В поисках смысла

Глава 1

Вы когда-нибудь задумывались о том, что у жизни есть смысл? Не у природы, не у цивилизации – понимайте эти слова, как хотите, - а у жизни. Вашей, личной, персональной? Нет? Вот и я тоже.

До сегодняшнего вечера. Знаете, сегодня отличный вечер для таких вот ниочемных размышлений, философских, мать их так.

За окном идет дождь: черный, с серыми и зеленоватыми проблесками. Кислотный. А какой еще может идти в нашей сраной дыре на краю обитаемого мира.

Здесь всегда идет дождь. Длинными струями стекает по мутным стеклам, по грязным крышам: ага, ага, они, конечно, пропитаны какой-то защитой, но все равно – если залезть на крышу, только никто в здравом уме туда не полезет, - можно увидеть проплешины и ржавые пятна, оставленные дождевыми каплями. На улице никого, если не считать в жопу пьяного космолетчика, черт знает как забредшего в наш квартал, - на нем защитный костюм и высокие сапоги, - и потасканной толстой шлюхи, жмущейся к стене под узеньким козырьком ночной забегаловки. Шлюху я знаю, ее зовут Луиза, и она живет подо мной, в такой же засвиняченной, полупустой и при этом захламленной квартирке. Других здесь не бывает.

Понятия не имею, чем Луиза зарабатывает себе на жизнь. Ни за что не поверю, что кто-то на нее позарится, даже если она приплатит. А уж за свои кровные – вообще не вариант!

У местных кровные денежки заработаны потом и кровью, на потаскух их не тратят. Только на синтетическую еду, дешевую выпивку и табак.

Хорошо, что у меня осталось еще полпачки сигарет. И хорошо, что зарплата уже послезавтра: дольше я не протяну.

Вы, наверное, думаете: какого фига этот чувак сидит на грязном подоконнике своей сраной дешевой квартирки в дешевом районе и размышляет о смысле жизни?

Я вам отвечу. Сегодня Тот Самый День. Годовщина.

Ага, когда-то в моей жизни был смысл. Дом, приличная работа, Мей.

Потом Мей умерла. Сраные докторишки в сраной больнице так и не смогли сказать, от чего. А сраные полицейские с чего-то решили, что ее убил я. Доказать, конечно, так ничего и не доказали, но репутацию мне испортили в конец. Арендатор попросил меня убраться в двадцать четыре часа, попечительский совет школы коллективно постановил, что детям будет лучше без папочки, заподозренного в убийстве, а босс сказал, что фирма не может держать сотрудника, замешанного в таком позорном скандале.

Хорошо, хоть деньги, полагающиеся при увольнении, заплатили. На них-то я и снял квартиру в самом дешевом районе. А что вы хотите! Никто больше мне сдавать не хотел. А вдруг я все-таки убийца! И еще кого-нибудь грохну. А у них в апартаментах живут приличные люди, все чики-пуки! Короче, вали, чувак, отныне тебе не место среди нормальных.

Ну я и свалил. Зато здесь никто ни о чем не спрашивает, в душу не лезет. Если кто из соседей слышал краем уха в новостях ту историю – не скажет. Тут у каждого своя боль, свое прошлое, свой потерявшийся смысл жизни.

Здесь все бывшие. Не живые, не умершие. Существующие: от заката до рассвета, от зарплаты до зарплаты, от выпивки до выпивки.

Хорошо, хоть работа есть. Вообще-то, и ее я нашел не сразу. Поначалу – вот как сейчас – просиживал целые дни на подоконнике, курил, пил горький крепкий чай и думал, думал. О Мей, о детях, о том, что эти полицейские и лекаришки сделали с моей жизнью.

Потом деньги кончились. Точнее, почти кончились. И я понял – нужно что-то делать, раз до сих пор не сдох.

Спросил Дика – это мой сосед по лестничной площадке, - куда податься. Ну, Дик и сказал: дескать, единственное место, где таких потерявшихся, как мы, берут – это фабрика по переработке отходов. Там всегда люди нужны. Кто прямо на рабочем месте подыхает – от испарений, вони, недоедания, пьянства, - кто доползает до грязной, снятой за гроши конуры, и помирает там.

Мне было все равно: и где жить, и где работать, и где подыхать.

На самом деле, как я уже потом понял, мне еще повезло. Полгода на этой сраной фабрике – и пока жив-здоров, легкие не выхаркал.

Те, кто работает в цехах переработки пластика – больше пары месяцев не выдерживают. У нас – в цехе переработки бумаги и тряпья – полегче, и составы не такие ядреные.

Да и я их только на расстоянии чую. У меня дело самое простое – и, разумеется, низкооплачиваемое: разгружать с каров тюки и мешки, сортировать – бумагу отдельно, тряпки – отдельно, если вдруг попадется какая-нибудь хрень из дешевой подделки под кожу или на сборе перепутают и сунут бутылку или бывшую банковскую карточку – их тоже отдельно, в контейнер, потом в соседний цех, тот, где бедолаги как мухи мрут.

Бумага и тряпки – это хорошо. И не только потому, что здоровее. В кучах того дерьма, что к нам привозят, иногда можно что-то приличное найти. Вообще-то выносить из цеха даже сраную нитку не разрешается, но старший делает вид, что не замечает, когда кто-нибудь из нас прибирает то почти не ношеную рубашку, то, считай, целые штаны. А чего ему: сам когда-то был одним из нас. Такое не забывается.

Кое-кто любит в бумажках копаться. Среди старых, неизвестно чьих писем, порванных в клочки книжек, полузабытых бумажных счетов и ярких, бестолковых реклам на плотной бумаге – они и растворяются, суки, хуже всего, - иногда попадаются картинки из журналов. Вот какой-нибудь Джей или Гоу, у кого еще временами стоит, и тащит домой полураздетую красотку, чтобы дрочить на нее, как настроение придет.

Мне на красоток пофиг. Как и на Луизу. Правда, однажды я принес ей почти новую кружевную блузку, и еще пару раз – картинки с пейзажами, комнату украсить. В нашем-то районе отродясь ни дерева, ни травинки не росло. Так пусть бедная шлюха хоть на стенку их повесит.

Мне самому, так-то, ничего не надо. Одежда осталась из прошлой жизни, бормотуху я не пью, ем мало, только вот курить стал много. Ну ничего, пока на жизнь хватает. А когда не хватит – тогда и буду думать. Или не буду. Лягу на грязный, завшивленный матрас и подохну. И съедят меня подвальные крысы, если раньше соседи вонь не учуют, не сломают дверь, не выволокут в дешевом пакете - может, целиком, а, может, уже по кускам, - и не скинут в общую могилу на ближайшем кладбище.

Так я думал еще совсем недавно. Или давно? Не знаю, да и черт с ним. Главное, был уверен, что так оно и кончится, когда бы не кончилось.

А потом, не помню уже, - месяца полтора или два назад, - может, больше, может, меньше. В общем, однажды я разбирал мешок с бумажным мусором и нашел… черт, даже сейчас не могу вот прямо сразу сказать, что я тогда нашел, и что чувствовал.

Короче, вываливал я какие-то детские книжки – еще подумал, что у моих такие же были, - потом старые журналы – всякие модные, с красотками (ну их я ребятам отложил, вдруг кто захочет), потом счета, глупые записочки с холодильника, а потом – с самого дна мешка – вытащил дневник. Нет, вы представляете, дневник! Серенький такой, с золотой надписью на обложке. Открыл его машинально – и охренел. Вот буквально охренел!

Страницы были исписаны моим почерком. Уж что-что, а свой почерк я пока помню: каждую декаду расписываюсь в ведомости.

Конечно, это идиотское, невозможное совпадение, что именно мне достался тот мешок. Хреновое, скажем честно. Потому что я тут же работу бросил и принялся заново бумажки перебирать. Точно, зуб даю, хоть они все уже и шатаются! Вся эта хрень была из нашего дома. Нашего, с Мей.

Если бы я тогда чуток подумал, наверняка догадался бы, что моему бывшему арендатору наконец удалось сдать дом. Представляю, как он, бедняжечка, мучился и психовал столько времени. Попробуй-ка в приличном районе, приличным людям сдать дом, где мало того, что кто-то умер – а приличные люди уезжают умирать в хостелы или больницы, - да еще и с подозрением на убийство.

Наверняка приезжие сняли. У них денег не очень, а жить в нормальном месте хочется. Тут можно и на жуткие истории забить, лишь бы поселиться в чистом квартале, с чистым воздухом и настоящими дождями, а не как у нас – в жопе города и мира.

Так бы я подумал, если бы в тот момент вообще мог думать. Но меня накрыло. Наглухо. Я сел на пол и, как дурак, разревелся.

Старший подошел, посмотрел на записку у меня в руках, прочитал имя, подпись… Хрен его знает, понял что-то наверняка или догадался. Только записку отобрал и отправил меня домой. Дескать, иди, наработался сегодня, выпей уже. Я запишу смену как полную.

Спасибо ему, доброму человеку. Небось, свое прошлое вспомнил, вот и пожалел.

Ребята тоже ничего не сказали. Кто просто рукой махнул, кто словами попрощался. Не помню, кто, то ли Кай, то ли Гоу – они у нас самые молодые, еще не окаменевшие, - сунул монету в руку. На выпивку.

Только я все равно пить не стал. Раньше не пил, и сейчас не приохотился.

Пришел домой, вытащил из-за пазухи дневник и стал читать.

С тех пор – то ли месяц, то ли два, то ли еще больше – я все читаю, читаю. Перечитываю в сотый, тысячный раз буквы и слова, написанные таким знакомым почерком, рассказывающие историю о том, как я задумал и совершил убийство Мей так, чтобы не осталось никаких улик.

Читаю и пытаюсь понять, осмыслить. Да, осмыслить прочитанное. Но не получается. Не складывается картинка из разломанного пазла моей жизни.

Возможно, дело в том, что я слегка, а, может, и не слегка чокнулся после всех тех событий. Наверняка чокнулся. Однозначно. Но после, а не до.

И я точно знаю, что никогда не вел дневник.

***

Тело мужчины, проживавшего, по свидетельству соседей, в квартире 1278-А дома 546 квартала ОС-15 на северной окраине Города, было обнаружено проезжавшими мимо патрульными. Причиной смерти, без вскрытия и вызова дежурного врача, - признано алкогольное опьянение, потеря ориентации и выпадение с семнадцатого этажа.

Тело упаковано в пластиковый многоразовый мешок, подлежащий переработке, и захоронено в общей могиле на кладбище.