Однако после того, как деньги закрепились в обществе в качестве средства обмена, повсеместно распространилась практика платежей с использованием денег. С появлением рыночной системы возник новый тип обязательств, который представлял собой не что иное, как правовой довесок экономических трансакций. Платеж теперь становится компенсацией, полученной в результате трансакции, а деньги превращаются в платежное средство именно потому, что являются средством обмена. При этом теряет смысл само представление о независимом происхождении платежа, и из коллективной памяти стирается информация о тысячелетних цивилизациях, в которых источником появления платежной системы были не экономические трансакции, а непосредственные религиозные, социальные или политические обязательства.

V. Деньги как средство накопления

Появление еще одной функции денег – накопление богатства – было частично обусловлено потребностью в совершении платежей. Как мы уже видели, «платеж» не является чисто экономическим термином, так же как и «богатство», которое в ранних обществах состояло в основном из драгоценных предметов. Подобно «платежу», «богатство» изначально относилось скорее к социальной сфере, нежели к области средств для обеспечения жизненных потребностей. В понятии «богатство» (а также «платеж») коннотация «средство жизнеобеспечения» возникает в связи с учащением случаев, когда богатство накапливается (и, соответственно, осуществляются платежи) в виде скота, рабов и непортящихся предметов общего потребления. И то, что накапливается, и то, что тратится, обладает ценностью с точки зрения жизнеобеспечения. Однако это утверждение имеет свои ограничения, поскольку и в этой ситуации осуществляются платежи, производимые, как правило, по неэкономическим причинам. Это касается и богатых, которые владеют богатствами, и их подданных, которые своими платежами преумножают накопления богатых. Поэтому тот, кто обладает богатством, имеет возможность платить штрафы, налоги, компенсации и дань в сакральных, политических или социальных целях. Выплаты, которые он получает от своих подданных, как знатного, так и низкого происхождения, осуществляются в виде налогов, ренты или даров и производятся не по экономическим, а по социальным и политическим причинам. Такими причинами могут быть благодарность за защиту, поклонение перед богатым человеком, а также страх попасть в рабство или лишиться жизни.

Все сказанное выше не отрицает того факта, что если деньги используются в качестве средства обмена, то они легко могут выполнять и функцию средства для накопления богатства. Однако, как и в случае с платежами, при этом должно выполняться предварительное условие: средством обмена должны стать объекты, доступные для подсчета и оценки.

VI. Деньги как мера стоимости или как единица расчетов

Представляется, что использование денег в качестве меры стоимости гораздо теснее связано с функционированием денег в качестве средства обмена, нежели с их использованием в качестве средства платежа или накопления. Обмен представляет собой один из двух совершенно разных факторов, создающих потребность в наличии меры стоимости. Вторым таким фактором является управление. Обмен предполагает бартер, а управление – накопление. На первый взгляд между ними мало общего. Первый фактор – это акт индивидуального обмена, а второй – действие центрального управления. Таким образом, это два совершенно противоположных явления.

И все же ни бартер, ни накопление не могут успешно производиться без какой-либо меры стоимости, то есть единицы расчета. Как, например, без калькуляции с помощью единицы расчета обменять по бартеру участок земли на колесницу, конскую упряжь, ослов, упряжь для ослов, масло, одежду или иные, не столь важные вещи? Сохранились сведения о том, как в древнем Вавилоне, в отсутствие средств обмена, производились расчеты. При одном бартерном обмене земля была оценена в 816 шекелей серебром; объекты, предназначенные для обмена, также оценивались в серебряных шекелях: колесница – 100 шекелей, шесть конских упряжей – 300 шекелей, один осел – 130 шекелей, упряжь для ослов – 50 шекелей, бык – 30 шекелей; остаток погасили более мелкими объектами.

В условиях отсутствия обмена тот же принцип применялся к управлению огромными запасами, хранившимися во дворцах и храмах. Учитывая, что ситуация может сложиться по-разному, тот, кто отвечал за хранение товаров первой необходимости, должен был определить их относительную важность, то есть установить меру их стоимости. Иллюстрацией этого служат знаменитое вавилонское правило «Одна мера серебра за одну меру ячменя», высеченное на стеле Маништушу, а также заголовок второй статьи законов Эшнунны.

Анализ данных о примитивных и архаичных обществах показывает, что использование денег в качестве средства обмена вряд ли могло способствовать развитию других денежных функций. Напротив, такие функции, как использование денег в качестве платежного средства, средства накопления, а также средства расчетов, возникали по разным причинам и институализировались независимо друг от друга.

VII. Использование сокровищ и продуктов первой необходимости в качестве денег

Утверждение о том, что можно расплатиться деньгами, на которые ничего нельзя купить, выглядит почти абсурдным. Однако именно такой вывод и следует из нашего допущения, что деньги использовались не как средство обмена, а как средство платежа. Частичное объяснение этого факта мы можем получить на примере двух институтов, существовавших в ранних обществах, – это сокровища и продукты питания.

Сокровища следует отличать от других форм накопленного богатства. Различие между ними главным образом проходит по линии жизнеобеспечения. Сокровища, в точном смысле этого термина, являются

Закладка:

Тем не менее сокровища, как и другие источники власти, могут обладать огромным экономическим значением. Ведь богатый подарок богам, царям и вождям может заставить их передать функции своих приближенных в руки дарителя и тем самым обеспечить его едой, сырьем и возможностью предоставлять свои услуги в широком масштабе. В конечном счете большая власть, которую дают дарителю такие «косвенные полномочия», распространяется даже на налогообложение. Это происходит благодаря огромному влиянию, которое получатель сокровищ оказывает на свое племя или на народ.

VIII. Сокровища и власть в Древней Греции

В Древней Греции сокровища, то есть статусные предметы (kat’ exochēn – исключительные), представляли собой вид богатства, которым владели лишь немногие. Эти сокровища – треножники и чаши, изготовленные из золота или серебра, – служили квази-деньгами. Их можно было менять либо на другие сокровища, либо на статусные предметы – то есть на все то, что давало доступ к богам и их оракулам, к царям, вождям и местным властителям. Если менялись какие-то дорогие вещи помимо золота, например лошади, слоновая кость, обученные рабы, произведения искусства или нарядные одеяния, то ожидалось, что в ответ будут предоставлены ценные предметы. В некоторых регионах мира нельзя было купить раба или лошадь за ту или иную меру проса, а также было невозможно подкупить важное лицо серебром. Для этого было нужно золото. Итак, циркуляция статусных предметов встречалась во многих архаичных обществах, но самый яркий пример представляет собой Греция.

В период эллинистической античности сокровища выполняли функцию удобного символа власти. Сам факт обладания ими имел очевидное значение. Владелец сокровищ считался, ipso facto, достойным человеком, обладающим властью, человеком, которого нужно бояться. Безусловно, власть, обретенная благодаря престижу, нередко предвещала многочисленные экономические блага. Однако было бы искусственным проводить резкую грань между политической властью и властью экономической. Это различие не имело существенного значения в мире, где основной экономический ресурс существовал в виде различных персональных услуг и где распоряжение этим специфическим ресурсом было организовано на основе отношений неэкономического характера, таких как родственные связи, клиентские отношения или полуфеодальная зависимость. И лишь после того, как полностью сформировалась система феодализма, произошло отчетливое разделение политических и экономических преимуществ, которые дает владение землей. Это стало возможным вследствие институциональной дифференциации двух видов услуг наемного труда. До этого даже экономические преимущества, приобретаемые благодаря обладанию сокровищами, обычно воплощались в политической власти. Тем не менее некоторые виды богатства, такие как земля или скот, имели более экономический характер. Даже в случае когда во владении находилась чисто экономическая собственность, экономические и политические выгоды были настолько тесно переплетены, что говорить об их четком различии не представляется возможным.

Несмотря на такое слияние статусной и утилитарной мотивации, можно выявить очевидные экономические последствия перемещения сокровищ. Безусловно, ответ на вопрос о том, каким образом в архаичном обществе решались важные экономические задачи, особенно задачи, требующие больших затрат труда, следует искать во влиянии, оказываемом сокровищами.

Прекрасным примером использования сокровищ в насыщенной событиям истории Греции VI века до н. э. может служить подъем дома Алкмеонидов, изгнание их Писистратидами и их триумфальное возвращение при Клисфене – правда, это произошло спустя два поколения. Весь этот период был отмечен значительными экономическими достижениями.

А. Алкмеониды

Легендарный дом Алкмеонидов, почитаемый в древнегреческом мире, разбогател благодаря следующим обстоятельствам:

«Алкмеониды были в Афинах уже издревле знамениты. Со времени же Алкмеона и Мегакла они достигли высокого почета. Алкмеон, сын Мегакла, оказал помощь лидийцам, прибывшим из Сард от Креза к дельфийскому оракулу, и заботился о них»[65].

Таким образом, Алкмеониды обменяли свое политическое влияние на помощь богов и не пожалели об этом:

Услышав от своих послов к оракулу об услугах Алкмеона, Крез просил его прибыть в Сарды. Когда Алкмеон приехал в Сарды, царь дал ему в подарок столько золота, сколько он мог сразу унести на себе. Алкмеон же ухитрился еще умножить этот щедрый дар. Он облекся в длинный хитон, оставив на нем глубокую пазуху. На ноги он надел самые большие сапоги, которые только можно было найти. В таком одеянии Алкмеон вошел в сокровищницу, куда его ввели. Бросившись там на кучу золотого песка, Алкмеон сначала набил в сапоги сколько вошло золота. Потом наполнил золотом всю пазуху, густо насыпал золотого песку в волосы на голове и еще набил в рот. Выходя из сокровищницы, Алкмеон еле волочил ноги и был похож скорее на какое-то другое существо, чем на человека. Рот его был полон, и вся одежда набита золотом. При виде этого Крез не мог удержаться от смеха и не только оставил все унесенное им золото, но еще и добавил не меньше. Так-то этот дом чрезвычайно разбогател[66].

Вот таким образом завершает эту историю Геродот. Дом Алкмеонидов стал одним из самых богатых домов. Алкмеон смог отплатить дельфийскому оракулу, обязавшись построить храм. Более того, он подкупил Пифию, в результате чего приобрел возможность через нее оказывать влияние на спартанцев. Он содержал лошадей для гонок на колесницах и стал чемпионом Олимпийских игр. Это, как правило, давало возможность победителю занять высокое положение и пользоваться огромным влиянием у себя на родине, особенно если за его спиной стояла сильная армия другого государства, такого как Спарты.

Вот такой была вкратце история триумфального возвращения Алкмеонидов. Когда в итоге Писистратиды вновь захватили власть, Алкмеонидам пришлось покинуть Афины. Они не раз пытались вернуть утраченную власть над родной страной, но все их попытки оказывались тщетными. Когда их укрепления в Лепсидрии, в Аттике, были ослаблены Писистратидами, они начали

…строить всяческие козни Писистратидам. Так, они получили от амфиктионов подряд

Закладка:

Сегодня мы сказали бы, что для строительного подряда они использовали свои деньги, не ставя перед собой задачу получить максимальную выгоду в денежном выражении. Вместо этого они предпочли сделать инвестиции в укрепление своих общественных связей. Такой хорошо просчитанный акт щедрости горячо приветствовался эллинистическим миром и тем самым позволил им усилить свое политическое влияние. Повествуя об эпической борьбе за власть в Афинах, Геродот придает особое значение этому эпизоду. И здесь вновь, в этот раз даже более отчетливо, показано, что сокровища способствуют усилению власти:

Итак, по рассказам афинян, Алкмеониды во время пребывания в Дельфах подкупили Пифию деньгами, чтобы она всякий раз, как спартанцы вопрошали оракула, по частному ли делу или от имени государства, возвещала им [волю божества] освободить Афины. Получая постоянно одно и то же изречение, лакедемоняне наконец отправили войско во главе с Анхимолием, сыном Астера, человеком весьма влиятельным в городе, изгнать Писистратидов из Афин (хотя спартанцы находились с Писистратидами в самой тесной дружбе)[68].

Аристотель, стремясь избежать литературных излишеств, передает суть истории о восстановлении спартанским войском власти Алкмеонидов следующим образом:

Итак, терпя во всем неудачу, они взяли на откуп постройку храма в Дельфах. Для этой цели они использовали имевшееся у них огромное богатство, что помогло им призвать на помощь лакедемонян. А Пифия постоянно объявляла лакедемонянам, когда они вопрошали оракула, что надо освободить Афины. Кончилось дело тем, что она склонила к этому спартанцев…[69]

Однако в таком кратком пересказе теряется роль Креза в цепочке событий, связанных между собой темами золота, чести и безопасности. Дельфийский бог Аполлон за строительство храма заплатил дому Алкмеонидов огромную сумму – 300 талантов. Бо́льшая часть этих денег поступила из сокровищницы Креза. Безусловно, Алкмеон вел себя как порядочный посредник между Аполлоном и царем Лидии. Однако Крез неправильно истолковал предсказание Пифии о том, что случится, если он перейдет реку Галис. Геродот собственным глазами видел несметные золотые дары, посланные ей Крезом. Когда Геродот приехал в Дельфы, эти дары все еще находились на территории храма. Но кто бы ни был виноват в этой ошибке, пленение Креза Киром, царем персов, не положило конец его сделке с богом. Аполлон всегда достойно выполнял свои обещания. Кир приговорил своего пленника Креза к сожжению заживо на костре. Но когда костер уже был разведен, Аполлон вызвал с небес дождь, чтобы затушить пламя. Это он сделал потому, что помнил «об уме и щедрости» Креза. Так гласит легенда, которая вдохновила Пиндара на создание оды в похвалу Пифии.

Так сокровища переходили из рук в руки ограниченного круга людей.

Б. Писистратиды

Источники сокровищ Писистратидов и Алкмеонидов и то, как они их использовали, имели много схожих черт. Писистратиды вели свое происхождение от эвпатрид. С элитой они состояли в отношениях реципрокности, но, в отличие от Алкмеонидов, не могли похвастаться покровительством Аполлона. Вскоре после второго изгнания Писистратидов они созвали семейный совет, на котором было принято решение попытаться вернуть верховную власть.

«Тогда они [Писистрат и сыновья] стали собирать добровольные даяния от городов, которые были им чем-либо обязаны. Многие города предоставили Писистрату большие суммы денег. Но фиванцы превзошли всех денежными дарами»[70].

Тот факт, что какие-то города были чем-то обязаны Писистратидам, предполагает существование отношений реципрокности. Возможно, ранее Писистратиды приносили дары различным городам. В гораздо более древней истории из «Одиссеи», Афина в образе смертного Ментора отказывается принять гостеприимство Нестора, который предложил остаться у него на ночлег, и заявляет: «Завтра ж с зарею пойти мне к народу отважных кавконов нужно, чтоб там заплатили мне люди старинный, немалый долг»[71].

«Надежными» считались только старинные долги, предпочтительно крупные. Никто не рассчитывал, что мелкие или недавние долги будут отданы в срок. Соответственно, дружеские связи (ties of xenia), которые существовали между Писистатидами и спартанцами и подкреплялись взаимными дароприношениями, долгое время не позволяли последним подчиниться воле Дельфийского оракула и выступить с войной против Писистратидов.

Богатство Писистрата состояло главным образом из сокровищ. Семейным земельным владением было Браурон в Аттике, неподалеку от Лауриона. Занимался ли Писистрат добычей серебра из рудников, которые находились в Лаурионе, или, точнее, происходила ли добыча серебра в этих рудниках в тот период – этот вопрос остается спорным. Однако не вызывает сомнений тот факт, что в какой-то момент своего длительного изгнания он приобрел собственность в богатом серебряными рудниками Пангейском районе во Фракии.

О том, каким именно образом Писистрат приобрел эту собственность, можно судить на примере похожей истории, происходившей в том же регионе. Дарий не мог не отблагодарить Гистиейуса, правителя Милета, за то, что тот спас армию персов, не допустив разрушения моста через Дунай у них в тылу. Гистиейус попросил за это – и получил – город Миркинос на реке Стримон на побережье Фракии. Это был регион пангейских рудников. Командующий персидской армией во Фракии Мегабиз, узнав, что Гистиейус начал обносить город стеной, обратился к Дарию с упреком:

Царь! Что это ты сделал, разрешив этому дошлому и хитрому эллину построить город во Фракии? Там огромные корабельные леса и много [сосны] для весел, а также серебряные рудники. В окрестностях обитает много эллинов и варваров, которые, обретя в нем своего вождя, будут день и ночь выполнять его повеления[72].

Все это созвучно замечанию Фукидида по поводу решающей роли богатства в архаичной Греции: «Пелопс первым добыл себе власть ценою больших сокровищ, с которыми он прибыл из Азии к людям бедным»[73]. По всей вероятности, ловкий человек, обладавший при этом огромными богатствами, легко мог приобрести сторонников среди более бедного и более отсталого народа. Осыпав дарами его правителей и богов, он мог переманить их на свою сторону и заставить действовать по своей указке. Что же касается пребывания Писистрата во Фракии, то Аристотель сухо отмечает, что там ему удалось приобрести сокровища и нанять войско.

В то же время накопление и хранение богатства в качестве института натурального хозяйства начинается с собирания и хранения продуктов первой необходимости. В то время как сами сокровища и управление ими, как правило, не относят к области натуральной экономики, создание запасов из продуктов первой необходимости представляет собой накопление продуктов жизнеобеспечения и обычно предполагает использование их в качестве платежного средства. Ведь если продукты первой необходимости запасались в большом количестве

Закладка:

В большинстве архаичных обществ в той или иной форме существовало управление продуктами, необходимыми для жизнеобеспечения человека. Именно благодаря системе планирования при распределении и накоплении продуктов первой необходимости, запасаемых в огромных объемах, были созданы инструменты учета, которые были характерны для редистрибутивных экономик и широко использовались в древних империях в течение длительного времени. Лишь после того как в Греции появились «деньги» в виде монет (а это произошло в V–VI вв. до н. э.), в этих царствах «денежные» финансы начали вытеснять «продовольственные» финансы. Наиболее широкое распространение этот процесс получил в Римской республике. Египет же периода Птолемеев продолжил традицию использования «продуктовых» денег, и это позволило ему достичь беспрецедентного уровня эффективности.

Редистрибуция в качестве формы интеграции в ранних обществах предполагала накопление продуктов в центре, откуда они впоследствии перераспределялись. Продукты поступали в центр в качестве оплаты, распределялись центром опять же в качестве оплаты, а затем выпадали из обращения. На их основе происходило снабжение продуктами жизнеобеспечения армии, чиновников и рабочей силы, независимо от того, в какой форме осуществлялась оплата труда: в виде заработной платы, или в виде солдатских выплат, или в какой-то иной. Служители храмов по большей части пользовались натуральной оплатой. Для нужд армии, для общественных работ и для государственного экспорта требовалось сырье. Ячмень, масло, вино, шерсть, финики, чеснок и другие продукты распределялись, а затем потреблялись. Таким образом, средства платежа уничтожались. Не исключено, что впоследствии какие-то из них реципиенты обменивали по бартеру. В некотором смысле, такая «дополнительная циркуляция» могла быть зачаточной формой местных рынков.

Таким образом, релевантность включения сокровищ и продуктов жизнеобеспечения в рассмотрение вопроса об использовании денег объясняется следующим образом: на их примере можно понять различные функции денег в условиях отсутствия рыночной системы. Сокровища можно было использовать в качестве платежного средства. Поскольку они просто служили средством для увеличения имеющихся сокровищ, они не всегда становились частью цепочки экономического обмена. Разумеется, в нерыночной экономике гораздо более крупную область, в которой осуществлялись платежные расчеты, составляли продукты жизнеобеспечения. Когда такие поддающиеся количественной оценке предметы использовались для погашения обязательств, они учитывались центром для последующих платежей. Именно это и понималось под процессом редистрибуции. Таким образом, рассматриваемые в совокупности сокровища и продукты жизнеобеспечения позволяют в целом найти ответ на вопрос о том, как осуществлялись платежи в ранних обществах, в которых платежные средства могли не зависеть от использования денег в функции средства обмена.

Отсутствие денег в качестве средства обмена в ирригационных империях также стимулировало использование денег как расчетных единиц, что способствовало развитию своего рода банковских услуг. Такие услуги оказывали служащие крупных домохозяйств, занимавшиеся управлением и учетом «продовольственных» денег – для облегчения процессов передачи продуктов жизнеобеспечения и взаимных расчетов в натуральном выражении. К этому можно было бы добавить, что аналогичные методы использовались и при управлении крупными храмами. Таким образом, взаимные расчеты, внутренние расчеты и «непередаваемые чеки» изначально возникли не как элементы рыночной экономики, а, напротив, как административные механизмы, предназначенные для того, чтобы сделать более эффективным процесс редистрибуции и, соответственно, устранить необходимость использования рыночных методов.

IX. Деньги и статус

Стимулом для развития общественных структур ранних обществ были усиливающие друг друга эффекты статусного положения и паттернов интеграции. Статус недооценивался институтами, поддерживающими паттерны. Деньги, цена и торговля, например, содействовали процессу классовой стратификации. Деньги, существовавшие в архаичных обществах, обусловливали и поддерживали определенный уровень престижа, разделяя богатство и бедность: денежные потоки элиты, с одной стороны, и деньги бедняков – с другой. Такая социальная структура в целом была весьма прочной, и это не только усиливало стратификацию, но даже увеличивало стабильность денежных соотношений.

Следует различать две широкие группы денежных институтов. Первая из них, как мы уже видели, предполагает использование денег, в результате чего «взаимозаменяемые товары становятся деньгами». К этой группе относятся деньги, которые отличаются по способу их использования, а именно универсальные деньги (используемые, как и современные деньги, во всех трех функциях), а также деньги особого назначения, которые используются только в какой-то из этих функций. Вторая группа представляет собой денежные институты, которые предназначены для того, чтобы регулировать статус.

В древнем Вавилоне деньги имели широкое хождение, но это были деньги особого назначения – зерно было взаимозаменяемым товаром, чаще всего используемым для выплаты, например, заработной платы, ренты или налогов. Серебро использовалось универсально в качестве стандарта как при бартерных сделках, так и при «продовольственном» финансировании. Большинство продовольственных товаров использовалось для обмена по фиксированным эквивалентам, причем при этом никакого предпочтения серебру не оказывалось.

Дифференциация денежных институтов по отношению к статусу наблюдалась еще на самых ранних стадиях общественного развития. О существовании разных видов денег у народности тив, проживающей в долине Бенуэ, писал Пол Боханнан[74]. Можно утверждать, что различные виды взаимозаменяемых предметов, используемых у этого народа в качестве денежных средств, оказывали влияние на статус, поскольку они оценивались в соответствии с их категорией. Так, продукты питания и ремесленные изделия считались товарами низшей категории, затем шли скот, рабы и латунные прутья; выше всего ценились женщины, которых можно было приобрести в качестве жен с правом мужчины на потомство от этих женщин. Здесь проявляются две отчетливые категории трансакций: трансакции, в которых товары обмениваются на товары той же категории («передача»), и трансакции, в которых товары обменивались на товары более высокой категории («конверсия»). Первый вид «использования денег» является нейтральным с точки зрения морали; второй же демонстрирует силу характера человека и повышает его статус. Встречные обмены (без них, конечно, не обойтись) считаются выполнением обязательств перед своей семьей, которая должна получать средства существования. Хотя такая трансакция является морально оправданной, она не повышает престиж человека. Если же говорить о количестве кругов обмена, то общество тив может считаться мультицентричным.

Идея ранжирования денег находила применение и в обществах с более высоким уровнем развития. Шесть веков тому назад Ибн Баттута зафиксировал использование в качестве денег кусочков меди определенного веса, рубленых из толстой проволоки, на реке Средний Нигер в Гого – в городе негритянской империи Мали (1352). Кусочки меди, рубленные из тонкой проволоки, были деньгами бедняков. Их можно было обменять на дрова и просо. За кусочки меди, рубленные из толстой проволоки, можно было купить что угодно, включая лошадей, рабов или золото – фактически любой элитный товар, который демонстрировал общественный статус владельца. В Греции периода Гомера существовал традиционный обмен элитными дарами, не имевший отношения к деньгам. В своем подчеркнуто

Закладка:

Схожей с ранжированием денег была месопотамская практика храмовых займов, которые крестьянам предоставлялись ячменем, в то время как свободные жители получали займы серебром. Кстати, этот факт может помочь разрешить загадку, связанную с существованием двух разных процентных ставок. Если процентная ставка выплачивалась серебром, она составляла 20 %, а если ячменем – то 33⅓%. Наверное, разгадка этой экономической головоломки состоит в том, что должниками были люди разного статуса. Кроме того, серебро нельзя было купить за ячмень.

В древнем городе-государстве Алалах крестьяне и ремесленники могли получать небольшие займы стандартного объема, в то время как люди знатного происхождения претендовали на гораздо более крупные займы. Царский статус в Дагомее позволял человеку претендовать на займ, размер которого измерялся круглой цифрой плюс единица. Такая же привилегия существовала для «Великих» в древнем Вавилоне. Царь Ойо (государство Йоруба) обложил данью побежденного царя Дагомеи, обязав его ежегодно поставлять 41 короб с 41 мушкетом в каждом. Вступив на престол, царь Дагомеи символически «выкупил» землю у своих подданных за традиционную сумму, которая составляла 201 раковину каури. Аналогично кредиты, выдаваемые царем крестьянам в Алалахе, составляли от 10 до 20 шекелей, а человек знатного происхождения мог рассчитывать на кредит в 41, 51 или 61 шекель. Традиция добавлять к круглой сумме единицу сохранялась в течение семи тысячелетий и распространилась на большое расстояние от первоисточника, проникнув из Алалаха в Дагомею. Такую поразительную устойчивость денежных соотношений, наверное, можно причислить к одному из многочисленных культурных курьезов ранних социальных структур. Цена за унцию золота в Дагомее неизменно составляла 32 000 раковин каури на протяжении всего известного нам периода существования династии, которая просуществовала приблизительно три века. В наше время начало использования денег в экономике увязывают с такими явлениями, как волатильность и нестабильность. В архаичном обществе, напротив, использование денег было обусловлено тем фактом, что они были источником стабильности и не требовали никакого бюрократического контроля.

Однако при любом обсуждении цен или торговли неожиданно возникает вопрос о других денежных институтах. При этом обнаруживаются новые аспекты: формирование разных курсов денег, встроенной прибыли, появление «идеальных» единиц, подходящих для того, чтобы соотнести базовые стандарты с ограниченным набором валют, а также чтобы устранить разрыв между неизменными фундаментальными региональными единицами и местными деньгами, использующимися в торговле. Бо́льшая часть этих вопросов остается незаметной в тени формулы «деньги как средство обмена».

X. Заключение

Таким образом, самостоятельные значения таких понятий, как платеж, стандарт, богатство и обмен, обусловлены их институционально независимым происхождением и выполняемыми функциями. Об этих понятиях у нас имеется достаточно полное представление.

Платежи осуществляются в связи с определенными институтами, существовавшими в ранних обществах: выкуп невесты, вира (денежная пеня за убийство) и штрафы. При таких обстоятельствах человек может иметь обязательство рассчитаться главным образом измеряемыми объектами (правда, не всегда), имеющими практическую ценность. Как правило, это объекты, используемые для погашения каких-то других обязательств. Согласно юридическим документам архаичного периода, выплата кредита, возмещение ущерба или уплата штрафа обычно совершается в одних и тех же физических единицах – это быки, овцы или серебро. Эти три основных источника возникновения обязательств не только сохраняются в архаичном обществе, но, более того, существенно расширяются вследствие введения налогов, ренты и податей. В результате появляется гораздо больше поводов для платежей, гасящих обязательства. Соответственно, в связи с необходимостью накапливать и хранить деньги расширяются и их функции, как социальные, так и политические.

Стандартное использование денег имеет жизненно важное значение для управления запасами продовольствия – процесса, происходящего во всех крупных экономиках хранения. Без единого стандарта были бы невозможны ни оценка величины налогов, ни их сбор, ни бюджетирование и балансирование доходов и расходов крупных домохозяйств, ни рациональный учет различных товаров. Поскольку в этих случаях арифметика используется не для подсчета количества объектов, а для определения их ценности, такая операция требует установления некого стандарта для соотнесения ценностей предметов первой необходимости. Таким образом, цифры для обозначения ценности предмета присутствовали в большинстве архаичных обществ. Независимо от того, как они были установлены – по традиции, по закону или просто объявлены, – фиксированные эквиваленты обозначали ставку, по которой жизненно важные предметы могли обмениваться. И только после того, как на рынках сформировались цены (а это произошло относительно поздно), деньги начали восприниматься в качестве стандарта, как и сегодня, – как нечто само собой разумеющееся.

Как правило, система обмена развивалась при наличии организованной торговли и рынков. Исключение составлял лишь непрямой обмен, но он происходил в редких случаях. В связи с этим использование денег в качестве средства обмена в условиях примитивных обществ не было сколько-нибудь значимым. Даже в таких архаичных обществах с высоким уровнем социальной стратификации, как Шумер, Вавилон, Ассирия, царство хеттов или Египет, превалировала экономика хранения. И, несмотря на широкое использование денег в качестве стандарта, использование их для непрямого обмена было ничтожным. Кстати, это может быть объяснением того, почему в великих цивилизациях Вавилона и Египта не существовало монет, в то время как бедная полу-варварская Греция активно использовала множество художественно оформленных металлических монет.

Сравнительный анализ ранних монетарных институтов должен начинаться с осознания того факта, что если современные деньги – это «многофункциональные» деньги, то есть, кроме использования в качестве средства обмена, они выполняют и другие функции, то деньги примитивных и ранних обществ – это деньги с «ограниченными функциями», то есть для выполнения различных функций, свойственных деньгам, могут использоваться разные объекты. В связи с этим можно утверждать, что денежные институты в современных западных обществах, с одной стороны, и в ранних незападных обществах – с другой, играют совершенно различные роли. Многофункциональные деньги содействуют существованию более однородных форм общественной организации. Деньги же с ограниченными функциями, несмотря на то что они имеют гораздо более низкую степень монетизации, способствуют, скорее, расслоению общества, в частности дифференциации родовой и классовой структур. Таким образом, деньги, существовавшие в ранних обществах, могут свидетельствовать о более специализированных институциональных формах, чем современные деньги. На этот факт указывают исследования в области теории экономического развития.

Такие понятия, как «реципрокность» и «редистрибуция», имеют смысл только в том случае, если между различными товарами установлены определенные соотношения. На этом уровне соотношения являются функциональной необходимостью. Не имея тех или иных соотношений, невозможно распределить даже дичь, добытую на охоте, –

Закладка:

Глава 10. Рыночные элементы и происхождение рынка

I. Введение

Вопрос о происхождении рыночных институтов запутанный и туманный, хотя рынки и не являются такими древними, как человечество, и имели вполне конкретные истоки в истории человеческой цивилизации. В связи с этим можно сказать, что рынки – это не то же самое, что скудные ручейки торговли и минимальное использование денег в обществах, пусть даже самых ранних и самых примитивных. Двухсторонние операции по приобретению материальных предметов, привезенных из другого места, то есть торговля, неразрывно связаны с такими явлениями, как дарение подарков при ухаживании или выделение приданого невесте – непременными атрибутами широко распространенных экзогамных браков. Выплата денег семье убитого и штрафы также предполагают использование количественных объектов, то есть денежных единиц, используемых в качестве либо оплаты, либо эквивалента. Можно утверждать, что торговля и деньги всегда существуют в нашей жизни. Однако этого нельзя сказать о рынке, который появился гораздо позднее. Тем не менее, как будет показано ниже, его истоки проследить весьма сложно.

Это справедливо и для современного понимания термина «рынок». Сегодня этот термин имеет два совершенно разных значения. Первое значение предполагает наличие некоторого места, обычно открытого пространства, на котором в небольшом количестве и, как правило, по установленному «курсу» можно купить жизненно важные товары, главным образом продукты питания или готовую пищу. Во втором значении рынок – это механизм «предложение – спрос – цена», благодаря функционированию которого производится торговля. При этом данный механизм необязательно связан с определенным местом и необязательно предполагает наличие продаваемых в розницу продуктов питания[75].

Для историка, изучающего экономические структуры, эти два представления о рынке практически не имеют между собой ничего общего. В одном случае эмпирический феномен, который историк может положить в основу определения, – это физически существующее место, на котором люди собираются для того, чтобы совершить обмен. Во втором случае для историка важно выяснить, какой именно тип торговли будет осуществляться посредством специфического механизма. Этот механизм тоже представляет собой эмпирический факт, однако он слишком неосязаем и по своему характеру слишком похож на статистическое явление, чтобы его можно было легко сделать объектом исторического исследования. Рыночная площадь доступна для изучения археологу, а вот рыночный механизм не удастся откопать даже с помощью самой острой лопаты. Относительно легко обнаружить открытое пространство, на котором в далеком прошлом собирались толпы людей и обменивались товарами. Однако не так легко выяснить, как поведение этих людей влияло на обменный курс; становился ли в результате обменный курс плавающим; а если становился, то менялось ли предложение на те или иные товары в ответ на относительное или абсолютное понижение (или повышение) этих обменных курсов.

Очевидно, что рынок как место появился раньше, чем рынок как конкурентный механизм спроса и предложения. Лишь спустя 2000 лет после того, как появились первые хоть сколько-нибудь значимые прототипы рынков, которые функционировали в качестве механизмов, упрощавших распределение зерна в Восточном Средиземноморье, в Западной Европе возникла саморегулирующаяся система рынков, устанавливающих цены, и впоследствии распространившаяся на бо́льшую территорию земного шара. Следует особо подчеркнуть, что такая саморегулирующаяся система – термин, который мы используем для обозначения либерального капитализма, – представляет собой нечто большее, чем просто один из вариантов торговли. В условиях капитализма принцип обмена, заложенный в торговле, получает совершенно иное значение, нежели приобретение товаров, привезенных издалека. Рыночная система целиком охватывает все общество. В этом случае земля и трудовые ресурсы выделяются с помощью механизма «предложение – спрос – цена». Принятие рисков становится одной из рыночных функций. Благодаря рынку осуществляется предложение денег и кредитов, а также комплекс услуг, которые в совокупности называются банкингом. В итоге рынок становится – хотя бы на время – фундаментальным институтом западного общества.

Естественно, в наше время бо́льший интерес вызывает та самая саморегулирующаяся система рынков, которая доминировала в XIX веке. Но это отодвигает от нас выяснение вопроса о появлении рыночной экономики. В лучшем случае мы сможем добраться до какой-то удобной точки, с которой будет открываться новый вид на эту систему. С исторической точки зрения рыночная экономика находится так же далеко от обычной торговли на рынке, как и сама рыночная торговля – от своих корней, уходящих вглубь – к примитивным обществам.

В этом месте необходимо высказать одно предостережение, которое касается методов исследования. В наши дни появляется соблазн предположить, что в течение 3000 лет рыночная экономика была естественной целью развития западной цивилизации. Что касается таких институтов, как местные продуктовые рынки или рыночная торговля, то западная научная мысль может воспринимать их исключительно как первые шажки по пути, который в результате привел к появлению современной экономики, охватившей весь земной шар. Такое представление – огромная ошибка. Рыночная торговля сама по себе – и в конечном счете современная рыночная экономика – была результатом не столько процесса развития каких-то мелких начальных основ, сколько схождением изначально раздельных и независимых процессов роста, которые можно понять только в рамках анализа институциональных элементов, задействованных в этих процессах. Чтобы не попасть в эту телеологическую ловушку, как это было в случаях с торговлей и деньгами, рассмотренных выше, следует воспользоваться институциональным и функциональным подходами, которые представляются наиболее подходящими.

В этом институциональном смысле термин «рынок» не обязательно предполагает наличие механизма «предложение – спрос – ценовой механизм». Рыночными элементами мы

Закладка:

Рыночный институт возник благодаря двум различным процессам: один из них является внешним по отношению к сообществу, а второй – внутренним. Внешний процесс неразрывно связан с приобретением товаров извне, а внутренний – с распределением продуктов питания внутри сообщества. Внутренний процесс может происходить в двух направлениях: первое направление было типично для ирригационных империй и заключалось в хранении и распределении продуктов первой необходимости, а второе с древнейших времен обнаруживалось в крестьянских сообществах и африканских поселениях; оно включало в себя продажу на местных рынках свежих продуктов питания и готовой пищи. Благодаря таким разнообразным источникам происхождения рыночные институты включают в себя различные составные элементы.

II. Местные рынки

Один из видов рынков, существовавших в Древней Греции и Древнем Риме, – местный рынок, – представлял собой способ организации розничной продажи пищи – как в виде продуктов питания, так и в виде готовой еды. Для краткости мы будем называть эту торговую площадку агорой и сравним ее с такими схожими институтами, существовавшими в ирригационных империях, как базар и «ворота».

Местный рынок типа «агора» изначально был местом, обеспечивающим жителей продуктами питания. Там продавались свежее молоко и яйца, свежие овощи, рыба и мясо. Довольно часто продавалась готовая еда. В принципе, такая система исключала поставку товаров, привозимых издалека. Доставить такие продукты на рынок можно было только с помощью услуг перевозчика. В целом на рынке продавались товары из близлежащей местности. Часто, особенно в земледельческих обществах, на рынок их поставляли женщины, которые несли корзины с продуктами на голове. Покупателями еды на таких рынках были бедные работники или переселенцы, которые не имели собственного хозяйства. Ни торговцы, приезжающие издалека, ни богачи не посещали ранние местные рынки. Такие рынки удовлетворяли потребности только простых людей.

В основном борьба за и против распределения продуктов питания через рынок велась в Древней Греции, в частности в Афинах, по чисто политическим причинам. Демократическая машина была неполноценной, поскольку крупные землевладельцы-аристократы ввели практику бесплатного кормления в своих поместьях соседей и прихлебателей. Кимон, вождь аристократов, особенно прославился такого рода политическим гостеприимством. Перикл, его оппонент от партии демократов, чтобы выровнять баланс сил, выступал за сохранение практики распространения продуктов питания через рынок. Он ввел небольшое ежедневное пособие за участие в государственных делах для всех жителей – его хватало для покупки продуктов на рынке в количестве, которое обеспечивало их едой на день. Мы не располагаем информацией о том, происходили ли аналогичные политические игры, затрагивающие продуктовый рынок, в других полисах Древней Греции. Что же касается Афин, то в этом случае имеющиеся данные хорошо подтверждены, в чем можно будет убедиться далее.

А. Рынки для наемников

Вне Аттики, особенно в греческих колониях Малой Азии, главную роль в формировании рынков играли греческие армии, в частности войска наемников, которые все чаще начинали использоваться в деловых предприятиях. На рубеже VI и V веков до н. э., ближе к концу Пелопоннесской войны и сразу после ее завершения, армия гоплитов – которая традиционно участвовала только в коротких военных походах и воины которой, находившиеся на самообеспечении, брали с собой из дома мешок ячменной муки, чем и питались, – постепенно превращалась в экспедиционный корпус. Руководящий состав этой армии составляли спартанцы или афиняне, а остальная масса воинов набиралась из наемников. Использование такой силы, особенно если армия должна была пересекать дружеские территории, создавало совершенно новые логистические проблемы.

Удивительно, что вопрос о взаимоотношениях между армиями и рынками не попал в поле зрения историков-античников. Даже беглое знакомство с трудами Фукидида и Ксенофонта показывает, что огромный импульс для развития рынков и рыночных элементов шел именно от армий. Помимо гипотетического вопроса о рыночном развитии, в нашем исследовании было обнаружено множество важных фактов о функционировании и общем характере рынков древности.

Рассматривая экономическое влияние греческой армии, можно проанализировать два независимых вопроса: каким образом использовалась добыча, захваченная армией, и как осуществлялось снабжение армии. Изучение первого вопроса проливает свет на проблему, связанную с развитием спроса, а второй вопрос помогает лучше понять проблему потребления.

Мы неоднократно говорили о количественной важности военной добычи. Здесь будет достаточно отметить, что добыча, наверное, была главным средством обогащения на протяжении всего классического периода. В начале этого периода Кимон, происходивший из знатного, но обедневшего рода, в результате военных походов стал обладателем несметных богатств. Спустя почти век служба в армии наемников стала широко распространенной практикой, позволявшей приобрести состояние.

Во времена Гомера и в архаичном периоде военная добыча представляла собой драгоценности, скот и рабов – все это непосредственно использовалось или переходило из рук в руки среди элиты. В классический период объекты военной добычи практически не претерпели изменений, за исключением того, что рабы стали цениться гораздо больше. Однако значительные изменения произошли в способах распоряжения этими объектами. По всей вероятности, имелись весьма серьезные административные проблемы, связанные с содержанием, перемещением или распределением рабов, скота и драгоценностей. Не менее серьезными были риски, сопряженные с потерями в результате побегов или болезней.

Еще бо́льшие сложности вызывали тактические, но, по сути, часто даже стратегические проблемы: как содержать и перевозить военную добычу. Непосредственное управление добычей имело альтернативу, которая возникла благодаря развитию международной торговли. Можно было продать военную добычу и

Закладка:

Ксенофонт более подробно, чем Фукидид, описывает, как на самом деле происходила продажа военной добычи. Фукидид повествует, что после того, как афиняне захватили Гиккары – город на севере Сицилии, – они перевезли порабощенное население в город Катана, где располагался костяк афинского флота. Там они продали рабов за 120 талантов[81]. Представляется, что наиболее распространенная практика состояла в том, что рабов или другие трофеи перевозили на агору. Так, например, Ксенофонт рассказывает, что, когда его войско пришло в Хрисополь на Босфоре, солдаты «пробыли там семь дней, сбывая добычу»[82]. Ранее они уже останавливались на десять дней в городе Керасунт, колонии Синопа на побережье Черного моря, где они начали с того, что провели осмотр войска и пересчитали воинов, чтобы определить объем потерь. Затем они «разделили деньги, полученные от продажи пленных»[83]. Исходя из содержания предыдущих разделов, можно сделать вывод, что, скорее всего, именно там рабы и были проданы.

Агесилай – спартанский царь, возглавлявший армию наемников, – спровоцировал скандал, когда он, желая помочь разбогатеть своим друзьям, выбрал альтернативную стратегию. Захватив несметные богатства в военной кампании во Фригии в 396 г. до н. э., он повелел там же и продать всю добычу. При этом он предупредил своих друзей, что сразу же после того, как трофеи будут проданы, он отправится на побережье, где их можно будет перепродать по выгодной цене. Армейские торговцы получили приказ отдавать товары на консигнацию, просто зафиксировав имена покупателей. Таким образом, друзьям Агесилая, купившим трофеи, не нужно было платить до тех пор, пока они не перепродали их на побережье. По словам Ксенофонта, благодаря этому «его друзья приобрели множество ценностей»[84]. Однако имеются некоторые свидетельства, что для спартанской армии такие продажи на месте были регулярной практикой. В соответствии с конституцией Спарты, любой воин, захвативший добычу на поле боя, должен был отдавать ее так называемым лафирополам – должностным лицам, занимавшимся сбором и продажей военных трофеев[85]. В обязанности лафирополов, по всей вероятности, входила также регистрация имен тех, кто приносил военную добычу. Тот, кто был таким образом зарегистрирован, пользовался большим почетом и уважением, о чем свидетельствует тот факт, что некоторые из главных союзников Агесилая в Малой Азии покинули его, не стерпев унижения, когда спартанские военачальники отняли у них их добычу. Спартанцы сами стремились прославиться, передав как можно больше богатств лафирополам[86]. Лафирополы, скорее всего, продавали добычу прямо на месте, причем их покупателями были либо сами солдаты, либо сопровождавшие армию торговцы. Так происходило, например, когда армия Ксенофонта за прошлые заслуги получила оплату натурой – «600 быков, 4000 голов мелкого скота и примерно 120 рабов»[87].

Расширение размаха военных действий и одновременно укрепление практики рыночной торговли привели к существенной ревизии традиционных методов снабжения армии. В начале Пелопоннесской войны, когда спартанцы нападали на Аттику, у них было с собой собственное продовольствие, а когда продукты закончились, они отошли. То же самое повторилось и на следующий год[88].

Такая практика, по-видимому, оказалась неподходящей, и во время провалившейся сицилийской кампании афиняне уже добывали продовольствие двумя способами: покупали пищу и питье на рынках у жителей тех мест, через которые они проходили, или покупали продукты у маркитантов, сопровождавших армию. Покупка продовольствия у местного населения была более предпочтительной, но не вполне надежной процедурой, поскольку нельзя было полностью быть уверенным, что на нейтральной или на вражеской территории они будут иметь возможность купить еду. Доступность рынков была предметом изощренных дипломатических переговоров. Проведение таких переговоров являлось главной обязанностью полководца. Наиболее подробное описание того, как это происходило, представлено в сочинении Ксенофонта «Анабасис». После смерти Кира служившие в его армии греческие наемники решили вернуться домой. Персидский царь, по всей видимости, мечтал избавить страну от солдат, от которых можно было ждать только неприятностей, поэтому он разрешил им спокойно пройти по своей территории.

Теперь вам надлежит взять с нас клятву в том, что мы в самом деле проведем вас по стране без военных столкновений и без обмана доставим вас обратно в Элладу, предоставляя вам возможность покупать продовольствие. А там, где ничего нельзя будет купить, мы позволим вам забирать продовольствие из окрестных мест. А вы, в свою очередь, должны поклясться в том, что ваш поход в самом деле будет мирным и там, где нельзя ничего будет купить, вы, никого не обижая, будете забирать пищу и питье, а где это возможно, будете покупать продовольствие за деньги[89].

Трудно представить, чтобы в таком договоре не были установлены эквиваленты, а также, возможно, и меры весов и объемов. Позднее Ксенофонт настаивал на том, чтобы отказаться от этой договоренности.

И разве лучше покупать продовольствие на предоставленных нам базарах, где дают малую меру за большие деньги, когда у нас и вовсе нет таковых, чем самим забирать его после победы по мерке, соответствующей собственным потребностям?[90]

Когда греческое войско пришло в Макронию, начались переговоры о перемирии. Тогда греческие наемники отдали в залог копье, чтобы продемонстрировать, что намереваются только пройти через эту территорию и выйти к морю. Жители Макронии, в свою очередь, тоже дали в залог копье, чтобы засвидетельствовать свое миролюбие. «После обмена залогами, – рассказывает Ксенофонт, – макроны вместе с эллинами стали рубить деревья и прокладывать дорогу, словно они имели намерение совершить переправу вместе с ними, и, кроме того, предоставили им в продажу какое могли продовольствие и вели их в течение трех дней»[91].

В городе Трапезунд греческой армии тоже было позволено пользоваться рынком. Ксенофонт защищает

Закладка:

Когда мы пришли… в Трапезунд, где нам предоставили базар, мы покупали продовольствие за деньги, а в ответ на оказанное нам уважение и из благодарности за отпущенные войску подарки мы со своей стороны почитали их… Если мы приходим куда-нибудь, где не располагаем базаром, будь то варварская или эллинская земля, мы сами берем продовольствие, но не из заносчивости, а по необходимости. С кардухами, таохами и халдеями, хотя они неподвластны царю и очень сильны, мы все же обращались как с врагами, так как необходимо было захватить продовольствие, а они не открывали нам базара. Но макронов, хотя они и варвары, мы считали своими друзьями, так как они предоставили нам какой могли базар, и мы не захватили силой ничего, им принадлежащего. А если мы забрали кое-что у котиоритов, которых вы считаете своими, то они сами в этом виноваты, так как они отнеслись к нам не по-дружески и, закрыв ворота, не приняли нас в город, а также не выслали продовольствия за городские стены[92].

Разумеется, определенное значение играло также и месторасположение рынка. Как правило, нейтральные или враждебные города развертывали рынки вне городских стен. Это делалось для того, чтобы ограничить доступ солдат в город. Однажды, когда жители Гераклиона «рассердились на солдат» за их непомерные требования, они «тотчас же свезли движимость с полей, устроили базар в городе, закрыли ворота»[93].

Перемещение рынка за пределы городских ворот было общим правилом во время Сицилийской кампании. Города Регий и Мессина, например, запрещали афинянам въезжать в город, но развертывали рынок за городскими воротами[94]. В некоторых случаях рынок могли перемещать ближе к полю боя. Так, сиракузский флот выиграл важное морское сражение, атаковав афинский флот еще до того, как афинянам представилась возможность поесть: сиракузяне выиграли время, уговорив соседний город «перенести рынок со всеми товарами на морской берег и заставить продавцов вынести туда какие у кого есть съестные припасы. Это было сделано для того, чтобы экипажи кораблей вышли на берег и тут же могли спокойно пообедать и затем в тот же день, через несколько времени, неожиданно возобновить атаку на врага»[95]. Рынки, организуемые жителями тех или иных городов, заметно отличались друг от друга: в одних случаях это были самые простые продовольственные рынки, такие как организовывали макроны, по поводу которых Ксенофонт язвительно замечает, что это было лучшее из того, что можно было ждать от варваров; в других случаях ситуация была совершенно иной, как, например, на рынке Эфеса, предоставленном армии Агесилая.

Поэтому вскоре можно было увидеть гимнасии, переполненные упражняющимися, ипподром, где множество всадников занимались верховой ездой, метателей дротиков и стрелков из лука, старающихся попасть в цель. Благодаря этой деятельности Агесилая город, в котором он находился, доставлял каждому, кто туда прибывал, зрелище, заслуживающее особого внимания. Рынок был полон всевозможных товаров – оружия, выставленных на продажу коней. Медники, плотники, кузнецы, кожевники, живописцы – все были заняты изготовлением оружия и доспехов, так что поистине весь Эфес можно было принять за гигантскую оружейную мастерскую[96].

Из рассказов Ксенофонта становится понятно, что полностью полагаться на рынки, организованные местными жителями, армия не могла: это было весьма рискованно. Поэтому там, где это было возможно, следовало искать иные способы. Так, в начале военного похода Кира его азиатскую армию сопровождал передвигающийся продуктовый рынок, на котором торговали лучшие продавцы Малой Азии – лидийцы. Этот рынок также снабжал продуктами питания греческих наемников[97]. Но кроме того, Кир вез с собой 400 повозок пшеничной муки и вина, «которые были заготовлены Киром для раздачи эллинам в случае наступления сильного голода»[98]. Такая мера, как непосредственная раздача пищи, сохранялась на крайний случай, чтобы воспользоваться ею только в экстремальной ситуации. Такие передвижные рынки – так называемые обозы, – обслуживаемые маркитантами, по всей вероятности, получили широкое распространение. Очевидно, что в случае, описанном выше, когда Тимофей, испытывая недостаток в серебре, отчеканил медь и стал выдавать ее воинам, те же купцы, которые скупали военную добычу, продавали и продовольствие[99].

Во время афинского похода на Сиракузы в 415 г. до н. э. – крупнейшей до того момента морской экспедиции Античности – снабжение армии обеспечивалось в основном благодаря развернутым на местах рынкам. Это и было главной тактической проблемой[100]. Но эта военная экспедиция включала 30 транспортных судов с продовольствием, имевших на борту «запас зерна, пшеницы и жареного ячменя». Было также решено «набрать принудительно, но за плату хлебопеков… чтобы не было недостатка в съестных припасах в случае прекращения плавания из-за дурной погоды. Ведь не всякий город сможет прокормить столь многочисленное войско»[101]. Исходя из такого описания, можно предположить, что зерно и другие продукты по фиксированной цене продавались участникам похода уполномоченными комиссионерами. Наемные же хлебопеки мололи зерно, пекли хлеб и продавали его, опять же, по фиксированной цене.

Описания организации продовольственного снабжения армии являются ярким свидетельством того, что в конце V–IV вв. до н. э. в Греции, Сицилии и Малой Азии повсеместно наблюдалось постепенное распространение рыночных элементов. Вряд ли армия могла рассчитывать на закупку продовольствия на местах, не имея никакой гарантии, что там действительно будут развернуты рынки. В то же время расширение масштабов военных действий, скорее всего, давало стимул для дальнейшего развития рынков, на которых одновременно можно было купить продовольствие и продать военные трофеи.

В рамках причинно-следственного анализа мы можем делать только гипотетические предположения. Однако имеются некоторые точные сведения относительно характеристики рынков, существовавших в то время. Благодаря сочинениям Фукидида и Ксенофонта у нас есть четкое представление о том, что термин «рынок» (агора) везде и всегда означал продовольственный рынок. Нам понятно, на какой территории рынок располагался, где конкретно он разворачивался, как управлялся и какие товары на нем продавались. Рынок располагался внутри или вне городских ворот, ближе к берегу; той или иной армии разрешалось или запрещалось посещать рынок; рынок функционировал определенный период времени. Особенно интересным является тот факт, что до начала торговли могли оказаться необходимыми дипломатические переговоры. Следовало договориться о времени и месте, уточнить, куда покупателям можно ходить, а куда нельзя. Кроме того, – и мы практически в этом убеждены, – нужно было также оговорить условия торговли. Конечно, это, скорее всего, имело особую важность для военных походов в Малой Азии, поскольку там существовала своя система мер и весов и, по-видимому, хождение имели иные монеты. Таким образом, пищевые рынки, обслуживавшие находящиеся в походе армии, приобретали черты западно-африканских торговых портов, предназначенных для того, чтобы иностранцы могли

Закладка:

Б. «Ворота»

Другой – хотя и тоже локальный – далекий предшественник рынка свидетельствует о проникновении на рынок способов распределения продуктов питания, характерных для редистрибутивных империй. Этот рынок возник как ответвление принципиально иной институциональной структуры, которая затем претерпела практически полную трансформацию. Имеются в виду способы хранения и распределения, широко используемые древними шумерами и их потомками в Месопотамии. В этих античных ирригационных империях централизованное управление и выращивание зерна в крупных объемах породили детально разработанную систему «хранения у ворот», причем совершенно неважно, были ли это ворота храма, дворца или городские ворота. Необходимость в хранении была вызвана страхом голода, а также жесткой необходимостью снабжать продовольствием воинов или группы работников, которых собирал дворец или храм для борьбы с наводнениями, для осуществления ирригационных или мелиорационных работ. Ворота представляли собой высокие башни, которые предназначались для защиты входа и выхода. Огромные подвалы, используемые для сухого хранения, иногда покрывались слоем битума. Местом церемоний и судебных заседаний служило открытое пространство перед внешними воротами. Иногда за внешними воротами располагался обычный проход, то есть узкий коридор с воротами по обе стороны, соединявший две стены. У ворот принимались и раздавались некоторые основные продукты питания. В ряде случаев их можно было получить взамен фиксированного количества некоего эквивалента (например, серебра) – для этого велись особые записи. Эквивалент мог быть и в натуральном выражении. Так, например, в Вавилоне за 1 гур зерна можно было получить 10 ка масла. При наличии простых количественных эквивалентов для зерна, масла, вина или шерсти можно было заменять одни жизненно важные продукты на другие. Таким образом, с одной стороны, система «ворот» позволяла осуществлять оплату налогов и аренды, а с другой стороны, выдачу продуктового пайка солдатам и некоторым другим категориям жителей. Хотя при такой системе происходило распределение продуктов питания, продуктового рынка при этом не было, поскольку не происходило «встречи представителей спроса и предложения».

В. Базары

Такая встреча могла происходить на базаре. Однако базар был не продуктовым рынком, а рынком, на котором продавались исключительно промышленные изделия – ремесленные товары. Также базар отличался от современных рынков тем, что ни на один товар не была установлена единая цена и что он был организован таким образом, что конкуренция на нем полностью исключалась. Торговля происходила не «на виду у всех», а в лавке. Глава семьи ремесленников выступал в роли брокера. Ремесленные рабочие были, как правило, иноземцами – либо были переселены как представители покоренных народов, либо селились согласно договору. Базар представлял собой крытое пространство. В связи с отсутствием других свободных помещений проулки вдоль городских стен были покрыты крышами с одной стороны до другой. Однако необходимо отметить, что с самого начала на базаре отсутствовал главный рыночный элемент – цена. Или эквивалент цены, установленный законом, или традицией, или властями, или в результате совместного взаимодействия – покупателями или продавцами. Это означает, что на базаре не было элемента, обязательно присутствующего на современном ценообразующем рынке.

«Ворота» и базары, вместе взятые, представляют собой институциональный аппарат, с помощью которого в восточных колыбелях нашей цивилизации в течение длительного периода времени распределялось все необходимое людям в их повседневной жизни. Однако в какой-то гораздо более поздний исторический период функции базара претерпели существенные изменения. Этому способствовали следующие факторы: возникновение городов-полисов в обширных прибрежных регионах; появление феодальных землевладений в тюркизированных районах континентальной Азии и, наконец, предоставление исламом свобод «торговым классам». Все это постепенно привело к распаду централизованной системы хранения и слиянию многих ее компонентов с базаром. Постепенно базар ремесленных изделий приобрел дополнительную функцию локального пищевого рынка. В его новой организации на первый план выступали то одни, то другие аспекты. Это можно наблюдать на примере рынков Центральной Азии и Центрального Судана вплоть до наших дней. И наконец, базар взял на себя функцию торговли чужестранными товарами, когда в результате развития мировых рынков потеряли свое прежнее значение торговые порты.

III. Рыночная торговля – внешние рынки

Механизм «предложение – спрос – цена» предполагает наличие плавающих цен, которые регулируют предложение и, возможно, количество производимого продукта. Как возник такой механизм? Когда и каким образом его впитала торговля – тысячелетний институт огромных масштабов и могущества, который в целом развивался на основе таких факторов, как военные походы, дары – взаимные дары, а также административный уклад? Когда и как торговля стала базироваться на методах, столь несвойственных всей ее истории?

Что же касается выявления корней механизма «спрос – предложение – цена», то у историка Античности имеется единственная возможность – проследить пути развития торговли. Следы рыночных механизмов прошлого остаются для нас недоступными. Документы, хранящиеся в библиотеках, слишком скудны, и, кроме того, им недостает точности. Даже в наши дни трудно быть всякий раз абсолютно уверенным в наличии или отсутствии рынка того или иного товара. Это хорошо известно тем, кто занимается бизнесом. Попытки найти сведения о далеком прошлом могут оказаться безнадежной затеей. Другое дело – торговля. Информация о торговцах, товарах, торговых маршрутах и транспортных средствах легкодоступна. Если известно, что где-то когда-то происходила торговля, вполне можно рассчитывать, что мы обнаружим море товаров – начало и конец торгового потока. Если нам где-то удастся обнаружить торговлю, на которую влияют различия в ценах на товары, то мы можем говорить о рыночной торговле.

Вот и все, что можно сказать о методе, позволяющем попытаться найти истоки ценообразующих рынков. Но даже если предположить, что такие рынки были распространены гораздо шире, чем можно судить по имеющимся свидетельствам, все равно никуда не исчезает вопрос о том, как торговля, ранее существовавшая в совершенно ином виде, была полностью реорганизована по новым принципам.

И в этом случае мы должны не поддаваться соблазну телеологических трактовок, которые в ретроспективе выглядят такими привлекательными, поскольку с их помощью можно было бы легко ответить на большинство вопросов. Разве торговля не была обречена на то, чтобы попасть в сети рыночного механизма? А после того, как эти сети были накинуты, не было ли это лишь вопросом времени, когда рыночная торговля прочными нитями опутает всю экономику?

Телеология, как обычно, создает своего рода настроение эйфории, и в конечном счете исследователь начинает верить, что такой результат мог быть достигнут просто с ходом времени и при определенных обстоятельствах. Однако предполагать такую естественную близость между рыночным механизмом и торговлей было бы чисто произвольной упрощенной трактовкой, в которой без внимания оставалась бы сложность обоих феноменов. Что касается рынка, то благодаря социологам мы уверовали, что этот, как представляется, совершенно простой механизм может оказывать весьма сложное психологическое воздействие. Если же рассуждать о

Закладка:

Таким образом, слияние рыночного механизма и торговли является весьма специфичным явлением, выводы о котором нельзя делать чисто умозрительно – разобраться в нем можно только на основе учета исторических и институциональных условий, выявленных в ходе фактологического исследования.

Хотя рыночная торговля и появилась гораздо позже, чем локальные продуктовые рынки, ее истоки представляются не менее туманными. Скорее всего, рыночная торговля возникла сначала в каком-то одном регионе. Торговля, по-видимому, шла каким-то определенным товаром. Более того, – и это очень важно, – рыночные элементы проникали постепенно, меняя то один аспект торговли, то другой. Таким образом, мы сталкиваемся здесь с весьма пестрой картиной. Правда, как будет показано далее, если мы подойдем к этому вопросу с институциональной точки зрения, то сможем ответить на него относительно просто.

Итак, мы будем рассматривать торговлю как сложный процесс, включающий в себя торговцев, товары, эквиваленты и торговые операции. Каждый из этих компонентов так или иначе участвовал в переходе от регулируемых форм торговли к рыночным. То, какую роль каждый из данных компонентов играл в этом переходе, будет проанализировано отдельно. Однако при таком анализе мы не должны забывать, что можем столкнуться с неизбежными искажениями, присущими использованию исторических данных, а в вопросе об институциональных проблемах – с неточностями в компаративных и эволюционных аспектах. Этот анализ может рассматриваться как первый шаг в исследовании институциональных проблем, связанных с возникновением рыночной торговли.

IV. Торговцы, эквиваленты и торговые операции

В античные времена, начиная со времен шумерской цивилизации, в Месопотамии и на Ближнем Востоке тамкаром называли человека, занимавшегося особого рода важной деятельностью – организацией торговли и управлением финансами. Этот термин, как правило, используется во всех трех главных группах документальных источников – документы из храма богини Бау в Лагаше, датированные правлением Урукагины; более поздние ассирийские глиняные таблички из Каппадокии; а также самый поздний вавилонский Кодекс Хаммурапи. Согласно этим документам, деятельность тамкара можно было бы описать в современной терминологии следующим образом: он выступал в роли фактора, агента, брокера, аукционера, хранителя, банкира, доверенного лица, судьи, путешествующего торговца, официального торговца рабами, сборщика налогов, управляющего царским двором. Таким образом, термин тамкар без каких-либо ограничений использовался для описания всех этих видов деятельности. Очевидно, что некоторые из них вполне вписываются в стандартную систему торговли. Если допустить, как нечто само собой разумеющееся, наличие в тот период рынка, то современный исследователь легко может спутать тамкара с частным торговцем. Однако для того, чтобы дать верную оценку фигуре тамкара – со всеми вытекающими последствиями для дальнейшей интерпретации данных в области экономики в целом, – мы должны осознать тот факт, что в месопотамской цивилизации рыночные институты отсутствовали.

В этом отношении крайне важно понять, каким образом следует трактовать информацию, представленную в Кодексе Хаммурапи и каппадокийских табличках, на которых подробно описана деятельность «каппадокийского» торгового поселения в Центральной Анатолии[102]. В соответствии с современным прочтением тамкар, о котором идет речь в Кодексе Хаммурапи, – это просто торговец. Каппадокийское же поселение состояло из ассирийских торговцев, которые получали прибыль в результате стандартных посреднических операций между местным населением протохеттов и жителями далекого города Ашшура. Что же касается всего остального, то, если учесть разницу по времени, месту, условиям и диалекту, вряд ли можно утверждать, что между тамкаром из Кодекса Хаммурапи и тамкаром с каппадокийских табличек есть что-то общее.

Вернемся к табличкам из Каппадокии. В нашей альтернативной трактовке мы исходим из предположения о том, что в каппадокийской торговле отсутствовали рыночные элементы, что торговля представляла собой покупки и продажи за наличные средства по какому-то эквивалентному соотношению, а также что торговец получал прибыль от комиссии, которую он взимал с ассирийских экспортеров, а может быть, с самого города Ашшур, за поставленные товары.

Здесь следует отметить один факт, который может ввести в заблуждение неспециалистов: торговцев из каппадокийского торгового поселения называли только по именам – термин тамкар никогда к ним не применялся. В то же время там существовал тамкар, который оказывал этим торговцам важную помощь в их бизнесе. Однако имя его так и осталось для нас неизвестным. О нем упоминают только как о тамкаре. До сих пор еще никто не предложил хоть сколько-нибудь удовлетворительную разгадку этого факта. Как уже было отмечено, в Кодексе Хаммурапи имеется много упоминаний о том, что тамкар занимается торговлей, но что конкретно входит в его функции, так и не объясняется. Возникает вопрос: можем ли мы считать, что тамкар из Кодекса Хаммурапи и анонимный тамкар с глиняных каппадокийских табличек – это одно и то же лицо, несмотря на то что каппадокийская торговая колония характеризовалась особыми условиями и что торговцев там никогда не называли тамкарами. А если мы признаем их идентичность, то предположение о том, что в месопотамской экономике рынка не существовало, помогло бы нам разгадать волнующие тайны и Кодекса Хаммурапи, и каппадокийских табличек. В этом, возможно, и лежит ключ к пониманию того, какой статус был присвоен тамкару в кодексе и какими видами деятельности он занимался. Кроме того, это может помочь нам выяснить, как была организована деловая жизнь в Вавилоне – этот вопрос до сих пор остается неясным.

Как бы то ни было и какими бы конкретными видами деятельности ни занимался тамкар, обычно считается, что этот торговец занимал статусное положение и что его основная функция состояла в исполнении обязанностей, распространявшихся на торговую и деловую сферы жизни, которые поручало ему государство. Это совсем не то, чем занимается современный торговец, чей заработок определяется разницей между ценой продажи и ценой покупки. С одной стороны, тамкар берет на себя ценовые риски, с другой – плохие долги, причем власти не принуждают его к этому. За то, что он несет на себе тяготы своей профессии, он не получает ни земельного дохода, ни драгоценностей.

Такие рассуждения подводят нас к вопросу о переходе от одной ситуации к другой. Ведь неоспоримым является тот факт, что в какой-то момент до нашей эры фигуру тамкара сменила другая фигура, уже более похожая на современного торговца. Конечно, изменения происходили по разным направлениям. Скорее всего, поначалу тамкар сохранял свою главную функцию, но ему уже разрешалось заниматься частной торговлей – можно было продавать либо определенные виды товаров, либо излишек какого-то товара. Не исключено, что изменения происходили каким-то иным образом, ориентированным на то, чтобы институционально обеспечивать защиту интересов государства в

Закладка:

Здесь можно привести ряд примеров, воспользовавшись данными, добытыми антропологами и историками. До недавнего времени в Западной Африке, в государстве Ашанти, согласно традиции, каждый житель должен был на голове принести властям 40 орехов кола. Если он мог принести больше, то остаток оставался ему[103]. Китайские торговцы-караванщики на Восточно-Туркестанском пути могли идти вместе с караваном, который состоял из большого количества торговцев – владельцев верблюдов. Погонщик должен был ухаживать за большим количеством верблюдов, число которых доходило до 18. Он мог иметь в собственности до 6 животных, которых ему разрешалось сдавать в аренду, и получать оплату. Более того, ему разрешалось так называемое soo-che, то есть он мог взять с собой собственные товары, погрузив их на верблюдов. При этом его товары могли составлять половину груза, который нес на себе верблюд в одну сторону. На обратном же пути погонщику позволялось нагружать верблюдов только своими товарами. Если оказывалось, что у него в собственности больше 6 верблюдов, то ему переставали оплачивать его услуги. В случае если он владел полным караваном, то есть 18 верблюдами, он становился независимым партнером и вносил свою долю в оплату накладных расходов[104]. Почти 4000 лет назад каппадокийские торговцы позволяли своим наемным работникам, так называемым be’ulatum, зарабатывать на условиях консигнации. Им предоставлялось определенное количество товаров на основе беспроцентного товарного кредита, а получаемая от продажи выручка была наградой за услуги во время путешествия. Таким образом их статус повышался и им предоставлялась определенная независимость.

Имеются также примеры, демонстрирующие различия между торговлей товарами, на которые государство сохраняет монополию (это товары, передаваемые торговцами на условиях консигнации), и свободной торговлей, осуществляемой торговцами за свой счет. Аналогичная практика была распространена в персидской экспортной торговле с Европой в XVII веке. Торговля шелком была государственной монополией – шелк продавался за границей армянскими купцами, а доходы шли государству. Остальные товары купцы могли продавать за границей свободно[105].

Развитие могли идти и по другому пути – благодаря брокерской деятельности и аукциону. В архаичных обществах и та и другая практики получили широкое распространение. Согласно Кодексу царя Билалама из Эшнунны, относящемуся к более раннему периоду, чем Кодекс Хаммурапи, некоторые религиозные сановники, которым не разрешалось заниматься бизнесом, могли продавать пиво через посредников (статья 45). Торговля считалась грязным делом, а такая операция позволяла религиозной знати сохранить репутацию. Брокер – это профессиональный посредник. Когда на некоторых крупнейших рынках Судана возникала опасность того, что в связи со скудным запасом тех или иных жизненно важных товаров их придется продавать по эквивалентам, соответствующим реальной ситуации, то брокеру поручалось как можно быстрее вводить систему нормирования этих товаров. Эта мера являлась гарантией того, что бедные слои населения получат минимальный запас еды, дров и других товаров первой необходимости, которые без нормирования были бы скуплены богатыми[106]. Брокер исполнял аналогичные функции и по отношению к внешним спекулянтам, которые могли или опустошить рынок, или наводнить его товарами и тем самым нарушить спланированную на длительный период цепочку поставок.

В функции брокера также могло входить участие в упорядоченном процессе корректировки эквивалентных соотношений товаров. На этом этапе начинал действовать принцип аукциона, то есть товар продавался тому, кто делал самую высокую ставку. В дорыночной торговле такой аукцион представлял собой следующую процедуру: товары показывались всем желающим и продавались без каких-либо дальнейших формальностей предложившему самый высокий эквивалент. Чтобы обеспечить хорошие ставки, брокер мог также расширить обычную продажу по эквивалентам на рынке с фиксированной ценой, наведя справки о потенциальных покупателях, живущих по соседству. Таким образом, брокерские функции нередко сливались с функциями аукциониста. Следует также отметить: при эквивалентном обмене предполагается, что товары не будут продаваться ни по более высокой, ни по более низкой цене. Запрещается даже продавать дешево. Это делается в интересах производителя, независимо от того, идет ли речь о членах гильдии или, в общем случае, о поставщиках сырья. Достаточно вспомнить о существовавших в средневековой экономике аналогичных требованиях «справедливой цены», чтобы понять, насколько строгими были эти правила. Тем не менее в условиях постепенного отказа от этих принципов в пользу договорной цены брокерские операции, сопровождаемые аукционом, постепенно приводили к более упорядоченным формам рыночной торговли.

Совершенно иные возможности открывались в результате развития так называемых банков. Изначально банковская деятельность появилась еще в дорыночной экономике. Там, где широко распространен бартер и где деньги используются только в качестве платежного средства и стандартного эквивалента, требуются специализированные услуги, во-первых, для осуществления платежей и, во-вторых, для урегулирования долгов. Ведь сложность бартера, если он используется как ежедневная трансакция, состоит в том, что между покупателем и продавцом того или иного товара могут возникать разногласия по причине отсутствия эквивалентности или из-за отсрочки «платежа». В первом случае может помочь компенсационный платеж. Во втором случае возникает задолженность. Независимо от того, как осуществляется платеж – в натуральном выражении, мерами серебра или, позднее, различными монетами, выравнивание «разницы» или признание долга в дописьменных цивилизациях предполагает профессиональное засвидетельствование этой операции. В V веке в Афинах банкир выплачивал долг кредитору в присутствии должника – с этой целью должник заранее оставлял деньги банкиру. Процедура могла быть еще проще: городские власти доверяли такую функцию меняле (обычно рабу), который, кроме того, еще и проверял подлинность денег, сидя за своим «столом».

В примитивных обществах кредит, посредством которого долг юридически закреплялся, предоставлялся изначально на основе реципрокных отношений между членами одного клана или между членами соседних кланов. В архаичных государствах кредит под залог будущего урожая предоставлялся главным образом храмом или дворцом. В каппадокийской торговой колонии долгосрочные кредиты, по-видимому, выдавались так называемыми ummeanum, резиденция которых располагалась в самом городе Ашшуре, в то время как краткосрочные кредиты, в зависимости от обстоятельств, предоставлялись тамкарами. По всей вероятности, согласно Кодексу Хаммурапи, в функции такмкара также входило предоставление земледельцам залогового кредита, размер которого не мог превышать величины урожая. С технической точки зрения такие операции, как проверка подлинности монет, обмен денег, платежи и кредитование, совершаемые в дорыночный период, практически не отличались от аналогичных операций гораздо более позднего времени.

Однако в контексте рассматриваемого вопроса их функции были совершенно иными. С появлением ценообразующих рынков деньги стали использоваться в первую очередь как средства обмена, хотя и платежные и кредитные операции приобрели новые свойства. Кредит теперь превратился в побочный продукт процессов обмена товарами и их производства; время, за которое должен быть выплачен кредит, больше не определялось на основе разницы между стоимостью обмениваемых товаров; кредит постепенно переставал быть операцией, осуществляемой на основе реципрокных отношений между родом и его членами, или на

Закладка:

II. Торговля, рынки и деньги в Древней Греции

Введение

Если рассматривать хорошо известные факты греческой истории под углом зрения, несколько отличным от традиционного, то в глаза бросается одно весьма необычное обстоятельство: в Греции существовали две экономические системы, обе эллинистического происхождения, но в основе одной из них лежал рынок, а в основе другой – всеобщее научное планирование. Соперничество и возможное сочетание этих двух систем представляют собой проблему и в наше время.

Этот удивительный факт лишь отчасти был обусловлен тем, что жители Афин и Спарты имели склонность к коммерции. Скорее своим происхождением он обязан распространению греческого языка и элементов греческой культуры в этнически негреческом населении Восточного Средиземноморья в течение сравнительно короткого периода процветания эллинизма.

Поразительными представляются два факта. С одной стороны, торговля и деньги, главным образом благодаря хождению мелкой монеты, были показателями того, что на афинской агоре существовали рыночные элементы. С другой стороны, ненамного позднее, в Египте, опять же под греческим влиянием, методы хранения продуктов и их распределения, унаследованные от древних фараонов, развились до уровня продуманного экономического планирования.

Такое развитие крайне важно уже само по себе. Однако его значение многократно усиливается в связи с тем, что оно оказало огромное влияние на Рим и в конечном счете на всю Европу и Северную Америку. Даже более древние вавилонские и древнеегипетские институты проникали в Западное Средиземноморье почти исключительно по эллинистическим каналам. В результате можно утверждать, что помимо некоторых особенностей этрусского и карфагенского происхождения экономическая история Рима более десяти веков характеризовалась либо эллинистическими рыночными методами, либо принципами эллинистического централизованного планирования. Напрашивается вывод о том, что античные греки, гению которых мы обязаны появлению нашей политики, философии, науки и искусства, были также создателями передовой гуманистической экономики.

Конечно, греки могут претендовать только на то, что они дали толчок развитию рыночной системы, поскольку вплоть до Нового времени рынки имели второстепенное значение. Тем не менее еще в древности рыночные элементы имели весьма важное значение для экономики в целом.

Трудно понять, благодаря какому стечению обстоятельств афинскому государству, основу которого составляли крестьяне и воины, – государству со скромным продовольственным рынком, на котором финансовые услуги оказывали менялы-трапезиты, – удалось превратиться в важный фактор развития рыночной системы.

В действительности даже в начале VII века до н. э. в Греции еще не наблюдалось никаких признаков развития рыночной системы. Но ведь как минимум 1000 лет до этого жители континентальных империй Месопотамии, Малой Азии, Сирии и Египта, а также мореплаватели из Угарита и с острова Крит активно занимались широкомасштабной торговлей и обходились без денег в качестве средства обмена и без рынка в качестве регулятора спроса и предложения. Об использовании монет мы впервые узнаем на примере не отсталой Аттики, а Малой Азии VII века до н. э., а о розничной продаже продуктов питания на местных рынках – на примере критского города Саламин.

Однако к концу IV века до н. э. практикуемая в Аттике раздача еды через рынки способствовала постепенному появлению совершенно нового аспекта экономической деятельности. Согласно имеющимся свидетельствам, вскоре после окончания Персидской войны началось использование мелких монет для покупки на рынке продаваемых в розницу продуктов питания и других товаров первой необходимости, что впоследствии привело к торговле зерном в странах Восточного Средиземноморья. Это была первая известная в истории система товарообмена, которую по праву можно назвать организованной мировой торговлей. Как это ни парадоксально, но это важнейшее коммерческое предприятие зародилось в эллинистическом Египте под влиянием наиболее жесткой из всех известных в истории систем бюрократического централизованного планирования. По сути, для этой системы были свойственны методы, используемые афинскими частными банкирами для повышения эффективности экономики, которая целиком и полностью находилась под управлением государства.

Хотя, таким образом, рыночная торговля и развитая плановая экономика – параллельные темы этой книги – вряд ли представляли собой нечто большее, чем побочный продукт истории Древней Греции, анализ их совокупных начальных проявлений может пролить свет на важнейший институт западной цивилизации – на экономику полиса в Аттике.

Глава 11. Период Гесиода: распад племени и источники пищи земледельцев

Скрыли великие боги от смертных источники пищи.

I. Мир, изображенный в «Трудах и днях»

О мире, который был обойден вниманием в эпических поэмах Гомера, мы узнаем из работ Гесиода, беотийского поэта VII века до н. э. Этот мир в неизменном виде сохранился до наших дней, по крайней мере во многих регионах планеты. Мир независимых крестьян-домовладельцев отличается крайним индивидуализмом. Этот мир весьма поучителен, он полон предрассудков и вечно чем-то недоволен. Для этого мира характерна крайняя бережливость.

По сути, «Труды и дни» являются документальным описанием того, как формировалась отдельная человеческая личность – фигура, совершенно чуждая племенному обществу. На долю большей части человечества теперь выпало нелегкое испытание: каждый человек был вынужден самостоятельно заботиться о том, чтобы найти средства к существованию. Формирование фигуры изолированного человека выявило новую угрозу – голод в одиночестве, что в условиях племенного строя было невозможно. В великолепной музыке стихов «Трудов и дней» здесь и там мелькают призраки голодной смерти, несущие в себе зловещие предзнаменования.

С распадом племени возникает новый вид неопределенности – неопределенность, которая подтачивает основу самого существования и одновременно взывает к жизни, пусть даже пока еще в самой примитивной форме, силу, дремлющую под человеческой оболочкой, – его личность. В условиях племени экономическая судьба его членов была коллективной, а не индивидуальной. Когда что-то менялось в экономических условиях – будь то из-за чередования пастбищ, или из-за смены времен года, или благодаря солнцу, ветру и дождю, – экономические последствия разделяло все племя. В связи с этим возникшая неопределенность стала компаньоном человека, наводящим на него страх. Теперь человек не мог рассчитывать на традиционные процедуры перераспределения и реципрокности, которые помогли бы ему не оказаться в ситуации полного голода.

Гесиод показал, что голод является неотъемлемой частью человеческого существования. В «Одиссее» насущная потребность в еде возникает только у

Закладка:

Хотя Гесиод аккуратно фиксировал симптомы разложения родоплеменных отношений, до конца осознать их природу он не мог, поскольку жил в период, не столь далеко отстоящий от происходивших тогда процессов. Именно поэтому у него звучат мистические ноты неизбежной гибели, конечности существования и непередаваемого страха перед железным веком. Каким образом человек оказался в такой ситуации, что был вынужден добывать средства существования в одиночку? Быть может, по словам Гесиода, Зевс спрятал от человека хлеб насущный, поскольку разгневался на Прометея за то, что тот обманул его, дав вредный совет? «Скрыли великие боги от смертных источники пищи». Человек остался один, и теперь он должен быть крайне предусмотрительным.

Не заходи ни в корчму, разогретую жарко, ни в кузню

Зимней порою, когда человеку работать мешает

Холод: прилежный работу найдет и теперь себе дома

Бойся, чтоб бедность жестокой зимою тебя не настигла:

Будешь ты тискать рукой исхудалой опухшие ноги. (Труды и дни. 494–498)[108]

Не умереть голодной смертью – вот в чем смысл человеческого существования.

Гесиод в своей поэме отмечает, что в процессе развития человечества начали появляться самостоятельные домохозяйства. При этом нет упоминаний об общем пастбище. Вскоре началась торговля зерном. Почти одновременно с Гесиодом Амос, один из первых ветхозаветных пророков, призывал гнев Яхве на тех, кто продает и покупает дары земли. Однако к середине V века храмовое государство Иудея вернулось к методам перераспределения жизненно важных продуктов, сохранив только второстепенные местные продуктовые рынки в Иерусалиме. Израиль прекратил торговлю продуктами питания и вернулся к прежним порядкам. И только некоторые греческие города продолжали экспериментировать, вводя те или иные рыночные элементы. На основе тех документальных данных, которыми располагают историки, можно предположить, что изменения в человеческом менталитете начали происходить в Греции в период Гесиода – именно тогда из глубин сознание всплыло на поверхность понимание того, что «экономика» служит целям выживания каждого отдельного человека. Так или иначе, это высвободило важный человеческий инстинкт – страх голода.

II. Начало железного века

Возможно, страх и ужас века Гесиода исторически объясняется взаимодействием двух не связанных между собой и совершенно не похожих событий: политической катастрофы, с одной стороны, и технологической революции – с другой. Сочетание таких факторов, как дорийское завоевание и начало использования железа, наполнило поэзию Гесиода нотами безграничного отчаяния. Дорийцы разрушили не только цивилизацию, искусство и ремесло, но и порядок, законность и государственное управление. По-видимому, где-то на рубеже II и I тысячелетий до н. э. центральная Греция лежала в руинах. Начались Темные века.

Спустя один или два века распространение железных орудий труда и оружия постепенно и незаметно обесценивало роль человека в трудовой и военной деятельности. Эти медленные технологические изменения, происходившие главным образом на Западном Кавказе и, возможно, в Восточных Альпах, впервые проявились в Греции в начальные века I тысячелетия до н. э. Они поэтапно распространялись на разные географические области и на разные виды человеческой деятельности. Последствия были самыми различными. Учитывая их огромный эффект, по силе воздействия их можно сравнить только с последствиями промышленной революции, которая произошла 25 веков спустя.

По причинам, которые пока мы не можем полностью выяснить, расширяющееся использование каленого железа, по-видимому, во многих случаях весьма пагубно отражалось на определенных ежедневных процессах, умаляя тем самым эффект освобождения, который, несмотря ни на что, продолжают оказывать и современные машины. Таким образом, распространение железных инструментов и орудий труда произвело революционные изменения в двух областях – в военном деле и в сельском хозяйстве. По всей вероятности, земледельцам пришлось принять новые правила и заняться выращиванием зерновых за пределами орошаемых земель, для обработки которых не требовался железный плуг и которые давали по несколько урожаев.

Помимо того, что «Труды и дни» полны поэтического очарования, это произведение является альманахом, свидетельствующим о невыносимом каторжном труде и служащим написанным в самых резких тонах предостережением для всех тех, кого судьба заставила неустанно трудиться на земле. В этом произведении зафиксированы суровые перемены, которые нарушили привычный ход жизни – жизни скотоводов, садовников или полукочевников, занимающихся выращиванием урожая. Одно дело – когда ты ухаживаешь за скотом или выращиваешь растения, но совсем другое – когда своим существованием ты обязан урожаю, выращенному на неплодородных почвах. Свободный человек, возделывающий собственную землю, попал в практически невыносимую форму рабской зависимости от земли. Земля сообщала ему о своих требованиях благодаря строгому чередованию времен года и циклов жизни растений. Такой жесткий режим ограничений становился еще более невыносимым из-за капризов природы, что обрекало человека на состояние вечного бдения при унизительной неопределенности. Человек как придаток машины – это хорошо знакомая проблема современности. Но мы забываем о том, что на самых ранних этапах развития земледелия человек целиком и полностью зависел от сил природы.

III. Распад родоплеменного строя

По-видимому, именно эти силы и послужили причиной длительного упадка древнегреческого общества, о чем Гесиод повествует в своей скорбной поэме. Процесс ослабления родовых связей, ускорившийся благодаря политическим и военным волнениям, никак не способствовал активизации жизненного потока, однако более бурное течение жизни порой сопровождало успешный переход от чисто родоплеменной организации к повсеместному феодализму. Туманные же воспоминания о славном прошлом и непрерывное расширение границ греческого мира могли создавать невыносимое чувство одиночества.

Поскольку сам Гесиод был свободным крестьянином-земледельцем, его волновали политические и социальные проблемы крестьянства и в первую очередь все бо́льшая неопределенность перспективы жизнеобеспечения, опасность попасть в долговую зависимость к более удачливому соседу и вследствие этого потерять свою землю. У Гесиода также присутствуют пророчащие намеки на расслоение в высших слоях общества – это наблюдалось, когда предприимчивым людям удавалось скопить большие личные богатства, пренебрегая устоями родоплеменных отношений. Следствием распада племенного общества стало появление откровенного индивидуализма, который, правда, так или иначе

Закладка:

Повторю еще раз: социальная история Греции со времен Гомера и до начала V века до н. э. – это главным образом нарратив о том, как родоплеменное общество постепенно заменялось деревенскими соседями и горожанами. И в какой-то момент на этом пути крестьянин должен был задаться вопросом: кто теперь для него друг, а кто – недруг?

Друга зови на пирушку, врага обходи приглашеньем.

Тех, кто с тобою живет по соседству, зови непременно:

Если несчастье случится, – когда еще пояс подвяжет

Свойственник твой! А сосед и без пояса явится тотчас. (342–345)

Личное благополучие теперь зависит от соседа, а не от взаимопомощи, которую раньше предоставлял род.

Хороший сосед теперь становится экономической ценностью:

Истая язва – сосед нехороший; хороший – находка.

В жизни хороший сосед приятнее почестей всяких.

Если бы не был сосед твой дурен, то и бык не погиб бы. (346–348)

Никакой другой социальный институт не укоренился так глубоко в жизни племени, как институт брака. В действительности брачный порядок – это родоплеменной порядок. Однако Гесиод, объясняя своему брату, в каком возрасте нужно жениться и какую женщину следует брать себе в жены, дает ему совет:

Взять постарайся из тех, кто с тобою живет по соседству.

Все обгляди хорошо, чтоб не на смех соседям жениться. (700)

Однако сосед занимает место родичей очень медленно. Еще в «Одиссее» у Телемаха спрашивают:

«Имя скажи мне, каким и отец твой, и мать, и другие

В граде твоем и отечестве милом тебя величают.

Между живущих людей безыменным никто не бывает

Вовсе; …

Землю, и град, и народ свой потом назови». (VIII, 550–555)

[Курсив К. Поланьи].

И все же в целом для аристократии более важными продолжают считаться кровные узы.

Во времена Гесиода власть клана постепенно ослабляется, однако этот затянувшийся процесс приводит к появлению множества неочевидных и неоднозначных ситуаций. Кровная месть все еще сохраняется, но теперь она носит более личностный характер. Обиженный человек должен отомстить за себя, и факт родства более не обязывает членов клана мстить за обиженного. Однако даже обиженный человек должен соизмерять свои действия со сложившимися обстоятельствами:

Также не ставь никогда наравне товарища с братом.

Раз же, однако, поставил, то зла ему первым не делай

И не обманывай, чтобы язык потрепать.

Если ж сам он

Первый тебя обижать или словом начнет, или делом,

Это попомнив, вдвойне отплати ему. Если же снова

В дружбу с тобой он захочет вступить и обиду загладить,

Не уклоняйся: [друзей то и дело менять не годится]. (708–712)

Надежной гарантией не могут считаться даже братские узы:

Другу всегда обеспечена будь договорная плата.

С братом и с тем, как бы в шутку, дела при свидетелях делай.

Как подозрительность, так и доверчивость гибель приносит. (370–372)

С появлением нового индивидуализма рвутся даже самые тесные узы родства. Теперь никому нельзя доверять.

Сама структура семьи также претерпевает изменения, которые являются ярким подтверждением идей Мальтуса. Теперь желательным считается, чтобы в семье был только один сын:

Единородным да будет твой сын. Тогда сохранится

В целости отческий дом и умножится всяким богатством. (375)

Конечно, жизнь не останавливается, даже если в семье два сына, но при условии, что отцу удается дожить до преклонных лет. В этом случае разделение труда дает преимущества, которые могут перевешивать бремя раздробления земли в процессе наследования.

IV. Распад отношений реципрокности

Одна из важных тем в поэме Гесиода – несправедливость, свойственная для его времени. Родоплеменные связи постепенно разрушались, а феодальные еще не сформировались. Жадность и жестокость правителей существовали наряду с беззащитностью простого человека перед царской алчностью. Бездушность богачей и беспомощность бедняков Гесиод описывает с помощью замечательной метафоры:

Басню теперь расскажу я царям, как они ни разумны.

Вот что однажды сказал соловью пестрогласному ястреб,

Когти вонзивши в него и неся его в тучах высоких.

Жалко пищал соловей, пронзенный кривыми когтями,

Тот же властительно с речью такою к нему обратился:

«Что ты, несчастный, пищишь? Ведь намного тебя я сильнее!

Как ты ни пой, а тебя унесу я, куда мне угодно,

И пообедать могу я тобой, и пустить на свободу.

Разума тот не имеет, кто мериться хочет с сильнейшим:

Не победит он его – к униженью лишь горе прибавит!»

Вот что стремительный ястреб сказал, длиннокрылая птица. (202–212)

Традиционная политическая структура племени была опорочена «царями-дароядцами» – теперь они не обеспечивали вмененную им в обязанность защиту законности и справедливости. Институт власти вождя клана сохранил лишь форму, но утратил смысл и содержание. Воплощенные в эту форму обязательства клана перед своими членами ушли в прошлое. Справедливость превратилась в абстрактный идеал, к которому необходимо стремиться, хотя она и перестала быть общественным институтом, предназначенным для организации жизни клана.

Правды же путь неизменен, куда бы ее ни старались

Неправосудьем своим своротить дароядные люди. (220–221)

Политика теперь – это дело богатых:

Некогда времени тратить на всякие тяжбы и речи

Тем, у кого невелики в дому годовые запасы. (30–31)

Прошли те времена, когда весь клан собирался на Итаке.

Общая трапеза, по-видимому, сохранилась, но стала редким событием, лишенным прежнего изобилия. Гесиоду по этому поводу приходится взывать:

На многолюдном, в складчину устроенном пире не хмурься;

Радостей очень он много дает, а расход пустяковый. (722–723)

Однако исчезающие клановые отношения реципрокности не просто совершали переход от семьи к соседу или от клана к деревне. Гесиод в «Трудах и днях» тщетно пытается перенести реципрокность на отношения между соседями:

Точно отмерив, бери у соседа взаймы: отдавая,

Меряй такою же мерой, а можешь, – так даже и больше,

Чтобы наверно и впредь получить, коль нужда приключится. (349–351)

Взаимные обмены дарами трансформировались в несколько беспорядочные трансакции, в которых экономический интерес если и проявлялся, то только в завуалированной форме. Такой вид взаимных обменов предполагал тщательный отбор партнера и всегда был непредсказуемым: следовало проявлять большую осмотрительность относительно того, кому предназначался дар.

Тех, кто любит, – люби; если кто нападет, – защищайся.

Только дающим давай; ничего не давай не дающим.

Всякий дающему даст, не дающему всякий откажет. (353–355)

Необходимо отметить, как настоятельно Гесиод рекомендует возвращать равноценный подарок. Это противоречит принципам клановой реципрокности, которые не предполагали полной эквивалентности даров. Теперь же тот, кто преподносил неадекватные ответные дары, считался скупым и мог потерять к себе уважение. Однако процесс дарения должен был продолжаться, поскольку дальнейший обмен предписывался ситуацией, в которой оказывался даритель. В действительности взгляды Гесиода по этому вопросу больше напоминают современные представления о личностной взаимозависимости, чем об обезличенной, но весьма эффективной клановой реципрокности.

Свою поэму Гесиод заканчивает весьма горьким предостережением. Когда-нибудь может прийти такой день, когда

…вместе с детьми и женою, в стыде и печали,

По равнодушным соседям придется тебе побираться. (399–400)

Слово нетрудно сказать:

«Одолжи мне волов и телегу!»

Но и нетрудно отказом ответить:

«Волы, брат, в работе!» (453–454)

Только сам

Закладка:

Хочешь бывалое счастье вернуть, так уж лучше работай. (314)

Помни всегда о завете моем и усердно работай,

Перс, о потомок богов, – чтобы голод тебя ненавидел,

Чтобы Деметра в прекрасном венке неизменно любила

И наполняла амбары тебе всевозможным припасом.

Голод, тебе говорю я, всегдашний товарищ ленивца. (198–302)

Такое представление о работе является совершенно новым – оно не имеет ничего общего с представлениями эпохи Гомера: в то время истинно свободных людей не нужно было принуждать к труду. Гесиод подробно пишет о том, что

Нет никакого позора в работе: позорно безделье. (311)

Работа должна тщательно планироваться, и трудиться нужно постоянно:

И не откладывай дела до завтра, до послезавтра:

Пусты амбары у тех, кто работать ленится и вечно

Дело откладывать любит: богатство дается стараньем.

Мешкотный борется с бедами всю свою жизнь непрерывно. (410–413)

Независимость воспринимается как с точки зрения наличия каких-то благ, так и с точки зрения отсутствия проблем. В первом случае независимым считается тот, у кого полон амбар; во втором – тот, у кого нет долгов, кто не потерял собственную землю, кто не голодает. Как отмечалось выше, тот, кто работает, не будет страдать от голода. Правильная организация труда может обеспечить высокую степень независимости, когда

В полном достатке до светлой весны доживешь, и не будет

Дела тебе до соседей, – в тебе они будут нуждаться. (477–478)

Однако для того, чтобы избегнуть величайшего горя – потери земли, необходимы помощь и добрая воля богов. Гесиод предупреждает, что человек должен стремиться не совершить зла.

Жертвы бессмертным богам приноси сообразно достатку,

Свято и чисто, сжигай перед ними блестящие бедра.

Кроме того, возлиянья богам совершай и куренья,

Спать ли идешь, появленье ль священного света встречаешь,

Чтобы к тебе относились они с благосклонной душою,

Чтоб покупал ты участки других, а не твой бы – другие. (336–341)

Значение этих четко сформулированных альтернатив аналогично библейской надежде, что «ты будешь давать взаймы многим… а сам не будешь брать взаймы» (Библия, Втор. 15:6).

V. Домашнее хозяйство

Экономическая единица в Древней Греции – это мелкое домохозяйство, члены которого должны быть подобраны тщательнейшим образом. Выше уже отмечалось, что наличие в семье более одного сына – максимум двоих – создавало серьезные проблемы. Жену следовало выбирать с огромной осмотрительностью, и не только потому, чтобы не вызвать порицания соседей (предпочтительным считалось взять жену из семьи соседа), но также потому, что

Лучше хорошей жены ничего не бывает на свете,

Но ничего не бывает ужасней жены нехорошей,

Жадной сластены. Такая и самого сильного мужа

Высушит пуще огня и до времени в старость загонит. (702–705)

Мужчине не следовало жениться до тех пор, пока он не достигнет возраста 30 лет. Сперва ему нужно было обзавестись подходящими работниками и необходимым инвентарем.

В первую очередь – дом и вол работящий для пашни,

Женщина, чтобы волов подгонять: не жена – покупная!

Все же орудия в доме да будут в исправности полной,

Чтоб не просить у другого; откажет он, – как обернешься?

Нужное время уйдет, и получится в деле заминка. (405–408)

У этой женщины-рабыни не должно было быть детей. (602) Кроме нее, Гесиод советует приобрести батрака – мужчину лет сорока, поскольку в этом возрасте его больше будет интересовать работа, чем друзья.

Такое маленькое домохозяйство не должно было терять ни минуты в праздности в течение всего года – только тогда можно было одержать победу над голодом и не впасть в долги. Бездельник «носит в своей душе многие печали». Подготовка к зиме начиналась летом:

Предупреждай домочадцев, когда еще лето в разгаре:

«Помните, лето не вечно продлится, – готовьте запасы!» (502–503)

Но и зимой расслабляться тоже нельзя. Гесиод советует своему брату закрывать кузню, где собираются мужчины. И в любое время рекомендуется пропускать все общественные собрания, то есть не ходить на агору, поскольку

Некогда времени тратить на всякие тяжбы и речи

Тем, у кого невелики в дому годовые запасы. (30–31)

Кроме работы, поощряется бережливость, и это совершенно новая мысль. Ранее приобретенное богатство накапливалось в результате обмана, насилия или получения даров. Однако Гесиод не рискует утверждать, что обман и насилие не являются правомерными способами приобретения богатства. Вместо такого утверждения, которое было бы явным парадоксом, он просто говорит, что

Если и малое даже прикладывать к малому будешь,

Скоро большим оно станет; прикладывай только почаще. (361–362)

В истории экономики найдется мало случаев, когда тезис, имеющий важные последствия, был бы сформулирован столь же простыми словами.

Гесиод в своей поэме затрагивает еще одну тему. Очевидно, что конкуренция в качестве стимула к труду впервые начинает играть экономическую роль в греческом обществе. Гесиод потрудился описать это новое явление. В самом начале поэмы он отмечает, что на земле существует два вида соперничества, один из которых заслуживает упреков, поскольку вызывает «свирепые войны и злую вражду», а второй, новый вид достоин похвалы. Соперничество нового типа является порождением «многосумрачной ночи», которую

Между корнями земли поместил ее кормчий всевышний,

Зевс, в эфире живущий, и более сделал полезной:

Эта способна понудить к труду и ленивого даже;

Видит ленивец, что рядом другой близ него богатеет,

Станет и сам торопиться с насадками, с севом, с устройством

Дома. Сосед соревнует соседу, который к богатству

Сердцем стремится. Вот эта Эрида для смертных полезна.

Зависть питает гончар к гончару и к плотнику плотник;

Нищему нищий, певцу же певец соревнуют усердно. (12–25)

Никто не стремится победить конкурента за счет предложения более низкой цены. Каждый хочет превзойти в мастерстве, сохранить за собой привилегию считаться лучшим или, по меньшей мере, самым признанным. Поэзия же самого Гесиода тоже была знаменитым прототипом этого вида соперничества.

VI. Торговля и море

Конечно, торговля существовала, но она не была движущей силой крестьянской жизни. Гесиод различает две формы торговли, ни одна из которых в его глазах не является тем, к чему следует стремиться. Один вид торговли он называет просто «мореплаванием». Эта торговля ограничивается нечастым обменом излишков, осуществляемым с небольших судов, плавающих вдоль побережья в подходящее для этого время года.

Если же по морю хочешь опасному плавать, то помни:

После того как ужасная мощь Ориона погонит

С неба Плеяд и падут они в мглисто-туманное море,

С яростной силою дуть начинают различные ветры.

На море темном не вздумай держать корабля в это время,

Не забывай о совете моем и работай на суше.

Черный корабль из воды извлеки, обложи отовсюду

Камнем его, чтобы ветра выдерживал влажную силу…

И дожидайся, пока не настанет для плаванья время.

В море тогда свой корабль быстроходный спускай и такою

Кладью его нагружай, чтоб домой с барышом воротиться…

Малое судно хвали, но товары грузи на большое:

Больше положишь товару – и выгоды больше получишь;

Только бы ветры сдержали дурные свои дуновенья! (618–645)

Другой вид торговли, который он называет emporia[109], представляется более профессиональным занятием, даже если это еще не постоянное ремесло, а последнее прибежище для

Закладка:

Если же в плаванье вздумаешь ты безрассудно пуститься,

Чтоб от долгов отвертеться и голода злого избегнуть,

То покажу я тебе многошумного моря законы,

Хоть ни в делах корабельных, ни в плаванье я не искусен. (646–649)

В любом случае подходящее время для плавания очень ограничено. Гесиод считает, что это может быть только июль и август. Только в это время можно избегнуть верной гибели, но вернуться нужно обязательно до того, как начнутся осенние ветры. Тот, кто находится в отчаянном положении, отправляется в плавание и весной, но Гесиод этого не советует:

В это-то время весною и плавают. Но не хвалю я Плаванья этого; очень не по сердцу как-то оно мне:

Краденым кажется. Трудно при нем от беды уберечься,

Но в безрассудстве своем и на это пускаются люди:

Ныне богатство для смертных самою душою их стало.

Страшно в волнах умереть. (684–687)

Из-за больших рисков, сопутствующих мореплаванию, с собой следует брать только часть товаров.

Глава 12. Локальные рынки: политическая экономия полиса и агоры

«Я не страшусь людей, у которых посреди города есть определенное место, куда собирается народ, обманывая друг друга и давая ложные клятвы».

Так Кир, великий персидский царь, ответил на вопрос спартанских послов, которые прибыли, чтобы передать ему требование не нападать на греческие города, находящиеся на побережье Малой Азии. Эта встреча происходила в Сардах, завоеванной столице Лидии, в 546 г. до н. э. Чтобы никто не усомнился в значении этой символической встречи Востока и Запада, Геродот добавляет:

Эти презрительные слова Кир бросил в лицо всем эллинам за то, что у них покупают и продают на рынках (ведь у самих персов вовсе нет базарной торговли и даже не существует рынков)[110].

Описанная Геродотом сцена имеет огромное значение для понимания полиса. В конце концов, Геродот оказался не только более надежным историком, чем было принято считать, но и более плодовитым писателем. Кир совершил фатальную ошибку, недооценив моральный дух своих противников. К такой ошибке его привело наличие сомнительного, по его мнению, элемента в их социальной организации – рынка. И конечно же, как отмечает Геродот, несмотря на крепкую внутреннюю дисциплину полиса, помогавшую сдерживать и регулировать рынок, могло сложиться впечатление, что сам рынок одновременно был и индикатором, и источником слабости морального духа эллинов. На самом деле тому, кто твердо верил, что эллинам недостает мужества, и кто в связи с этим надеялся их победить, было суждено испытать горькое разочарование.

I. Геродот и эллинский менталитет

Использование Геродотом в своем труде этого эпизода, произошедшего в Сардах, свидетельствует о том, что его повествование было мастерским как по форме, так и по содержанию. Его великая работа содержит не просто картину известного ему мира и хода событий того времени. Его философия истории пронизана взаимодействием таких факторов, как зависть богов и гордыня смертных, которых пробуждали к жизни прорицания оракулов. Однако эти прорицания всегда допускали двойное толкование. В центре широкой панорамы событий находится история персидских войн, которая излагается Геродотом согласно определенному паттерну. Успехи лидийского царя Креза разгневали богов, и ему пришлось дорого заплатить за это. В свою очередь, победившие его персы тоже были наказаны за чрезмерную самонадеянность. Не случайно в эпизоде в Сардах Геродот ставит в один ряд такие понятия, как агора и полис, и ведет повествование в минорном ключе. Ему удалось сделать удивительную вещь: используя простой литературный прием, он придал резкому отказу Кира ноты высокомерия и некоторой неоднозначности, то есть настроения, которое, по всей вероятности, не могло не ощущаться во время первых столкновений между эллинами и варварами. Описание конфликта между Востоком и Западом было нужно автору для того, чтобы показать явно просматривающиеся и в то же время тонкие параллели с темой всемирной истории.

Геродот был патриотом Греции, и, несмотря на все недостатки греков, он считал, что они достойны славного наследия, доставшегося им в регионе Эгейского моря. Однако созданный Геродотом шедевр задумывался как памятник не только эллинам, но всей человеческой цивилизации, которая, как он считал, зародилась в Египте. Восхитительные изделия, созданные там, украшали великие города в Персии. Его труд не был направлен против персов. По словам Геродота, он собрал и записал результаты своих исследований, чтобы «великие и удивления достойные деяния как эллинов, так и варваров не остались в безвестности». Такая беспристрастная оценка подходит для всей ойкумены, в которой самым причудливым образом переплетались сходства и различия. В то время как персы страстно стремились к справедливости и истине, в жилах греков текла кровь, которая требовала дискуссий и свободы. Афины олицетворяли собой демократию, а Персия – деспотизм. Персидская империя, находившаяся в зените славы и обладавшая непревзойденной мощью, потерпела поражение только единожды – и победили ее эллины, причем не на территории Европы. И все же на обширных территориях происходило взаимное проникновение греческой и варварской культуры, религии и морали. Сама Лидия, азиатская соседка Ионии, была более греческой, нежели азиатской. Однако, в отличие от Греции, в Лидии существовала добрачная проституция. «Нравы и обычаи лидийцев одинаковы с эллинскими, за исключением того, что лидийцы разрешают молодым девушкам заниматься развратом»[111], – пишет Геродот. А что касается персов, то, как утверждает Геродот, они «больше всего склонны к заимствованию чужеземных обычаев»[112].

Спустя век после смерти Геродота Александр Македонский увековечил свое имя, попытавшись заключать брачные союзы между греками и персами для того, чтобы создать из них одну нацию. Разумеется, для Геродота персидские войны не были борьбой между светом и тьмой. Греки пребывали в изумлении от моральных идеалов персов. В персидской системе образования помимо выполнения абстрактных этических требований было необходимо обладать спортивной и военной доблестью.

«Детей с пяти- до двадцатилетнего возраста они обучают только трем вещам: верховой езде, стрельбе из лука и правдивости»[113]. Отголоски поэмы об Одиссее! Не слишком ли при этом эксплуатировалось такое качество, как правдивость? Текст Геродота полон недосказанностей и намеков:

О том, что им запрещено делать, персы даже и не говорят. Нет для них ничего более позорного, как лгать, а затем делать долги. Последнее – по многим другим причинам, а особенно потому, что должник, по их мнению, неизбежно должен лгать[114].

Платон, живший несколько позднее, мог бы дать на это достойный ответ, однако в целом афинянам жизнь, лишенная возможности изучать закоулки ума и воображения, а также не позволяющая брать в долг, когда этого захочется, была бы равносильна смерти от тоски, а голая правда давала бы слабое утешение.

Геродот не нарушает границ этического равновесия. Текст его работы пропитан легкой иронией, которая относится как к эллинам, так и к персам. Лаконские воины, которые традиционно считались тугодумами, должно быть,

Закладка:

Но Кир – полководец варваров – зашел слишком далеко. Он уничижительно отозвался об эллинах, обвинив весь народ в том, что греки не умеют держать слова и публично обманывают друг друга. Эта клевета лежала в основе традиционной пропаганды варваров-пуритан, с помощью которой они со всем пылом пытались опорочить греков. В действительности любой афинянин, читавший Геродота, прекрасно знал, что рыночные сделки проверяются многочисленными чиновниками, а также что вся деятельность рынков строго регулируется и находится под жестким моральным самоконтролем. Однако, несмотря на это, никто не стал бы отрицать, что на рынке случались нарушения; что рынок таил в себе множество соблазнов; что сомнительную сделку на основании клятвы заключил бы только профан. Все свидетельства указывают на то, что для многих людей рынок был ненадежным или, по крайней мере, спорным институтом. Платон в следующем веке продолжал настаивать на том, что необходимо запретить заключать сделки на основе клятвы, а также не позволять гражданам заниматься торговлей, поскольку это занятие не соответствовало их социальному статусу. Аристотель, мнение которого по поводу полиса часто расходилось с мнением Платона, доказывал необходимость отделения политической агоры от рынка. Он полагал, что ремесленников и торговцев следовало лишить статуса гражданина. И Аристотель, и Платон осуждали слабость рыночного института, который Кир избрал мишенью для своих нападок.

И все же Геродоту удалось уловить самое важное. Кир – мудрый и щедрый правитель, основатель Персидской империи и, возможно, величайший из живущих людей – в итоге привел народ Персии к поражению. Раньше такое же поражение потерпели могущественные и обладавшие развитой культурой лидийцы. Их царь Крез атаковал персов, а затем томился в плену в их столице. Сбитый с толку двусмысленным предсказанием Дельфийского оракула, он решился на злополучную переправу через реку Галис и тем самым уничтожил великую империю – свою собственную. Но не уготовил ли Кир своему народу похожее поражение? Персы недооценили своего противника. Безусловно, так же недооценили противника незадачливые преемники Кира – Дарий и Ксеркс. И не в последнюю очередь причиной их судьбоносной ошибки было непонятное новшество греков – рынок. Персы не учли, что эллины вполне могли управлять этим непослушным и неоднозначным институтом, и, на свою погибель, не смогли оценить гражданскую дисциплину и жизнестойкость греческого полиса.

II. Агора и образ жизни греков

Если мы поймем, что такое полис, то мы поймем, какое место в нем занимал рынок. Нам, историкам, следует сознаться, что о фактическом развитии этого института мы знаем до неприличия мало. Хотя в поэмах Гомера содержатся многократные упоминания об агоре, у него это слово означает место собраний[115].

В этом же значении слово агора используется в поэме «Труды и дни», в которой Гесиод советует прилежному труженику не ходить на агору и не слушать пустозвонов-политиков. Нам неизвестно, где и когда это слово стало использоваться для обозначения рынка. Хотя период тирании в греческой истории явился предпосылкой для появления впоследствии рыночной системы специфического греческого типа, сама тирания изначально имела скорее антирыночный характер. Программа Писистрата по расселению эллинов в сельской местности вряд ли могла стимулировать развитие рынка, который располагался в городской черте Афин. Напротив, поддержку сельской жизни можно трактовать как альтернативу появления и развития рынков в эпоху Солона и позднее.

Хотя изобретение монет охватило весь грекоговорящий мир, рынок, по-видимому, продолжал рассматриваться как сомнительное предприятие. По крайней мере, с точки зрения аристократии, рынки могли лишить народ мужественности. Когда Кир собирался уничтожить покоренных им лидийцев, поскольку полагал, что те по природе мятежники, повергнутый царь Крез, ставший другом и советчиком своего завоевателя Кира, предложил ему другой вариант:

…лидийцам окажи снисхождение. Для того же, чтобы они вновь не подняли мятежа и тебе не нужно было их опасаться, сделай так: пошли вестника и запрети им иметь боевое оружие и прикажи носить под плащами хитоны и высокие сапоги на ногах. Затем повели им обучать своих детей игре на кифаре и лире и заниматься мелочной торговлей. И ты увидишь, царь, как скоро они из мужей обратятся в женщин, так что тебе никогда уже не надо будет страшиться восстания (выделено мной. – К. П.).

Далее говорится, что Кир последовал этому совету. «Царь велел призвать мидянина Мазариса и приказал передать лидийцам совет Креза». Мазарис направился в Сарды. «Прежде всего он заставил лидийцев подчиниться повелениям Кира, в силу чего лидийцам пришлось изменить весь уклад своей жизни»[116].

Из этого следует вывод, что к середине V века до н. э. лидийцы, по-видимому, имели репутацию искусных музыкантов и продавцов готовой пищи. Эти занятия считались недостойными их мужественного прошлого. Геродот подчеркивает, что до периода правления Креза лидийцы считались непревзойденными конниками в Средней Азии. Не случайно падение Креза явилось нравоучительным примером международного масштаба VI века до н. э. Точно так же, как после падения Ниневии в 606 г. до н. э. бесследно исчезли древние ассирийские империи на реке Тигр, так и в мгновение ока перестало существовать блестящее царство лидийцев в Малой Азии, а ее вытесненный со своей территории народ начал заниматься розничной торговлей и развлекать посетителей лавок с готовой едой игрой на струнных инструментах.

У читателя-эллина могло сложиться впечатление, что работа Геродота изобилует злободневными намеками и неизбежными преувеличениями. Лакадемонцам он приписывал хорошее знакомство с различными рыночными механизмами, что не могло не задевать их мужественный дорийский характер. В то же время было широко известно, что рыночные привычки культивировали их соперники афиняне, и это было поводом для постоянного злорадства спартанцев. В итоге в Афинах, по крайней мере среди простого народа, все больше входило в моду бесцельное хождение по рынкам. Но даже Афинам потребовалось еще много времени, чтобы рынок занял достойное место. Лишь спустя век в «учебнике» по государственным финансам Псевдо-Аристотеля было сформулировано, что «для хранения хорошо пользоваться и персидским и лаконским способом. Однако пригоден и аттический способ ведения хозяйства: они продают и покупают…»[117].

К этому

Закладка:

Здесь необходимо отметить существовавшую в классических Афинах любопытную связь между демократическими практиками и стремительным развитием рынка. Перикл не только выступил со знаменитой надгробной речью, которая, в записи Фукидида, стала памятником идеи о свободном и культурном сообществе афинян. Перикл был также политиком-демократом, который признавал тактические преимущества использования местного продовольственного рынка в борьбе с электоральной машиной партии тори.

Его политический противник, лидер аристократов Кимон, чтобы помочь «благородным беднякам», которые были вынуждены покупать продукты на рынке,

…велел снять ограды, окружавшие его владения, дабы чужеземцы и неимущие сограждане могли, не опасаясь, пользоваться плодами, а дома у себя приказывал ежедневно готовить обед, хотя и скромный, но достаточный для пропитания многих. Каждый бедняк, если хотел, приходил на обед и получал пищу и, не будучи вынужден зарабатывать себе на пропитание, мог заниматься только общественными делами. Впрочем, по свидетельству Аристотеля, обеды эти приготовлялись не для всех афинян, но лишь для желающих из числа земляков Кимона из дема Лакиады[118].

Как бы то ни было, он умел произвести яркое впечатление:

Его постоянно сопровождали двое или трое юношей в богатых одеждах, и, если им случалось встретить какого-нибудь убого одетого старика из горожан, один из них менялся с ним платьем – зрелище, казавшееся величественным.

Но Кимон не ограничивался только тем, что оказывал гостеприимство в собственном доме в качестве альтернативы лавкам с едой, доступным простым людям. Ему удалось проникнуть в самое сердце вражеского лагеря – на рынок: «Те же юноши, щедро снабженные мелкими деньгами, замечая на площади людей бедных, но порядочных, останавливались подле них и молча вкладывали им в руку несколько монет»[119].

Такое щедрое покровительство, которое Кимон мог оказывать благодаря своей родовой усадьбе, заставило Перикла, лидера демократической партии, ответить ему весьма оригинальным способом. Хотя сам Перикл происходил из аристократической семьи Алкмеонидов, он активно выступал за рынок – институт, предназначенный для простолюдинов. По словам Плутарха, несмотря на то что он занимался политикой, он смог уберечь унаследованное им имение от краха благодаря введению новых методов хозяйствования:

…годовой урожай он продавал весь сразу и потом покупал все нужное на рынке; такого порядка он держался в жизни и в повседневных расходах. Это не нравилось его взрослым сыновьям, и для их жен он был не щедрым давальцем; они жаловались на то, что расходы были рассчитаны по дням и сведены до минимума с величайшей аккуратностью, так что ничего не было лишнего, как должно было быть в большом доме при богатом хозяйстве, а, напротив, все расходы и приходы были высчитаны и вымерены. Поддерживал весь этот аккуратный порядок его слуга Эвангел, один, как никто другой, по натуре ли своей способный к хозяйству или приученный к нему Периклом…[120]

На протяжении всей истории Афин методы, используемые Периклом, были исключением из правил ведения хозяйства в «знатных домах». Псевдо-Аристотель, отметив, что принятая в Аттике система состоит в том, чтобы продавать продукты, а затем покупать все необходимое, добавляет: «…в более мелких хозяйствах складов не строят»[121]. Таким образом, агора позволяла мелким домохозяйствам полностью себя обеспечить: по мере необходимости можно было ежедневно покупать продукты питания и другие нужные вещи. Наряду с тем, что рынок обеспечивал мелкие домохозяйства, он также помогал существовать и самодостаточным хозяйствам усадебного типа. Примером таких хозяйств может служить усадьба Кимона.

Хотя рынок и начинал играть ключевую роль в обеспечении населения продуктами питания, не стоит преувеличивать его значение для экономики в целом. Рыночная торговля и агора занимали подчиненное положение по отношению к полису, поскольку имели определенные физические и политические ограничения. Агора была не более чем механизмом, облегчающим функционирование редистрибутивной системы, продолжавшей сохранять доминирующее положение. Основной принцип греческой городской экономики состоял в том, что город нес ответственность за жизнеобеспечение своих граждан. Эта ответственность распространялась на самые разные аспекты: под контролем городских властей находились не только поставки всех необходимых импортных товаров, жизнеобеспечение самих горожан в значительной степени осуществлялось городом.

Если мы говорим об Афинах, то экономика полиса состояла из трех компонентов, которые мы сегодня, как правило, рассматриваем по отдельности: редистрибуция в домохозяйствах, принадлежащих аристократии; редистрибуция на городском уровне; рыночные элементы. Эти три компонента существовали как единое целое, которое следует рассматривать в качестве отдельного типа политической экономики.

Однако это не означает, что взаимодействие этих трех компонентов было строго установлено и зафиксировано. Наверное, именно взаимодействие этих трех институциональных паттернов лучше всего помогает нам понять суть классовой борьбы между демократами и олигархами – борьбы, которая играла столь важную роль в истории Афин. Никаких сомнений не вызывает главенство принципов, лежащих в основе редистрибуции, – аналогичную роль они играли и в родоплеменном обществе. Появившийся гораздо позднее рынок выступал в качестве второстепенного фактора. Гораздо важнее понять, каким образом и благодаря чему сложился институт редистрибуции.

Имеются свидетельства, показывающие, что в Греции эпохи Гомера уже существовало различие между редистрибуцией племенного типа и редистрибуцией усадебного типа. Полис унаследовал племенные традиции, как аристократические, так и демократические, тогда как усадебное хозяйство, сосредоточенное вокруг семейной собственности, существовало вне племенных отношений и в течение большей части истории Греции оставалось некой разрушительной силой. Как описано у Плутарха, семья Кимона представляла один метод ведения хозяйства: редистрибуция в рамках разросшихся усадеб богачей. Такая система превращала домохозяйство в богатую усадьбу и низводила крестьян до статуса зависимых клиентов, если не сказать, крепостных. С другой стороны, редистрибуция, осуществляемая государством, распространялась на все население и, таким образом, выходила за пределы феодальных порядков, устанавливаемых небогатыми аристократами. Однако это предполагало одно из двух возможных последствий: в руках монарха оказывались огромные поместные владения, даже если он с благосклонностью относился к интересам народа, что было свойственно большинству тиранов; возникала демократия в классическом смысле этого слова, то есть управление повседневной жизнью осуществлялось самим народом.

С точки зрения организации распределения продуктов питания эти два варианта различаются между собой коренным образом. Для распределения продуктов монарху – будь то царь, или деспот, или тиран – была нужна централизованная бюрократия, как это было в Египте, или ему приходилось сохранять в неизменном виде племенную организацию, как это было в Персии. В условиях демократии, когда предполагалось, что вопросами управления занимаются сами граждане, для распределения продуктов питания требовался рынок. Каким образом горожане – некоторые из которых время от времени занимались выполнением общественных обязанностей в течение целого дня – в отсутствие рынка добывали бы продукты питания и обеспечивали

Закладка:

III. Полис в жизни эллинов

Для того чтобы полностью понять, как функционировала экономика полиса, необходимо обсудить вопрос о том, что представляло собой политическое устройство полиса. Греки твердо верили, что их цивилизация стала возможной только благодаря полису. В действительности эти два понятия были тождественными. Такая точка зрения отчетливо выражена Аристотелем в первой книге его «Политики». Отметим, что всякий раз, когда он говорит о государстве, он подразумевает полис; а термином «политический» он просто обозначает что-то, имеющее отношение к полису:

Из всего сказанного явствует, что государство принадлежит к тому, что существует по природе, и что человек по природе своей есть существо политическое… Во всех людей природа вселила стремление к государственному общению, и первый, кто это общение организовал, оказал человечеству величайшее благо. Человек, нашедший свое завершение, – совершеннейшее из живых существ, и, наоборот, человек, живущий вне закона и права, – наихудший из всех… Понятие справедливости связано с представлением о государстве, так как право, служащее мерилом справедливости, является регулирующей нормой политического общения[122].

Говоря иными словами, цивилизация требует законности и справедливости. Определение того, что является справедливым, и реализация справедливости посредством закона представляют главную функцию полиса.

В V веке до н. э. если кто-то и покидал полис, то только будучи изгнанным. По свидетельству Алкивиада и Фемистокла, когда это случалось, человек поступал на службу в другом полисе или в Персидской империи[123].

Чужеземцам удавалось получить права гражданства в греческом городе лишь в исключительных случаях. Даже великий демократ Перикл не разрешал вносить в списки афинских горожан тех, кто не мог подтвердить свое афинское происхождение по линии как матери, так и отца. Чужеземец – то есть грек, проживавший в другом городе, – практически ни при каких обстоятельствах, за исключением редчайших случаев, не мог иметь землю в собственности; такое право распространялось только на его родной город. Закон действовал только в полисе. Если гражданин находился за пределами собственного полиса или вне сферы его влияния, он переставал подпадать под действие своего законодательства, вследствие чего оказывался уязвимым – защитить его могла только какая-либо особая договоренность. Таким образом, замечание Аристотеля было не просто политическим афоризмом.

Демос унаследовал родоплеменные традиции равенства. Дихотомия между демосом и олигархами являлась, по сути, продолжением существовавшего в архаичном периоде различия между имуществом племени и богатыми хозяйствами, развивавшимися вне племенных границ. Говоря о классическом периоде, Вестерманн отмечает, что законодательство полиса «отражает чувство „справедливости“», которое предписывается органами городского управления, то есть полиса[124].

Закон в полисе имел практически самореализующийся характер. Ростовцев формулирует это следующим образом:

В Греции законы устанавливаются людьми. Если какой-то закон задевает чувства большинства, то он должен быть изменен. Однако если он уже действует, все должны ему подчиняться, поскольку в нем есть что-то божественное, так же как и в самой идее закона. Нарушение закона влечет за собой наказание не только от людей, хранителей закона, но и от богов. Верховенство права в городе – или подчинение закону, созданному всей массой граждан, – представляется одной из главных характеристик общественной жизни Греции[125].

Из этого следует, что в полисе должна неукоснительно соблюдаться дисциплина и что каждый отдельный человек должен полностью подчиняться полису. В Греции никогда не существовало представления о правах, присущих отдельному человеку. Человек приобретал свободу благодаря своему участию в государственной жизни. Это не следует воспринимать как отрицание личных свобод. Скорее, следует сказать, что человека невозможно воспринять в отрыве от полиса. Современная концепция прав индивида, в которой заложен базовый антагонизм между личностью и государством, показалась бы грекам противоречием в определениях.

Такая уникальная дисциплина членов полиса распространялась не только на политическую и военную сферы, но и на экономику. Вместо того чтобы полагаться на еще не существующий механизм «предложение – спрос – цена», она требовала гарантий получения соответствующего предложения по фиксированной цене. Это позволило полису рассматривать рынок в качестве полезного инструмента для обеспечения городов жизненно важными продуктами.

Присущая Геродоту вера в дисциплину полиса позволила ему опровергнуть высказывание Кира о рынке. Ведь в экстремальной ситуации рынок можно было мгновенно трансформировать в редистрибутивный инструмент. Замена одной монетной системы на новую происходила с такой скоростью и легкостью, что это не могло не вызвать смех у Аристофана в комедии «Женщины в народном собрании»:

Оно мне вышло боком. Виноград тогда

Я продал. Рот набил деньгами медными

И за мукою на Торжок отправился.

Но только-только развязать мешок успел,

Как заорал глашатай: «Никому не брать

Чеканки медной. Серебро одно в ходу»[126].

Во второй книге Псевдо-Аристотеля «Экономика» повествуется о многочисленных случаях, когда при фиксированных ценах вес монеты удваивался, уменьшался вдвое или изменялся каким-то иным способом, а товары собирались или распределялись – причем всегда очень быстро, без возражений и без исключений[127].

Если человека было невозможно отделить от сообщества – это было невозможно ни в клане, ни в частном хозяйстве, – очевидно, что ответственность за жизнеобеспечение горожан лежала на полисе. Приоритет института редистрибуции был унаследован полисом от родоплеменного общества. Ростовцев отмечал этот факт в несколько иной терминологии:

Одна из главных характеристик экономического развития Древнего мира состояла в том, что руководящая роль принадлежала государству… [которое] занимало главенствующее положение в качестве организующего и стимулирующего, а также ограничивающего и деструктивного экономического фактора…

Далее он добавляет, что для города было характерно

вмешательство государства в экономическую деятельность индивидов, что не имеет параллелей в современном экономическом развитии. И это вмешательство, не являясь чем-то вторичным, было значительной помехой для становления частной экономики. Это была главенствующая и направляющая деятельность. «Редистрибуция земли и списание долгов» было не только революционным лозунгом – это было чрезвычайно важным, хотя и достаточно горьким событием в экономической жизни большинства греческих городов… И такие факторы, как богослужение, распределение муки государством, пристальный контроль над аккуратно организованной торговлей другими продуктами питания – все они полностью изменили методы и процесс развития частного сельского хозяйства[128].

Процесс редистибуции, осуществляемый городскими властями, распространялся практически на все сферы. Товары, услуги и деньги концентрировались в центре, причем центр имел право на их распределение. Деньги и драгоценности хранились в государственных казначействах. Драгоценные металлы отливались в статуи и иные произведения искусства, которые при необходимости можно было расплавить. Хлеб, как продукт жизнеобеспечения, часто находился

Закладка:

Теперь обратимся к вопросу о центрах и о каналах, из которых и через которые в полисе осуществлялся этот процесс всеобъемлющей редистрибуции.

IV. Государственное администрирование

Мы уже подробно обсудили вопрос о том, что для эффективной редистрибуции было необходимо централизованное администрирование. Форма редистрибуции в родоплеменном обществе не смогла выдержать разрушительных последствий появления самодостаточных богатых домохозяйств аристократических родов. Такие хозяйства существовали независимо от клана и имели возможность осуществлять редистрибуцию в меньших масштабах, но самостоятельно. Для афинянина, жившего в классическом периоде, демократия означала вытеснение таких домохозяйств демосом, организованным в виде полиса. Клисфеновская конституция завершила процесс установления в полисе власти демоса. Однако противодействие демократии со стороны аристократических домов не прекращалось.

Мы уже видели, что Кимон, выступая в роли общественного деятеля, пекущегося об общественном благе, действовал с позиций частного владельца. Однако его служение обществу не ограничивалось только этим. За свой счет он осушил болотистую местность к югу от Акрополя. Он «благоустроил места, где можно было проводить время в утонченных и достойных свободных граждан занятиях и беседах: городскую площадь он обсадил платанами, Академию же, до того лишенную воды и запущенную, превратил в обильно орошаемую рощу с искусно проведенными дорожками для бега и тенистыми аллеями»[129]. Осушение топких мест было произведено для того, чтобы облегчить возведение южной стены Акрополя, под которую был заложен фундамент: «работы пришлось вести в местах топких и болотистых, но трясины были завалены огромным количеством щебня и тяжелыми камнями». Это потребовало усилий множества рабочих, впрочем, так же как и благоустройство агоры и Академии. Нам доподлинно неизвестно, были ли это рабочие, прикрепленные к собственному домохозяйству Кимона на постоянной основе, как, например, толпы ремесленников, сопровождавшие Демарата, когда тот покидал Коринф. Но, как представляется, это было не что иное, как домохозяйство аристократического рода – для этого стоит только вспомнить о том, как юноши, сопровождавшие Кимона на рынок, щедро менялись там своими плащами с нищими. Следует отметить, что свои несметные богатства Кимон добыл в ходе возглавляемых им военных экспедиций – это была его доля в трофеях. Хотя родом он был из знатной семьи, в ранней молодости он был настолько беден, что, как говорили, жил со своей сестрой как муж с женой, поскольку их нищенское положение не позволяло ей выйти замуж за человека, достойного ее происхождения[130].

По словам Аристотеля, олигархия – это правление богатых, получивших власть благодаря богатству, а демократия – это правление бедных:

…если правители обладают властью благодаря богатству, независимо от того, составляют ли они большинство или меньшинство, – это олигархия; когда правят неимущие – это демократия[131].

Далее Аристотель утверждает, что различие состоит не в том, принадлежит ли власть немногим или многим, а в том, правят ли богатые или бедные. Фактически богатые практически всегда составляют меньшинство, а неимущие – большинство, но это не так важно и к делу не относится – ключом к власти является богатство.

Но каким же образом богатство дает богатым средства для удержания власти в условиях полиса с демократической конституцией? Как демократия может противостоять такому положению дел и не утратить присущий ей характер демократии полиса, то есть демократии без бюрократического аппарата? Если ставилась задача обеспечить средствами жизнеобеспечения большое количество граждан для того, чтобы они могли принимать участие в общественной жизни полиса, то поддержка должна была исходить либо от администрации, либо предоставляться из личных средств аристократии. Для того, чтобы эти граждане оставались свободными, сохраняли свои права и не попадали в зависимость от аристократов, их должны были поддерживать государственные власти. Если они пользовались поддержкой аристократов, то они вынуждены были присягать им на верность, становясь их вассалами. Подобная зависимость могла достичь такой точки, когда граждане практически утрачивали свои юридические права. Примером может служить Рим периода республики, в котором существовали отношения «патрон – клиент». Этот фактор сперва обнаружился в Риме периода патрициев, а затем был зафиксирован в законодательстве периода Цезаря.

Короче говоря, демократия, в понимании греков, требовала материального обеспечения, что позволяло предотвратить подкуп граждан богатыми аристократами. В качестве единственной эффективной гарантии богачам не позволялось оказывать поддержку политически активным жителям, которые принимали участие в работе судов, в голосованиях на ассамблее, а также исполняли руководящие функции в Притании. В сознании афинян уживались два на первый взгляд противоречивых требования: распределение продуктов питания должно было осуществляться самим полисом, и в то же время бюрократии не разрешалось участвовать в этом процессе. С точки зрения жителей Афин, демократия означала управление народа самим народом, а не его представителями и не бюрократическим аппаратом. Представительство народа в государственной власти и бюрократия считались антитезами. Руссо, труды которого стали источником современной мысли, основанной на идее народного суверенитета, продолжал строго следовать этому принципу. Однако каким образом государство без помощи бюрократии могло осуществлять такое распределение продуктов питания? Ответом на этот вопрос служит афинский продуктовый рынок.

Аналогичная дилемма лежала в основе альтернативы, которую отчетливо обозначил Ростовцев: между откупом налогов и финансовой бюрократией в качестве двух полностью противоположных административных альтернатив, существовавших в Древнем мире. Ибо каким иным образом можно собирать налоги, кроме как не через передачу этой функции частным лицам, если стоит задача не допускать вмешательства бюрократии? Аналогично, как будут выполняться необходимые общественные работы, если не передать контракты в руки частных лиц?

Следует добавить, что таким же образом денежные выплаты гражданам могут служить альтернативой распределению продуктов и иных товаров первой необходимости. Выплаты могут производиться за военную, политическую или иную службу или просто осуществляться на ежедневной основе. При такой схеме деньги используются в качестве платежа и являются альтернативой оплаты в натуральном выражении, а рынок осуществляет снабжение продовольственными товарами. Таким образом, один, два или три обола в день, получаемых гражданами от государства, могли трансформироваться в еду. Для этого бюрократия не требовалась, и в то же время государство обеспечивало своих граждан товарами, необходимыми для выживания. Итак, демократическая форма распределения стала зависеть от использования рынка.

В древних Афинах бюрократический элемент изживался настолько энергично, что государственные органы формировались по жребию и комплектовались горожанами, которые по очереди сменялись[132]. Должности управляющих нельзя было занимать повторно до тех пор, пока они были заняты другими гражданами[133]. Существовало только несколько исключений из этих правил. Выборы по жребию считались проявлением истинной демократии,

Закладка:

Ведь только мы одни признаем человека, не занимающегося общественной деятельностью, не благонамеренным гражданином, а бесполезным обывателем… я утверждаю, что город наш – школа всей Эллады, и полагаю, что каждый из нас сам по себе может с легкостью и изяществом проявить свою личность в самых разных жизненных условиях[134].

Племенные традиции редистрибуции продолжали сохраняться. Это видно на примере знаменитой истории о том, как Фемистокл в целях обороны перенаправил доходы, которые давали серебряные рудники на Лаврии. Вот как об этом пишет Плутарх:

…так как у афинян был обычай делить между собой доходы от серебряных копий на Лаврии, Фемистокл прежде всего решился выступить один в народном собрании с предложением прекратить такой дележ, а на эти деньги построить триеры для войны с Эгиной[135].

Этот обычай настолько укоренился, что Фемистокл в качестве обоснования необходимости строительства кораблей не мог использовать даже такой аргумент, как угроза со стороны Персии, хотя эта угроза была вполне реальной. Поэтому ему пришлось обратиться к более привычной теме – подготовке к войне с соседней Эгиной. Неудивительно, что, по словам Плутарха, в то время афинская государственная казна была пустой.

Согласно Аристотелю, Фемистокл выступил с речью в 483–482 гг. до н. э., когда «были открыты рудники в Маронии, и у города остались сбережения в сто талантов от их разработки»[136]. На эти деньги было построено 200 триер – эту цифру называют и Аристотель, и Плутарх. По версии Геродота, «…в государственной казне было много денег, поступавших от доходов с Лаврийских рудников. Эти деньги полагалось разделить между гражданами, так что каждому приходилось по 10 драхм». На эти деньги и было построено «200 боевых кораблей для войны с Эгиной»[137]. Для того чтобы заставить афинян отказаться от редистрибуции излишков средств, хитрому Фемистоклу пришлось применить весь дар своего убеждения. Однако без этого Персия завоевала бы Грецию, поскольку, как лаконично отмечает Аристотель, на этих кораблях они сражались с варварами в битве при Саламине. Сами рудники оставались в государственной собственности и сдавались в аренду частным лицам либо на 3 года, либо на 10 лет. Сдача этих рудников в аренду, а также оплата арендных платежей находились под строгим контролем. Не следует удивляться тому, что в экстренных случаях рынок считался просто еще одним способом распределения продуктов питания для жителей без какого-либо бюрократического вмешательства.

V. Дары народу из общественных средств

Многим исследователям античности казалось, что такое понятие, как экспансионизм афинской демократии, – это чуть ли не терминологическое противоречие. Классическая демократия способствовала развитию морской империи и позволяла держать в подчинении своих союзников. В современном понимании это выглядит скорее как полный отход от принципов демократии. Если говорить о внутреннем устройстве афинской конфедерации, то, несомненно, такое утверждение является справедливым. Однако в целом подобная точка зрения, хотя она и была вполне естественной для либерализма начала XIX века, не учитывает исторический аспект. В ходе Персидских войн афинская демократия получила горький урок и оказалась на волосок от гибели, и теперь, чтобы выжить, она должна была создать империю. Прежде всего, это была оборонительная мера, нацеленная на то, чтобы не допустить сокрушительного реванша со стороны Великого Царя. Поэтому и соответствующая экономическая политика была направлена на обеспечение запасов хлеба и оказание финансовой поддержки самим защитникам. Такая экономическая политика была обусловлена военной и стратегической необходимостью.

Как показал опыт Афин, для обороны требовалось обеспечить такие поставки из иноземных стран, в которые входили бы продукты питания, а также товары первой необходимости для жизнеобеспечения большей части населения. Для выполнения этой задачи должно было существовать гораздо больше государственных служб. Таким образом, создание империи, во-первых, означало контроль над импортом зерна, а во-вторых, обеспечение дополнительных доходов, необходимых для поддержки граждан. Первый вопрос будет обсуждаться при рассмотрении организации торговли зерном. Что же касается второго вопроса, к которому мы непосредственно подошли, – то есть вопроса об общих основах имперской политики и о ее финансовых аспектах, – то здесь главным источником для нас будет Аристотель. В его работах содержится подробное изложение этого вопроса.

Время до и после битвы при Саламине было одним из периодов политической борьбы между двумя соперничающими «народными вождями» – Аристидом и Фемистоклом. Фемистокл, как отмечает Аристотель в работе «Афинская полития», «считался искусным в военных делах», а Аристид – «в гражданских»[138]. Фемистоклу, герою Саламинского сражения, было поручено превратить Афины в морскую державу. Создав флот и приведя его к победе при Саламине, он продолжил свою деятельность – под его руководством были построены надежная стоянка и гавань, которых в Афинах не существовало, поскольку в прошлом малые суда просто приставали к берегу в Фалере.

Плутарх писал:

…Фемистокл стал устраивать Пирей, заметив удобное положение его пристаней. Он старался весь город приспособить к морю; он держался политики, некоторым образом противоположной политике древних афинских царей. Последние, как говорят, старались отвлечь жителей от моря и приучить их к жизни земледельцев, а не мореплавателей. Поэтому они распустили басню, будто бы Афина, споря с Посейдоном из-за этой страны, показала судьям маслину и победила. Фемистокл не то чтобы «приклеил Пирей» к городу, как выражается комик Аристофан, а город привязал к Пирею и землю к морю. Этим он усилил демос против аристократии и придал ему смелость, так как сила перешла в руки гребцов, келевстов и рулевых[139].

Конечно, говорить о том, что город был «привязан» к порту, – некоторое преувеличение. Однако замечание Плутарха о том, что создание морской державы способствовало становлению демократии, отражает фундаментальную истину. Прослеживая в своей «Политике» развитие «радикальной» демократии, Аристотель пишет, что «произошло это, как представляется, не в соответствии с замыслом Солона, а, скорее, по стечению обстоятельств», поскольку «во время Персидских войн простой народ, став причиной гегемонии на море, возгордился и, несмотря на противодействие порядочных людей, взял себе дурных руководителей»[140].

А в «Афинской политии» Аристотель говорит о том, что Перикл расширил программу морского развития, благодаря чему «простой народ почувствовал свою мощь и старался уже все политические права сосредоточить в своих руках»[141]. В

Закладка:

Однако, чтобы не погибнуть, морской флот и империя должны были идти рука об руку – нельзя было допустить, чтобы флот был заблокирован, а столица – окружена кольцом блокады. Большинство как античных, так и современных исследователей больше внимания обычно уделяли успехам Фемистокла – созданию Пирея и афинского морского флота, но Аристотель делал акцент на другом. Он настаивал, что наибольших успехов добился Аристид – именно он должен был получить признание за развитие классической формы демократии. Аристид использовал основание империи – что, несомненно было его величайшим достижением – для того, чтобы трансформировать характер афинской демократии. В его представлении империя обеспечивала финансы, с помощью которых можно было содержать все население. Фактически он предложил произвести своего рода синойкизм (synoecism) – перевезти ряд сельских жителей в Афины, используя для этого главным образом средства, которые были получены в качестве дани от союзников.

Так как после этого государство стало уже чувствовать свою силу и были накоплены большие средства, Аристид советовал добиваться гегемонии, а гражданам – переселиться из деревень и жить в городе. Пропитание, говорил он, – у одних, если будут участвовать в походах, у других, если будут нести гарнизонную службу, у третьих, если будут исполнять общественные обязанности: тогда-то они и возьмут в свои руки гегемонию. Афиняне послушались этого совета и, взяв в свои руки власть, стали слишком деспотично относиться к союзникам – ко всем, кроме хиосцев, лесбосцев и самосцев… Кроме того, и большинству народа афиняне обеспечили возможность легко зарабатывать пропитание тем способом, как предложил Аристид. Дело происходило так, что на деньги от взносов и пошлин содержалось более двадцати тысяч человек. Было шесть тысяч судей, тысяча шестьсот стрелков, кроме того, тысяча двести всадников, членов Совета пятьсот, пятьсот стражников на верфях, да кроме них на Акрополе пятьдесят, местных властей до семисот человек, зарубежных до семисот. Когда же впоследствии начали войну, помимо этих было еще две тысячи пятьсот гоплитов, двадцать сторожевых кораблей, еще корабли для перевозки гарнизонных солдат в числе двух тысяч, избранных по жребию бобами, затем пританей, сироты и сторожа при заключенных в тюрьме. Всем этим лицам содержание давалось из казны. Таким вот образом обеспечивалось содержание народу[143]. [Курсив К. Поланьи]

Неразрывная связь между морской мощью и демократией, признаваемая Аристидом, также нашла отражение в политике, проводимой Периклом. И афинская талассократия [термин, обозначающий государство, власть которого основана на морской мощи, контроле над морями и морской торговлей. – Прим. науч. ред.] достигла своего расцвета именно во время правления этого величайшего из демагогов. Аристотель проанализировал, каким образом Периклу удалось прийти к власти. Этот анализ представляет для нас особый интерес, поскольку позволяет глубже понять демократию полиса.

После этого в качестве демагога выступил Перикл. Он впервые получил известность, будучи молодым, когда обвинял Кимона при сдаче им отчета по должности стратега. Тогда государственный строй стал еще более демократичным. Перикл отнял некоторые права у ареопагитов и особенно решительно настаивал на развитии у государства морской силы. Благодаря ей простой народ почувствовал свою мощь и старался уже все политические права сосредоточить в своих руках… Также и жалованье в судах ввел впервые Перикл, употребляя демагогический прием в противовес богатству Кимона. Дело в том, что Кимон, имея чисто царское состояние, первое время исполнял блестящим образом общественные литургии, затем стал давать содержание многим из своих демотов. Так, всякому желающему из Лакиадов можно было каждый день приходить к нему и получать скромное довольствие. Кроме того, его поместья были все неогороженные, чтобы можно было всякому желающему пользоваться плодами. Перикл, не имея такого состояния, чтобы соперничать с ним в щедрости, воспользовался советом Дамонида из Эй… Совет этот состоял в том, что раз Перикл не обладает такими же личными средствами, как Кимон, то надо давать народу его же собственные средства. Из этих соображений Перикл и ввел жалованье для судей (выделено мной. – К. П.)[144].

Конфликт между Кимоном и Периклом, по сути, представлял собой конфликт между двумя центрами редистрибуции: аристократическим хозяйством (oikos) и демократическим полисом (polis). Перикл – лидер демократов – не обладал всей полнотой власти из-за богатства его соперника Кимона. Богатство Кимона передавалось народу из хозяйства лидера консерваторов, а также благодаря его щедрым общественным литургиям. Эти два способа редистрибуции имеют общий характер: литургии также могли осуществляться только богатыми людьми и, как правило, ставили простых людей в зависимость. Политика Перикла являлась отчетливой альтернативой политике Кимона. Она состояла в том, чтобы давать народу его же собственные средства, то есть общественные деньги, и, таким образом, предоставлять гражданам больше власти. В результате при Перикле «государство стало еще более демократичным». Более того, редистибуция с помощью полиса и через полис вполне соответствовала традиции полиса. Противопоставляя плату за службу в суде пышным литургиям Кимона, Аристотель в действительности имеет в виду, что выполнение общественной работы людьми из народа было не более чем перенос принципов литургии на народные массы. Добровольное исполнение обязанностей и было литургией бедняков[145].

Таким образом, в той или иной степени Периклу удалось воплотить в жизнь идеи Аристида. Однако для этого потребовалось около 20 лет – причиной была олигархическая реакция, наступившая после Персидских войн. Хотя морская экспансия действительно способствовала развитию демократии, ареопагу[146] в большой степени удалось восстановить свое прежнее влияние благодаря репутации, которую он заработал во время Персидских войн. Стоит вспомнить, что, когда флот был на грани расформирования в связи с прекращением выплат, в дело вмешался совет ареопага и пожертвовал по 8 драхм каждому члену команды[147]. После Персидских войн ареопаг удерживал власть в течение 17 лет, хотя постепенно и утрачивал свое могущество[148].

Плутарх похожим образом излагает историю возвышения Перикла и добавляет множество деталей, описывая его политику редистрибуции:

Вначале… Перикл в борьбе со славою Кимона старался приобрести расположение народа; он уступал Кимону в богатстве и денежных средствах, которыми тот привлекал к себе бедных. Кимон приглашал каждый день нуждающихся граждан обедать, одевал престарелых, снял загородки со своих усадеб, чтобы кто захочет, пользовался их плодами. Перикл, чувствуя себя побежденным такими демагогоческими приемами… обратился к разделу общественных денег… Раздачею денег на зрелища, платою вознаграждения за исполнение судейских и других обязанностей и разными вспомоществованиями Перикл подкупил народную массу и стал пользоваться ею для борьбы с ареопагом[149].

У нас нет достоверных сведений о том, насколько успешно Аристид осуществил задуманный им синойкизм и какое количество сельских жителей было переселено в город.

Закладка:

Безусловно, многие переехали в Афины, так как Перикла беспокоило появление праздных толп простолюдинов. Ежегодно он посылал по 60 триер, «на которых плавало много граждан по восьми месяцев и получало жалованье, вместе с тем приобретая навык и познания в морском деле», а также отправлял поселенцев в Херсонес, Наксос, Андрос, Фракию и Италию, общим числом в несколько тысяч человек.

Проводя эти мероприятия, он руководствовался желанием освободить город от ничего не делающей и вследствие праздности беспокойной толпы и в то же время помочь бедным людям, а также держать союзников под страхом и наблюдением, чтобы предотвратить попытки к восстанию…[151]

А. У. Гомм делает вывод о том, что в V–IV веках до н. э. происходило постоянное увеличение числа горожан в общем составе населения[152].

Но «что доставило жителям больше всего удовольствия и послужило городу украшением, что приводило весь свет в изумление», так это «постройка величественных зданий» в рамках программы Перикла. Благодаря этой программе появились такие здания, как Парфенон и Пропилеи, прославившие Афины на все времена. Для самого Перикла это была долгосрочная программа по выполнению общественных работ, целью которой являлось предоставление огромной части населения средств для жизнеобеспечения.

И действительно, людям молодым и сильным давали заработок из общественных средств походы; а Перикл хотел, чтобы рабочая масса, не несущая военной службы, не была обездолена, но вместе с тем чтобы она не получала денег в бездействии и праздности. Поэтому Перикл представил народу множество грандиозных проектов сооружений и планов работ, требовавших применения разных ремесел и рассчитанных на долгое время, чтобы остающееся в городе население имело право пользоваться общественными суммами нисколько не меньше граждан, находящихся во флоте, в гарнизонах, в походах. И правда, там, где были материалы: камень, медь, слоновая кость, золото, черное дерево, кипарис; где были ремесленники, обрабатывающие эти материалы: плотники, мастера глиняных изделий, медники, камнетесы, красильщики золота, размягчители слоновой кости, живописцы, эмалировщики, граверы; люди, причастные к перевозке и доставке этих материалов: по морю – крупные торговцы, матросы, кормчие, а по земле – тележные мастера, крутильщики канатов, веревочники, шорники, строители дорог, рудокопы; где… у каждого ремесла была организованная масса низших рабочих, не знавших никакого мастерства… там эти работы распределяли, сеяли благосостояние во всяких, можно сказать, возрастах и способностях[153].

Средства на этот гигантский проект черпались из налогов и пошлин, которые выплачивали союзники Афин или покоренные ими народы. О размере богатств, которые Афины получали благодаря тому, что были империей, можно судить по размеру афинской государственной казны во время Пелопоннесской войны. В акрополе хранилось 6000 талантов серебра, отчеканенного в монетах; сокровища стоимостью в 500 талантов; съемные золотые украшения на статуи Афины, содержащие 40 талантов чистого золота; а также другие ценные предметы, принадлежащие храму.

По словам Плутарха, Перикл «постоянно устраивал в городе какие-нибудь торжественные зрелища, или пиршества, или шествия»[154]. Можно согласиться с Вильямовичем, который утверждал, что дар в размере два обола, позволявший малоимущим гражданам посетить театр Дионисия, тоже был введен Периклом. В Надгробной речи Перикл восхваляет стиль жизни афинян:

Мы ввели много разнообразных развлечений для отдохновения души от трудов и забот, из года в год у нас повторяются игры и празднества. Благопристойность домашней обстановки доставляет наслаждение и помогает рассеять заботы повседневной жизни[155].

Кроме того, сразу же после начала Архидамовой войны Перикл организовал экстренную раздачу афинянам денег и земли в Эгине[156]. Чтобы не осталось сомнений в том, что действия Перикла были вполне обоснованными, приведем его аргументы, которые он задействовал в оправдание использования средств, полученных от налогов с союзников:

Но если государство снабжено в достаточной мере предметами, нужными для войны, необходимо тратить его богатство на такие работы, которые после окончания их доставят государству вечную славу, а во время исполнения будут служить тотчас же источником благосостояния благодаря тому, что явится всевозможная работа и разные потребности, которые пробуждают всякие ремесла, дают занятие всем рукам, доставляют заработок чуть не всему государству, так что оно на свой счет себя и украшает, и кормит (выделено мной. – К. П.)[157].

И в наше время мы порой сталкиваемся с проблемой разбазаривания денег, поэтому будет вполне уместно процитировать здесь замечание Плутарха по поводу этой широкомасштабной программы Перикла:

Между тем росли здания, грандиозные по величине, неподражаемые по красоте. Все мастера старались друг перед другом отличиться изяществом работы; особенно же удивительна была быстрота исполнения. Сооружения, из которых каждое, как думали, только в течение многих поколений и человеческих жизней с трудом будет доведено до конца, – все они были завершены в цветущий период деятельности одного государственного мужа… время, затраченное на труд для исполнения его, возмещается прочностью и надежной сохранностью[158].

Это было не просто государственное планирование, это было весьма эффективное планирование. В своей «Общей теории занятости, процента и денег» лорд Кейнс, говоря об исторической параллели современному общественному строительству, вполне мог бы привести в качестве примера не пирамиды, а Парфенон.

Другие регулярные выплаты были введены преемниками Перикла. Приблизительно в 410–409 гг. до н. э. Клеофонт, который сменил демагога Клеона, начал выделять средства для так называемых диобелий (diobelia) – выплат, которые навлекли на себя всеобщее осуждение[159]. Диобелия – единое пособие, составлявшее 2 обола в день – по всей вероятности, была введена как экстренная мера, целью которой было дать средства к существованию толпам деревенских жителей, перевезенных в Афины из перенаселенной сельской местности. Такие пособия раздавались в течение нескольких лет. Прецедент диобелии существовал во время Персидских войн, когда перед Саламинской битвой в целях безопасности афинские женщины и дети были перевезены в Тризин. Жители этого города «постановили содержать их на общественный счет, давая каждому по два обола»[160]. В самом начале Пелопоннесской войны, когда Перикл заставил сельских жителей перебраться в Афины, им «пришлось приспособить под жилье, разделив между собой, даже Длинные Стены и большую часть обводных стен Пирея»[161].

Приблизительно в 400 г. до н. э. начала вводиться оплата в размере одного обола за посещение народных собраний. Эта сумма быстро росла, и к 390 г. до н. э. составляла сначала два, а потом три обола[162]. Во времена Аристотеля за участие в рядовом собрании граждане получали по драхме и по полторы драхмы за посещение ежемесячного главного собрания, на котором обсуждались поставки зерна и вопросы зарубежной политики. Участники судебных заседаний, которым платили по два обола в день во времена Перикла, при Клеоне получали уже три обола. Эта сумма сохранилась неизменной вплоть до IV века. При Аристотеле члены

Закладка:

VI. Мелкие торговцы (kapēlos)

Все это подкрепляет нашу точку зрения, согласно которой афинская агора была главным образом розничным рынком, на котором продавалась готовая еда. Главным персонажем на рынке был kapēlos. Кто он был такой – до сих пор не вполне понятно. Однако в первую очередь это был продавец горячей еды.

Осуществленный Аристидом полусинойкизм (semisynoecism – термин Вильямовича-Меллендорфа) последовал за насильственной эвакуацией афинян. Жителей посадили на корабли, отправили на остров Саламин, где они самым чудодейственным образом были спасены от голодной смерти. Если бы в общественном сознании вопрос о продовольственном снабжении не имел такой выраженной заостренности, то в основе политической конкуренции между Кимоном и Периклом вряд ли находился бы такой прозаичный вопрос, как продажа готовой еды на рынке. И все же оба они сконцентрировали свое внимание именно на этом вопросе, хотя об этом у нас очень мало документальных данных. А такие свидетельства крайне важны для понимания полиса и его экономики. Так же мало у нас информации о центральной фигуре на агоре – о розничном торговце kapēlos.

Чтобы лучше разобраться в этих вопросах, мы должны обратиться к текстам Аристофана. В комедии «Ахарнянин» Аристофан выводит на сцену невероятно утрированного торговца – легко узнаваемого, несмотря на пародийное изображение, – однако для большего комического эффекта никак его не называет. Эта комедия была написана в первой половине Пелопоннесской войны и впервые исполнена в Афинах – столице воюющего полиса. В соответствии с разработанной Периклом стратегией жителей сельской местности ежегодно отправляли в Афины, где они находили себе прибежище. Воинственные жители Ахарны, города, который больше всего страдал от набегов спартанцев, принадлежали к партии войны, а главный герой комедии – городской фермер Дикеополь – уже устал от войны. В конце концов он заключает сепаратный мир со спартанцами, и теперь его жизнь сосредоточена только на собственных интересах. Он – городской философ, который по-своему пытается решить вопрос войны и мира. Он, по сути, «аполитичное животное» (zoon apolitikon)[165]. Он избегает даже самого слова полис, как будто, используя его, можно навлечь на себя беду. В обычной ситуации он жил бы на своем клочке земли, возделывал бы его, пребывая в блаженной самоуспокоенности и самодостаточности, не думая о городе и о рынке. Но в течение шести лет он был втянут в политические дела и был отрезан от своего дома, разоренного ежегодными вражескими вторжениями. Ему пришлось даже масло и уксус покупать на городском рынке, и теперь время от времени ему вновь приходится идти на рынок. Кроме того, афинское правительство ввело идиотское эмбарго на импорт из Мегары, и он был вынужден отказаться от всех лакомств и изысков «вражеского» стола. Теперь он может только мечтать о поросятах из Мегары и об угрях из беотийских болот.

В этом политико-философском бурлеске, где может произойти что угодно, Дикеополь рассказывает об агоре V века до н. э. и подробно описывает, как kapēlos торговали там готовой едой. По своей природе Дикеополь – человек, которому чужды рыночные обычаи. Он вспоминает те счастливые дни, когда он жил в своем сельском доме, не обремененный кухонными хлопотами, когда ему не нужно было толкаться на рынке. И все же сама логика этой веселой комедии, в которой реальность сплетается с абсурдом, приводит главного героя в самое сердце рынка. Время нам известно – это 426 г. до н. э., место – Пникс. Действие происходит непосредственно перед началом народного собрания. Конечно, политическая тема, которой посвящена эта комедия, – мир; изматывающие безрезультатные разговоры о мире; недальновидная политика вождей – Перикла, Клеона и остальных. Дикеополь в одиночку пытается разоблачить лживые обещания «поджигателей войны» о мире; обман о якобы имевших место переговорах о привлечении союзников; растянувшиеся на десятилетия бесполезные поездки посланников, которые, путешествуя, избегают тяготы военного времени на родине и бесцельно тратят время и государственные деньги на бессмысленные дипломатические миссии за границей. Наш герой по горло сыт этим лицемерием. Он заключает сепаратный мир для своей семьи с армией спартанцев, и это стоит ему всего 8 драхм. Он открыто хвастается о своих предательских переговорах и контрабандой получает от спартанцев три бутылки с вином различной выдержки, которые символизируют предложения о мире, как краткосрочном, так и длительном. В конце концов он устанавливает «чашу мира», из которой тем, кто, по его мнению, заслужил мира, он наливает этот драгоценный эликсир по унциям или по драмам.

Как в калейдоскопе, одна за другой следуют разные сцены. Герой язвительно шутит, что шпионов и доносчиков нужно упаковывать как афинские продукты, обматывая их соломой, подобно тому, как обматывают глиняные горшки, чтобы они не разбились при перевозке. Он отказывается продавать лакомства из своей лавки членам партии войны. Он устраивает шумные домашние пиры. Он развлекается, облачившись в нищенские лохмотья, традиционно фигурирующие в высоких трагедиях Эврипида – любимого объекта для его насмешек, и в таком виде подшучивает над пышным одеянием своих знатных соседей. Он устраивает пышные пиры, на которых потчует своих гостей пирогами и другими яствами. Однако главные сцены комедии – когда Дикеополь выступает в роли kapēlos, продуктовая лавка которого снабжает благословенными миром товарами и в то же время обеспечивает ему монополию по продаже горячей еды народу. Это приносит ему и удовольствие (воплощая его заветные мечты), и прибыль (являясь хорошим бизнесом).

Сначала мы видим, как он обустраивает свою продуктовую лавку:

Вот рынка моего границы новые,

Здесь торговать дозволено беотянам,

Пелопоннесцам и мегарцам, только бы

Чтоб не Ламах, а я был покупателем.

Надсмотрщиками рынка я по жребию

Избрал вот эти ремешки лепрейские.

Вход запрещен фискалам, и доносчикам,

И всяким разным там осведомителям.

Теперь схожу и за столбом, где высечен

Мой договор, чтоб виден был на площади[166].

Затем входит Беотиец с рабом. Беотиец, снимая со спины огромный мешок с самой разной провизией, спрашивает Дикеополя, не хочет ли он что-нибудь купить: «Вот птенчики, а вот четверокрылые [саранча]». Дикеополь интересуется, что он принес:

Дикеополь

А, хлебоед! Здорово, друг беотянин.

Ну, что принес?

Беотиец

Да все, что есть в Беотии.

Приправы, мята, коврики,

Закладка:

Крапивники, нырки, сороки, голуби,

Перепела и утки.

Дикеополь

Бурей птичьею

На рынок наш сегодня ты обрушился…

Беотиец

Еще есть выдры, лисы, гуси, кролики,

Ежи, хорьки, кроты, лягушки, суслики,

Угри великолепные копайские…

Дикеополь

Ты нам принес приятнейшее лакомство.

Раз так, позволь мне выступить с приветствием[167].

Вскоре мы узнаем, что Дикеополь еще и настоящий мастер кулинарного искусства. Он приказывает детям и женщинам, проживающим в его доме, заняться приготовлением еды:

Эй, дети, женщины! Ведь вы же слышите!

Так что ж вы? Иль не поняли глашатая?

Свежуйте, потрошите, жарьте, пробуйте,

Шпигуйте зайцев! И венки мне вынести!

И вертел дать! Дроздов сейчас поджарю я.

Первое полухорие

Хотел бы я твой ум иметь,

Хотел бы есть такую снедь,

О человек счастливый!

Дикеополь

А то ли будет, как дроздов

Увидите на блюде?

Первое полухорие

Да, как всегда, ты прав опять.

Дикеополь

Огонь раздуй скорее!

Первое полухорие

Смотрите все: по-поварски,

Искусно, ловко, мастерски

Обед он приготовил.

Дикеополь

Полейте медом колбасу

И рыбок мне зажарьте.

Второе полухорие

Ты слышишь, кто-то там кричит?

Дикеополь

Угрей вы не забыли?

Второе полухорие

Соседей всех твоих убьют

Названья блюд и запах блюд,

И я погибну тоже.

Дикеополь (рабам)

Вот мясо. Пусть как следует прожарится[168].

Автор не ставит перед собой задачу продемонстрировать все за и против рынка как института. Поэт не восхваляет достоинства рынка как такового. Вспомним, например, его жалобы по поводу того, как сложно организовать питание горожан. Но он также и не осуждает обычаи и привычки рыночных обитателей: владельцев прилавков, хозяев таверн и харчевен, хотя все эти персонажи практически не отличаются от портовой голытьбы. Представляется, что в целом он выступает за рынок, когда описывает, какие лишения испытали жители Афин после того, как Перикл – этот «Зевс Олимпийский» – запретил мегарийцам торговать на афинском рынке и потребовал изгнать их «с земли, с моря, из страны и с рынка». И в то же время при рассказе о собственной лавке своего героя поэт, с присущим ему зажигательным юмором, вводит тему антиконкуренции, несмотря на противоречивость такого разворота. Однако все встает на свои места, когда дело доходит до описания банальных деталей. Хор восторженно восхваляет процветание (eudaimonia) героя. Разумеется, ему улыбнулась небывалая удача. Он пожинает плоды рынка, не прикладывая к этому больших усилий; богатые запасы достаются ему без особого труда; ему не мешают соглядатаи и доносчики; вокруг него не снует толпа людей, и никто не создает для него никаких неудобств; ему не приходится давить на покупателей, чтобы продать свой товар; у него изобилие товаров на любой вкус.

Вот хитрец, сверхмудрец,

Мир добыл он себе,

Все сумеет купить,

Чтобы полон был дом,

Чтобы весел был пир[169].

Так, он торгует большим количеством товаров, которые поступают к нему из самых разных мест. Но это еще не все. Товары первой необходимости, которые он продает, – это продукты питания, и торговать ими можно двумя способами. Какие-то продукты покупатель уносит и готовит их уже дома. Другие же – и это очень важно – могут сразу же съедаться. Это мясо и иные продукты питания, уже приготовленные. Конечно, они не с пылу-жару, но достаточно теплые и приятные на вкус, будь то птица или рыба, жареная или вареная.

Следовательно, тогда Дикеополь – единственный в литературе персонаж kapēlos, представленный крупным планом. Быть kapēlos считалось делом далеко не почетным, и ассоциации, которые вызывало это слово, были совершенно очевидными. Для усиления эффекта Аристофан его вообще не использует. Зато картина уставшего от войны крестьянина, примерившего на себя роль хитрого kapēlos – крестьянина, который благодаря своему частному рынку становится безобидным философом и приобретает достоинство оптового торговца, – должна была вызывать бурный смех. И именно это требование к истинной комедии может объяснить тот факт, что и в более позднее время роль Дикеополя в этих сценах не обозначалась с помощью этого термина.

Агора в первую очередь была рынком готовой еды, и в этом отношении мало чем отличалась от рынков африканского побережья Гвинеи. Строгие границы; четкое предписание относительно того, кому можно, а кому нельзя торговать и с кем можно торговать; официальные проверяющие рынка, а также соглядатаи от властей; товары – главным образом продукты питания, – которые продавались непосредственно крестьянами либо за деньги, либо по бартеру, – вот такими были характеристики классической агоры. Высокий уровень, достигнутый афинской цивилизацией, не должен ослеплять нас до такой степени, чтобы мы забыли о примитивном характере рынка – института, который Перикл счел достойным своей личной поддержки.

Глава 13. Внутренние рынки и торговля с чужеземными странами

Так уж случилось, что афинский рынок стал колыбелью рыночной системы. Одно дело – внутренние рынки, но совсем другое – внешняя торговля. Эти институты появились параллельно и независимо друг от друга. Оставить ли большое открытое пространство для народных собраний или где-то неподалеку начать распределение, а порой продажу зерна по фиксированным ценам; продавать ли на торговой агоре готовую еду или нет – решение этих вопросов было внутренним делом и зависело от множества факторов. Среди таких факторов можно назвать, например, следующие: насколько часто возникал дефицит продуктов питания по причине большого скопления людей на религиозных праздниках; каким был приток беженцев или сельских жителей, перемещаемых в город; каким образом организовывались работы по возведению городских стен или по строительству храмов; какие категории рабочих для этого использовались; кто нес ответственность за строительство; имелась ли у горожан мелкая монета для совершения покупок. Эти и другие факторы способствовали развитию внутренних продуктовых рынков.

I. Kapēlos и emporos

Торговля была совсем другим делом. Возможно, она возникла раньше рынка. Она шла из чужеземных стран и распространялась вплоть до побережья Аттики. Товары везли чужестранцы. Властям нужно было следить за тем, чтобы торговцы не оказались грабителями или похитителями, а также чтобы после того, как они покажут свои товары в царских дворцах и домах знатных горожан, они отправились с миром назад. Возможно, время от времени шла активная торговля между царями или вождями с целью приобретения металла или воинского снаряжения. Однако такие события имеют меньше отношения к агоре, чем гораздо более регулярная торговля с чужеземными странами. Рынок и торговля не имели между собой ничего общего. Не было ни малейшего повода предполагать, что наступит день, когда рынок и торговля окажутся не только внешне схожими, но и сольются в единый институт – рыночную систему.

Различие между внутренней и внешней торговлей ярче всего проявлялось в фигуре торговца. Назначение этих видов торговли было совершенно различным, так же как и их характер и, возможно, статус их участников. Торговец на местном рынке назывался kapēlos, а торговец, прибывший из заморских стран, – emporos. По определению Платона, kapēlos – это тот, кто торгует на агоре и оказывает услуги по купле-продаже, а emporos – это торговец, который странствует из города в город[170]. Изначально слово emporos означало путешественник

Закладка:

Поскольку на протяжении всего периода Античности внешняя торговля не играла сколько-нибудь важной роли, глагол «странствовать» применялся к тем, кто вел торговлю вдоль берегов рек и вдоль морского побережья. Из всего незначительного объема внешней торговли[176] – за исключением караванной торговли и торговли во время военных походов – основная доля приходилась на крестьян, которые шли на местные рынки, чтобы избавиться от излишков урожая и сделать какие-то необходимые покупки.

Однако различие не было только функциональным. По афинским законам, которые, как считается, установил Солон и затем вновь ввел Аристофон, иноземцам было запрещено торговать на рынке[177]. В тот период, о котором мы располагаем данными, то есть в середине IV века до н. э., считалось, что чужеземцы имеют право торговать на рынке, только если они заплатили налог[178]. На практике это означало получение официального разрешения. Так, например, описан случай, когда на суде ответчик оспаривает обвинения в том, что его мать-чужеземка продавала на рынке ленты. Он говорит: «Если же она чужеземка, то можно было проверить по записям взимавшихся за торговлю на агоре налогов, платила ли она налог, полагавшийся с чужеземцев, и показать, откуда она родом»[179]. Таким образом, представляется бесспорным, что в те или иные периоды торговля на рынке считалась прерогативой только афинских граждан. Это общее правило имело уточнение: чужеземцам разрешалось заниматься торговлей в случае оплаты налога. Тот факт, что иноземные жители действительно занимались рыночной торговлей, находит подтверждение в речи Лисия против хлеботорговцев, во время которой мелкие розничные торговцы зерном признаются, что они метеки. Однако их тем более нужно держать в строгости. Кроме того, торговля хлебом, скорее всего, подчинялась особому законодательству.

Определенную роль в требованиях к агоре играли гендерные различия. Странствующими торговцами, за редким исключением, были мужчины. С другой стороны, для того чтобы заниматься розничной торговлей на рынке, необязательно было быть лицом мужского пола. Действительно, в некоторых регионах Судана на рынках торговали исключительно женщины. Различие между институтом торговли и рыночным институтом проходит именно по гендерной линии. Странствующие торговцы – это мужчины, розничные торговцы на рынке – женщины. В Вавилоне времен Хаммурапи хозяевами постоялых дворов были женщины. В Сардах и, возможно, в Галикарнасе (откуда, скорее всего, институт розничной готовой еды распространился на Грецию) вплоть до середины VI века до н. э. в роли kapēlos почти наверняка выступали женщины. Как мы видели, Геродот использовал одну из историй, относящихся приблизительно к тому же периоду, чтобы продемонстрировать, что занятия торговлей подавляют мужественность. По-видимому, идея состоит в том, что само по себе занятие kapēlikē изначально было женским. Геродот утверждает, что рыночная торговля была обычаем жителей древней Лидии. По его словам, с горы Тмолус прилетела золотая пыль и осела прямо на агору в Сардах. Якобы спустя долгое время, уже после того как персы одержали над ними победу, Кипр велел лидийским мужчинам заняться торговлей, чтобы стали они подобны женщинам. Что же касается Афин, то время от времени торговать на рынках разрешалось и мужчинам, и женщинам. Правда, на практике гендерные различия могли проявляться даже в зависимости от типа продаваемых товаров. В Лидии рыночные обычаи, по-видимому, сопровождались добрачной проституцией. Аристофан, разумеется, никогда не упускал случая и вечно подтрунивал над Еврипидом в связи с тем, что его мать торговала на рынке овощами. Речь Демосфена против Эвбулида была бы не к месту, если бы лицам женского пола нельзя было иметь лавку на торговой агоре. Следовательно, можно утверждать, что в Аттике классического периода emporos были мужчины, а kapēlos могли быть как мужчины, так и женщины, в зависимости от обстоятельств, а также от типа продаваемых товаров.

Хотя в разные времена kapēlos был торговцем, имеющим статус гражданина, в Аттике этого было недостаточно, чтобы занятие торговлей считалось престижным. Торговцем становились не из соображений долга или чести, а скорее для того, чтобы заработать на жизнь за счет прибыли, получаемой «с другого человека» (ap’ allēlōn). Соответственно, его общественное положение находилось на самом низком уровне. Странствующий торговец классического периода, наоборот, редко был гражданином и еще реже – гражданином, который занимал высокое место на социальной лестнице, как это было в архаичный период, когда торговля осуществлялась вождями клана. Теперь же странствующий торговец был, как правило, чужеземцем, то есть жителем другого государства или постоянно проживающим в Греции чужестранцем. В целом странствующими торговцами emporos становились греки с островов, из Великой Греции[180], из Малой Азии или из какого-нибудь материкового города, например из Коринфа, но в то же время они лишь в редких случаях имели более низкий статус, чем был бы их статус торговца в их собственной стране[181].

Тот факт, что в классический период emporoi главным образом были греками, привел к значительной путанице и в целом к непониманию структуры греческой торговли. Здесь нас большей частью интересуют Афины, которые в V и IV века до н. э. были главным торговым центром греческого мира. Но, несмотря на то что Пирей являлся важнейшим эмпорием греческого мира, граждане Афин, согласно имеющимся сведениям, весьма редко принимали участие в процессе торговли, за исключением, пожалуй, только предоставления морских займов. Правда, анализ речей Демосфена обнаруживает, что даже в этих случаях большинство займов выдавалось метеками или чужеземцами. На основе нескольких важных источников можно сделать однозначный и не вызывающий сомнений вывод о том, что торговцами в Аттике были иноземцы, граждане же Аттики торговцами не были. Главное место среди этих источников занимает трактат «О доходах» – памфлет середины IV века до н. э., который, как нам представляется, не без оснований приписывается Ксенофонту и который

Закладка:

II. Метеки и чужеземцы

С нашей точки зрения, два основных типа торговцев были представлены метеками и чужеземцами. Появление метеков – постоянно проживающих чужеземцев – было результатом практически непрерывной вооруженной борьбы как между греческими городами, так и внутри самих городов. Такое тесное переплетение этих двух форм борьбы в течение столь длительного периода было зафиксировано в мировой истории только однажды, причем в греческих городах-государствах. Во многих из них шла борьба между партиями. Кроме того, регулярно происходили военные столкновения между мелкими государствами. Все это приводило к тому, что огромное множество людей теряли отечество и вливались в население, временно проживающее в портах. Чтобы выжить, у этих людей была только одна возможность – заняться торговлей. Как мы уже видели, в результате политических разногласий в период правления Солона появились толпы людей,

…уже забывших речь

Аттическую – странников таков удел[182].

Демократия Перикла отличалась бескомпромиссным нативизмом – впрочем, его строгое требование отказывать в гражданстве любому, кто не являлся коренным жителем второго поколения, вряд ли было исключением. Такой подход означал, что самый высокий статус, который был доступен для находящихся в изгнании, был статус метека. О том, что внутренние и межгосударственные войны оставались неисчерпаемым источником пополнения населения метеков, свидетельствует безапелляционный вывод Ксенофонта – если бы было принято его предложение повысить статус метека и тем самым привлечь их к себе, то «все люди, лишенные отечества, стали бы стремиться поселиться на правах метека в Афинах»[183]. Можно предположить, что чужеземцы, занимавшиеся торговлей в Афинах, были по большей части метеками, приехавшими из каких-то других городов. Оставшаяся же часть торговцев состояла из полноценных граждан этих городов или даже из островных торговых центров, например Родоса.

В самих Афинах метеки составляли значительную долю населения. Селились они в основном в районе Пирея. Многие из них были emporoi, главным образом это были хлеботорговцы. Они часто оказывали услуги по предоставлению морских займов, что было исключительно важно для развития внешней торговли.

Основным источником наших сведений об иноземной торговле, морских займах, банковских операциях и торговцах являются судебные речи Демосфена[184]. Практически все торговцы, упоминавшиеся в этих речах, – метеки или чужеземцы. Это была разношерстная компания, состоявшая из людей, добывающих свой хлеб тяжелым трудом. Во время своих странствий они торговали, не прибегая ни к чьей помощи. Тот, кто занимался морской торговлей, обычно ставил перед собой цель скопить небольшое состояние – это позволяло перестать плавать и пустить свои скромные средства «в оборот на морские займы»[185]. Такие торговцы занимались мелкими операциями, на что указывает их полная зависимость от морских займов. Один из заимодавцев хвастливо заявляет:

Преуспеяния у занятых в торговле зависят не от заемщиков, а от заимодавцев, и ни кораблю, ни корабельщику, ни плавателю невозможно было бы отправиться в путь, если бы была изъята роль заимодавца[186].

Хотя, безусловно, это преувеличение, в его словах есть определенная доля правды.

Одна из наиболее важных речей Демосфена – это речь против Дионисодора[187]. Речь идет о невыполнении обязательств по морскому займу. Истец – это заимодавец, метек. В своем заключительном слове он предупреждает судей, что если те примут решение не в его пользу, это может привести к самым неблагоприятным последствиям:

Граждане афинские, не забывайте, что, разбирая сейчас этот отдельный случай, вы выступаете законодателями для всей торговой части гавани, и что большое число людей, занимающихся морской торговлей, внимательно наблюдают за вами, как вы решаете это дело[188].

Если он, истец, проиграет, то это будет поводом для иноземных торговцев полагать, что они смогут найти защиту в случае нарушения обязательств. Никто не захочет рисковать деньгами, предоставляя морские займы, и, следовательно, торговля прекратится. Не допусти́те этого – обращается он к судьям. Его аргументы весьма убедительны:

Ведь это не идет на благо ни вашему народу, ни тем, кто занимается морской торговлей, ибо они-то приносят величайшую пользу и всем вам вместе, и каждому из вас в отдельности. Именно поэтому вы должны проявлять о них особую заботу[189].

Истец, по-видимому, противопоставляет группу торговцев гражданам Афин, но при этом доказывает, что интересы в этом случае у них общие. Не исключено, что его наняли крупные торговцы, которые также предоставляли морские займы более мелким торговцам.

Крошечными грузовыми судами управляли метеки, и поэтому именно они помогали навигации в военное время. Кроме того, метеки занимались множеством других дел, связанных с функционированием большого порта. Проницательного Старого Олигарха ничуть не удивляет, какими свободами пользуются рабы и толпы метеков в современном ему демократическом обществе. По его словам, афиняне

…предоставили и рабам такую же свободу слова, как и свободным, а равно и метекам как гражданам, потому что государство нуждается в метеках из-за многочисленности ремесел и в интересах морского дела[190].

Эта цитата демонстрирует, что состоятельные граждане не представляли себя в роли торговцев. Они недовольны не тем, что демократия дала метекам статус торговцев, а тем, что результатом стало укрепление морской мощи, а также усиление власти морского флота над страной.

III. «О доходах»

Однако главным источником, из которого мы черпаем сведения по этому вопросу, является памфлет, приписываемый Ксенофонту. Эта работа не оставляет никаких сомнений по поводу статуса торговли в Афинах. В течение долгого времени ученые отрицали авторство памфлета «О доходах», поскольку, как им казалось, выдвинутые в работе предложения недостойны столь прославленного деятеля. Древние греки, напротив, приписывали авторство Ксенофонту. Однако их мнение можно было бы опровергнуть, используя противоположный аргумент: все работы, вышедшие из-под пера Ксенофонта, уступают этому памфлету – они не имеют ни такой сильной концепции, ни таких блестящих формулировок.

Оригинальность этой работы составляет идея о том, что богатство, власть и безопасность могут быть получены только мирным путем, а не войной. Мысль о том, что сила – это не лучшее средство для приобретения богатства, принадлежит Гесиоду, которые впервые сформулировал ее применительно к отдельному человеку в своей максиме «малое к малому»[191]. Однако, по всей вероятности, аналогичная мысль применительно к государству грекам в голову не приходила.

Сжатый по объему памфлет наполнен энергией. Не исключено, что это был политический памфлет, сочиненный представителями радикальной политической группировки пацифистов – партией Эвбула. В нем выдвигались самые сильные аргументы в пользу увеличения государственных доходов мирным путем. В основу аргументации положены моральные принципы: главной темой яростных нападок стала несправедливость, проявленная афинянами по отношению к так называемым союзникам, но, по сути, зависимым государствам. Ксенофонт допускает, что Афины были вынуждены действовать именно так, а не иначе, чтобы иметь возможность накормить свое население. В первую очередь

Закладка:

Затем, сказав несколько слов в похвалу природным ресурсам Аттики, он предлагает три главных способа, с помощью которых можно было бы увеличить государственные доходы: во-первых, необходимо оказывать покровительство метекам и привлекать их в Пирей[193]; во-вторых, следует поощрять привлечение иноземных купцов[194]; в-третьих, с целью получения бо́льших доходов нужно разрабатывать серебряные рудники[195]. Вряд ли в таком плане можно усмотреть какой-нибудь внутренний дефект, который сделал бы его полностью невыполнимым. Приведя соображения по поводу того, почему предложенные им меры практически наверняка позволят добиться успеха, он подчеркивает, что для этого необходимо одно условие: сохранение мира. Во время же войны все ресурсы «только расходуются»[196]. Таким образом, если следовать этим указаниям, то «при свершении всего этого мы станем более любезными эллинам, будем безопаснее жить, приобретем большую славу»[197].

Из этих предложений только два первых относятся непосредственно к торговле, поэтому рассмотрим их более подробно. Согласно первому предложению, полезным было бы поощрять переселение иноземцев в Афины:

Если же говорить о тех средствах, которые могут быть использованы помимо естественных богатств, то здесь на первый план выступает покровительство метекам. Эта статья государственных доходов является, по моему мнению, одной из самых выгодных: ведь метеки сами содержат себя, и много пользы приносят государствам, и при этом не только не получают никакой платы, но, напротив, сами вносят метекскую подать[198].

Чтобы привлекать в Афины иноземцев, нужно было снять все существовавшие для них ограничения, если только это не вызвало бы финансовых потерь для государства. Так, например, Ксенофонт предлагает отменить «обязанность метеков наравне с горожанами нести военную службу в качестве гоплитов» и вместо этого «привлекать их к службе в коннице», что было бы весьма почетным. Затем следовало бы предоставить метекам участки пустующей земли с правом «застраивать их и приобретать в собственность». И наконец, если учредить «должность попечителей метеков, подобно тому как есть попечители сирот», и установить «соответствующее вознаграждение для тех, у кого на попечении оказалось бы наибольшее число метеков», то это «привело бы к увеличению государственных доходов»[199].

Второе предложение было непосредственно связано с первым и касалось привлечения, помимо торговцев-метеков, большого количества иноземных торговцев:

…чем больше людей будет прибывать в Афины и селиться там, тем больше товаров будут ввозить, вывозить, отправлять и продавать, тем больше доходов будут получать частные лица и тем больше налогов будет уплачиваться государству[200].

Для этого потребовался бы только ряд тщательно спланированных шагов. Так, например, «еще больше людей и с большей охотой станут вести торговлю в Афинах», если «заранее определить награды для тех из властей эмпория, которые наиболее справедливо и вместе с тем наиболее быстро будут разбирать спорные дела так, чтобы не задерживать желающего отплыть»[201]. Полезно было бы также «награждать первыми местами и приглашать время от времени на гостеприимные обеды тех купцов и судовладельцев, относительно которых будет признано, что они оказывают городу пользу и кораблями, и товарами. Ведь если их будут почитать таким образом, то они не только ради прибыли, но и ради почестей поспешат в Афины, как к своим друзьям»[202]. Следует также скопить капитал, на который можно будет «построить для судовладельцев возле гаваней новые гостиницы в дополнение к уже существующим. Полезно будет также и для купцов оборудовать соответствующие места для купли и продажи, а для всех вообще прибывающих построить государственные гостиницы. Если же и для рыночных торговцев будут сооружены помещения и лавки в Пирее и в городе, то и от этого государство одновременно будет иметь и украшение, и много доходов»[203]. Если же на фоне этих мероприятий государство будет жить мирной жизнью, то ему будут обеспечены благополучие и благосостояние:

Ведь недаром же говорят, что самые счастливые государства те, которые дольше всех живут в мире; а из всех государств Афины обладают наибольшей способностью развиваться в мирное время. В самом деле, начиная с судовладельцев и купцов, кто только не пожелает воспользоваться преимуществами нашего города, коль скоро он будет жить в мире! Люди, богатые хлебом или вином; люди, располагающие большим количеством масла или скота; люди, способные извлечь прибыль из своего ума или из своих денег, – мастера, софисты и философы; поэты и те, кто изучает их творения; люди, горящие желанием увидеть или услышать все, что есть замечательного в делах божественных или человеческих; наконец, те, кто хочет быстро продать или купить большое количество товаров, – где легче они добьются всего этого, как не в Афинах?[204]

В тексте памфлета нет даже малейшего намека на то, что сами жители Афин занимались торговлей. Тем более нет никаких соображений о том, что государство увеличит доходы, если будет привлекать своих граждан к активной коммерческой деятельности. Напротив, подчеркивается, что нужно мотивировать иноземцев приезжать в Афины и селиться там. Если иноземные купцы будут привозить в город товары или останутся в Афинах на постоянное проживание, то это увеличит государственные доходы за счет двухпроцентного налога на импорт и экспорт, а также за счет портового налога.

Необходимо отметить еще одну деталь, которая представляется даже более характерной. Мало того, что Ксенофонт не предлагает гражданам Афин заняться торговлей или расширить ее объем – он даже не высказывает никаких опасений по поводу того, что иноземная конкуренция может нанести вред государству. Принимая во внимание, что государство выступало гарантом жизнеобеспечения населения – а также учитывая, что предложения Ксенофонта имели целью поиск альтернативных путей для реализации этой государственной функции, – трудно представить себе, чтобы его план мог каким-то образом навредить афинской торговле. Согласно Ксенофонту, под торговлей следует понимать только торговлю, осуществляемую иноземными купцами. Такая торговля будет приносить выгоду непосредственно Афинам благодаря поступлению различных товаров и частично – косвенным образом, в связи с получением прибыли от торговли.

Итак, подведем некоторые итоги. Торговцы были разными: одни занимались внутренней торговлей, а другие – внешней. Эти два вида торговли коренным образом отличались друг от друга. Рыночный характер имела только внутренняя торговля, и никакая другая. Внешняя торговля представляла собой торговлю, частично контролируемую государством, а частично предполагающую обмен дарами. Случайно появляющиеся в ней рыночные элементы не играли существенного значения.

Глава 14. Обеспечение импорта зерна

Наверное, Афины были первым городом-рынком в истории человеческой цивилизации. Но почему же тогда знаменитая афинская агора

Закладка:

Соответственно, поставим перед собой задачу выяснить, в какой степени условия торговли зерном в Греции классического периода способствовали развитию торгового рынка. Или, говоря иначе, насколько сильно сложившаяся обстановка препятствовала этому процессу и, применительно к торговле, требовала использования административных методов, которые обеспечивали бы надежные поставки зерна.

Как нам кажется, при поисках ответа на эти вопросы необходимо учитывать географическое положение и политическую обстановку в регионах, из которых поступало зерно и через которые пролегали торговые пути. Эти факторы определяли методы и способы организации торговли зерном. Однако нельзя забывать и о том, что для бесперебойных поставок зерна и обеспечения безопасности самих торговых маршрутов требовалось использование военных и дипломатических средств.

Вопрос о поставках хлеба насущного из заморских стран всегда заставлял Аттику пребывать в большом волнении. Почти на 100 % эта проблема была обусловлена географическим положением Аттики, в связи с чем в качестве источников поставок зерна ей приходилось обращаться то к черноморским странам, то к Египту, то к Сицилии. Остальные проблемы можно суммировать следующим образом: хотя афинская зарубежная политика в первую очередь представляла собой зерновую политику, на нее, по сути, не оказывали влияния коммерческие соображения, то есть она не преследовала так называемых торговых интересов. Причины такого очевидного парадокса будут раскрыты в кратком описании зерновой торговли.

I. Производство и потребление зерна

В целом в Греции ощущалась нехватка сельскохозяйственных земель, а почвы Аттики, в частности, больше всего подходили для производства масла и вина. В годы, последовавшие за реформами Солона, Афинам ни разу не удалось получить значительный урожай зерновых. Вместе с тем основу рациона афинян составлял хлеб, дополненный свежей и сушеной рыбой. Если бы мы поставили перед собой задачу выявить главный фактор, определявший внешнюю политику большей части континентальной Греции, безусловно, этим фактором была бы зависимость региона от импорта зерна в качестве основного продукта жизнеобеспечения.

Это неизменное обстоятельство вполне могло отразиться в греческой общественной и политической мысли. Весьма соблазнительным кажется вывод о том, что греки так и не создали экономической теории, поскольку в вопросе о снабжении населения продуктами питания их страна не могла рассчитывать на рынок. А именно рынок и является истинным объектом изучения экономической науки. Вместо этого греки сосредоточили свое внимание на политической теории, которая практически до сегодняшних дней сохранила в себе дух аттического полиса. В связи с неутолимой потребностью Аттики в адекватном снабжении продуктами питания, главным постулатом ее существования, а следовательно, и ее государственной теории стал принцип самодостаточности. В греческом сознании автаркия стала логическим обоснованием системы полиса. По этому поводу у Аристотеля не было разногласий с Платоном. Они оба полагали, что гражданское население полиса должно состоять из сельскохозяйственных работников. Действительно, из истории Афин можно извлечь только этот урок.

Античные греческие ученые придерживались единого мнения о том, что Греция крайне зависима от импорта зерна. Ростовцев продемонстрировал, что даже в III веке до н. э. эта проблема продолжала быть настолько насущной, что невозможно обнаружить ни малейшего следа коммерческой конкуренции между двумя крупнейшими производителями зерна – Египтом и Крымом[205]. По утверждению Д. Б. Гранди, все греческие материковые государства, кроме, возможно, Фессалии, в большей или меньшей степени зависели от импорта[206]. Что же касается Аттики, то, по мнению А. Ф. Жарде, этот регион всегда мог принять любое количество импортируемых товаров, не нанося ущерба внутренним ценам[207].

Можно приблизительно оценить, какой дефицит в зерновых продуктах испытывали Афины. Поскольку для античного периода вряд ли можно произвести точные вычисления, приводимые цифры показывают только порядок величин.

Что касается населения Аттики, то наиболее авторитетными остаются расчеты А. У. Гомма. В его цифрах наблюдаются значительные колебания как в данных по общему числу жителей, так и по отдельным категориям. По оценкам Гомма, в 431 г. до н. э. население Аттики составляло 315 500 человек. Из них 172 000 были гражданами, 28 500 – метеками и 115 000 – рабами. Шесть лет спустя, после эпидемии чумы, население уменьшилось до 218 000 человек, из которых гражданами были 116 000 человек. В 323 г. до н. э. общее количество жителей выросло до 258 000 человек: 112 000 граждан, 42 000 метеков и 104 000 рабов[208]. Таким образом, можно утверждать, что размер населения варьировался между 200 000 и 300 000 человек, причем в начале Пелопоннесской войны, до опустошительных последствий чумы, в Аттике проживало даже более 300 000 человек.

О местном производстве зерна в Афинах мы располагаем информацией, относящейся только к концу IV века до н. э. На основе Элевсинской надписи, сделанной в 329 г. до н. э., можно заключить, что в Аттике производилось 368 859 медимнов зерна. Но из этого объема пшеница составляла только 28 500 медимнов, а остальное приходилось на долю ячменя. Таким образом, соотношение между пшеницей и ячменем было меньше чем 1 к 10. Правда, не исключено, что это данные за неурожайный год. По оценкам Гомма, максимальный урожай зерновых составлял 410 000 медимнов[209]. Этот же показатель Тодд оценивает в 450 000 медимнов[210]. Расчеты К. Ю. Белоха показывают, что при среднем ежегодном потреблении 6 медимнов на человека местного урожая хватило бы только на то, чтобы прокормить не более 75 000 человек. При населении размером от 200 000 до 300 000 человек требовалось импортировать от 1 млн до 1,5 млн медимнов зерна, то есть в 2 или даже 3 раза больше, чем производилось в Аттике. Чтобы обеспечить едой все аграрное население, местной продукции было явно недостаточно. Уже в 170 г. до н. э., когда население Аттики, по всей вероятности, было гораздо меньше, чем в классический период, афинские посланники в Риме утверждали, что в Афинах «даже сельские жители живут за счет привозного зерна»[211].

Однако зависимость от импорта хлеба была еще сильнее, чем можно судить по этой гипотетической статистике. В то время как импортируемые продукты составляли бо́льшую часть провизии, которую потребляло все греческое население, афинские граждане полностью зависели от импорта. Приведенные выше цифры показывают только общий объем пшеницы и ячменя. Однако, как считалось, ячмень – это еда, подходящая только для рабов и метеков. Граждане потребляли ячмень только в случае крайней нищеты или в условиях голода. Аристофан, высмеивая распределение зерна в демократическом обществе, напоминает зрителям своей комедии «Осы», что в 424 г. до

Закладка:

Обещают народу пшеницы раздать по полсотни медимнов на брата,

Но всего только раз ячменя дали вам по пяточку медимнов недавно,

Да и то гражданин в чужеземцы попасть рисковал за отмеренный гарнец[212].

Один из присутствующих на пиру в «Пире мудрецов» Афинея говорит: «Нас не соблазнит ячменный хлеб – завален город булками пшеничными»[213]. Хотя пшеница считалась основой рациона граждан, этот злак составлял не более одной десятой местного урожая – такого объема могло хватить только на то, чтобы прокормить 8000 или 9000 человек. Таким образом, для Аттики импорт в целом означал импорт пшеницы. Бо́льшая часть рабов питалась ячменем, выращенным в Аттике, в то время как граждане практически полностью зависели от импорта[214]. По словам Наума Ясного, «в классический период в международной торговле зерном доминировала исключительно пшеница, и она практически вытеснила все другие зерновые»[215].

Подтверждение такого положения дел можно найти в речах Демосфена. В своей «Речи против Лептина» он отмечает, что в 338 г. до н. э. из Понта было ввезено 400 000 медимнов хлеба, и «этот хлеб равен примерно всему остальному, который ввозится к нам из других портов»[216]. Далее он добавляет, что в этой цифре «каждый может удостовериться по ведомости ситофилаков», то есть инспекторов эмпория. Таким образом, общий объем ввозимой пшеницы в тот год составлял 800 000 медимнов. Российский филолог А. Коцевалов утверждал, что цифра 400 000 относится только к поставкам из Пантикапея, «домашнего порта», без учета поставок из Феодосии, откуда были ввезены такие же объемы пшеницы[217]. Если принять за основу эти цифры, то можно считать, что общий объем ввозимого зерна составлял 1 600 000 медимнов. Если добавить к этому 400 000 медимнов, то есть объем местного урожая зерновых, то мы получим, что общий объем имевшегося в наличии зерна составлял приблизительно 2 800 000 медимнов. Эта величина намного превышает традиционные представления о нормах потребления. Кстати, при таком подсчете увеличивается соотношение ввозимого и местного зерна – теперь оно составляет 6 к 1.

Нет необходимости далее обсуждать этот вопрос. Сегодня всеми признается тот факт, что одним из важнейших аспектов внешней политики Афин было обеспечение полиса достаточным количеством зерна. Гранди прямо заявляет, что афинская внешняя политика была продовольственной политикой[218]. Аналогичного мнения придерживается и Г. Глотц[219]. А. Франкотт, который и сегодня является главным авторитетом в этой области, утверждал, что важнейшим экономическим вопросом для греков был вопрос о хлебе[220].

Главный вопрос состоит в том, каким образом приобреталось это зерно. В какой степени ценовое стимулирование давало возможность Аттике обеспечить себя достаточным количеством хлеба? Или же на самом деле закупки производились исключительно через дипломатические, гражданские и военные каналы?

Когда думаешь о странах, продовольствие которых зависело главным образом от ввозимых продуктов, на ум приходят античные города-государства Афины и Рим, а также Великобритания в период после 1770 г. В каждом из этих случаев – которые, разумеется, весьма различны вследствие разных обстоятельств, – такое положение дел приводило к серьезным последствиям.

Англия – страна свободной торговли – представляет собой классический пример экономики, которая обеспечивала себя органическим сырьем только за счет мирового рынка. По сути, после 1846 г. она принесла в жертву собственное сельское хозяйство во имя теории сравнительных издержек. Наверное, в течение полувека богатство и могущество Англии еще могло продолжать оправдывать ее отречение от самодостаточности. Однако с началом Первой мировой войны стало очевидно, что успешное функционирование мирового рынка само оказалось в зависимости от Великобритании, которая взяла под финансовый, военный и политический контроль всю организацию мировой торговли. Утратив этот контроль, Британия столкнулась с коварным механизмом нерегулируемого мирового рынка. Соответственно, теперь она сама стремилась освободиться от такой зависимости, для чего использовала долгосрочные договоренности и иные инструменты административно регулируемой торговли.

Римская империя пошла по иному пути. Вместо того, чтобы полностью полагаться на «мировой рынок зерна», который к концу IV века до н. э. сформировался в районе Средиземноморья, Рим сознательно уничтожил этот рынок и взял под свой непосредственный контроль территории, которые являлись главными производителями зерна. Первой, в III веке до н. э., была завоевана Сицилия, которая на протяжении всей римской истории оставалась для Рима неким «зернохранилищем». В 6 г. римский император заявил, что считает своей обязанностью обеспечивать Рим продуктами питания. Чтобы выполнить свое обещание, он ввел натуральный оброк в провинциях. По словам Иосифа Флавия, Египет отправил достаточное количество зерна, чтобы кормить Рим в течение 4 месяцев, а благодаря поставкам из Африки Рим был обеспечен зерном в течение 8 месяцев[221]. По всей вероятности, это составляло 2 900 000 и 5 800 000 модий соответственно[222]. В обязанности императора входило не только продовольственное снабжение жителей Рима – он, кроме того, должен был обеспечивать питанием армию и весь императорский двор. В связи с этим в процессе торговли начали использоваться административные методы регулирования:

Приходится признать… что основным потребителем была императорская annona[223] и что большинство купцов, являвшихся одновременно владельцами и судов, и товарных складов, работали на императора, то есть на население Рима и армию… Императорская annona, бесспорно, была главным движителем межпровинциальной торговли: она в огромном количестве закупала и осуществляла перевозки зерна, масла, вина, мяса, рыбы, древесины, кож, металлов и тканей для нужд армейских частей, расположенных на Рейне, Дунае и Евфрате, а многими из этих товаров она снабжала еще и столицу[224].

Афинам так никогда и не довелось достичь имперского величия Рима. В течение памятных 50 лет там успешно сохранялась талассократия[225], благодаря чему государство непосредственно устанавливало морские маршруты, а также посредством целенаправленных политических мер контролировало источники поставок продовольствия в восточных морях. После того как Афины утратили свое стратегическое влияние, обеспечение города продовольствием поддерживалось благодаря принятию комплекса административных мер. По сути, эти меры вполне подходили для того, чтобы воспользоваться рыночными элементами, которые, благодаря контактам с прибрежными странами, проникали в хлеботорговлю эллинов. При этом поставки зерна в Аттику не подпадали под контроль этих прибрежных государств.

II. Управление торговлей

Начнем с самого начала.

Эмбарго, введенное Солоном на экспорт зерна, является первым примером государственного вмешательства в поставки зерна. Далее этот вопрос принадлежал исключительно области государственной политики.

Собрание афинского Совета, которое проводилось один раз в пританию – то есть один раз в 35 дней, – называлось «верховным» собранием. По словам Аристотеля, на этом собрании полагалось «производить проверку избрания властей – находит ли народ их распоряжения правильными – затем обсуждать вопросы относительно продовольствия и защиты страны» (выделено мной. – К. П.)[226].

Продовольствие, защита страны и проверка эффективности работы властей – вот те три главных вопроса,

Закладка:

Введенное Солоном эмбарго так и не было отменено. Наоборот, впоследствии оно только подкреплялось новыми запретами. Вообще говоря, законодательство было ориентировано на то, чтобы обеспечить афинян как можно большим объемом продовольствия и не допустить вывоза хлеба из Афин. Афинским жителям было запрещено «доставлять хлеб куда-нибудь в другое место», помимо Афин. Нарушителям грозило «суровейшее наказание»[228]. Морским займом для перевозки грузов можно было воспользоваться только в том случае, если на обратном пути в Афины привозился хлеб или иные официально утвержденные товары[229]. Хотя в источниках упоминается только хлеб, можно предположить, что в список таких товаров обязательно входила древесина или другие сопутствующие товары, необходимые для строительства кораблей. Поскольку, как упоминалось выше, мелкие торговцы (emporos) вряд ли могли отправляться в плавание, не прибегнув к помощи морского займа, такое административное требование, по-видимому, имело весьма важное значение.

Из приведенных выше данных следует, что импорт хлеба в Афины может служить примером торговли, находившейся под контролем властей. Безопасность торговых маршрутов, условия торговли – главным образом установление цен, – а также источники товаров в большинстве случаев оговаривались в договорах или иных дипломатических соглашениях, которые учитывали взаимные привилегии и обоюдные торговые преференции. Сама торговля осуществлялась, как правило, в торговом порту. О том, в какой степени власти контролировали торговлю, дает представление весьма информативный пассаж из «Риторики» Аристотеля. Выделив проблемы, с которыми должен быть хорошо знаком любой государственный деятель, Аристотель кратко суммирует административные методы, которые использовались для снабжения Афин продовольствием:

…в вопросе о продовольствии страны [государственному деятелю] необходимо знать, какое потребление достаточно для государства и каковы продукты, производимые страной и ввозимые в нее, в также в каких государствах нуждается страна для вывоза продуктов и в каких для ввоза, чтобы заключать с ними договоры и торговые трактаты[230].

Теофраст называет главными производителями зерна Ассирию, Египет, Ливию, Понт, Фракию и Сицилию. Но это относится уже к IV веку до н. э. В течение более раннего периода Персия блокировала Афинам пути на юго-восток, а также в Египет и Ливию на юге, хотя, возможно, Афинам и удавалось получать некоторое количество хлеба из этих двух стран. Расцвет Сиракуз на западе, а также соперничество с Пелопоннесом в течение долгого времени ограничивали влияние Афин на Сицилии. Таким образом, в течение всего классического периода главными поставщиками зерна для Афин служили Фракия и регион Черного моря, особенно материковые районы Крымского региона, расположенные по обе стороны так называемого Киммерийского Боспора [Керченского пролива. – Прим. ред.].

III. Зерно с севера и востока

При Писистрате впервые были предприняты попытки расширить границы афинского государства на северо-восток, до Фракии и регионов Черного моря. Афинам удалось вернуть Сигей, расположенный на южном побережье при входе в Геллеспонт [современное название – пролив Дарданеллы. – Прим. ред.]. Писистрат также оказал поддержку Мильтиаду, который смог завоевать северное побережье – Фракийский Херсонес. Вполне вероятно, что зерном из этого региона частично расплачивались за относящиеся к тому же периоду чернофигурные аттические вазы, а также афинское золото и изделия из бронзы, которые были обнаружены там в большом количестве. Торговля стала возможной благодаря тому, что приблизительно в то же время скифские племена установили между собой «стабильный эквивалент»[231]. Скорее всего, эти торговые связи прервались в результате персидских вторжений в Европу, происходивших на протяжении последних двух десятилетий VI века до н. э., однако были восстановлены еще в более широком масштабе после поражения персов в битве при Саламине.

Маловероятно, чтобы торговля между Грецией и регионом Черного моря началась ранее VII века до н. э. Первые колонии представляли собой просто поселения земледельцев, а не площадки для торговли. Ряд таких колоний, находившихся главным образом под покровительством Милета, были основаны сначала на южном, а позднее на северном берегу Черного моря. И только в V веке до н. э. эти колонии попали под влияние Афин. В процессе установления контроля над этими территориями мотивирующим фактором для Аттики была потребность в продовольствии.

Вплоть до середины V века до н. э. продовольствие из Черноморского региона в Грецию перевозилось не только на кораблях. Конечно, морской путь был самым дешевым, однако и самым рискованным, трудоемким и медленным, а поэтому не самым эффективным. Как и сегодня, тогда мореплаватели опасались сильных и коварных течений фракийского Боспора. Широко известно описание этих мест у Полибия[232]. Так обстояли дела до тех пор, пока в результате Персидских войн не произошел поразительный прорыв в навигации и кораблестроении[233].

Ранние мореплаватели никогда не отваживались выходить в открытое море, если имелась возможность двигаться вдоль побережья. Кроме того, они смертельно боялись огибать мыс, предпочитая, когда могли, перетаскивать свои крошечные лодки или выгружать товары и далее транспортировать их сухопутным путем. Древние понтийские торговцы старались не проплывать мимо мыса, который охранял вход во Фракийский Боспор. Вместо того чтобы входить в Мраморное море (которое в древности называлось Пропонтидой) и плыть через Дарданеллы, они выгружали свои товары на западном побережье Черного моря в Одиссосе, Месемврии [это древнегреческое название города, известного сегодня как Несебыр (Nessebar) в Болгарии. – Прим. ред.] или Аполлонии. Оттуда их груз по земле переправляли местные жители долины реки Хебрус [современное название – река Марица. – Прим. ред.], затем сплавляли товары на плотах по реке до рынка в городе Айнос, находившегося в устье реки, впадавшей в Эгейское море[234]. Хотя город находился в самой неплодородной части Фракии, в этом регионе он был одним из самых богатых[235]. Айнос занимал не менее удачное стратегическое положение, чем Византия, что было немаловажно для черноморской торговли[236]. Соперничество между Айносом, торговым портом на сухопутном пути, и Византием, торговым портом на морском маршруте, раскрывает нам детали военных и политических условий, в которых происходила торговля зерном.

В V веке до н. э. Византий – сегодняшний Стамбул – в гонке за лидерство шел на равных с Айносом. Византий был основан в VII веке до н. э., менее чем через 20 лет после того, как на противоположном берегу Босфора появился город Калхедон. В течение последующих двух столетий Византий, как и Калхедон, оставался маловажным сельским поселением. Если он и превосходил Калхедон по благосостоянию, то только благодаря более богатым рыбным промыслам[237]. Оба города были основаны колонистами из Мегары. Как уже отмечалось, Калхедон появился несколько раньше, чем Византий,

Закладка:

Византий пал еще до вторжения персов в Европу в 512 г. до н. э. Его жителям пришлось переселиться в черноморский порт Месамбрия, а сам город был предан огню[241]. Византий был вновь заселен лишь после того, как его отвоевали у персов в 479 г.[242] В течение долгого времени Персия удерживала под контролем бо́льшую часть Фракии и, соответственно, оказывала на нее сильное влияние. Айнос и другие греческие города на Херсонесе начали чеканить монету по персидскому образцу[243]. Теперь Греция не могла получать зерно ни по Черному морю, ни по Мраморному.

В 479 г. до н. э., то есть в тот год, когда персидские войска ушли из Европы, Айнос находился на вершине славы и богатства. Об этом можно судить по его монетам и по некоторым документальным свидетельствам. В этих документах указан размер дани, которую Айнос платил Афинам. В 474 г. до н. э. Айнос начал чеканить тетрадрахмы, которые по красоте и изяществу превосходили монеты любого из греческих городов[244]. Являясь членом Делосской симмахии[245], с 454 до 450 г. до н. э. Айнос платил ежегодный сбор в размере 12 талантов.

Однако богатство и величие Айноса были недолговечными. К третьей четверти V века до н. э. город впал в нищету и оказался в относительном забвении. В период с 445 по 440 г. до н. э. взимаемые с него сборы были уменьшены до 10 талантов. В последующие два года размер сборов снизился до 4 талантов, а начиная с 437 г. до н. э. Айнос полностью прекратил выплаты[246]. С этого времени город пребывал в бедственном положении[247].

Взлет Византия был таким же стремительным, как и падение Айноса. В 452 г. до н. э., когда Византий впервые появился в списке членов Делосской симмахии, он не делал взносов. Через пять лет для него был назначен взнос в размере 4 талантов и 3000 драхм. Затем, в 443 г., эта сумма была увеличена до 15 талантов, а в 436 г. – до 18 талантов. В 425 г. с Византия взимался сбор в размере 21 таланта и 4320 драхм[248].

Причиной одновременного заката Айноса и расцвета Византия послужило одно и то же событие: замена традиционного сухопутного пути на новый морской маршрут. Движущим фактором было объединение фракийских племен в единое царство, территория которого поглотила сухопутный маршрут. Разумеется, определенную роль в этом процессе сыграло развитие таких областей знания, как навигация и кораблестроение, однако главной причиной были военные события. В период между 480 и 460 гг. до н. э. Терес, царь одриссов – фракийского племени, основал империю, простиравшуюся от города Абдера на побережье Эгейского моря до устья Дуная на Черном море[249]. Эта империя включала в себя фракийские племена, грозных гетов[250] и другие «тамошние племена», проживавшие в долине Дуная на границе со скифами[251]. Во времена правления его преемников Ситалка и Севта империя укрепилась и превратилась в могущественную и богатую державу. В 431 г. до н. э., через два года после смерти Тереса, Афины заключили союз с Ситалком, а Фукидид, описывая его царство, отмечал:

Царство одриссов достигло великого могущества. Среди всех государств в Европе между Ионийским морем и Евксинским понтом ни одно не могло сравниться с ним по количеству денежных доходов и прочему богатству, тогда как по военной мощи и численности войска оно далеко уступало скифскому царству. Ведь в этом отношении со скифами вообще не может сравниться ни один народ. И не только в Европе, но даже и в Азии нет народа, который сам по себе мог бы устоять против скифов, если бы они были едины[252].

В связи с ростом могущества этой империи единственным возможным торговым путем оставался морской, что впоследствии и привело к обнищанию Айноса. Кессон в своем историко-археологическом исследовании, посвященном данному региону, отмечает: «Появление одрисского царства на территории торговых путей, благодаря которым Айнос разбогател, рано или поздно должно было привести к его фактическому вымиранию»[253]. Поскольку набеги диких гетов мешали торговле Аполлонии даже во времена Страбона[254], можно предположить, что аналогичная ситуация была типичной и для более ранних периодов. Археологи и нумизматы сходятся во мнении, что расцвет одрисского царства положил конец сухопутной торговле.

Эта отрицательная корреляция была настолько сильной, что в конце века, около 412 г. до н. э., в Айносе наблюдалось недолгое возрождение прежнего благосостояния, чего «не было в течение 30 лет»[255]. А это, в свою очередь, стало возможным благодаря тому, что в это время одрисские наследники вели борьбу за власть. После смерти Севта I был изгнан один из местных правителей, которому принадлежали территории от реки Хеброс до Мраморного моря. В результате эти земли оказались отрезанными от Одрисской империи. Такой поворот событий вновь открыл Айносу сухопутный маршрут к Черному морю, и в течение 30 лет город процветал и купался в богатстве. Однако его благополучие подошло к концу, когда Одрисская империя вновь обрела могущество при царе Котисе[256]. Соответственно, размеры дани, выплачиваемой Византием, в 414 г. до н. э. уменьшились до 15 талантов, хотя максимальная сумма их отчислений в 425 г. до

Закладка:

События, которые привели к уничтожению торгового пути Айноса, также отрезали Византий от материка. Другие фракийские племена, главным образом асты, начали устраивать набеги, которые продолжались в течение нескольких столетий. Из-за этих набегов стало невозможно заниматься земледелием[257]. Таким образом, город был буквально вытеснен к воде и, по необходимости, должен был добывать себе пропитание морем. Византий не упустил такую возможность. Практически в одночасье город был превращен в большой рынок (emporium). К появлению этого торгового пространства привело не постепенное развитие экономических сил, а политические катаклизмы. Фрагментарное описание этого преобразования сохранились в «Экономике» Псевдо-Аристотеля[258], которая будет обсуждаться ниже при рассмотрении вопроса о торговом порте.

В 479 г. до н. э. Византий был отбит у персов эллинским флотом под командованием спартанца Павсания, и жизнь в городе вновь закипела[259]. Однако спустя пару лет, когда Павсаний «тайно вступил в сношения с варварами», афинский флот под командованием Кимона «силой заставил его покинуть Византий»[260]. Контакты Павсания с царем персов ставили под угрозу поставки хлеба по Черному морю.

Последующие 20 лет ознаменовались созданием Делосского морского союза, что привело к появлению Афинской империи. К 454 г. до н. э., когда казна союза была перевезена с Делоса в Афины, союз включал около 260 городов, которые распределялись по 5 регионам: Фракийский, Геллеспонтский, Ионический, Карийский и Островной. Фракийский регион простирался от Мефаны до Айноса; Геллеспонтский включал Херсонес и греческие города на побережье Мраморного и Черного морей[261]. На протяжении всего этого периода афиняне безуспешно пытались установить контроль над Фракией на севере и над Египтом на юге. В 476 г. до н. э. они захватили город Эион, находившийся в устье Стримона, и предприняли попытки превратить его в колонию. Однако фракийские племена помешали им осуществить эти планы. Афиняне также попытались захватить город Дориск, расположенный с северной стороны устья реки Гебра (напротив Айноса, который находился с южной стороны), но и здесь они потерпели неудачу. Но Афины все-таки контролировали морское пространство вокруг Фракии. Так, например, в 474 г. до н. э. они захватили остров Скирос, расположенный на пути к западному побережью Фракии, а также остров Тасос, известный своими золотыми рудниками. Тасос, находившийся вдали от фракийского побережья, был членом союза. Предпринятая афинянами египетская экспедиция 455–456 гг. до н. э., в ходе которой они намеревались отторгнуть Египет от Персии, обернулась для них катастрофой.

IV. Афинская талассократия

Если могущественная персидская держава заставила Афины отказаться от своих амбициозных планов на юге, то расцвет Одрисского царства не допустил экспансии афинян на севере и установления контроля над Фракией. В связи с этим в середине века афинская внешняя политика претерпела существенные изменения. Перикл убедил афинян отказаться от действий в направлении северной, южной и западной частей Средиземного моря и сконцентрировать усилия на Черном море, поскольку тогда опасность грозила именно с той стороны[262].

Под непосредственной угрозой оказался и сам торговый путь. Одрисское царство расширялось по направлению к Мраморному морю. Если бы одриссам удалось получить контроль над Византием и Сестосом, то они смогли бы контролировать всю торговлю, осуществлявшуюся по обеим сторонам моря. В 465 г. до н. э. в Византий, как и в другие города, были направлены официальные представители, задача которых состояла в том, чтобы собирать дань и «представлять интересы Афин»[263]. Чиновники по особым поручениям, так называемые стражи Геллеспонта, прибыли в Сестос для того, чтобы контролировать проходящие корабли[264]. Византий должен был контролировать выход из Босфора, в то время как Сестос, зерновая житница Пирея[265], должен был сторожить выход из Геллеспонта.

Перикл лично возглавил поход во фракийский Херсонес. Он основал там клерухию[266] из 1000 человек и возвел стену, проходившую через перешеек между Эгейским и Мраморным морями. Эта стена должна была служить для защиты перешейка от нападений фракийцев. По словам Плутарха, «среди походов Перикла особенно популярен был его поход в Херсонес, доставивший спасение жившим там эллинам»[267].

Перикл стремился защитить торговый путь как от враждебных греческих городов, так и от варваров. Из Геллеспонта зерно не отправлялось непосредственно в Пирей, поскольку для этого потребовалось бы огибать зловещий мыс Сунион, находившийся на верхней оконечности Аттики. (Это происходило в то время, когда «…Перикл прославился изумительным морским походом вокруг Пелопоннеса»[268].) Вместо этого товары из Геллеспонта выгружались в Гистиее, расположенной на северной оконечности Эвбеи. Оттуда товары перевозились через Эвбейское море в Оропус, который находился на северном побережье Аттики. Из Оропуса груз через Децелею переправлялся по суше до Афин[269]. Эвбейское восстание 447–446 гг. до н. э. представляло для афинского торгового пути не меньшую угрозу, чем экспансия Одрисского царства. Перикл сразу же атаковал остров, направив туда 50 кораблей и 5000 гоплитов, и привел город к покорности. В целом с этим островом обошлись довольно мягко, за исключением города Гистиеи. Плутарх описывает это следующим образом: «Жителей Гистиеи заставили всех выселиться из своей области и на их место поселили афинян». По словам Плутарха, Перикл «был так непреклонен к ним только за то, что они, захватив афинский корабль, перебили всех бывших на нем людей»[270]. Почувствовав опасность и немедленно отразив ее, Перикл проявил большую мудрость, что нашло подтверждение во время Пелопоннесской войны, когда афиняне оказались в непростой ситуации. Когда спартанцы в 413 г. до н. э. захватили Декелею, «доставка продовольствия с Евбеи, которая прежде шла по суше более кратким путем из Оропа через Деклею, теперь должна была идти морем мимо Суния и из-за этого стала обходиться дорого»[271].

Приблизительно в 448–447 гг. до н. э. клерухия была основана также и на острове Лемнос, а через пять лет была основана еще одна клерухия из 100 человек на острове Имброс. Этот остров контролировал подход к Геллеспонту со стороны Эгейского моря. Благодаря Периклу греческие города Черноморского региона оказались под властью Афин[272]. В 437 или 436 г. до н. э. Перикл «прибыл в Понт с большой эскадрой, блестяще снаряженной, он сделал для эллинских городов все, что им было нужно, и отнесся к ним дружелюбно; а окрестным варварским народам, их царям и князьям он показал великую мощь, неустрашимость, смелость афинян, которые плывут куда хотят и все море держат в своей власти»[273].

Династия спартокидов в Крыму, которой в течение как минимум века приходилось оставаться лояльной к Афинам, была основана в 438–437 гг. до н. э. с помощью Афин. Одновременно в находящемся по соседству Нимфее был создан афинский клерухий[274]. Столицей династии спартокидов – правителей Боспорского царства в Крыму – был город Пантикапей [Керчь. – Прим. ред.], а позднее

Закладка:

Таким образом, афиняне установили полный военный контроль над торговлей зерном. Чтобы закрепить свое главенство, Афины запретили любым кораблям, кроме афинских, везущим зерно в Афины, заходить в Черное море. Этот запрет распространялся и на афинских «союзников»[277].

Византий был центральным звеном этой системы. Другие государства могли покупать зерно у Византия только с особого разрешения Афин. Одно такое разрешение на продажу сохранилось до наших дней – это декрет, датированный 426–425 гг. до н. э., который был выдан Метону, македонскому городу, являвшемуся членом Афинского союза. Метон взял на себя обязательство поставить какое-то количество воинов для участия в происходившей в то время войне Афин во Фракии. В свою очередь, город получал разрешение ежегодно закупать в Византии определенное количество зерна. Каждый раз для совершения покупки Метон должен был получать у афинских чиновников в Византии письменное разрешение. При этом метонским кораблям запрещалось проходить мимо Византия[278].

Само собой разумеется, что при таких условиях зерно должно было продаваться и покупаться по установленным эквивалентам. Наверное, такие договорные цены и породили существовавшую в течение нескольких веков уверенность в том, что справедливая цена за пшеницу – на фоне того, что кажется устойчивым ростом цен – должна составлять 5 драхм за медимн[279]. Здесь следует также отметить, что с IV по II век до н. э. сохранялось постоянное соотношение цен на пшеницу и ячмень, равное 1 к 2, несмотря на серьезные колебания цен на зерно в целом[280]. Вряд ли можно считать верным распространенное сегодня представление о том, что сформировавшийся рынок зерна мог обеспечить неизменную стабильность цен.

Таким образом, афинская внешняя политика была нацелена на то, чтобы зерно переправлялось по особому торговому пути, который находился под контролем афинских колоний и морского флота. Зерно поставлялось на огромный эмпориум в Пантикапее. Ростовцев делает вывод о том, что представители греческих знатных семей и тираны этого региона занимались oikos – торговлей, то есть продавали продукцию собственных феодальных поместий. Кроме того, они продавали, причем даже в бо́льших объемах, зерно, закупленное у скифских племен, которые проживали на внутренних территориях[281]. Геродот не без удивления отмечает, что скифы-земледельцы «сеют зерно не для собственного пропитания, а на продажу»[282].

В середине IV века до н. э. Боспорское царство основало еще один эмпориум – Феодосию, который благодаря намного более удобной торговой гавани в скором времени вытеснил Пантикапей[283]. Такие торговые гавани по своей организации вряд ли чем-то отличались от ранних европейских факторий или от других торговых портов, например тех, которые были основаны на Перечном, Золотом и Невольничьем берегах, а также на берегу Зубов[284], находящихся в Западной Африке. Из Пантикапея суда, груженные зерном, пересекали Черное море и шли вдоль южного побережья Византия. По пути некоторая часть зерна продавалась различным греческим колониям. Основной же объем направлялся на огромный рынок в Пирее, откуда, согласно закону, принятому в IV веке до н. э., а может быть, и раньше, «две трети из приходящего в хлебную пристань хлеба» торговцы должны были доставлять в Афины[285]. В действительности греческие государства, находившиеся на материке, закупали бо́льшую часть продовольствия на афинском эмпориуме Пирея. Это подтверждается и тем, сколь важное значение имел закон Перикла, запрещавший мегарцам выходить на афинский рынок. А именно это и стало причиной Пелопоннесской войны. Хотя, как считал Фукидид, это была скорее сознательная провокация, нежели первостепенная причина. Аристофан, описывая в «Ахарнянах» голодающего мегарского крестьянина, не мог этого выдумать. Разумеется, Аристофан и называет это истинной причиной войны. Ему это нужно для того, чтобы осудить этот, по его мнению, банальный фактор. Старый Олигарх также объясняет, насколько важную роль афинский морской флот играл в сохранении империи Афин:

…нет такого государства, которое не нуждалось бы в привозе или вывозе чего-нибудь, и, значит, не того, ни другого не будет у него, если оно не станет подчиняться хозяевам моря[286].

Потерпев поражение от Спарты в Пелопоннесской войне, Афины временно утратили контроль над торговлей зерном. Одним из инструментов спартанской стратегии была атака на продовольственные маршруты противника. В 409 г. до н. э. Агис взял Афины в осаду. Наблюдая за тем, как «в Пирей прибывает много кораблей с хлебом», он пришел к выводу, что Афины можно победить только в том случае, если «удастся завладеть и тем пунктом, из которого к ним приходит хлеб по морю». Поэтому он отправил в Византий сына византийского проксена[287] в Спарте, повелев ему попытаться отбить у Афин Византий, а также Калхедон[288]. Все это происходило после того, как спартанцы захватили Децелею, находившуюся на полпути от Оропуса в Афины, перекрыв тем самым сухопутный торговый маршрут из Эвбеи. Кроме того, спартанцы попытались прервать перевозки зерна морем из Египта. В конечном итоге в 405 г. до н. э. Афины потерпели полное поражение в войне и лишились флота.

V. Ситуация в IV веке до н. э

Как только Афинам удалось восстановить свое морское превосходство после Пелопоннесской войны, в 394 г. до н. э. они подписали торговый договор с Сатиром, царем Боспорского царства[289]. Однако по степени вмешательства в торговлю афинского государства ситуация в IV веке до н. э. значительно отличалась от ситуации в V веке до н. э. В V веке до н. э. Афины осуществляли практически полный контроль над торговлей, поскольку боспорские города находились под афинским управлением. В IV веке до н. э. черноморская торговля контролировалась в рамках договора между великими державами. Теперь власть Афин распространялась только на моря от Фракийского Боспора и далее на запад, в то время как ставшее теперь могущественным царство Боспора Киммерийского контролировало все Черное море[290]. Боспорские цари были главными торговцами в регионе. Они приобрели свои богатства благодаря торговле зерном, которую они полностью монополизировали. Афины, в свою очередь, нуждались в боспорском зерне. Аналогичным образом, после смерти Александра – когда при Птолемее II Филадельфе Египет господствовал в Эгейском море – между Боспором и Египтом были установлены тесные дипломатические отношения[291].

Описание деталей этой административно регулируемой торговли в годы правления самого знаменитого из боспорских

Закладка:

Указ, дающий ему права и почетные привилегии, был высечен в камне в трех копиях. Одна копия была установлена в Пирее, другая – в Пантикапее, а еще одна – в храме Зевса, возвышавшемся при входе в Черное море[296]. В 347 г. до н. э., через год после смерти Левкона, его сыновья Спарток II и Перисад I, наследовавшие ему, отправили посланников в Афины, чтобы сообщить о смерти отца, а также о том, что собираются и далее продолжать его политику. В их честь, а также в честь их третьего брата, который не имел права наследования, Афины вырезали в камне указ и установили этот камень на Пирее[297]. Когда Перисад в 334–333 гг. до н. э. вступил на престол, он, по словам Демосфена, восстановил прежние привилегии[298].

Хотя по условиям этого торгового договора Афины пользовались самыми большими торговыми привилегиями, они не обладали такой же монополией на торговлю зерном, как веком ранее. Указ, изданный Аркадией в 369 г. до н. э., согласно которому Левкон получал от нее определенные льготы, свидетельствует о том, что и Аркадия находилась в привилегированном положении. А в 350 г. до н. э. Митилини, расположенные на острове Лесбос, получили от Левкона разрешение за покупку 100 000 медимнов зерна на условии оплаты экспортной пошлины в размере всего лишь 11/9%. На экспорт, превышающий эту величину, пошлина составляла 1⅔%, что было вполовину меньше обычной экспортной пошлины[299].

Царь Левкон предоставлял в дар Афинам зерно. Демосфен утверждает, что в 357 г. до н. э. Левкон поставил в Афины столько зерна, что у ситона (тамкара, которому поручалось закупать зерно за счет государства в экстремальных ситуациях) осталось 15 талантов серебром, которые он вернул в казначейство после распределения зерна[300]. Это могло означать одно из двух: либо зерно предназначалось в дар и распределялось по какому-то принципу между жителями Афин, а остаток продавался в пользу казначейства; либо Левкон продал Афинам зерно по гораздо более низкой цене, чем обычно, и 15 талантов были разницей между издержками и ценой перепродажи. Первое предположение кажется более правдоподобным. Страбон, отмечая превосходство Феодосии над Пантикапеем, утверждает, что однажды Левкон отправил из Феодосии афинянам 2 100 000 медимнов зерна, что составляет огромный объем[301]. Здесь речь может идти о том же даре или о другом, а может быть, Страбон просто указывает общий объем поставок зерна в Афины.

Пример с Митилини демонстрирует, что регулируемая торговля между Афинами и Крымом имела беспрецедентный характер. По мнению немецкого ученого Хазебрука, «все так называемые торговые договоры, которые дошли до нас с доэллинистического периода, заключались не ради приобретения торговых преимуществ, а для бесперебойных поставок зерна и иных жизненно важных товаров, включая материалы, необходимые для обороны и кораблестроения»[302]. Гарантированные поставки зерна практически повсеместно обеспечивались благодаря торговым договорам, в которых, как правило, оговаривалось право на закупки товаров в определенном торговом порте (или торговых портах) при условии предоставления определенных льгот при транспортировке. Кроме того, в договора включались такие вопросы, как полное или частичное освобождение от уплаты пошлин; гарантии безопасности; приоритетные условия выгрузки товаров – то есть все аспекты торговли между Афинами и Боспорским царством[303].

Афинам удалось сохранить только частичный контроль над западной частью Черноморского пути. Согласно договору 387 г. до н. э., право закупать зерно в ряде оговоренных городов получил город Клазомены, расположенный на побережье Малой Азии[304]. Однако другим городам, ранее подчинявшимся Афинам, и в первую очередь Византию, время от времени приходилось доказывать свою независимость, захватывая корабли, груженные зерном. В таких случаях зерно либо конфисковывали, либо заставляли корабли платить пошлины. Так, например, в 378–376 гг. до н. э., во время войны между Спартой и Афинами, один из спартанских полководцев, «имея под своей командой флот, насчитывавший более 80 кораблей, господствовал на море, и ему удалось воспрепятствовать кораблям, идущим из Понта, проплыть в Афины»[305]. Один из первых шагов, предпринятых Филиппом Македонским, отцом Александра Македонского, была попытка взять под полный контроль поставки зерна в Афины. По словам Демосфена, царь Филипп, видя, что

мы более всех людей пользуемся хлебом привозным, и… желая овладеть подвозом хлеба, пошел во Фракию и стал требовать, чтобы византийцы, бывшие его союзниками, приняли участие в войне против вас[306].

Афинам становилось все труднее удерживать Византий в сфере своего влияния. Около 360 г. до н. э. афинянам пришлось с конвоем сопровождать корабли с зерном, поскольку Византий «в очередной раз» заставлял их заходить в византийский порт и там разгружаться[307]. В период между 362 и 338 гг. до н. э. зафиксированы случаи, когда афинские корабли с зерном были захвачены Византием, Калхедоном, Кизиком, Хиосом, Косом, Родосом и Македонией[308]. Спустя два года Александр унаследовал трон у своего отца. После того как начались его великие военные походы на восток, зерно, поставляемое из Черноморского региона, стало направляться на нужды его армий. Афинская торговля практически прекратилась. Едва ли простым совпадением является то, что в последующие годы Аттика переживала период самого сильного голода с Солоновых времен.

Организация торговли зерном между Афинами и Черноморским регионом стала возможной в большой степени благодаря политическому гению Перикла. Он в совершенстве владел принципами Realpolitik. Он исходил из того, что афинская политика должна ограничиваться достижимыми целями. Контроль над Черноморским торговым путем и соседними странами вполне соответствовал возможностям, имевшимся у афинского государства. Учитывая это, Перикл и стремился направить усилия Афин именно в этом направлении, а не расходовать их впустую на другие цели. Плутарх, описывая поход Перикла в регион Черного моря, глубоко анализирует его, делая поразительно тонкие наблюдения:

В других случаях Перикл не уступал стремлениям сограждан и не дал себя увлечь, когда они, гордые своим

Закладка:

Однако Перикл сдерживал такое стремление сограждан к предприятиям в чужих странах и старался отбить у них охоту вмешиваться не в свои дела. Он направлял силы государства главным образом на охрану и укрепление наличных владений, считая уже достаточно важным делом остановить рост могущества Спарты… Перикл правильно поступал, удерживая силы афинян в Элладе, как это доказали дальнейшие события[309].

Короче говоря, Перикл способствовал поставкам зерна из Черноморского региона, поскольку видел в этом альтернативу поставкам зерна из Египта и Сицилии, которым препятствовали Персия и Сиракузы соответственно. Еще за несколько лет до этого Афины предпринимали невероятные усилия для того, чтобы перехватить у Персии контроль над Египтом. Эти попытки оказались неудачными и чуть было не закончились катастрофой. Впоследствии Перикл препятствовал любым поползновениям еще раз выступить с атакой на Египет.

VI. Египет

Интерес Афин к Египту был обусловлен, по крайней мере частично, желанием пользоваться огромными запасами египетского зерна. Учитывая это, ливийский претендент на трон в Египте в 445 г. до н. э. отправил в подарок афинскому народу 40 000 медимнов пшеницы, надеясь тем самым обеспечить себе поддержку Афин[310]. Приблизительно через 20 лет египетский царь Амасис во время голода отправил в Афины большое количество ячменя в обмен на союз против Персии[311]. Этот подарок был осмеян Аристофаном, потому что афиняне получили ячмень, а не пшеницу. Безусловно, зерно было средством, с помощью которого можно было убедить Афины вмешаться в отношения между Египтом и Персией.

Трудно оценить, в каких объемах Афины в то время получали зерно из Египта, поскольку имеющиеся свидетельства недостаточно убедительны. По-видимому, между Грецией и Египтом существовал небольшой торговый поток в период с III тысячелетия до н. э. и приблизительно до X века до н. э., пока он не был окончательно разрушен потрясениями, вызванными распадом микенской цивилизации. Торговые пути из Египта, как сухопутные, так и морские, проходили вдоль сирийского или палестинского побережья, затем по Кипру, а оттуда – в Грецию[312]. В VII веке до н. э., после трехсотлетнего перерыва, торговля возобновилась. Не исключено, что это было связано с развитием мореходства, поскольку теперь из Египта можно было морем добраться прямо на Родос и Крит, а оттуда уже в греческие поселения в Малой Азии[313]. На этом этапе торговли ведущее положение занял Милет. Торговля осуществлялась исключительно через торговый порт Навкратис, который, по всей вероятности, был основан египетским царем Амасисом в VI веке до н. э. как греческая колония[314]. В этот ранний период Афины еще не упоминались в связи с Навкратисом. Хотя, по мнению большинства исследователей, зерно было одним из главных товаров, вывозимых из Навкратиса[315], в списке египетских товаров, предназначенных на вывоз в Грецию через этот порт в период с VII по VI век до н. э., зерно не упоминается[316]. С другой стороны, в египетских мифах, записанных Диодором (правда, надежным источником его считать нельзя), рассказывается о том, что некоторые древнегреческие цари были родом из Египта. В частности, один из них, по имени Эрехтей, «благодаря национальной связи с Египтом доставил оттуда в Афины большой запас зерна», когда там царил голод. «В ответ те, кто воспользовался этой помощью, сделали своего благодетеля царем»[317].

Хотя в V веке до н. э. фиксировались единичные случаи торговых операций, предполагающих обмен дарами, сложно установить, велась ли такая торговля на регулярной основе. Конечно, персидское завоевание Египта должно было бы послужить определенным толчком. Однако независимо от того, получали ли Афины пшеницу из Египта или нет – а если и получали, то в каком количестве, – контроль над торговлей они осуществлять, естественно, не могли. По-видимому, некоторое количество египетского зерна поступало и в Спарту, поскольку во время Пелопоннесской войны Афины атаковали принадлежащий Спарте остров Киферу на южной оконечности Лаконии, «служивший пристанищем для грузовых судов на пути из Египта и Ливии»[318]. В то же время имеются упоминания о том, что приблизительно в 408 г. до н. э. в Афины поступали товары из Египта. Андокиду удалось обойти запрет на поставку в Афины кипрского хлеба. Он сообщил афинянам, что «количество груженных хлебом кораблей, которые обираются пристать в Пирее, уже равно четырнадцати и что остальные корабли, отплывшие с Кипра, придут сюда все вместе немного попозже»[319]. Поскольку путь из Египта на Кипр вдоль морского побережья оставался популярным, может быть, даже более популярным, чем прямой морской путь[320], можно с полным на то основанием предполагать, что грузы отправлялись из Египта. Как следует из речи Андокида, в конце V века до н. э. увеличился размер поставок египетского зерна в Афины. Ростовцев отмечает, что «в конце V – начале IV века до н. э. в Навкратисе наблюдалось сильное влияние Афин», о чем свидетельствуют обнаруженные керамические изделия и монеты[321]. В середине IV века до н. э. афинянами был принят почетный декрет в честь гражданина Навкратиса по имени Феоген – «человека, искренне расположенного к афинскому народу, который изо всех сил стремится помочь любому, кто приходит к нему как по делам государственным, так и по личным»[322]. Можно предположить, что «государственные дела» включали и покупку зерна.

VII. Сиракузы

Третий важный источник зерна – остров Сицилия – находился вне сферы влияния Афин. Контроль над Сицилией был для Афин очень заманчивым. Чтобы представить себе, каким был размер сицилийского урожая зерна, достаточно вспомнить о предложении Гелона, сиракузского тирана, «снабжать продовольствием все эллинское войско до конца [Пелопоннесской] войны». Взамен он хотел стать верховным начальником либо греческого войска, либо греческого флота[323]. Хотя мы не располагаем достоверными сведениями о поставках в Грецию сицилийской пшеницы до V века до н. э., вряд ли можно сомневаться в том, что между Грецией и Сицилией на самом деле происходила активная торговля. Западные колонии могли платить за товары, ввозимые из континентальной Греции, только зерном[324]. Хотя мы не можем дать точную оценку объемов торговых операций, осуществлявшихся в V веке до н. э., можно утверждать, что торговля носила регулярный характер[325]. Главным покупателем был Пелопоннес.

Афины были отрезаны от доступа к этому источнику Коринфом, который располагался непосредственно на торговом пути. Благодаря его стратегическому положению, а также учитывая наличие у него колоний в Адриатическом море, Коринф играл ведущую роль в торговле

Закладка:

под предлогом старинной дружбы, а на самом деле – чтобы отрезать подвоз оттуда хлеба в Пелопоннес и чтобы выяснить одновременно, не удастся ли захватить Сицилию[329].

Это ставило под угрозу все продовольственные поставки на Пелопоннес, и в результате между Афинами и Спартой начался конфликт. Естественно, давление афинян на Коринфский перешеек воспринималось Спартой и ее союзниками как непосредственная опасность. Таким образом, Спарта и Коринф сплотились перед лицом общей угрозы. Пелопоннесская война явилась непосредственным результатом попыток Афин установить контроль над всеми поставками зерна, поступающими из западных регионов.

В этой главе мы сосредоточили внимание на торговле именно зерном по двум причинам: во-первых, эта торговля имела для Аттики огромное значение, и во-вторых, естественно, эта тема поднималась в огромном количестве исторических документов, имевших отношение к греческой торговле. Сегодня историки придерживаются единого мнения о том, что торговля зерном была важнейшим аспектом внешней политики Афин, определившим ход афинской истории. Хотя этот факт широко признается, историки экономики до сих пор не оценили в полной мере важнейшую роль этого фактора в развитии торговли зерном. Эта торговля была регулируемой, она осуществлялась через торговые порты и определялась договорами, непосредственно связанными с морской политикой. Никакие иные инструменты в данной ситуации и не могли применяться. Только такой вид торговли мог использоваться морской державой, поскольку он обеспечивал безопасность определенных морских путей и поставки жизненно необходимых товаров.

Глава 15. Развитие рыночной торговли

I. Администрируемая торговля

Если в чем-то мы можем быть совершенно уверены, так это в том, что торговля зерном в античные времена имела административно-регулируемый характер. Здесь мы сосредоточили внимание именно на этой разновидности торговли, поскольку в Аттике она играла крайне важную роль. Однако с не меньшей уверенностью можно утверждать, что и вся торговля в целом в этот период регулировалась. Приведем здесь очень яркую цитату из текста Старого Олигарха:

А если уж говорить о богатстве греков и варваров, то афиняне одни могут иметь его у себя. В самом деле, если какой-нибудь город богат корабельным лесом, куда он будет сбывать его, если не добьется на это согласия тех, кто господствует над морем? Что еще? Если какой-нибудь город богат железом, медью или льном, куда он будет сбывать, если не заручится согласием того, кто господствует над морем? А ведь из всего этого и создаются у меня корабли; от одного получается лес, от другого – железо, от третьего – медь, от четвертого – лен, а пятого – воск[330].

Иными словами, все товары, необходимые для нужд кораблестроения, – а именно от этих товаров зависело афинское государство, – являлись объектами строго контролируемой регулируемой торговли. Как и в случае с зерном, Афины сохраняли жесткую монополию на торговлю лесом, железом, бронзой, льном, воском и рядом других товаров. Ни одно государство, находившееся в зоне контроля Афин, не имело права закупать эти товары, не получив разрешения Афин. Такая политика Афин привела к появлению аналогичных указов, принимаемых государствами, которые находились вне сферы афинского контроля. Ведь, как добавляет Старый Олигарх, и соперники Афин позволяли возить товары, нужные для флота, только в те страны, которые находились под их контролем[331].

Афины в большой степени зависели от ввозимого корабельного леса. В первую очередь это было связано с тем, что к классическому периоду в Аттике, как, впрочем, и в других греческих регионах, почти не оставалось лесов. Основными источниками древесины были Македония, Фракия, частично Фессалия, а также северные регионы Малой Азии. О том, насколько важную роль играл фракийско-македонский импорт еще в конце VI века до н. э., можно судить по известной истории: персы пришли в негодование, когда Дарий подарил Гистеею, ионийскому тирану, землю во Фракии. Персидский военачальник Магабаз обратился к Дарию с упреком:

Царь! Что это ты сделал, разрешив этому дошлому и хитрому эллину построить город во Фракии? Там огромные корабельные леса и много [сосны] для вёсел, а также серебряные рудники[332].

Контроль над поставками леса приобрел особое значение во время Пелопоннесской войны. По словам Фукидида, падение Амфиполя, расположенного в устье реки Стримон, «сильно встревожило афинян, поскольку этот город был важен для них как источник снабжения корабельным лесом…»[333] Когда в ходе военной экспедиции спартанцы начали действовать вразрез с пожеланиями македонского правителя Пердикки, вступившего с ними во временный союз, тот заключил договор с Афинами. Согласно этому договору, Пердикка обязывался, помимо всего прочего, продавать древесину для изготовления лодочных весел только Афинам[334].

В 389 г. до н. э. греческие города Халкидики подписали аналогичный договор с македонским правителем Аминтой, в котором оговаривались условия экспорта смолы и древесины. Имеются также сведения о том, что некоторым частным лицам (возможно, действовавшим в официальном или полуофициальном статусе) формально предоставлялась возможность вырубать и вывозить лес без уплаты пошлины. На стеле, относящейся приблизительно к 350 г. до н. э., был выбит текст совместного договора между Афинами и расположенными на острове Кеа городами Иулис, Картая и Кориссия. Согласно этому договору, Афинам предоставлялась монополия на добываемый на острове сурик (красную охру), имевший крайне важное значение и как краситель, и как лекарственное средство. В соответствии с договоренностью, сурик мог поставляться только на афинских кораблях, причем транспортные издержки, оплачиваемые производителем, составляли 1 обол за 1 талант[335]. Похожие правила устанавливались и для торговли зерном. Вряд ли продажа других жизненно важных товаров, которые упоминаются в тексте Старого Олигарха, происходила иначе.

Остается еще один традиционный товар, игравший исключительно важную роль, – рабы. Рабы поставлялись только из внешних источников, причем больше всего ценились пленные, захваченные во время войн. Однако с начала V века до н. э. и вплоть до битвы при Мантинее в 223 г. до н. э. существовало правило, согласно которому продаваться могли только несвободные представители негреческой части населения. Таким образом, главным источником рабов были захваченные в плен варвары.

Вопрос о том, как

Закладка:

Разумеется, торговля шла не только товарами первой необходимости. Современные историки – впрочем, как и сами афиняне – любят порассуждать о поразительно широком наборе товаров, которые можно было приобрести в Афинах. Один из списков таких товаров, составленный на основе литературных свидетельств, включает мечи и чаши из Халкидик, бронзовые изделия из Коринфа, милетскую шерсть, аргивское оружие, чеснок из Мегары, дичь и птицу из Беотии, сыры и свинину из Сиракуз, изюм и инжир с Родоса, желуди и миндаль из Пафлагонии, кипрскую горчицу, кардамон из Милета, лук из Самофракии, майоран из Тенедоса, вино из Аттики, Хиоса, Книдуса и Тасоса, трубы из Этрурии, колесницы из Сицилии, роскошные стулья из Фессалии, клинии из Милета, ковры и подушки из Карфагена, благовония из Сирии, охотничьих собак из Эпира[338]. Судя по имеющимся у нас свидетельствам, все эти товары – или, как минимум, большинство из них – можно было приобрести в Афинах, об этом с гордостью сообщают Ксенофонт, Исократ и другие античные авторы. Каким бы впечатляющим ни был этот список, помимо продуктов питания он включает предметы роскоши и предметы искусства. Хотя сам факт их наличия в Афинах и вносил дополнительные краски и разнообразие в жизнь богачей, а также способствовал созданию космополитической атмосферы в городе, вряд ли объем поставок горчицы, или колесниц, или подушек был сколько-нибудь значимым. И здесь в тексте Старого Олигарха чувствуется определенный подтекст: с легкой усмешкой автор намекает, что торговля предметами роскоши была одним из дополнительных благ талассократии. Он полагает, что все эти товары только способствовали ослаблению морального духа афинян.

А если уж упоминать и о менее важном, то афиняне благодаря владычеству на море прежде всего завели у себя всякие способы угощения, по мере того как завязывали сношения тут с одними, там с другими. Таким образом, всякие вкусные вещи, какие только есть в Сицилии, в Италии, на Кипре, в Египте, в Лидии, есть в Понте, в Пелопоннесе или где-нибудь в другом месте, – все это собралось в одном месте благодаря владычеству над морем[339].

Итак, торговля предметами роскоши является интересным, но не самым важным побочным продуктом регулируемой торговли товарами первой необходимости. Такая торговля существовала в течение первых двух веков Римской империи. В соответствии с правилами имперской анноны, грузовым кораблям, перевозившим продовольствие, разрешалось использовать свободные грузовые отсеки под товары, предназначенные для частной торговли.

II. Появление рыночных элементов

История развития торговли зерном, описанная нами в главе 13, перенесла нас в последнюю четверть IV века до н. э. Почти в течение двух веков зерновая торговля регулировалась властями и имела нерыночный характер. Однако не вызывает никаких сомнений сам факт существования международной торговли зерном в восточных регионах Средиземноморья в последней четверти IV века до н. э., причем эта торговля продолжалась практически в неизменном виде вплоть до систематизации имперской анноны при императоре Августе. Уже в 324 г. до н. э. маршруты перевозки зерна по всему Восточному Средиземноморью менялись в зависимости от изменений относительных цен в той или иной местности. В регионе в целом наблюдалась тенденция к ценовому единообразию. Такая ситуация выглядит парадоксальной, однако это никак не ослабляет наши аргументы. Эта тенденция возникла вовсе не в результате эволюции организационной структуры торговли в Аттике – совсем наоборот. Столь высокая степень развития рыночной торговли в период классической Античности не была достижением Афин или других греческих государств – это был результат умелого планирования в Египте периода Птолемеев. Те, кто занимался этим планированием, адаптировали греческие рыночные методы к традиционным принципам перераспределения, существовавшим в хозяйственной системе фараонов.

Однако вместо того, чтобы вести совместную торговлю с Египтом, Афины и другие греческие города ополчились против него. В результате даже Клеомен из Навкратиса, благодаря организационному гению которого и стало возможным развитие рыночной системы, вплоть до наших дней остается очерненным и опозоренным. Такая горькая судьба редко кому доставалась в Античности.

Разумеется, Клеомен не создавал мировой рынок из вакуума. В течение IV века до н. э., когда Афины начали терять контроль над торговлей зерном, наблюдались определенные явления, предвосхитившие процесс рыночного развития. Так, например, Ксенофонт в своем сочинении, написанном после 385 г. до н. э., отмечает:

…купцы, по своей чрезвычайной любви к хлебу, как прослышат, что где-нибудь его очень много, так и едут туда за ним, переплывают и Эгейское, и Эвксинское, и Сицилийское море. Потом наберут его как можно больше и везут по морю, да еще на том судне, на котором сами едут. Когда им понадобятся деньги, они не выбрасывают хлеб зря и как попало, а, напротив, где, по слухам, цены на хлеб всего выше и где больше всего им дорожат, к тем везут его на продажу»[340].

На основе этого фрагмента текста можно предположить, что в IV веке до н. э. происходило развитие определенных рыночных элементов, однако вряд ли могла возникнуть система, обладающая всеми рыночными характеристиками. Тенденция к экономической «рациональности» еще только начинала зарождаться. Так, например, Ксенофонт делает акцент на том, каким образом можно раздобыть зерно: купцы устремлялись туда, где, по слухам, зерно было в избытке, а не туда, где цены были дешевле! На самом деле в это время еще отсутствуют какие-либо упоминания о цене в техническом смысле этого слова. Зато из текста Ксенофонта мы узнаем о новом веянии: купцы сами могут принимать решение о том, где им продавать зерно,

Закладка:

Однако независимо от обстоятельств любые попытки увязать движение зерна с движением относительных цен выглядят совершенно необоснованными. К сожалению, мы имеем весьма слабое представление о ценах, существовавших в тот период (впрочем, точно так же, как и о ценах в течение всего периода Античности и даже в период Нового времени, вплоть до наших дней). Мы обладаем настолько ограниченными сведениями, что лишены возможности построить какие бы то ни было индексы. Единственное, что в наших силах, – это произвести самые приблизительные сравнения колебаний цен. Каким бы парадоксальным это ни казалось, но именно нехватка информации по ряду вопросов дает нам мощный аргумент против существования какой-либо рыночной системы вне строго закрепленных границ полиса. Можно было бы ожидать, что рыночная организация торговли привела бы к установлению более или менее одинаковых цен и к большей регулярности их колебаний. Однако фактором, который осложняет использование данных о ценах для различных исследовательских целей, является отсутствие какой бы то ни было структуры ценообразования. По словам Жарде, авторитетного специалиста в этой области, «закономерно, что цены постоянно варьируются» – они изменяются и в пределах одной территории, и в течение разных месяцев одного года, и между разными годами, и, аналогично, между различными территориями[341]. Более того, эти изменения происходят беспорядочно – отсутствуют какие-либо паттерны для отдельных территорий за один и тот же период времени или для различных периодов времени применительно к одной или нескольким территориям. На самом деле изменения цен на зерно можно соотносить только с определенными политическими событиями, причем флуктуации цен происходят в зависимости от того, открыты или закрыты торговые пути[342]. К. Рицлер доказывает, что для Средиземноморского региона использование термина «мировые цены» или «мировой рынок» ничем не оправдано. Он полагает, что что мы можем говорить только о «мировой торговле»[343]. А. Жарде составил таблицу, которая на примере афинских цен на пшеницу дает представление о том, в какой степени менялись цены:[344]

393 г. до н. э. – 3 драхмы за медимн

Начало IV в. до н. э. – 6 драхм за медимн

340–330 гг. до н. э. – 9 драхм за медимн

Около 330 г. до н. э. – 5 драхм за медимн

330–329 гг. до н. э. – 5 драхм за медимн

329–328 гг. до н. э. – 6 драхм за медимн

329–328 гг.16 до н. э. – 10 драхм за медимн

Это весьма точные данные. Дополнительно они подтверждаются еще двумя фактами. Во-первых, более двух веков сохранялось неизменным соотношение цен между пшеницей и ячменем (2 к 1), независимо от вариативности соответствующих цен[345]. Во-вторых, во всем греческом мире существовала уверенность в том, что справедливой и правильной ценой на пшеницу является 5 драхм за медимн, при этом любая цена более 6 драхм за медимн считалась общественной катастрофой[346]. Поскольку, как правило, ячмень и пшеница потреблялись разными группами населения, а также выращивались в различных регионах, не может не вызывать удивления тот факт, что, не считая незначительных исключений, соотношение их цен стойко сохранялось как 2 к 1. У нас до сих пор нет полной информации о существовавшем тогда ценовом механизме, однако, учитывая неизменное постоянство ценового соотношения между пшеницей и ячменем, мы можем предположить, каким было соотношение между ячменем и серебром у шумеров и вавилонян. Но если посмотреть на это с другой стороны, то напрашивается следующий вывод: ценообразующий рынок никогда не мог бы создать эффект такого постоянства и неизменности, поскольку условия как производства, так и потребления этих двух видов зерновых были совершенно различными. Кроме того, то, что предпочтение отдавалось цене именно в 5 драхм, не следует увязывать с проявлением сентиментальности или с какими-то предрассудками. Скорее, это был эффективный нормативный принцип: даже в эллинистический период обнаруживалась ощутимая тенденция к сохранению такой цены. Такие стабильность и единообразие не должны нас удивлять. В действительности основная проблема более точно может быть сформулирована следующим образом: как мы можем объяснить реально происходившие флуктуации?

Возможно, в первую очередь нам нужно выяснить, к какому конкретно географическому месту относятся имеющиеся у нас данные о ценах. Когда, например, Жарде ссылается на цены на афинское зерно, имеет ли он в виду цены в самих Афинах, то есть на афинской агоре, или цены в торговом порту, или эмпории, в Пирее. Различие здесь состоит не просто в разнице между оптовой и розничной ценой, поскольку, как обнаруживается, розничная цена иногда была ниже оптовой. В наши дни такая ситуация, наверное, не вызвала бы удивления, поскольку мы привыкли (если не сказать, смирились) к тому, что существуют две системы цен: одна для внутренней торговли, а другая для внешней. Именно это институциональное разделение, а не просто различие между внутренней и внешней торговлей (и, соответственно, торговцами) и является главным вопросом в рассматриваемой проблеме.

Зерно, предназначавшееся для Афин в результате того, что Афины контролировали всю зерновую торговлю, не всегда поступало прямо туда. Товары, приобретенные в чужеземных странах, привозились в эмпорий, расположенный в афинском порту, в Пирее. Эмпорий был символично отделен от остального города – он был обнесен каменной стеной. Эта же стена являлась границей между эмпорием и собственно Пиреем, который юридически и институционально (но не административно) считался частью Афин. В действительности физическое расположение эмпория было реальной проблемой для греков. По мнению Аристотеля, его институциональное отделение от Афин должно было подкрепляться и географическим расположением. В его словах содержится скрытый упрек в адрес афинян за то, что те разместили рынок в границах самого города:

…во многих странах и городах существуют порты и гавани, которые прекрасно расположены по отношению к городу, не составляют с ним одно целое, но и не слишком далеко от него отстоят и над которыми город господствует благодаря своим стенам и иным такого же рода укреплениям. Ясно, что если из-за общения с гаванями получается какое-то благо, то это благо и остается для города; если же какой-нибудь вред, то его легко предупредить путем издания соответствующих законов, которые бы определяли и

Закладка:

Такое расположение эмпория – на восточной стороне гавани Канфары – если и создавало какие-то сложности для афинян, то незначительные. Самая серьезная проблема была связана с тем, что афинским рынком пользовались не только Афины, но и весь регион Эгейского моря. Это вызывало сильное недовольство Аристотеля, поскольку, как он считал, государство должно заниматься торговлей исключительно в собственных интересах, а не в интересах чужеземцев. Наличие такого эмпория было необходимо в связи с тем, что афинянам приходилось импортировать товары, которые они сами не производили, и экспортировать собственные излишки. Это считалось вполне законным. Однако, по мнению Аристотеля, люди, которые открывают свои рынки для всего мира, делают это ради собственной выгоды, а государство, которому не пристало участвовать в такого рода прибыльных предприятиях, не должно обзаводиться эмпорием. Однако не стоит забывать и о том, что эта прибыль состояла главным образом из доходов, полученных в результате импортных и экспортных операций, портовых пошлин и так далее – то есть здесь мы имеем дело с «фискальной политикой» в чистом виде. Разумеется, главная проблема заключалась в том, как можно было наладить юридический и административный контроль над эмпорием.

Внутри самого эмпория торговля осуществлялась на длинном пирсе, называемом деигма. Этот пирс начинался приблизительно от середины самого рынка и вдавался в гавань. Торговцы раскладывали на деигме образцы своих товаров. Здесь же за длинными столами сидели и менялы – трапезиты, – которые оценивали подлинность монет, меняли денежные средства, принимали депозиты в счет оплаты товаров и в целом во многом содействовали проведению торговых операций. Полиэн описывает вражескую атаку на Афины, во время которой нападающие высадились на деигме, собрали деньги со столов трапезитов и уплыли[348]. Ксенофонт изображает еще более драматичную сцену: атакующие высаживаются на берег, захватывают торговцев и владельцев судов и увозят их[349].

Помимо деигмы, где заключались торговые сделки, продажа товаров осуществлялась и в самой Аттике, а торговля с иноземцами шла за границей. На эмпории, на южной его оконечности, располагалась собственная агора. В имеющихся источниках нам не удалось обнаружить информации по поводу этой агоры, однако, безусловно, она существовала. Торговцы, которые совершали сделки на эмпории, могли покупать там для себя продукты, не заходя в сами Афины. Эта функция агоры на эмпории подтверждается еще и тем фактом, что с XVI по XVII век в африканских морских портах существовали аналогичные продуктовые рынки. Разумеется, на эмпории были и дома для приезжих, в которых путники могли провести ночь. Правда, многие из них предпочитали оставаться на борту корабля. Ксенофонт в своем труде «О доходах» предлагает превратить Пирей в огромный эмпорий. Он доказывает, насколько полезным было бы построить гостиницы и дома развлечений, так называемые диктерионы, поскольку это привлекало бы большее количество метеков и иноземцев. Таким образом, торговцам, которые временно пребывали на эмпории, не было бы нужды заходить в Афины. Метеки же находились на эмпории постоянно, и поэтому они были под юрисдикцией афинского права.

Еще одно важное обстоятельство серьезно повлияло на степень контроля Афин над эмпорием. Речь идет о том, что Афины, так же как и другие греческие города, преимущественно интересовали импортные операции. Афины ставили перед собой две цели: они хотели получать дешевое зерно и одновременно старались удерживать цены на низком уровне. Но самое главное заключалось в том, что зерно им было крайне необходимо. В эпоху Перикла между этими двумя целями не было никакого противоречия. «Если, например, у какого-то государства много леса для строительства кораблей, оно не сможет им торговать, не убедив в этой необходимости того, кто контролирует все морские пути». Любопытным является следующий факт: у нас имеются некоторые, пусть даже скудные и отрывочные свидетельства о ценах в IV веке до н. э., однако для V века до н. э. такая информация полностью отсутствует. Хотя у нас нет никаких доказательств, мы можем предположить, что в течение этого периода на эмпории существовали представленные выше ценовые соотношения. Поскольку зерном можно было торговать только в Афинах или Византии, установление сверхвысоких цен вряд ли было проблематичным. В области торговли зерном афинская империя действовала как монополист.

Однако после распада империи проблема приобрела другой оборот. Теперь Афины имели возможность контроля над поставками зерна из Боспора не благодаря непосредственному контролю над морскими торговыми путями, а только в результате того, что предоставляли финансовые преимущества тем государствам, которые, не без помощи афинской дипломатии, были готовы продавать зерно Афинам. Скорее всего, Афины, будучи крупной морской державой, смогли добиться таких уступок от монархов Черноморского региона. Однако если учесть многочисленные захваты судов, груженных зерном, то следует признать, что морская мощь Афин была далеко не абсолютной. Таким образом, освобождение от уплаты таможенных пошлин прибывавших в Афины торговцев было чисто номинальным, особенно если вспомнить, что и царь Боспорского царства Левкон предоставлял льготы, правда, более скромные, другим государствам, например Митилинам (приблизительно в 350 г. до н. э.)[350]. Если бы Афины попытались установить гораздо более низкие цены, чем другие города, то они столкнулись бы с тем, что могли бы вообще потерять поставки зерна – торговцы просто перестали бы к ним ездить[351].

В то же время высокие цены были бы равносильны общественной катастрофе, поскольку зерно занимало главное место в рационе населения. Вряд ли можно было проявить бо́льшую деликатность в этом вопросе, чем это сделали Афины. Однако не стоит считать это уникальной ситуацией. По сути, западные средневековые города, так же как и североамериканские колонии в XVII веке, в процессе внешней торговли также сталкивались с аналогичными проблемами.

Для преодоления этих сложностей использовались различные способы. Все они сводились к тому, чтобы разделить цены на эмпории и цены на агоре. Возможно, наиболее успешными и интересными были попытки, предпринятые в начале эллинистического периода. Насколько нам известно, в таком формате в Афинах они не предпринимались, однако их логика во многих отношениях соответствовала ситуации, сложившейся в Афинах. Город Лагина закупал весь необходимый объем зерна у частных торговцев и перепродавал его своим жителям по «справедливой цене» – 5 драхм за медимн. Для этой цели был учрежден возобновляемый фонд, который пополнялся благодаря пожертвованиям богатых жителей, исполнявших так называемую литургию[352]. Средства из этого фонда затем инвестировались таким образом, чтобы приносить годовой доход. Поэтому жители всегда были обеспечены дешевым зерном, довольны были и торговцы, поставлявшие зерно в Лагину. Об аналогичном положении дел в других греческих городах Малой Азии пишет Франкотт[353]. О схожих процедурах в других городах сообщает Тарн

Закладка:

Однако Афины не собирались отказываться от контроля над ценами. Афиняне предпринимали попытки, с одной стороны, оградить цены агоры от внешних флуктуаций и, с другой стороны, связать цены агоры с внешними ценами. Две трети зерна, прибывающего на эмпорий, должны были поставляться в город. Это было особым поручением, возложенным на 10 так называемых «надзирателей за эмпорием». В их общие обязанности входило наблюдение «за всеми мерами и весами», чтобы «торговцы употребляли их правильно»[355]. Закон, «воспрещающий кому бы то ни было в городе скупать хлеб в количестве более 50 формов», исключал привлечение посредников[356]. Таким образом удавалось избежать монополизации рынка. Кроме того, ситофилаки – должностные лица, надзиравшие за хлебным рынком, – удерживали цены на агоре на уровне, близком к уровню цен на эмпории:

Они наблюдают прежде всего за тем, чтобы на рынке зерновой хлеб продавался добросовестно; далее, чтобы мельники продавали ячменную муку в соответствии со стоимостью ячменя, а булочники – пшеничный хлеб в соответствии с ценой пшеницы, и притом, чтобы булки имели такой вес, какой они им укажут. Закон велит надзирателям устанавливать это[357].

Во времена Аристотеля для города назначались 20 ситофилаков, а для Пирея – 15. В более ранний период ситофилаков было по 5 – на агоре и на эмпории. Законы были настолько строгими, что в ряде случаев за их неисполнение ситофилаки приговаривались к смерти[358].

Имеющиеся у нас данные наводят на мысль о том, что в этот период на эмпории господствовали конкурентные цены. В речи Лисия, осуждающей розничных торговцев за их спекуляции, показано, что дефицит товаров провоцировал рост цен на агоре[359]. Этот факт подтверждается и в других источниках. В речи Демосфена, относящейся к более позднему периоду, описывается ситуация, когда Византий, Калидон и Кизик захватили корабли, груженные зерном. Это привело к большому дефициту зерна на эмпории и в результате вызвало резкое повышение цен[360]. Однако не следует преувеличивать значение этих комментариев. В более позднее время обнаружилось, что соотношение между объемом закупок и ценами резко меняется: если раньше по мере сокращения объема поставок цены неуклонно росли, то теперь наблюдалась обратная тенденция: цены резко падали. Такая тенденция установилась как раз в то время, когда полностью заработал механизм государственного контроля. До тех пор, пока цены эмпория колебались в пределах определенных границ, Афины могли увязывать цены агоры с ценами эмпория. Было бы самоубийственным отдать себя на милость внешних цен.

В условиях такого кризиса сложившаяся ситуация требовала большой осмотрительности. Возник вопрос: как афинянам обходиться с чужеземцами теперь, когда они стали им нужны, как никогда раньше? Современный человек с рациональным мышлением посчитает, что избранный афинянами способ был в чем-то нелогичным. Они решили не прибегать к силовым методам – это, впрочем, было невозможно. Они не стали играть на эгоистическом интересе торговцев, убеждая их, что в долгосрочной перспективе те смогут завоевать лояльность клиентов, вместо того чтобы получить краткосрочную выгоду. Наоборот, афиняне начали взывать к гордости торговцев, к их самолюбию, к желанию приобрести более высокий статус и положение. Афинские магистраты убеждали (или пытались убедить) торговцев продавать зерно по традиционной цене в 5 драхм за медимн, независимо от того, насколько высокой была цена на эмпории. В свою же очередь, говорили они, благодарный город выпустит указ в честь таких торговцев, возможно, окажет им те или иные почести или обнародует этот указ на эмпории в Византии. Так, например, на одном из судебных заседаний два чужеземца, пытающиеся вернуть морской заем, напомнили судьям, что несколько лет до этого они продали 10 000 медимнов зерна по цене 5 драхм за медимн, хотя рыночная цена тогда составляла 11 драхм[361]. Торговец по имени Гераклид из города Саламин на Кипре был удостоен почетного указа за то, что в 330–329 гг. до н. э. продал 3000 медимнов зерна по цене 5 драхм за медимн[362]. В этот же голодный период другие торговцы продали 10 000, 12 000 и 40 000 медимнов зерна соответственно тоже по цене 5 драхм[363].

Продавать зерно по «справедливой» цене уговаривали не только торговцев. Считалось, что самым серьезным даром Афинам от чужеземных государств была на самом деле продажа ими зерна по цене 5 драхм. Левкон, боспорский царь, передал Афинам большое количество таких даров. Можно предположить, что это произошло в период дефицита зерна. Однажды, в 356 г. до н. э., он проявил такую щедрость, что каким-то образом афинское казначейство, взяв на себя розничную продажу этого зерна, получило прибыль в 15 талантов[364]. Левкона восхваляли и превозносили за эти дары, и ему было предоставлено почетное гражданство Афин. Наверное, самый крупный подарок афиняне получили от города Кирена, который поставил в Афины 100 000 медимнов зерна в период между 330 и 326 гг. до н. э. Правда, по мнению Тода, это зерно было продано по рыночной цене и поэтому не могло считаться подарком[365]. Об аналогичных ситуациях свидетельствует афинский декрет, изданный в честь сыновей Левкона, Спартока и Перисада. Унаследовав престол, они немедленно уведомили Афины о своем намерении продолжить лояльную политику отца, но они также подняли вопрос о задолженности Афин перед Боспорским царством. По мнению Тода, это был государственный долг, а не долг частных лиц[366]. Этот долг вполне мог образоваться в результате государственных закупок зерна у Левкона.

Нам доподлинно неизвестно, какие посулы или меры воздействия использовались для того, чтобы уговорить торговцев продавать зерно по «справедливой» цене. Точно так же мы не до конца понимаем, какой была реакция афинских граждан на необходимость выполнять возложенные на них литургии. Однако сама технология, с помощью которой можно было влиять на зерновые цены, была, по сути, просто продолжением применения системы литургий к чужеземцам и метекам. Кроме того что торговцев уговаривали продавать зеро по более низким ценам, их еще вынуждали делать пожертвования в городскую казну, финансируя закупки зерна. Как можно предположить, затем зерно продавалось жителям по цене 5 драхм за медимн. Таким образом, те же два клиента Демосфена, продав зерно по 5 драхм за медимн при рыночной цене в 16 драхм, в другой раз пожертвовали городу 1 талант для покупки зерна. Гераклид, купец из Саламина, в 328–327 гг. до н. э. пожертвовал Афинам 3000 драхм.

Разумеется, в этом отношении Афины не были исключением. По утверждению Франкотта, аналогичная политика применялась и в таких городах, как Эфес, Илион, Париум, Астипалея, Орип и Приена[367]. В целом же, как отмечает Жарде, любую из афинских технологий по контролю над ценами и объемами поставок можно обнаружить в

Закладка:

Однако на протяжении IV века до н. э. эти технологии оказывались все менее эффективными. Возможно, это было связано с потерей традиционных торговых путей, которые ранее способствовали усилению мощи Македонии. Таким образом, в 328 г. до н. э. на исторической сцене впервые появилась новая фигура. Это был ситон, по своим функциям напоминавший тамкара. На самом деле это была коллегия ситонов, состоявшая из трех чиновников, которая назначалась для закупки зерна на средства государства в голодный период. Председателем этой коллегии был Демосфен. В этот фонд он тоже пожертвовал 1 талант. Зерно перепродавалось горожанам по цене 5 драхм за медимн[368].

Таким образом, эта политика позволяла увязывать цены агоры и эмпория до тех пор, пока на эмпории цены сохранялись в разумных пределах. Если же цены эмпория начинали повышаться до опасных показателей, то в любой момент можно было прекратить на них ориентироваться. Франкотт упорно настаивал на существовании четкого институционального различия между внутренними и внешними зерновыми рынками. Он был склонен полагать, что цены на агоре фактически фиксировались ситофилаками. Жарде, как кажется, тоже допускает существование аналогичного различия. Безусловно, что такого рода политика унаследовала определенные черты редистрибуции, проявлявшиеся в далеком прошлом Афин.

III. Появление рынка

Голод 330–326 гг. до н. э. способствовал тому, что в Афинах появились некоторые новые способы сохранения низких внутренних цен. Голодные годы стали поворотной точкой в истории торговли зерном – именно тогда начал функционировать первый восточный средиземноморский зерновой рынок. Ростовцев называет это событие началом «нового периода» в истории торговли зерном[369], однако даже он недооценивает его важность. Предположив, что рынок существовал и раньше, он рассуждает об этом событии в терминах концепции невмешательства государства в рыночные отношения (laissez-faire): «После Александра она [торговля зерном] стала свободной, раз и навсегда».

Сам факт наступления голода отчетливо обнаружил неадекватность существовавшей организации торговли зерном. Расцвет Македонии в период правления Александра свел на нет все притязания Афин на контроль над источниками и торговыми путями. Очевидно, что, хотя голод оказал сильное влияние на весь греческий мир, причиной его послужил не только неурожай в самой Греции. Как предполагает Ростовцев, в странах, производящих зерно, дефицита не наблюдалось. Главной проблемой была организация продаж.

На рынках имелось огромное количество зерна и в большинстве случаев имелось достаточно денег для его покупки. Проблема состояла в том, чтобы распределить и отрегулировать поставки зерна, а также стабилизировать цены. Афины, крупнейшая биржа зерна, не могли справиться с этой задачей, а афинским преемникам – Александрии, Родосу, Милету и Эфесу – требовалось время для того, чтобы разработать необходимые для этого способы[370].

Такую точку зрения поддержал и Жарде, который полагал, что голод не мог непрерывно продолжаться в течение пяти лет, а скорее то стихал, то возобновлялся с новой силой. При этом объемы поставок зерна варьировались год от года. Так, например, в указе 328 г. до н. э. говорится о голоде предшествующего года. Из этого следует, что в тот конкретный год поставки зерна были вполне достаточными[371]. На самом же деле главная и непосредственная причина состояла в том, что зерно, доставленное из Боспорского царства, целиком или частично было передано армии Александра[372]. Развитие новой враждебной силы означало конец не только контроля Афин над поставками зерна, но даже просто их влияния в этой сфере.

Потребность в полной реорганизации торговли зерном стала самоочевидной. Более того, перспективы были вполне обнадеживающими. Дело в том, что «новая сила» не походила на мощные державы прошлого. Александр Македонский был не просто завоевателем. Он смог предугадать объединение Востока и Запада, интеграцию всех частей своей империи. В плане его действий торговля играла далеко не последнюю роль. Если учесть размах, с которым планировался и строился названный в его честь новый город в Египте, то становится понятным, что по замыслу ее создателя Александрия должна была стать культурным и торговым центром всей западной половины империи.

Александр, который прекрасно разбирался в вопросах греческой политики и экономики, не мог не осознавать исключительную важность зерна для Греции: тот, кто осуществлял контроль над поставками зерна, контролировал жизнеобеспечение Греции в целом. Александрия располагалась в устье Нила, главной артерии сказочно богатого производителя зерна – Египта. Такое место для города было выбрано неслучайно. Зачем было начинать все с нуля, если уже существовали такие эмпории, как Пирей, Родос и Коринф? Учитывая это, главной целью Александра стала централизация торговли зерном. Ответственным и за создание централизованного рынка зерна, и за строительство Александрии был назначен один и тот же человек – Клеомен из Навкратиса. Однако было бы ошибкой считать, что Александрия была построена только в коммерческих целях. Гронинген убедительно доказал, что если бы единственной целью Александра была торговля, то в качестве главного центра торговли он, скорее, стал бы развивать Навкратис. По словам Гронингена, и выбор места для Александрии, и размах строительства самого города свидетельствуют о том, что Александр в первую очередь руководствовался политическими и стратегическими соображениями[373].

Большинство современных исследователей либо очерняли Клеомена из Навкратиса, либо предпочитали не замечать его. И это действительно одна из загадочных глав в классической историографии. Безусловно, Клеомен был одним из наиболее заметных и влиятельных людей периода Александра Македонского. В то же время недостаточное внимание к фигуре Клеомена объясняет тот факт, почему исследователи, как правило, не замечают, с какой решительностью Клеомен принялся за столь важное дело – организацию восточного средиземноморского зернового рынка. В действительности Клеомен играл главную роль и в строительстве Александрии, и в создании рынка зерна, что нашло отражение в немногих сохранившихся сообщениях его современников. В течение двух последних столетий историки, за исключением нескольких видных ученых, концентрировали свое внимание преимущественно на приписываемых Клеомену взяточничестве и вымогательстве. При этом в тени остаются все его успехи. Даже такие ученые, как Ростовцев, который признавал величие этой фигуры, с большим трудом находит для него оправдание. Такой образ Клеомена – человека с репутацией корыстолюбца и взяточника – не может считаться адекватным, поскольку не соответствует действительности. Если для исследователя имеет какой-то смысл историческая перспектива, то по сравнению с институциональными изменениями личностная мотивация и личные качества человека утрачивают свое значение. Ведь в конечном счете миф о вишневом дереве[374] уже давно перестал волновать историков, изучающих Американскую революцию.

Такое нелестное впечатление о Клеомене сложилось на основе двух главных свидетельств, которые были подкреплены несколькими не столь важными источниками. Согласно первому из них, во время большого голода 320 г. до н. э. он вел себя как настоящий взяточник и вымогатель. Второй документ – это письмо от Александра к Клеомену, на которое ссылается Арриан.

Закладка:

Первый эпизод так или иначе касается нашей главной проблемы – создания «мирового» рынка зерна, появление которого было спровоцировано начавшимся голодом. Поскольку создание рынка зерна считалось серьезной угрозой для независимости Афин, афинские авторы всячески пытались очернить Клеомена. Этот эпизод будет подробно рассмотрен ниже.

Второй документ, содержащий завуалированный упрек Александра и откровенное осуждение Аррианом, обычно представлялся наиболее убедительным доказательством недобросовестности Клеомена. Однако теперь это письмо считается подделкой. Наверное, Магаффи первым отметил, что это письмо не может быть подлинным. В нем Александр приказывает Клеомену воздвигнуть два храма в честь его друга Гефестиона – один в Александрии, и еще один – на острове Фарос, «там, где находится башня». Однако знаменитый фаросский маяк был построен только в период правления Птолемея II, как минимум спустя 40 лет после того, как, предположительно, было написано это письмо[376]. У. В. Тарн, известный как критик Клеомена, также считает, что это письмо не может быть подлинным. Он обосновывает это стилистическими особенностями. Тарн предполагает, что Арриан принял это письмо на веру, но все-таки испытывал некоторые сомнения и поэтому посчитал нужным сопроводить письмо довольно-таки специфическими комментариями[377]. Тарн отрицает подлинность письма на том основании, что, по его мнению, Александр никогда не простил бы Клеомена, если бы тот на самом деле был порочным человеком.

Очевидно, кто мог быть автором этой подделки. Имя Клеомена порочил сам Птолемей Сотер. Тем самым он пытался оправдать его убийство. После смерти Александра, когда началась борьба за власть, Египет был желанной наградой. Хотя управление над Египтом было отдано Птолемею, Пердикка настаивал, чтобы Клеомен оставался его доверенным лицом и тем самым мог контролировать действия Птолемея. Пердикка всеми силами пытался сохранить единство империи. Птолемей вскоре разорвал отношения с Пердиккой и вступил в союз с Антипатром. Затем он убил Клеомена, поскольку тот был в тесных отношениях с Пердиккой[378]. Историки Тарн, Беван и Магаффи придерживаются единого мнения о том, что Птолемей продолжал очернять Клеомена, поскольку тот имел не менее законные основания на престол, чем Птолемей.

Что же касается всего остального – то есть описанных в «Экономике» некоторых маловажных ситуаций, – то на этом не стоит подробно останавливаться. Мы склонны согласиться с утверждением Магаффи (одного из немногих последовательных защитников Клеомена), согласно которому ни одна из историй «не свидетельствует о том, что он угнетал бедных. Речь скорее идет о его противостоянии с финансистами и священнослужителями. Учитывая то, что нам о них известно, мы сто раз подумаем, прежде чем начать обвинять Клеомена на основании их жалоб»[379]. К этому можно добавить, что эти ситуации имеют параллели с другими историями, описанными в «Экономике»[380]. В связи с этим действия Клеомена представляются вполне типичными для того времени. Более того, его нападки на священнослужителей и местных правителей были одним из требований крайне эффективного и действенного плана Птолемея, который иначе не мог бы быть осуществлен, особенно учитывая тот факт, что во время завоевания священнослужители и номархи (местные правители) обладали достаточно большой степенью автономии.

Следовательно, мы, наверное, с полным на то основанием можем предположить, что бо́льшая часть заслуг за развитие экономической системы принадлежит Клеомену, а также Птолемею Сотеру, его убийце и преемнику. Однако, как правило, эти заслуги приписываются Птолемею II Филадельфу. Так, например, Ростовцев выступает против тенденции «недооценивать достижения» как Клеомена, так и Птолемея Сотера, хотя не отрицает, что Филадельф свои главные проблемы унаследовал от них[381]. Ульрих Уилкен настаивает на существовании «определенной связи между экономической политикой Птолемеев и Клеомена»[382]. Справедливость этого утверждения доказать невозможно, поскольку практически все документальные свидетельства относятся к периоду правления Филадельфа, однако не остается сомнений в том, что это действительно так. Клеомен был сатрапом Египта вплоть до смерти Александра Македонского[383] и, помимо этого, управлял финансами Ливии, Киренаики и Мармарики[384]. Кроме того, его усилиями был создан флот и набрана армия наемников, он произвел финансовую реорганизацию Египта, заново организовал торговлю зерном и занимался строительством Александрии.

Мы не имеем практически никакой детальной информации о том, как Клеомен управлял финансами – мы знаем только о его феноменальном успехе. Когда Птолемей Сотер взошел на египетский престол, сменив Клеомена, он обнаружил в казначействе сногсшибательное количество денег в сумме 8000 талантов[385]. Попутно заметим, что именно из-за этих огромных накоплений в казне у ученых сложилось ничем не оправданное предубеждение против Клеомена. Тарн, следуя давней традиции, обвиняет Клеомена в том, что тот якобы присвоил эту сумму:

Вина злейшего нарушителя (периода Александра), Клеомена, находит подтверждение и в более достоверных источниках… Благодаря своим правонарушениям он скопил 8000 талантов – фантастическую сумму для того времени, когда богатейший человек в Греции обладал, возможно, не более 160 талантами…[386]

Однако единственным упоминанием об этой сумме в древнегреческой литературе является категоричное заявление Диодора, который утверждает, что Птолемей, сменив Клеомена, обнаружил «в своей казне» 8000 талантов[387]. Конечно, спору нет: 8000 талантов – очень большая сумма. Однако это доказывает не «вину» Клеомена, а его эффективность в качестве финансиста и администратора, особенно если учесть, что у нас нет никаких свидетельств о том, что он угнетал население Египта. Насколько мы можем судить, Птолемей прекрасно осознавал популярность Клеомена у населения, поэтому, наверное, он не замедлил его убить и очернить его репутацию.

То, что Клеомену было поручено строительство Александрии, свидетельствует о его незаурядных способностях и служит подтверждением того, что Александр относился к нему с большим уважением. По мнению Псевдо-Каллисфена, Клеомен был главным советником Александра при основании города. Юстин называет его «человеком, который построил Александрию». В псевдо-аристотелевой «Экономике», во фрагменте, написанном, по-видимому, еще до того, как город получил свое название, сообщается, что «царь Александр поручил ему заселить город около Фароса, а торговый порт, находившийся прежде в Канобе, сделать там»[388]. Об особой роли Клеомена в создании Александрии говорится в книге «Роман об Александре» – собрании фольклорных преданий, записанных тремя или четырьмя веками позднее[389]. Основанию этого города Александр придавал огромное значение, о чем свидетельствует тот факт (или легенда?), что он сам составил план будущего города[390]. О роли, которую он уготовил для Александрии, мы узнаем из ответа оракулов, с которыми, согласно легенде,

Закладка:

О царь, начни строить этот город – ведь он станет великим и знаменитым, богатым доходами. Со всех концов земли будут стекаться сюда товары. Будет кормить он многие страны, а в своем пропитании ни от одной страны зависеть не будет. Все, что будет здесь произведено, оценит весь мир, и товар отсюда повезут в самые далекие уголки земли[391].

Превратиться в культурную и политическую столицу западной половины, а может быть, и всей империи, стать главным эмпорием Средиземноморья – вот такую судьбу планировал Александр для своего города в Египте. Но доверить столь ответственное дело можно было только человеку выдающихся способностей и безупречной репутации. Таким человеком был Клеомен, ближайший советник и доверенное лицо Александра, что демонстрирует последнее очень убедительное свидетельство. В выразительном описании последних минут жизни Александра Арриан – человек, который всячески чернил Клеомена, – сообщает, что Клеомен был одним из троих, кто просил богов о спасении жизни их императора, а еще четверо провели всю ночь в бдении у смертного одра Александра[392].

Эти семеро – все они были из числа приближенных к императору – были избраны, чтобы оставаться с ним до его последнего вздоха. Вряд ли можно найти более убедительное доказательство статуса Клеомена.

А теперь вернемся к нашей основной теме – создание «мирового» рынка зерна в восточной части Средиземноморья. Хотя по основной структуре это простая история, ее нужно склеивать из малюсеньких фрагментов запутанных и подчас туманных источников. Поэтому мы должны сразу отметить, что любая информация на эту тему носит самый предварительный и гипотетический характер. Таким образом, было бы полезным именно сейчас процитировать эти источники, прежде чем мы перейдем к анализу самих событий. Первые два источника – это фрагменты из «Экономики», книга II[393], а третий – это речь Демосфена «Против Дионисодора».

Когда хлеб в Египте стоил 10 драхм, Клеомен собрал земледельцев[394] и спросил их, по какой цене они готовы продавать ему свой товар. Когда те назвали ему более низкую цену, чем брали с купцов, он предложил продать ему хлеб по полной цене, по которой они обычно продают свой товар всем остальным покупателям. После того как Клеомен полностью получил оплаченный им хлеб, он стал продавать его по цене в 32 драхмы[395].

Александриец Клеомен, будучи сатрапом Египта, когда возник голод, в других местах сильный, в Египте умеренный, запретил вывоз хлеба. Так как номархи заявляли, что нельзя будет внести платежей из-за запрета вывозить хлеб, вывоз он разрешил, но обложил хлеб большой пошлиной, таким образом и ему удалось получать – если не <те же платежи от номархов, то от хлеба,> вывозимого в небольшом количестве, – большую пошлину, и у них [номархов] не было уже оснований для отговорок[396].

А были все эти люди, граждане судьи, – надо вам и об этом знать, – прислужниками и сообщниками Клеомена, наместника Египта, который со времени своего прихода к власти принес немало зла вашему городу, а еще больше – остальным эллинам, именно тем, что он, занимаясь перепродажей, вздувал цены на хлеб: и он сам, и его подручные. Одни из них посылали товары из Египта, другие везли их в морские порты, третьи, проживая здесь, сбывали доставленное; затем пребывающие тут слали письма ведущим дела за границей, сообщая об установившихся ценах на хлеб, с тем чтобы они, если у вас хлеб был в цене, везли его сюда, а если цены падали, то в какой-нибудь другой торговый порт… благодаря такому обмену письмами и взаимной поддержке цены на хлеб значительно возрастали. Так вот, когда они отправляли отсюда корабль, цены на хлеб оставались еще довольно высокими… А после этого… когда пришли корабли с Сицилии и цены на хлеб стали падать, а их корабль уже прибыл в Египет, Дионисодор тотчас посылает кого-то на Родос, чтобы известить своего сообщника Пармениска о здешних обстоятельствах, точно зная, что тот непременно приведет корабль на Родос… Получив посланное этим человеком письмо и узнав из него об установившихся здесь ценах, его напарник Пармениск выгружает хлеб на Родосе и там сбывает[397].

Эти два рассказа из «Экономики», книги II, нужно воспринимать как фрагмент одной истории[398]. В этой истории повествуется о том, как создавался рынок зерна в Египте, то есть рынок поставщика. Во фрагменте из речи Демосфена описывается, как в целом функционировал рынок зерна в Египте. Точная датировка историй из «Экономики» остается открытой. По мнению Рицлера, описываемые события происходили приблизительно между 330 и 328 гг. до н. э. Гронинген полагает, что это был период после 328 г. до н. э. Ростовцев датирует эти события 332–331 гг. до н. э.[399] В любом случае, они могли произойти в какой-то момент во время охватившего весь греческий мир большого голода, о котором говорилось выше. В тексте Псевдо-Демосфена описываются события, относящиеся к более позднему периоду. Тот факт, что в этой речи Клеомен называется «бывшим» правителем, позволяет датировать ее временем после 323 г. до н. э. – годом его смерти. Событие, о котором говорится в речи, произошло за год или два до самой речи[400]. Таким образом, сама речь свидетельствует о том, что рынок – это детище Клеомена – продолжал существовать и после его смерти.

Согласно тексту «Экономики», Египет хоть и испытывал голод, охвативший весь греческий мир, но страдал от него в гораздо меньшей степени. Цена на хлеб в 10 драхм, упоминаемая в одном из отрывков, была непомерно велика, что, наверное, было связано с голодом, о котором говорится в другом фрагменте текста. Сложности, возникающие при интерпретации этих событий, усиливают нашу неуверенность в том, насколько адекватно мы представляем себе внутреннюю экономическую организацию Египта этого периода. Мы не можем точно сказать, была ли цена в 10 драхм внутренней или внешней, оптовой или розничной. Разумеется, в этот период бо́льшая часть египетского населения питалась продуктами земледелия, которые либо выращивались на собственных участках земли, либо распределялись крупными хозяйствами. Хотя у нас нет никаких сведений о том, что в то время существовала масштабная торговля продуктами питания или что к тому времени уже появились местные торговцы[401], мы можем утверждать, что рынок все-таки существовал[402] и что городское население приобретало там продукты питания. В этот довольно-таки анархичный период государственные власти не обладали достаточной силой для того, чтобы поддерживать сколько-нибудь значимую структуру редистрибуции. Торговцы в основном были греками, сирийцами или финикийцами. Ростовцев отмечает, что во времена правления Филадельфа наблюдался рост класса розничных торговцев из местного населения. Это новшество стало

Закладка:

Относительный дефицит продуктов питания в Египте, который возник во времена большого голода в Греции, не мог не представлять угрозу для поставок товаров, предназначенных для внутренней торговли. Ведь греческие торговцы (возможно, скупавшие продукты у крупных землевладельцев), по-видимому, торговали на таких условиях, что экспортировать продукты питания становилось выгоднее, чем продавать их на местном рынке. В связи с этим Клеомен сперва ввел жесткое эмбарго на весь экспорт зерна, а затем захватил контроль над всеми поставками. Он собирал земледельцев и предлагал им высокую цену, даже если они были готовы на более низкую. Поскольку эти меры позволили устранить всех чужеземных перекупщиков, египетские земледельцы – это признает даже Тарн – чувствовали себя в полной безопасности и, наверное, получали большую выгоду.

Об этом в тексте ничего не говорится, но мы с полным основанием можем предположить, что Клеомен произвел полную реорганизацию системы внутреннего распределения, поставив ее под государственный контроль. Разумеется, династия Птолемеев сохранила государственную монополию на торговлю зерном и создала превосходную централизованную систему снабжения населения жизненно важными товарами, в рамках которой либо производилась непосредственная оплата, либо выдавались расписки для последующего получения товаров с государственных складов. Хотя при такой системе также использовались услуги частных розничных торговцев, эта организация снабжения, безусловно, следовала принципам, разработанным Клеоменом.

После реорганизации внутренней торговли Клеомен снова разрешил экспорт, но в рамках государственной монополии. Продавать хлеб можно было только по фиксированной цене в 32 драхмы, которая, безусловно, была крайне высокой. С учетом этого можно сделать еще один вывод: Клеомен существенно понизил внутреннюю цену на хлеб, субсидировав ее за счет прибыли от экспорта. Такая государственная монополия привела к появлению одной незначительной административной проблемы: губернаторы провинций, или номархи, жаловались, что отсутствие частной торговли на хлеб не позволяет им собирать налоги, что вменялось им в обязанность. Тогда Клеомен разрешил в ограниченных объемах вести частную торговлю, взимая налоги с участвовавших в ней торговцев. Благодаря этому ему удавалось получать большие налоговые отчисления за счет небольшого объема экспорта и одновременно лишать номархов повода для жалоб.

Мы можем только гадать, как долго цены на хлеб сохранялись на уровне 32 драхм. Безусловно, в тот период, к которому относится речь Псевдо-Демосфена, они были существенно ниже. На самом деле в речи нет никаких упоминаний по поводу цен – в ней только содержатся обвинения в адрес Клеомена в связи с тем, что тот поднял цены на хлеб на территории всей Греции. Поэтому мы с полным на то основанием можем предположить, что фиксированные цены держались только в течение короткого времени, до тех пор, пока Клеомен полностью не завершил работу по созданию системы организации экспорта.

Сама по себе эта система была проста и эффективна. Благодаря ей устанавливающий цены рынок оказался под строгим административным контролем. Участники были разделены на четыре основные категории: некоторые оставались в Египте, и им было вменено в обязанность отслеживать собственно экспорт зерна; другие сопровождали груз в плавании; третья группа располагалась на Родосе, который был в определенном смысле «штабом» экспортных операций; четвертая же категория размещалась в различных греческих портах, занимаясь получением товаров и поддерживая связь с торговыми представителями на Родосе, чтобы держать их в курсе ценовых изменений. Таким образом, зерно из Египта перевозилось на Родос, и находившиеся там представители постоянно получали информацию об актуальных ценах во всех греческих городах, которые закупали зерно у синдиката. Затем зерно переправлялось с Родоса в те города, где, по последним сообщениям, цены были самыми высокими, или же продавалось прямо на Родосе. При такой системе родосская цена, как правило, отражала средние цены в греческих городах, то есть становилась некоторого рода «мировой» рыночной ценой, а цены в других городах отличались от нее на величину транспортных издержек. Однако здесь необходимо отметить, что все это свидетельствует только о существовании некоторой тенденции, и ни о чем больше. Таким образом, в данной ситуации груз, направлявшийся в Пирей, продавался на Родосе в том случае, когда в Пирей поступало сицилийское зерно, и в результате цены на него резко падали.

Об успешности такой идеально спланированной рыночной организации можно судить по реакции со стороны Афин – настолько сильной и бурной, что это сыграло далеко не последнюю роль в негативном отношении к Клеомену, которое сохранялось не одно столетие. Так, например, Бёк называет его «печально известным вымогателем в области торговли зерном». Ничто не могло разозлить афинян сильнее, чем повышение цен на хлеб или сокращение поставок. Вот поэтому и последующие поколения продолжали относиться к Клеомену с той же неприязнью. Однако помимо эпизода с установлением цены на хлеб в размере 32 драхмы, обвинения в том, что Клеомен якобы способствовал повышению цен, выглядят наивными и некритичными. Обвинения по этому же поводу, высказанные в адрес Клеомена в речи Псевдо-Демосфена, нельзя воспринимать буквально, поскольку речь в целом свидетельствует об обратном.

…если бы на вашем рынке зерно было дорогим, они бы привозили его к вам, а если бы цены упали, то везли бы зерно в какой-то другой порт. Это была главная причина, по которой цена на зерно росла (выделено мной. – К. П.).

Поскольку цены отражали относительный избыток или относительный дефицит зерна, то перенаправление поставок из городов, где зерна было много, в города, где наблюдался его дефицит, могло привести к понижению средней цены по всей Греции. Конечно, там, где зерно было в избытке, низкие цены стали бы расти, но в то же время наблюдалась бы тенденция к снижению цен в регионах, испытывающих дефицит. Впервые сложилась такая ситуация, когда между ценами в разных греческих городах возникла устойчивая корреляция. В этом случае мы можем говорить об истинной рыночной цене для всего Средиземноморского региона. Поставки зерна регулировались соотношением цен. Наверное, для самих Афин это обернулось некоторым повышением цен, поскольку благодаря своему политическому влиянию ранее Афины получали значительно больше зерна, чем требовалось для полиса такого размера. Однако если говорить обо всей Греции, то это, конечно, было не так. По сравнению с предыдущими годами цены действительно поднялись, однако главной причиной было прекращение поставок зерна из Боспора. Если считать, что проблема с продовольственным снабжением в Греции была связана не столько с абсолютной нехваткой продуктов питания, сколько с неправильным их распределением – как, например, утверждает Ростовцев, – то эту проблему решала система Клеомена. Продуктовые товары теперь перемещались в соответствии с реальными потребностями того или другого города, а не как раньше – беспорядочно, благодаря политическому влиянию или военной силе.

И это является убедительным объяснением столь бурной реакции Афин. Тот факт, что при такой рыночной

Закладка:

Поставки осуществлялись с учетом корреляции цен и производились на основе административных решений, ориентированных на эти цены. Теперь они не являлись «автоматическим» ответом корыстолюбивых посредников на спрос в тех или иных городах. Ведущая роль в этой рыночной торговле принадлежала Египту, точно так же, как в предыдущем веке ведущая роль в торговле, контролируемой государством, принадлежала Афинам. В действительности степень рациональности торговли зерном, скорее всего, существенно зависела от масштабов административного контроля, что было главным образом обусловлено проблемами коммуникации. Никакая сила на свете не могла обеспечить «рационального» движения поставок, если отсутствовала информация о ценах, на основе которой можно было регулировать это движение. В условиях примитивного развития транспортной и коммуникационной систем такую информацию можно было получить только благодаря сложной организационной структуре. Иначе информация, на основе которой действовали продавцы, часто оказывалась бы устаревшей. В результате ситуация могла бы измениться еще до того, как продавец приступил к каким-то действиям. Из речи Псевдо-Демосфена мы узнаем, что система, разработанная Клеоменом, продолжала функционировать и после его смерти как минимум в течение нескольких лет. Птолемеи сохранили монополию на организованную Клеоменом торговлю зерном. По свидетельствам, в период правления Филадельфа[404] между Египтом и Боспорским царством установились теплые дипломатические отношения. Таким образом, мы можем с полным на то основанием предположить, что рыночная организация в той или иной форме существовала в течение следующего века.

Однако афиняне проявили свое недовольство не только на словах. То, в какой форме проявилась их бурная реакция, свидетельствует о природе самой проблемы. В 325–324 гг. до н. э., то есть не более чем через 5 лет после того, как начала функционировать система, созданная Клеоменом, Афины издали указ об основании колонии на Адриатике (ее точное местоположение до сих пор вызывает сомнения) «для того, чтобы ее население всегда имело собственный рынок и собственный источник зерна»[405]. В очередной раз, в последней отчаянной попытке Афины обратили взор на Запад, надеясь получать оттуда зерно. Упомянутый выше указ позволяет понять, почему возникла такая необходимость. Была создана флотилия для охраны поставок от этрусских пиратов. Таким образом, колонию должна была усилить созданная морская база. Чтобы ускорить реализацию декрета, было объявлено, что первые три триеры, корабли которых будут готовы к отплытию, получат награду: их ждали три золотых приза в размере 500, 300 и 200 драхм соответственно. Было объявлено, что с любого магистрата или горожанина, не исполнившего обязанности, возложенные на него этим указом, будет взиматься штраф в размере 1000 драхм, а затем эти деньги будут пожертвованы богине Афине. Афинский совет мог проголосовать за любые необходимые дополнения к этому указу, однако отменять какое-то из его положений было запрещено.

Трудно вообразить себе более яркое свидетельство того, насколько сильно разнились эти два способа обеспечения продовольствием. Естественно, сопротивление Афин было обречено на неудачу. Но неожиданно пришел удар, откуда не ждали. Сила, которая навсегда похоронила все афинские мечты о независимости и могуществе, пришла с Запада – а как раз на Запад Афины и возлагали свои надежды. Начало возрастать могущество Рима, и через несколько веков ему было суждено пошатнуть и новую рыночную организацию, и стремление Афин к административно регулируемой торговле. Рим обеспечивал себя продовольствием, поставив все источники продовольствия – Сицилию, Ливию, Египет, Крым и Малую Азию – под военный и политический контроль. Афинская мечта реализовалась в силе, которая хоть и в весьма усеченном виде, но смогла перенести эллинскую цивилизацию в современное время.

Глава 16. Деньги, банковское дело и финансы

Как известно, древние греки были первыми, кто начал вводить рыночные элементы в торговлю и денежные операции. Однако, по их представлениям, эти три элемента современной торговой триады по своей природе не являются родственными. Греки были знакомы с торговлей, в основном в форме дарообмена и регулируемой торговли, а также с использованием примитивных платежных средств и их эквивалентов. Грекам также были известны и специфические участники рынка, если можно так выразиться. Например, к ним заплывали пиратские корабли, которым оказывался радушный прием. Члены их команд беззастенчиво выдавали себя за чужеземцев, которые хотели совершить обмен дарами и выкладывали свой товар прямо перед царским дворцом. В таком случае они исполняли роль настоящих продавцов. Что же касается внутренней ситуации, то представляется, что задача местных рынков состояла в том, чтобы обеспечить продуктами бедняков. Однако упомянутые выше рыночные элементы были весьма разнородными. Ведь пока доминировали такие явления, как реципрокность и редистрибуция, торговля, деньги и рынки не могли сформироваться в единое целое. Действительно, деньги и рынки, даже если рассматривать их по отдельности, были еще практически неразличимыми.

I. Деньги

Вряд ли можно сказать, что у древних греков существовала концепция денег или концепция рынков. Скорее можно утверждать, что так же как и сама торговля, с которой греческая цивилизация была знакома гораздо лучше, эти понятия принадлежали к совершенно разным областям дискурса, а именно к категории обычаев (mores) и к категории инструментов (devices) соответственно. Что касается обычаев, то совместное владение и взаимность составляют саму суть общинных отношений. Применительно к вопросам экономики этика представляет собой всего лишь разумный способ обсуждения отношений реципрокности и редистрибуции. Однако инструмент неразрывно связан с нравами и обычаями, и поэтому, когда мы его используем, мы не просто размышляем над тем, ка́к что-то сделать, но мы реально это делаем. Разумеется, менталитет древних греков функционировал на обоих этих уровнях. Представление о том, что у них был якобы «этический» подход к экономике – это явное заблуждение. Было бы правильнее назвать такой подход антропологическим, поскольку их экономические представления строились на основе трезвого понимания обычаев, дополненного описанием способов и инструментов. Хотя они не пренебрегали появлявшимися новыми представлениями, удивительно, как мало они из них почерпнули.

Однако Геродот в V веке до н. э. и еще в большей степени Аристотель в IV веке до

Закладка:

В любом случае Геродоту было важно процитировать своего героя – царя царей, Кира Великого, царя Персии, – который допустил памятную оговорку относительно рыночных привычек его греческих оппонентов. Что же касается широкого использования золота, то Геродот рассказывает нам только о горе Тмолус, находящейся неподалеку от столицы, со склонов которой спускалась река, несущая золото. О том, что на рыночной площади в Сардах происходила мелкая торговля едой, он вообще не упоминает. Очевидно, термин kapelike говорил сам за себя. А что касается чеканки монет, о которой говорится в тексте, то на основе описания этого процесса мы могли бы с уверенностью предположить, что в качестве привычного средства обмена на рынках использовался золотой песок. Точно так же, например, на побережье Гвинеи в XVII веке его использовало племя вуду и даже в первой четверти XIX века – торговцы в Вест-Индии. Однако отчеканенные монеты – это совсем другое дело. Золотой песок и продовольственные рынки, связующим звеном которых выступает фигура женщины-торговки, часто сосуществовали. Но насколько нам известно, нигде и никогда наличие золотого песка не приводило к введению золотых монет. Наоборот, и племя вуду, и народ ашанти, и большая часть суданцев вплоть до 1870-х гг. не признавали использование монет, особенно если они были изготовлены из золота. В качестве платежного средства не использовалось и серебро, а чужеземные серебряные монеты переплавлялись и шли на украшения. На территории от Абиссинии до Нигера принимался только талер Марии Терезы. Там же, где на рынке в качестве платежного средства выступал золотой песок, как, например, в Юго-Западном Китае, Восточной Индии или на побережье Гвинеи, он так или иначе соотносился с использованием «денег» – каури, но никогда не с отчеканенными золотыми монетами. Зато Геродот увязывает добрачную проституцию молодых девушек с использованием на рынке золотого песка. В точности такой же комплекс моральных принципов наблюдался в Западном Судане в начале XIX века, и, если мы правильно трактуем книгу Наделя «Черная Византия», аналогичная ситуация существует даже в наши дни – в племени нуп, в Нигерии.

Описание Геродота мы представляем здесь целиком. В нем показано, как паттерн, сочетающий обычаи и инструменты раннего общества, все еще продолжал впитывать в себя отчетливые экономические элементы, такие как монеты и розничная торговля:

Природными достопримечательностями, как другие страны, Лидия совсем не обладает, кроме, быть может, золотого песка, приносимого [течением] реки Тмола. Есть, правда, в Лидии одно сооружение, далеко превосходящее величиной все другие (помимо построек египтян и вавилонян). Это – могильный памятник Алиатта, отца Креза. Его основание состоит из огромных каменных плит, остальная же часть памятника – земляной курган. Рыночные торговцы, ремесленники и девушки, «занимающиеся своим ремеслом на дому», соорудили этот памятник. На верху памятника помещены каменные плиты числом пять, существующие и поныне, с высеченными на них надписями, [гласящими], какая часть работы выполнена каждым из этих разрядов людей. При измерении оказалось, что большая часть работы произведена девушками. Молодые девушки у лидийцев все занимаются развратом, зарабатывая себе приданое. Делают же они это, пока не выйдут замуж, причем сами же выбирают себе мужа[406].

О золотом песке Тмола мы узнаем далее. Геродот пишет, что он течет прямо по рыночной площади в Сардах – колыбели мелкой торговли (kapelike). Сразу же после этого автор упоминает о двух новшествах: розничной торговле на рынках и чеканке монет из электрона (природной смеси золота и серебра). После этого перечисляются другие приемы и изобретения, прославившие лидийцев:

Нравы и обычаи лидийцев одинаковы с эллинскими, за исключением того, что лидийцы разрешают молодым девушкам заниматься развратом. Первыми из людей они, насколько мы знаем, стали чеканить и ввели в употребление золотую и серебряную монету и впервые занялись мелочной торговлей. Сами лидийцы утверждают, что и игры, которые ныне в ходу у них и у эллинов, – их изобретение. Лидийцы изобрели эти игры именно в то самое время, как говорят, когда выселились в Тирсению. О себе они рассказывают так: при царе Атисе, сыне Манеса, во всей Лидии наступил сильный голод [от недорода хлеба]. Сначала лидийцы терпеливо переносили нужду, а затем, когда голод начал все более и более усиливаться, они стали искать избавления, придумывая разные средства. Чтобы заглушить голод, они поступали так: один день все время занимались играми, чтобы не думать о пище, а на следующий день ели, прекращая игры[407].

В то время как одни лидийцы использовали такой инструмент, как отчеканенные монеты, в качестве платежного средства за продукты питания, покупаемые у розничных торговцев, другие занимались разработкой способов, которые могли бы стать для них альтернативой потреблению пищи. Никто, кроме эллинов, не мог похвастаться такой поразительной изобретательностью ума, которая, как предполагается в этом историческом анекдоте, была свойственна лидийцам. Кроме того, то, как Геродот выстраивает свою историю об изобретательности лидийцев, доказывает, что он не слишком хорошо разбирался в экономических вопросах.

Спустя век к похожей теме происхождения монет и мелкой торговли обратился Аристотель. Хотя он трактовал этот вопрос на философском уровне, при ближайшем рассмотрении мы обнаруживаем, что его подход все так же основывался на понятиях обычаев и инструментов. Пелопоннесская война разорила Аттику. В странах Восточного Средиземноморья все больше распространялся образ жизни метеков, и все больше людей выбирали себе профессию метека. Новые формы торговли предполагали, что человек на этом должен зарабатывать. И люди действительно зарабатывали на торговле. Все чаще торговцами становились выходцы из богатых и уважаемых семейств Аттики. В разных городах появились местные рынки, которые органично вливались в привычное окружение людей. И все же пока еще было очень мало свидетельств о том, что новый порядок вещей – хорошо знакомый нам сегодня, при котором рынок является универсальным средством для организации торговли и получения прибыли – признавался законным видом деятельности.

По этой причине в Аристотелевом анализе характера коммерческой торговли, ее происхождения и механизмов рынки еще не упоминаются[408]. По словам Аристотеля, торговля организовывалась в основном с

Закладка:

Деньги служат в качестве инструмента, с помощью которого подтверждается правильность количества обмениваемых товаров. Товары, обмениваемые по бартеру на основе эквивалентности, на самом деле оцениваются в зависимости от того, какую ценность тот или иной товар представляет для обменивающихся. При этом совершенно не важно, осуществляется ли этот обмен pari passu или нет. В каждом случае эквивалентом является товар, в единицах которого физически измеряется другой товар. Можно долго рассуждать о буквальной интерпретации фразы из Ветхого Завета «платить» за товар А «в единицах» товара В. При бартере одних продуктов первой необходимости на другие продукты первой необходимости – например, когда партию зерна, доставленную на корабле, меняют на бочки с маслом или вином, находящиеся «у ворот», – процедура обмена может быть следующей: подсчет объема зерна ведется корзинами, которые размещаются в хранилище «у ворот»; одновременно «из ворот» выносятся бочки с вином или маслом. Такая процедура позволяет сэкономить много времени и сил. Иначе пришлось бы измерять все количество продуктов, находящихся в трюмах кораблей или «у ворот». При этом нужно быть уверенным, что в любой момент партнеры могут остановить обмен, ничего не задолжав друг другу. Следовательно, монеты – это инструмент, который призван облегчить использование единиц в качестве эквивалента. Это становится правилом только в том случае, если можно выбрать подходящий эквивалент. Не может не поражать тот факт, что в рассуждениях Аристотеля отсутствует какое-либо упоминание об использовании монет на рынке в целом; об особой функции мелких монет на продовольственном рынке; об ограниченном хождении местных денег; о том, какую роль произвольная устная договоренность играла при установлении «курса» местных денежных единиц по отношению к деньгам, используемым при внешней торговле или в процессе каких-то иных рыночных операций.

Именно по этой причине работы Платона и Аристотеля обладают серьезным недостатком – авторам не удалось концептуально развить идеи о том, что сегодня мы называем элементами экономических явлений. В таком аспекте они эти элементы не рассматривали.

II. Чеканка монет

Фундаментальное различие в формах использования денег в Древней Греции шло по линии «местные деньги – иноземные деньги». Дихотомия проявлялась очень отчетливо. Мелкие серебряные монеты, а также бронзовые монеты, появившиеся после IV века до н. э., использовались в местной торговле или на агоре, а серебряные монеты более крупного достоинства, такие как статер, – во внешней торговле[409].

Однако различие состояло не только в размере монет. Естественно было бы предположить, что во внешней торговле использовались монеты более крупного номинала. Дело в том, что крупные монеты, используемые во внешней торговле, практически всегда оценивались по весу металла[410]. С монетами местной чеканки (nomisma epichorion) ситуация была прямо противоположной. Хотя стоимость мелкой монеты могла определяться количеством содержащегося с ней металла, это не было определяющим фактором. Стоимость монеты определялась властями того города, где она чеканилась.

…если на кусок металла ставился штамп, который обозначал, что этот металл был выпущен администрацией города в качестве драхмы, то считалось неважным, для каких торговых целей он был выпущен в этом городе, а также какова была ценность металла. А в некоторых местах одновременно чеканились монеты, покрытые слоем дорогого металла, и монеты, целиком изготовленные из драгоценного металла. Многие монеты демонстрируют, что чеканщики мало заботились о том, какого веса монеты они выпускали[411].

Бронзовые деньги обычно служили разменными монетами. Их начали использовать в Афинах около 400 г. до н. э., и они очень быстро распространились по всему греческому миру. Тот факт, что монеты с покрытием и настоящие монеты имели одновременное хождение, причем по одинаковой стоимости, является убедительным доказательством того, что монеты местной чеканки были, по сути, разменными монетами, стоимость которых устанавливалась городскими властями. Города, не имевшие запаса сырых металлов, часто чеканили свои монеты на старых монетах, которые использовались как заготовки. Старая чеканка уничтожалась путем нанесения новой или путем переплавки[412]. Греческие города Малой Азии даже не перечеканивали монеты, а просто делали на монете новый штамп и таким образом изменяли ее стоимость. В Византии такой метод использовался в течение долгого времени[413]. В отсутствие рынков закон Грешема перестает работать[414].

Еще больше мы узнаем из нескольких историй, рассказанных в «Экономике» Псевдо-Аристотеля, в книге II. В них повествуется о том, с какой легкостью вводились монеты новой чеканки, при этом старые выходили из употребления или менялись в цене. Такие истории происходили в совершенно разные периоды времени в разных странах. Первая рассказывает нам о важном эпизоде, связанном с историей монет афинской чеканки. Она подкрепляет предположение о том, что интригующая (но малоизвестная) история афинских монет помогает понять, какую роль играли ранняя аристократия и тираны. В «Экономике», книге II, рассказывается об изменениях в чеканке монет, которые были введены Гиппием, сыном Писистрата и его

Закладка:

…ту монету, которая ходила у афинян, объявил негодной и, установив стоимость ее, велел возвращать ему; а когда они были собраны для перечеканки, он выдал то же серебро[415].

Эта история имеет множество интерпретаций. По мнению Сельтмана, в тексте противопоставляется изъятие монет и их перевыпуск из того же серебра[416]. Этот случай, как он считает, имеет отношение к замене старых эвпатридовых монет на более новые, выпускаемые Писистратидами. В тексте недвусмысленно говорится о том, что вопрос их переоценки рассматривался на собрании, возможно на экклесии, и, похоже, был отклонен[417]. Как представляется, на самом деле старые монеты были изъяты из употребления с небольшим дисконтом, затем их расплавили и перечеканили, после чего выпустили по номинальной стоимости. Если это было именно так, то данный случай знаменует собой не что иное, как уничтожение финансового наследия полуфеодальной, если можно так сказать, анархии.

Железные монеты легко могли заменять монеты, изготовленные из драгоценных металлов. Это хорошо иллюстрирует история о событиях, происходивших в прибрежном городе Клазомены, в Малой Азии[418]. Город был не в состоянии заплатить войскам, состоявшим из наемных воинов, их жалованье в размере 20 талантов. Тогда эти деньги были предоставлены наемными командующими, которым потом город выплачивал процент, составлявший 4 таланта в год:

Так как они не могли сократить размеры основного капитала[419] нисколько и все время несли бесполезные расходы, они отчеканили железную монету, приравненную к серебру, в размере 20 талантов, затем, давая самым богатым в полисе, каждому соответственно богатству, взяли у них серебро в равном размере. Таким образом, и частные лица имели возможность покупать ежедневно необходимое, и полис рассчитался со своим долгом. После этого, разделяя каждый раз между ними из доходов те проценты, <которые> они выплачивали, они распределяли каждому пропорционально и принимали железные монеты[420].

Короче говоря, вместо того чтобы платить ежегодный процент в размере 4 талантов в год, не имея никаких перспектив его возместить[421], город решил сделать вынужденный заем у богатых горожан и, таким образом, смог погасить свою задолженность перед командующими. Главная идея литургии, которая получила название проэйсфора (proeisphora – букв. авансовый налог), состояла в том, чтобы превратить уплату налогов в почетную обязанность состоятельных людей. В данном случае это произошло достаточно безболезненно и не потребовало больших затрат благодаря хитроумной задумке: для заемщиков выпускались новые железные монеты пропорционально сумме, которую они одалживали государству, и по той же стоимости, что и заимствованные монеты. Таким образом, богатые заимодатели не терпели никакой потери доходов. Железные монеты изымались из употребления, скорее всего, через пятилетний период. Взамен выдавались деньги в таком размере, в котором ранее выплачивался процент командующим, то есть 4 таланта железных монет ежегодно заменялись традиционными серебряными монетами[422]. Принять точку Рицлера и Бёрнса, согласно которой железные монеты должны были бы обесцениваться, поскольку в результате запас денег в обращении увеличивался, означало бы принять многие факты на веру, без каких-либо доказательств. Если наемным командующим выплачивалось серебро – любое другое предположение было бы сомнительным, – то тогда и не должно было бы происходить увеличения запаса местных денег. В любом случае попытки доказать, что увеличение запаса денег в обращении неизбежно привело бы к обесценению их стоимости, представляют собой не соответствующие реалиям того времени утверждения о рыночной системе, в которой цены свободно колеблются в ответ на изменение спроса.

Нам же представляется[423], что железные монеты циркулировали по номиналу. Эту мысль подтверждают два аналогичных эпизода, один из которых ближе к нам, а второй отстоит дальше от наших дней. Более ранний случай связан с чеканкой монет при Дионисии Сиракузском и относится приблизительно к 400 г. до н. э.

Не имея достаточно серебра, он отчеканил монету из олова и, созвав народное собрание, много говорил в защиту этой отчеканенной монеты, а они вынесли решение, хотя и против своей воли, чтобы каждый, какую бы монету он ни получал, считал ее серебряной, а не оловянной[424].

Этот эпизод созвучен с историей, произошедшей в городе Клазомены. Вряд ли можно сомневаться в его достоверности[425]. Темой обсуждения на народном собрании, скорее всего, было соотношение номинальной стоимости монет этой чеканки и содержания в них металла. Согласно Поллуксу, номинальная стоимость этих монет в 4 раза превышала стоимость входившего в них металла[426].

О том, как в обращение вводились изготовленные на случай чрезвычайной ситуации суррогатные деньги, подробнее описано в истории об афинском стратеге Тимофее. Эта история относится к тому же периоду, что и клазоменский эпизод:

Афинянин Тимофей, ведя войну с олинфянами и испытывая недостаток в серебре, отчеканил медь и стал выдавать ее воинам. Когда воины стали возмущаться, он сказал им, что купцы и рыночные торговцы будут продавать все без всяких изменений. А купцам он объявил, что если кто-нибудь из них возьмет медь, то может на нее же покупать все и из местных товаров, и из захватываемой добычи. Ту медь, которая останется у них, они могут приносить к нему и получать серебро[427].

Вряд ли можно сомневаться в правдивости этой истории. Дальнейшие детали можно найти у Полиэна, который проводит явные параллели с «Экономикой» Псевдо-Аристотеля и повторяет изложенную в ней информацию. По его версии, Тимофей

…кипрский халк смешав с македонской монетой, отчеканил свой денежный знак, так что новые пятидрахмовые монеты имели серебра четвертую часть, остальное же – простая медь[428].

О хитроумной задумке Тимофея Полиэн повествует и по другому случаю, когда нехватка денег ощущалась в афинской армии. Тогда стратег уговорил торговцев принять то, что в переводе называется «его знаком» и «оттиском», используемым в качестве заменителя денег, и пообещал, что позднее они получат компенсацию настоящими деньгами[429]. Реглинг предположил, что это были глиняные осколки с личной печатью Тимофея. Таким образом, они использовались приблизительно так же, как и суррогатные деньги. Полиэн рассказывает еще об одном случае, на этот раз связанном с македонским полководцем Пердиккой, который

…испытывая затруднение в серебряных монетах в войне с халкидцами, отчеканил монеты из сплава олова и меди и ими стал расплачиваться с воинами. Купцы также принимали царские монеты; но, поскольку они не ценились за пределами Македонии, они брали взамен местные плоды[430].

В «Экономике» Псевдо-Аристотеля приводятся примеры перечеканки или нанесения новой печати на монетах. Когда Дионисий столкнулся с необходимостью рассчитаться со своими долгами перед горожанами, он приказал им сдать все монеты.

Когда серебро было принесено, он отчеканил его и выдал, приравняв одну драхму к двум; так он и прежний долг <вернул и то, что после> они принесли

Закладка:

Хотя на сохранившихся сиракузских монетах не обнаружено никаких следов перештамповки, которая удваивала бы номинал, этот фрагмент основывается на упоминаниях Поллукса об изменении стоимости сиракузского таланта с 24 драхм на 12 драхм, что, вероятнее всего, происходило во времена правления Дионисия[432]. С нашей стороны это всего лишь предположение. Однако Полиэн упоминает о том, что аналогичным способом пользовался и боспорский царь Левкон, который издал приказ сдать все монеты. Затем эти монеты были перечеканены по двойному номиналу. После этого Левкон выпустил в обращение монеты на ту же сумму, по которой они были сданы, а половину монет оставил себе[433].

Детали этих историй менее важны, чем общая картина, которую они представляют. Для современного человека все это выглядит невероятным – ведь в этих историях нет никаких упоминаний об обесценении денег, об инфляции – о том, что «хорошие» монеты выводились из обращения и заменялись на «плохие». И при этом нет даже никакого намека на противодействие или возмущения, которые могли бы возникнуть в связи с такими беззастенчивыми – по крайней мере, как показалось бы нам – махинациями. Дионисий, который мог бы считаться самым злостным нарушителем современной монетарной морали, в исторической перспективе оказался «трезвомыслящим и рассудительным тираном»[434], правление которого было «блестящим и самым плодотворным периодом сиракузской чеканки монет»[435]. Он был «решительным и изобретательным финансистом», политика которого спасла Сиракузы от разрушения Карфагеном[436].

Конечно, объясняется все это достаточно просто. Нерыночная интегрированная экономика этих сообществ поддерживалась и управлялась с помощью таких способов, как редистрибуция и реципрокность. Сложное взаимодействие различных социальных и территориальных структур создавало условия для успешного развития бизнеса, которые инициировались магистратами и позволяли им безболезненно управлять тем, что сегодня мы назвали бы крайне рискованными начинаниями.

III. Монеты для внутреннего и внешнего пользования

Не стоит переоценивать степень различия между местными монетами и монетами для иностранных расчетов, хотя этот фактор и играет исключительно важную роль для понимания использования денег в Греции в целом. Такая дихотомия не была свойственна исключительно Греции. Она находит отражение в самых разных источниках, включая Талмуд, а также в данных об относительно современных практиках, существующих на западноафриканском побережье. Уникальность греческого опыта состоит в том, что грекам удалось практически полностью преодолеть традиционные различия между локальными и внешними монетами. В то время как в Западной Африке продукты питания продавались за раковины каури, а не за золото, в Греции, и в частности в Афинах, ситуация была совершенно иной. Два типа монет – местные монеты и монеты, используемые для внешней торговли, – хотя и различались с институциональной точки зрения, были взаимозаменяемыми. Более того, эта взаимозаменяемость не ограничивалась только отношениями между внутренними и внешними монетами одного города. Взаимозаменяемыми были монеты для внешнего использования любых двух городов. Не исключено, что взаимозаменяемыми были и локальные монеты.

Одним из главных экономических достижений древних греков стало создание условий для обмена монет. Эта новая функция осуществлялась банкирами-трапезитами[437]. Профессия трапезита появилась в ответ на использование монет в более ранний период. Мелкие медные монеты появились не ранее 400 г. до н. э., примерно в это же время возникла и профессия трапезита. Насколько нам известно, как первые монеты, так и первые трапезиты появились в Афинах и с огромной скоростью начали распространяться по всему греческому миру. И монеты, и банкиры-менялы принадлежали к сфере общественной, а не частной жизни. Трапезиты превратили свое занятие в привычную и легкую процедуру. Они сидели за столами на агоре и запросто меняли крупные серебряные статеры или тетрадрахмы на мелкие медные оболы и на половины оболов. Или, усевшись за своими столами на дейгме, трапезиты, специализирующиеся на других операциях, запросто меняли афинские монеты на чужеземные, а чужеземные монеты – на афинские. Это позволило Ксенофонту утверждать, что все хотят торговать на Пирее, поскольку отсюда чужеземные купцы могут увозить домой деньги, а не только товары. Обмен денег являлся одной из услуг, предоставляемой администрацией торгового порта.

Конечно, первоначально в функции греческого банкира входила проверка подлинности и обмен монет. Слово трапеза означает «скамья». Сидя на такой скамье, трапезит занимался обменом денег. Аналогично, термин «банкир» ведет свое происхождение от итальянского слова, которое тоже обозначает «скамью», на которой сидели средневековые менялы. Хотя банкиры-трапезиты выполняли и другие функции, их главными занятиями оставались проверка монет на подлинность и их обмен. Эти функции в эллинистический период часто монополизировались государством. Остальные же банковские функции способствовали расширению сферы использования денег и их участию в процессе торговли. Однако здесь следует проявлять осторожность и не переоценивать степень важности трапезитов.

Наиболее полезная функция банкиров-трапезитов (особенно в беспокойный период ближе к середине IV в. до н. э.) состояла в том, что они выполняли роль депозитариев для денег, ценных вещей и драгоценностей, а также для юридических документов. Поскольку этот период отличался большой социальной напряженностью, хранение монет или драгоценностей в незащищенных греческих домах представляло определенную опасность. Поэтому все ценное часто отдавали на хранение банкирам. Однако клады с монетами, обнаруживаемые в наше время, часто находили и в частных домах.

Если трапезиту оставлялся депозит, то это делалось в основном в интересах сохранности, поэтому представляется маловероятным, чтобы при этом вкладчику выплачивались проценты. Если проценты кто-то и выплачивал, то только депозитор. Разумеется, депозиты не использовались банкирами, за исключением тех случаев, когда на это было получено разрешение владельца вклада. Тогда банкир выступал в роли агента этого собственника и от его имени выдавал кредиты. Депозит по-прежнему принадлежал его владельцу и не сливался с основными фондами трапезита. Даже когда трапезит менял монеты, он складывал их в мешок, а мешок запечатывал. Поэтому пользоваться этими деньгами он не мог. Нет сомнений в том, что банкиры-трапезиты занимались кредитованием, однако делали это либо по поручению владельца, либо используя собственные средства.

Конечно, банкиры не имели возможности регулярно предоставлять займы под обеспечение недвижимым имуществом, поскольку все они, практически без исключения, были или рабами, или вольноотпущенниками, или в лучшем случае чужестранцами – а собственностью владеть могли только граждане. Поскольку трапезиты не обладали статусом гражданина, они не имели права взыскания по долгам. Об этом свидетельствует история с банкиром Формионом, который арендовал банк у своего бывшего хозяина Пасиона. Пасион, бывший раб, которому благодарные Афины даровали статус гражданина, предоставил заем в 50 талантов под обеспечение недвижимостью. Из этой суммы 11 талантов были выданы из банковского фонда[438], а остальные деньги – из его собственных средств. Поскольку его бывший раб, Формион, не имел права взыскивать по долгам, Пасион продолжал сохранять ипотечные права на 11 талантов и после

Закладка:

Таким образом, когда банкир давал в долг, он не «создавал кредита», в отличие от современного банковского кредитования, для которого, наряду с такими кредитными инструментами, как векселя, главным механизмом является именно «создание кредита». Греческие банкиры-трапезиты либо давали в долг из личных средств, либо использовали для этого размещенные у них депозиты, на операции с которыми было получено разрешение. В последнем случае следовало зафиксировать, что в качестве кредита использовалась определенная часть денег из депозита, оставленного на хранение. Как правило, в долг давалась небольшая сумма. Нас не должен вводить в заблуждение размах операций, который осуществлял Пасион. Его случай был скорее исключением. Вряд ли кто-то из трапезитов мог сравняться с ним по масштабности деятельности. Кроме того, Пасион был еще и ростовщиком – он выдавал кредиты под заклад бронзовых сосудов и даже ссужал знатным горожанам покрывала, постельные принадлежности, серебряную посуду и кубки для приема чужеземных правителей[441]. Трудно судить о том, насколько важную роль играло банковское кредитование. Однако показательно, что в речах Демосфена не упоминается ни об одном случае выдачи банкирами морских кредитов, хотя именно такие кредиты были важнейшим видом кредитования[442].

Помимо проверки подлинности денег и их обмена, наиболее важная банковская функция состояла, по-видимому, в обеспечении платежей. Одной из причин, почему в античное время существовали только сделки in rem (вещные сделки), была невозможность обеспечить отложенные платежи – в строго функциональном смысле невозможность гарантировать, что деньги, которые должны быть переданы в ходе сделки, будут эквивалентны ранее оговоренной сумме. Можно было оставить определенную сумму денег у банкира и спустя некоторое время осуществить оплату в пользу третьей стороны. При этом не требовалось ни передачи денежных средств, как это происходит при оплате чеком, ни осуществления банком денежного перевода с помощью бухгалтерских операций – то есть жиро-перевода, игравшего важнейшую роль в торговой и финансовой сферах средневековой Европы.

В Греции – впрочем, как и в ранних европейских депозитных банках – получателю денег переводилось ровно такое же количество монет, какое было оставлено у банкира. В нашем распоряжении имеется информация только об одном полностью задокументированном случае. Купец из Гераклеи по имени Ликон, прежде чем покинуть Афины, уехав по делам, оставил в банке Пасиона 16 мин и 40 драхм. Он распорядился выплатить эти деньги своему компаньону Кефисиаду из Скируса, который в то время находился в отъезде. Ликон оставил эти деньги в присутствии двух граждан, которые должны были представить Кефисиада Пасиону. Пасион записал имя вкладчика денег, сумму оставленных денег и распоряжения по оплате, а также имена тех, кто должен был удостоверить личность получателя этих денег. По словам рассказчика, это была обычная процедура[443]. Спустя пять месяцев Кефисиад был представлен Пасиону и получил деньги. При такой операции кредит не создается и не увеличивается, и все же подобная сделка не могла не способствовать развитию механизма отсрочки платежа. Тот факт, что банкир осуществлял передачу денежных средств только в присутствии свидетелей, облегчал процедуру сделки, даже если оплата производилась без отсрочки, – с помощью такой процедуры сделка становилась публичной, и ее было удобно проводить[444].

Имеется описание еще одного эпизода с участием Пасиона. В этом случае речь идет о проведении платежа на большое расстояние. Одного юношу из Боспорского царства отец отправил в Афины, чтобы там он занялся торговлей и учебой. Юноша организовал схему получения денег из Боспорского царства, используя услуги банка Пасиона. Стратокл, купец, который направлялся в Боспорское царство, оставил юноше крупную сумму денег, взамен получив от него письмо, адресованное его отцу. В письме юноша просил отца, чтобы тот по прибытии Стратокла вернул ему эквивалентную сумму. Эта схема была возможной благодаря тому, что Пасион гарантировал выплату Стратоклу основной суммы и накопленных процентов по его возвращении в Афины в том случае, если бы отец этого юноши не выполнил своих обязательств[445]. Такая схема была выгодна и для купца – теперь он мог не подвергаться рискам, путешествуя с крупной суммой денег. Оставив деньги в Афинах, он получал эквивалентную сумму в конечном пункте своей поездки. Разумеется, это весьма примитивная схема, в рамках которой банкир просто выступал в роли гаранта. Это еще не кредитная трансакция. Кроме того, подобные операции не были широко распространены и осуществлялись лишь время от времени. Итак, когда отец этого юноши – первый министр Боспорского царства – отправил его на учебу в Афины, он снабдил его кораблями, груженными зерном, чтобы обеспечить деньгами по прибытии в Афины. Если бы тогда регулярно использовались векселя или аккредитивы, то трудно представить, чтобы кто-то стал прибегать к столь сложной схеме для оплаты обучения молодого человека! Аккредитив мало чем отличается от того способа оплаты, посредством которого, спустя несколько веков, Цицерон через своего друга Аттика финансировал обучение своего сына в Афинах.

В течение всего эллинистического периода банковские платежи и переводы продолжали оставаться операциями с монетами особого вида. В Египте времен Птолемеев, когда банковские операции, используемые греками, достигли своего апогея, еще не существовало денежных жиро-платежей. Зато в ходу были жиро-переводы зерна и других продуктов первой необходимости. Такие операции в очень широком масштабе проводились через государственные банки[446]. Вряд ли можно представить более убедительные доказательства того факта, что для эллинистического периода было характерно опережающее развитие административных методов по сравнению с весьма примитивным уровнем использования денежных средств.

Наверное, самым убедительным доказательством отсутствия какого-либо механизма кредитования, основанного на банковской системе, можно считать набор инструментов, которые государственные деятели более ранних периодов использовали для «пополнения казны». Книга II Псевдо-Аристотелевой «Экономики» в первую очередь представляла собой учебное пособие по государственному финансированию, а не просто сборник скандальных историй. Представленные в ней «рассказы» автор считает «небесполезными», поскольку он описывают «все те способы, к которым прибегали некоторые люди прошлых времен для приобретения денег»[447]. По оригинальности задумки эта книга не уступает работе Ксенофонта «О доходах». В этой работе Ксенофонт впервые сформулировал идею о том, что богатство может

Закладка:

Если бы в этот период банки играли ту или иную роль в системе кредитования, то наверняка при обсуждении финансовых мер в экстремальных ситуациях существовали бы какие-то упоминания о том, что государство получало займы у банкиров. Ведь в конечном счете муниципальные или государственные займы и закладывали основу для развития банковской системы начиная с конца средневекового периода. Однако среди 41 группы исторических анекдотов, содержащих более 60 различных историй, нет никаких упоминаний о том, что государство или правитель решали свои финансовые проблемы, одалживая деньги у банкиров. В реальности использовались замысловатые хитроумные схемы, которые убедительно свидетельствуют об отсутствии хоть сколько-нибудь развитой системы кредитования.

Здесь будет достаточно привести лишь несколько наиболее ярких примеров таких схем. Рассмотренные выше истории, связанные с чеканкой монет, демонстрируют, что используемые в них методы полностью или частично окупались. Такие схемы дополнялись множеством других приемов. Так, например, нередко какую-то одну группу горожан или население в целом вынуждали предоставить государству кредит. Процент по таким кредитам обычно выплачивало государство. Так, например, клазоменцы, «находясь в бедственном положении с хлебом и не имея достаточно денег, вынесли решение, чтобы те частные лица, у кого есть оливковое масло, дали его в ссуду полису под проценты… Когда ссуда была дана, они, наняв суда, послали их в торговые порты; оттуда к ним пришел хлеб, а залогом послужила стоимость оливкового масла»[449].

Аналогичным способом, то есть благодаря принудительному натуральному займу, город Гераклея собрал средства, необходимые для ведения войны. Гераклейцы, отправляя против боспорских правителей 40 кораблей, но не имея достаточно денег, «скупили у торговцев весь хлеб, оливковое масло, вино и прочее продовольствие, перенеся срок, в который они должны были уплатить им». Очевидно, что для торговцев это был принудительный заем. Однако они против этого и не особо возражали, поскольку им «было удобно не торговать в розницу, а продать свой товар оптом». Тогда, «выдав жалованье за два месяца…», а не за весь период плавания, гераклейцы

отправили вместе с кораблями это продовольствие на транспортных судах и назначили человека, ведающего распределением, на каждый корабль. А когда они прибыли на неприятельскую территорию, воины стали все покупать у них. Таким образом, собрав сначала деньги, стратеги затем выдавали жалованье, и получилось так, что выдавались одни и те же деньги, пока они не вернулись домой[450].

Из этого следует, что воинам заплатили жалованье из тех же средств, которыми они оплачивали свое продовольствие. Такой круговой процесс повторялся на протяжении всей военной кампании.

Город Эфес, сильно обедневший, возможно, в связи с большими расходами на восстановление храма Артемиды, издал закон, направленный на ограничение роскоши. Согласно этому закону, женщинам запрещалось носить золотые украшения и предписывалось «все имевшиеся у них в данное время отдать взаймы полису». По распоряжению городских властей на храмовых колоннах были написаны имена тех горожан, которые пожертвовали городу установленную сумму денег[451]. Около 399 г. до н. э. Дионисий Сиракузский собрал деньги, прибегнув к аналогичному способу. Сначала он велел снести все украшения женщин в храм богини Деметры, «чтобы не было никакой причины для гнева со стороны богини». Спустя некоторое время, когда в храме скопилось достаточно золота, он разрешил женщинам носить золотые украшения, если они пожертвуют «в храм какую-то установленную сумму»[452]. Такие законы, направленные против роскоши, в течение всего античного периода повсеместно использовались в качестве финансовой меры, о чем свидетельствует история о золотом тельце из библейской книги «Исход». Аналогичные способы сбора денег использовались и в Риме, о чем мы узнаем из трудов Ливия и Страбона. Конечно, одалживание драгоценностей из храмовых сокровищниц было самым древним и самым обычным способом решать назревшие финансовые проблемы. Наиболее известным примером является использование властями Аттики сокровищ из храма Афины.

Еще одна интересная история произошла где-то между 361 и 348 гг. до н. э. Она свидетельствует о том, что иногда для осуществления принудительного займа использовались и рыночные элементы. Город Менде вел войну с олинфянами и сильно нуждался в деньгах. Тогда мендянам было приказано продать для полиса всех своих рабов, «оставив себе по одному женского пола и мужского пола»[453]. Не исключено, что рабы передавались непосредственно городу, и город уже сам организовывал их продажу. Так или иначе, это не столь важно для понимания сути этой истории. В любом случае подобная схема получения денег могла быть успешной только при условии существования достаточно хорошо организованного рынка рабов.

На самом деле только в нескольких из историй, приведенных в псевдо-аристотелевой «Экономике», книге II, рассказывается о том, каким образом для решения финансовых проблем могли использоваться рыночные институты. Исходя из этого, есть соблазн сделать следующий вывод: одна из основных причин, почему греки, обеспечивая свои города продуктами питания, не могли рассчитывать на еще недостаточно развитые рынки, состояла в том, что агора в любой момент могла быть легко трансформирована в перераспределительный механизм.

Однажды, когда Византий оказался «в бедственном положении с хлебом» и испытывал «нужду в деньгах», византийцы захватили корабли с зерном, шедшие с Понта, и, силой удерживая купцов, заставили их продать зерно своим жителям в розничных объемах. Когда прошло некоторое время и торговцы стали возмущаться в связи с задержанием, город на 10 % повысил цены на зерно, тем самым компенсировав торговцам их убытки[454]. Это было что-то новое – и не потому, что были захвачены корабли, груженные зерном – такое случалось достаточно часто. Новым было то, что торговцев удерживали силой. В обычной ситуации город выкупил бы захваченный груз по фиксированной цене. Однако средств было недостаточно, в связи с чем зерно покупали мелкими партиями и рассчитывались с торговцами по частям, по мере того как появлялись деньги.

В конце V века до н. э. лампсакцы, ожидая нападения на город, подняли цены на агоре на 50 %, в результате чего полис получал разницу между новой и старой ценой. Рыночным торговцам было приказано «продавать медимн ячменя, стоивший 4 драхмы, за 6 драхм, 35 хусов оливкового масла, стоивших 3 драхмы, – за 4 драхмы и 3 обола, вино и все прочее – в такой же пропорции. Таким образом, прежнюю стоимость получал частный торговец, а дополнительную – полис, <на чем> приобрел много денег»[455]. Несколько позже аналогичное предложение рассматривали и афиняне. Известный

Закладка:

Геллеспонтский город Селимбрия на целое поколение опередил Клеомена, установившего монополию на экспорт зерна. Поскольку в городе имелись большие запасы хлеба, жителям было приказано передать полису по установленной цене все излишки, превышающие годовой запас. Затем хлеб экспортировался по фиксированной цене, что принесло полису большой доход[457].

Можно предположить, что в течение IV века до н. э. финансовые потребности все чаще стали удовлетворяться посредством использования рыночных механизмов. Так, например, афинский полководец Тимофей во время осады Самоса в 366–655 гг. до н. э. «приобрел много денег для жалованья воинам» благодаря тому, что «продавал плоды и то, что было на полях <Самоса>, самим самосцам»[458]. Похоже, что такой изощренный способ пополнения казны вызывает восхищение у автора «Экономики» (II). В конечном счете, возможно, что Тимофею просто пришлось создать для этого рынок.

В «Экономике» (II) также рассказывается несколько похожих историй, относящихся к мирной жизни. Так, например, когда тиран Наксоса Лигдамид обнаружил, что имущество приговоренных к изгнанию можно продать только по очень низкой цене, он продал все имущество самим изгнанникам[459]. Эта история напоминает комментарии Геродота, который писал, что афиняне отказывались покупать имущество Писистратидов, когда тех изгнали из Афин, поскольку опасались, что Писистратиды когда-нибудь вернутся и отомстят им. Когда сиракузскому тирану Дионисию понадобились деньги, он потребовал, чтобы их ему дали граждане. Получив отказ, он, «выставив свои вещи, стал продавать их, как бы делая это, несомненно, из-за затруднительного положения. Когда сиракузяне покупали их, он записывал, что каждый из них покупал. А после того как они уплатили всю стоимость, он приказал, чтобы каждый вернул ту вещь, которую купил»[460]. Это была такая же схема, как у Лигдамида, только примененная в обратном порядке. Антимен, правая рука Александра Македонского, осуществлявший контроль над дорогами Вавилона, трансформировал редистрибутивную структуру государства в рыночный механизм. По закону страны сатрапам приказывалось пополнять хранилища, расположенные вдоль царских дорог, а «когда проходило войско или другое большое количество людей без царя, он, послав кого-нибудь от себя, продавал то, что находилось в хранилищах»[461]. В этом проявилось интересное сочетание рыночных механизмов, характерных для Родоса, и восточных редистрибутивных методов. В этом же веке, но несколько раньше афинский полководец Ификрат перенес афинские идеи во Фракию. Женившись на дочери фракийского царя Котиса, Ификрат способствовал укреплению власти Котиса в начале его правления. Из «Экономики» (II) мы узнаем, как он помог Котису достать денег:

Он посоветовал ему предписать своим подвластным людям каждому засеять для него земли с расчетом получить по 3 медимна. Когда это было сделано, собрано было большое количество хлеба. Таким образом, свезя в торговые порты, он продал его и приобрел много денег[462].

И в этом случае мы видим одновременное существование и редистрибутивных, и рыночных элементов. Возможно, главное новшество состояло в том, что фракийский царь сам предпочел организовать продажу хлеба, не рассчитывая на безынициативную торговлю греческих и финикийских торговцев.

Глава 17. «Капитализм» в античном мире

Экономическая жизнь в древности достигла наивысшего расцвета в эпоху эллинизма на Восточном Средиземноморье, а в период Римской империи – на Западном. Традиционно началом эллинистического периода считается завоевание Азии Александром Македонским приблизительно в 332 г. до н. э., а расцвет Римской империи приходится на первые два века новой эры. Эти пять веков и являются наивысшим периодом развития античного «капитализма». Однако это время было также и наивысшей точкой некапиталистической экономической деятельности. Если рассматривать этот вопрос с точки зрения форм интеграции, то необходимо отметить, что на протяжении всего античного периода такие формы, как обмен и редистрибуция, достигнув максимально высокого уровня развития, поочередно занимали доминирующее положение то в одном, то в другом регионе.

В Восточном Средиземноморье торговля развивалась преимущественно в юго-восточном направлении. Основными торговыми центрами были Александрия, Антиохия и Селевкия, в то время как Родос и, позднее, Делос представляли собой крупнейшие порты морской торговли. Аттика к этому времени уже находилась в стороне от главных морских путей, в связи с чем Пирей утратил свое значение.

Внешняя торговля – и особенно торговля зерном, рабами и предметами роскоши – осуществлялась в беспрецедентном масштабе, чему способствовал всплеск банковской активности, главным образом на Родосе и Делосе. В это же время в Египте времен династии Птолемеев при греко-македонском управлении была создана полномасштабная система безрыночной планово-централизованной экономики, которой нигде и никогда ранее не существовало. Как считали современники, Египет времен Птолемеев был страной, обладавшей сказочными богатствами. У людей складывалось впечатление, что по цивилизационному развитию Египет практически во всем превосходил любую существовавшую тогда страну. На этот факт следует обратить особое внимание – он позволяет понять, благодаря чему Египту в этот период удалось обрести столь высокий престиж в самых разных сферах жизни, включая бизнес. Для сравнения можно было бы оценить вклад греков в развитие мировой экономики. Отметим, что им без посторонней помощи удалось создать два типа экономики – экономику, основанную на механизмах рынка и обмена, и экономику, функционирующую на основе планирования и перераспределения. Обе эти экономики к эпохе эллинизма уже достигли точки своего наивысшего развития. Они также оказали сильное влияние на развитие экономики Римской империи. Римляне прежде всего восприняли стиль греческой торговли и греческую традицию использования на местных рынках чеканных монет. Кроме того, римляне унаследовали стиль ведения банковских операций и бухгалтерии в том виде, как это практиковалось греками в Южной Италии. Позднее при реорганизации администрирования и управления финансами Римская империя во многом заимствовала птолемеевские методы усовершенствованного перераспределения, основанные на хранении и учете «в натуральном выражении».

В то же время в эллинизме наглядно обнаруживалось сочетание планирования и рыночного механизма, что приводило в полное недоумение современных сторонников рынка. Клеомен из Навкратиса не только организовал монополию египетского зернового экспорта и, по всей вероятности, внутреннюю государственную монополию на торговлю зерном, но и создал «мировой» хлебный рынок, являвшийся наиболее важным рыночным институтом Древнего мира. Кто еще, как не самый главный поставщик зерна, мог иметь в своем распоряжении средства для достижения столь значимой задачи? Каким образом можно было реализовать эту задачу, если не благодаря дальновидным и настойчиво проводимым попыткам создать с помощью государства мировые информационные агентства и организовать службу доставки? К тому времени как частными торговцами впервые был обнародован список Ллойда, Кромвель уже принял Навигационный акт, и британский флот приобрел контроль над семью морями.

В Восточном Средиземноморье продолжало

Закладка:

Как бы то ни было, торговля и рыночные механизмы древнего Запада так и не смогли достичь уровня Востока. В целом история Рима свидетельствует о том, что к концу существования республики наблюдалось бурное развитие спекулятивного бизнеса и, по-видимому, был достигнут высокий уровень развития технологий обмена. Затем последовал общий откат к редистрибуции и натуральной экономике. Эти процессы сопровождались крахом рыночной системы.

Здесь мы сталкиваемся с наиболее серьезной проблемой, возникающей при изучении античного мира. Эта проблема состоит в выяснении того, какие факторы привели к упадку Римской империи. По мнению Ростовцева, это то же самое, что выявить характерные черты античного капитализма. Он полагает, что в эпоху эллинизма и на протяжении первого периода существования империи античный капитализм мог перерасти в современный промышленный капитализм, когда распад империи привел экономику к катастрофе. Из этого следует, что античный капитализм по своему характеру мало чем отличался от современного капитализма, а также то, что упадок Римской империи и стал тем фактором, который прервал экономическое развитие. Ростовцев утверждает, что истинная причина упадка, а следовательно, и рецессии капитализма, была причиной общего порядка, которая не соотносится с каким-то одним фактором. Кроме того, если бы нужно было выявить единственную причину, то это было бы избыточное планирование, которое в сочетании с бюрократизмом и масштабными ограничениями ослабило как империю, так и зарождающийся капитализм[463].

В отличие от Ростовцева, Макс Вебер настаивал на том, что капитализм в Греции и Риме по своему характеру значительно отличался от современного капитализма, поскольку в его основе «в первую очередь» лежала политика, а не экономика. Именно по этой причине политическая реформа в условиях империи – установление мира и рациональное государственное управление – привела к гибели этого, по сути, непроизводственного типа капитализма, основанного на военных добычах, труде рабов и частном использовании таких государственных функций, как сбор налогов или организация общественных работ. (Здесь Вебер имел в виду три основных источника получения дохода в условиях капитализма «эквитов», или «всадников», то есть ростовщического капитализма: система откупа налогов, подряды на выполнение общественных работ, аренда государственной земли.) А что же касается упадка Римской империи – более позднего и совершенно иного события, – то, учитывая береговой характер римской культуры, это было неизбежно. Чтобы защитить свою цивилизацию, римлянам пришлось расширить империю, завоевав огромные континентальные территории. Такой ход исторического развития явно не подходил, особенно с экономической точки зрения, для хрупких хозяйственных основ береговой культуры империи[464].

По мнению Ростовцева, проблема античного капитализма и проблема упадка Римской империи, по сути, представляли собой единое целое. Для Вебера это были совершенно различные самостоятельные проблемы. С точки зрения Вебера, расцвет империи стал причиной упадка античного капитализма, несмотря на то что, конечно, сама империя появилась, кроме всего прочего, в связи с необходимостью вылечить серьезные болезни, присущие античному капитализму. Согласно Веберу, античный капитализм коренным образом отличается от современного. Первоначально он основывался на политической эксплуатации как завоеванных народов, так и собственных жителей. В то время как мощным подспорьем для современного капитализма являются состояние мира и рациональное управление, античный капитализм не смог пережить государственного реформирования. Для Вебера не возникает логической проблемы, сформулированной Ростовцевым. Развитие античного капитализма просто шло в ином направлении, нежели развитие современного капитализма, поэтому бессмысленно задаваться вопросом, почему он развивался так, а не иначе. Что же касается упадка Римской империи, то Вебер приводит причины, связанные с географией и политической структурой империи, вследствие которых сначала основу римской экономики неизбежно должны были составлять труд рабов и войны, в ходе которых завоевывались рабы. Позднее эти же факторы заставили экономику сойти с проторенного пути, в результате чего империя зашла в тупик и была не в состоянии удовлетворительным образом решить ни свои экономические, ни стратегические проблемы.

На самом деле все эти рассуждения грешат недостаточно четкими формулировками. Под расплывчатым термином «капитализм» имеются в виду только рынки. Согласно взглядам Вебера, экономическая деятельность велась с использованием редистрибутивных методов за счет завоеваний, пленения людей, захвата земель – благодаря чему можно было получить рабов, сервов и драгоценности, а также за счет эксплуатации частными лицами коммунальных и гражданских служб. Такие коммунальные и гражданские службы включали в себя сбор налогов, строительство, организацию подрядов и управление общественным имуществом. Все это происходило либо путем применения редистрибутивных методов, используемых частными лицами с помощью частной бюрократии рабов, либо путем применения редистрибутивных методов центрального управления с помощью государственной бюрократии. И в том и в другом случае использование рыночных методов не прослеживается. Нет свидетельств о том, чтобы в античном периоде экономическая деятельность, то есть торговля и использование денег, осуществлялась бы, хотя бы в той или иной степени, через организованные рынки.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге