В гостях у счастливой цветочницы

Дети - цветы жизни

ДЕТИ - ЦВЕТЫ ЖИЗНИ.

На любом свободном участке земли, который оказывается в распоряжении человека, тот немедленно начинает выращивать что-нибудь живое. Даже в поговорке, если строишь дом, то рядом с ним обязательно сажаешь дерево, а под ним уж, само собой подразумевается, вырастет и какой-нибудь цветок. Зачем цветок? Ответа на это нет, и он не предвидится. Смысл не важен, важен сам процесс. Становишься творцом. Красота, приправленная щепоткой гордыни, и вот ты уже пропал. Садовое товарищество засосет тебя с головой, назад ты уже не выберешься, и никто не разлучит вас с ним.

Самим растениям не так уж много нужно для их счастья и процветания. Немножко земли, пищи, воды, а еще целый океан любви, внимания и заботы. Почти совсем, как людям.

Сколько помню свое детство, всегда на нашем широченном подоконнике стройными рядами выстраивались комнатные цветы в красивых керамических горшках. На седьмом этаже на окнах, выходящих на восток, они благоденствовали под лучами восходящего солнца. И вроде бы совсем недолго солнышко на них светило, к полудню уже и следа в помещении от него не оставалось, но цветочкам вполне хватало. Похоже, что и впрямь не врут люди, и полезней всего для растений оказываются первые лучи солнышка. Что-то есть в их нежном свете такое особенное, что позволяет благополучно развиваться под ними росткам новой жизни.

Мы с родителями были дружным семейством «сов», и потому прятались от первых солнечных лучей за плотными шторами. А предоставленные самим себе растишки благоденствовали, им было привольно на ярком солнышке. И тут главное, было не забыть обильно увлажнить их с вечера, потому что в противном случае последствия могли быть печальными, потом долго приходилось отпаивать пострадавших от солнечного удара.

Два длинных и страшно рассохшихся ящика, предназначавшихся для летних посевов, зимовали у нас обычно на лоджии. А затем с первым приходом тепла в них поселялась рассада герани, настурции и других цветов, выращенных у моей родной тетки в ее лаборатории в Агрофизическом институте, основателем которого и директором на протяжении многих лет был академик Йоффе. Тетка те времена отца – основателя, понятное дело, уже не застала, ее первым научным руководителем был Нерпин Сергей Владимирович.

Но в те времена, о которых идет речь, времена начала восьмидесятых, тетка и сама была уже ученым. И как кандидату, а потом и доктору химических наук, тете Зое полагалось отдельное местечко в уютной институтской лаборатории, представлявшей из себя теплицу с мощными лампами дневного света, под которыми любая рассада перла, как на дрожжах.

Причем, для прекрасно финансировавшейся в СССР российской науки было совсем не важно, росла ли рассада в рамках какого-то проводимого научного эксперимента или выращивалась сотрудниками исключительно для собственных клумб. И та, и другая рассада получала равное количество света, тепла и питательного раствора вкусных минеральных удобрений.

Надо понимать, что в те времена в СССР всякого рода излишества и баловства являлись, если не запрещенными, то уж всяко нежелательными вещами, которые только отвлекают советского человека от его главной цели – строительства светлого будущего для всего человечества. И цветочная рассада относилась к числу таких нежелательных излишеств. Вместе с твердокопченой колбасой, консервированным зеленым горошком и оливками, без которых прожить можно, но очень уж скучно, рассаду нужно было добывать. Нельзя было просто так спокойно пойти в магазин и купить там рассаду тех же анютиных глазок. Нет, цветочную рассаду нужно было каким-то образом «достать», максимально задействовав свои связи. Спасибо, тете и ее коллегам, такие связи у нас имелись.

Сама тетя Зоя цветами и вообще любительским земледелием не увлекалась, ей с избытком хватало возни с почвой и у себя на работе в процессе трудоемкой научной деятельности. Но она сдавала свое место под искусственным солнцем в аренду другим сотрудницам и плату от них принимала рассадой, которую и везла целыми сумками ко мне, а я гордо высаживала ее у нас на лоджии в те самые длинные ящики.

И дальше уже начиналось настоящее волшебство. Диковинная и никогда прежде не виданная нами форма душистого табака, распускала свои цветы - звезды. Петуния, которую папа называл «граммофончики», между которой приютились яркие и сочные маргаритки. Растения с каждым днем росли и хорошели, а я продумывала композиции, которые с увлечением воплощала в жизнь. Мама выступала идейным вдохновителем, перечисляя те цветы, которые ей хотелось бы видеть.

- Душистый горошек – чудесно пахнет, - говорила она. – И цветок у него необычной формы! А уж расцветки! Само очарование.

И я, вдохновленная ее словами, колотила из деревянных планочек самодельную перголу, которая поражала воображение зрителя своими причудливыми изгибами, ломающимися под самым неожиданным углом. Некоторую нашу с мамой криворукость мы с легкостью выдавали за оригинальное дизайнерское решение. Это и сейчас многие делают, ничего нового, стоит только взглянуть на некоторые, с позволения сказать, произведения современного искусства, как сразу все становится ясным.

- Ну, а что? – говорят в таких случаях авторы проекта в ответ на робкие замечания людей далеких от искусства. – А мы так видим!

И вот наша композиция готова и даже кое-где местами она цветет. Конечно, в детских руках растениям приходится несладко. Как сейчас вижу, на заднем плане из последних сил цепляется тонкими усиками за жизнь душистый горошек, разродившийся несколькими цветками, оказавшимися у него и впрямь очень ароматными. На первом плане распласталась годеция, совершенно не оценившая оказанного ей доверия и упорно не желающая становиться симпатичным кустиком, а напротив норовящая притвориться длинной палкой. Между ней натыкана петрушка, которой не хватает ни места, ни еды, ни питья, а потому она так и остается взывать к добрым людям и небу своими слабенькими листиками. Петрушку я милосердно выщипала, потому что ароматная травка в цветочную композицию упорно не вписывалась и явно от этого несоответствия сама страдала. А в салате она оказалась очень даже ничего.

Свой первый маленький садик, расположенный на седьмом этаже крупного индустриального района, я любила нежно и преданно. Не думаю, что можно научиться любить. Это либо дано при рождении, либо нет. Любовь, если уж она в человеке есть, можно разве что разбудить, и тогда она проснется у вас в сердце и расцветет там буйным цветом.

Никакой моей особой заслуги в том, что я люблю цветы, нету. Виновата в этом, конечно же, мама. Я вообще замечаю, что все хорошее и все плохое, что с нами случается, это не наша заслуга или боль, а личное достижение наших мам.

Первое яркое воспоминание из детства, мама рассказывает мне про поля алых маков, которыми любовалась во время своей поездки в Крым. Красные маки там благоденствовали прямо на летном поле аэропорта. Цветного телевизора в то время у нас в семье еще не имелось, да и вообще я не помню, чтобы он у кого-нибудь был из наших знакомых, друзей или родственников. Такой телевизор в нашей семье появился гораздо позже, когда я уже училась в школе. И только тогда выяснилось, что я удивительно точно представила себе эти поляны с дикими маками, лишь опираясь исключительно на слова мамы.

Маки я потом несколько сезонов выращивала на даче. И многолетние. И с сизыми листьями, на которых почти невозможно было удержаться влаге, и она застывала на них мелкими дрожащими шариками, готовая пролиться на землю при первом же легком движении цветка. И с зеленой ажурной и самую чуточку мохнатой и колючей листвой. Это были уже породистые садовые цветы, а мама видела, как росли обычные дикие маки.

Сейчас такие маковые насаждения повсеместно истреблены, мак запрещен к выращиванию, а тогда его многие выращивали. В Советском Союзе вообще на многие вещи смотрели очень просто. Мак – это в первую очередь аппетитно хрустящие на зубах зернышки, которые идут в выпечку в булочки и рулеты. Что? Опиум? О таком мы и не слышали. Детская невинность у обычных советских гражданах буквально зашкаливала. Наверное, уже нет и не будет на свете таких замечательных людей и чистых душой людей, которые окружали меня в моем детстве.

Итак, алые маки, повсеместно и свободно растущие, казались символом той ушедшей эпохи. Поэтому я была неприятно удивлена, когда в девяностых годах алые маки на участке моей свекрови чуть ли не с корнем выкорчевали какие-то заезжие наркоманы. Они им, видите ли, были нужны для каких-то своих грязных и темных целей.

И все! С тех пор маки, словно стертые рукой злого чародея, исчезли из нашей жизни. Впрочем, может быть, когда-нибудь они еще вернутся, потому что вообще-то, по своему жизнелюбию маковым семечкам нету равных. Крохотные, почти невесомые семена рассыпаются и рассеиваются сами собой на огромные расстояния. Не думаю, что когда-нибудь человеку окончательно удастся вывести те маки, которые хотя бы один раз выросли и обсеменились у него на участке. Подобная стойкость в живых существах обычно чего-нибудь да значит.

Второй раз мама прочитала мне про маки, когда мы с ней изучали «Волшебника Изумрудного города». Я уже умела читать и сама, научилась очень рано, но отрывок о том, как Элли и Тотошка со Львом заснули на коварном маковом поле, прочитала мне именно мама. Вообще, мама у меня была великая сказочница. Это я понимаю только сейчас почти спустя полвека. А в детстве мне казалось совершенно обычным делом, что голова у нее полна волшебных историй. Мне казалось, что все мамы такие, ничего особенного в моей собственной нету.

Свой волшебный дар мама использовала исключительно в бытовых целях. Она придумывала неисчислимое количество сказочных сюжетов, лишь бы заставить меня от изумления открыть рот. И в этот самый момент в меня требовалось впихнуть ложку с чем-нибудь полезным, например, комковатой манной кашей или каплей овощного пюре. Никак иначе без сказок я не ела. И мама в отчаянной погоне за столь необходимыми моему тощему тельцу килограммами придумывала одну за другой сказки чуднее и забавнее. Хитом был придуманный и рассказанный ею сериал про маленького Гномку и его верную подружку девочку Дашу. Понимаете, да, данная сага просто обречена была стать успешной у маминой аудитории.

Чего только ни делали эти двое, каких только увлекательных приключений у них не случалось! За завтраком, обедом и ужином приключения неразлучной парочки всякий раз бывали у мамы, как и ее котлетки, неизменно свеженькими. На этот подвиг толкала ее безмерная материнская любовь и страх меня потерять.

Не знаю, как у папы, имевшего до меня сына от первой жены и, возможно, еще некоторое количество внебрачных отпрысков где-нибудь на стороне, с его щедрой натуры бы сталось, но у мамы я была единственным и долгожданным ребенком. Но на свет появилась удручающе хилой. Да что там хилой, это еще очень мягко сказано. Честные, но не склонные к сантиментам советские врачи так прямо маме и сказали, да, гражданочка, ребенок у вас родился, что само по себе уже удивительно и почти что равносильно чуду, но вы все-таки особенно не радуйтесь раньше времени и к ребенку не привязывайтесь. Девочка ваша все равно через пару дней умрет.

Да, так прямо и сказали. Слово в слово, без всяких лишних церемоний. А чего там, это же были времена СССР, тогда миндальничать было не принято. И мама услышала из уст врачей, вы же стойкая советская гражданка, мужайтесь и поймите, у вашей новорожденной девочки определен неоперабельный в ее возрасте порок сердца. И был бы он еще у нее один, можно было надеяться, что ребенок протянет годик другой. А так пороков сердца у нее сразу несколько, и два из них явно несовместимы с дальнейшей жизнью. Так что мужайтесь и крепитесь, но дальнейшее не в нашей власти.

Но не надо лишних печалей и слез, как уже всем стало ясно, врачи тогда полвека назад слегка ошиблись. Что же, им не впервой.

Уж не знаю, что пережила тогда моя мама, услышав этот диагноз маститых профессоров, но невозможность оперировать такое крохотное и слабое существо была всем, включая ее саму, очевидна. Ревела она, по ее собственным словам, страшно. И все-таки прошел день, прошло два, потом минула неделя, приближалось время, когда нам надо было выписываться из роддома, а я вопреки прогнозам все еще была жива. Да, слабая, бледная до голубизны, с огромными темными кругами под глазами, которые сохранились до подросткового возраста, но все-таки живая.

И когда через две недели нас с мамой выписали из родильного дома при клинике акушерства и гинекологии имени Отто, что на Васильевском острове, все близкие стали потихоньку надеяться, что возможно, ребенок, который проявил такую удивительную живучесть, и впрямь протянет еще какое-то время. А там, глядишь, можно будет девчонку и прооперировать. Медицина-то на месте не стоит, шагает вперед семимильными шагами.

Были подключены все имеющиеся в семье связи. Нашлись знакомые, имеющие связи с военной медициной. И меня отвезли в Военно-Медицинскую академию, где профессора внимательно осмотрели меня, провели консилиум и все-таки поставили на учет, как небезнадежную.

И с тех пор раз в год меня торжественно возили в этот храм науки, где профессора с важным видом прослушивали мое тощее тельце и, покачивая с изумлением головами, неизменно говорили после этого:

- Все-таки дети удивительно живучие существа!

И мы очень гордые собой ехали на такси обратно домой. Так продолжалось из года в год вплоть до моего совершеннолетия, когда в нашей стране неожиданно для всех случилось страшное. К власти вместо пусть и недальновидных, но зато твердо стоящих на земле людей, пришли мечтатели и идеалисты, допустившие к себе предателей всех мастей и фасонов. И всем гражданам вдруг как-то резко стало не до того, чтобы следить за своим здоровьем. Теперь все мечтали о том, как бы просто выжить, и я в том числе. К счастью, до этого мрачного момента было еще очень далеко, и пока что меня ждало счастливое детство в самой лучшей и самой большой стране мира.

На сорок пятый день рождения мамы я на все свои карманные деньги, хранящиеся в деревянной темного лака с яркой росписью копилке - бочонке купила букет цветов - пять гвоздик. Сейчас кем-то вдруг стало принято считать гвоздики пошлым атрибутом советской власти. Такое отношения к этим цветам совершенно незаслуженно ими, на мой скромный взгляд. Цветы эти благородные, стойкие да еще и обладающие стойким ароматом, способным отрезвить любого циника.

Те гвоздички, о которых идет речь, достались нам с мамой еще нежными бутонами. Тонкие стебли покрыты серебристо-сизые листиками и на концах лишь чуть-чуть наметившиеся кончики будущих цветов. В тот момент они были приятного для глаза желто-персикового цвета, но что из них получится, оставалось загадкой. И все же ничего лучшего в тот момент в наш цветочный магазин не завезли, и я долго не колебалась, взять их или не брать. В итоге взяла, и гвоздики решили показать, что ценят мою веру в них.

Оказавшись в красивой хрустальной вазе, они стали неторопливо распускать один лепесток за другим и с каждым днем становились все краше. Никогда ни до, ни после, мне не удавалось сделать покупки лучше. Лепестков в бутонах оказалось спрятано неисчислимое множество. Цветы были так туго набиты ими, что это казалось просто невозможным.

И каждый день лепестки менялись. На желтом фоне проявлялись розовые прожилки, которые густели, менялся их рисунок. Цветы из юных и прекрасных становились поистине роскошными. Вместе с окраской менялся и аромат цветка. Из легкого и воздушного он становился все более и более насыщенным. Его хотелось вдыхать и вдыхать, и больше ничем не заниматься.

Не знаю, что это был за сорт, но огромные с ладонь цветы от легчайшего ветерка покачивались на удивительно тонких серебристо-зеленых с сизым налетом прочных стебельках и радовали нас своей красотой долгих три недели. И даже когда они стали увядать, то это была какая-то удивительно благородная и величественная старость. До самого последнего своего вздоха гвоздики были прекрасны.

А дома у бабушки срезанных цветов не признавали. Исключение составляли лишь весенние нарциссы да фрезия, наполнявшие дом своим ароматом и утверждавшие, что наконец-то закончилась долгая и холодная зима и наступило теплое время года. Но если в вазах цветов почти никогда не бывало, то на подоконнике много лет подряд жила комнатная азалия.

Первый этаж обычной ленинградской хрущевки на улице Бестужевской, окна выходили на запад и во двор на детский садик. Росшая перед окном старая яблоня и несколько кустов раскидистой персидской сирени давали слишком много тени, и в комнатах у бабушки почти всегда было сумрачно. Казалось бы, в таких условиях азалия нипочем не должна была выжить. Но она не только жила, но еще и цвела, покрываясь каждую зиму целой россыпью кораллово-красных цветов. И длилось это не один десяток лет. Все это время азалия росла в одном и том же горшке, без пересадок, довольствуясь лишь крайне редкими и скудными поливами обычной водопроводной водой.

В положенный свыше срок не стало бабушки, вслед за ней по непонятной причине захирела и азалия. Хотя мы с моей тетей Зоей делали для нее все в точности то же самое, что и бабушка, то есть не пересаживали и почти не поливали, но наши руки не были руками бабушки и заменить ее мы так и не смогли. Азалия ушла вслед за своей любимой хозяйкой, проявив ту верность, которой так часто недостает в этой жизни многим людям.

Когда у тети Зои родился сын Вася и впервые появился в доме у бабушки, на нем была униформа всех младенцев мужского пола Советского Союза. Перевязанное синей лентой одеяло, свернутое конвертом с отороченным белым кружевом уголком. И синяя мохеровая шапочка с атласными синими завязками – ленточками. И когда я увидела это васильковый цветочек, то сразу поняла, что передо мной он – мой любимый братик и имя ему Вася - Василек.

Потом мы вместе с ним узнали много нового и интересного про окружающий нас мир. Оказывается, если разделить ножку одуванчика на полоски и окунуть их в лужу, то они завьются и станут точь-в-точь как кудри какой-нибудь сказочной принцессы. И если нацепить такой паричок на какую-нибудь палочку, то «принцесса» может даже попрыгать и изобразить легкий вальс. А если найти в одуряющее пахнущей ветке сирени цветочек с пятью лепестками, то можно загадать желание и оно обязательно сбудется. Но только цветочек обязательно нужно съесть и никак иначе исполнения заветного желания не добиться.

Я очень долгое время свято верила в магию сирени. Загадывала и желания мои неизменно исполнялись. Тогда я не задумывалась, что добрыми волшебниками были мои родители, а вовсе не ветка сирени. Считала, что сирень всемогуща и поможет всегда и во всем. И была жестоко разочарована лишь однажды, когда сорвала сирень на Марсовом поле, отправляясь на сдачу экзамена в институт и, загадав, что сдам. Экзамен я провалила. Конечно, это было потому, что сирень оказалась неправильной, она была персидской, вот потому-то и не сработала. Разумеется, тот факт, что я отправилась на экзамен плохо подготовленная или даже не подготовленная вовсе, отношения к делу не имеет.

Но это снова будет уже когда-то потом, а сейчас мир был таким безоблачным и светлым, каким бывает только в раннем детстве. Мой папа научил нас с Васей вырезать среднюю часть «дудки», из которой можно было соорудить нечто вроде свирели. Про зловредный «борщевик» тогда мы еще не слышали, а потому не боялись отравиться, играя на таких «дудочках».

А из зеленых стручков с кустов желтой акации получались отличные пищалки. Эти же желтенькие цветочки акации можно было высасывать, откусывая их крохотные попки. И тогда во рту разливалась сладость цветочного нектара с чуть легкой очень благородной горчинкой. Развлечения у нас были самые простые и незамысловатые, но почему-то заскучать никак не получалось.

Родилась я во времена СССР эпохи Леонида Ильича, когда до сказочного и, что немаловажно, доступного всем и каждому изобилия цветочных магазинов двухтысячных было еще больше четверти века. И красота быта обычных граждан не значилась в приоритете у нашего правительства. Считалось, что само по себе дело строительства коммунизма должно радовать и увлекать людей настолько сильно, что до всяких там мещанских вещичек никому не должно быть никакого дела. Единственные цветы, которые можно еще как-то признать нужными и дельными – это алые гвоздики в петлицах живых вождей революции да белые каллы, но это уже на их надгробиях.

И все же мы – простые граждане умели украшать свой быт теми нехитрыми подручными средствами, которые имелись в распоряжении каждого. И выходило это у нас превосходно. И уж точно, ценилось и радовало куда больше, чем все те заморские диковинки, которыми наполнена наша сегодняшняя жизнь.

Мои братцы кролики

МОИ БРАТЦЫ КРОЛИКИ.

На дачу нас с Васей вывозили каждое лето. Своего домика, пусть даже самого маленького, у нашей семьи в моем детстве еще не было, поэтому дачу нам ежегодно приходилось снимать. А как же! Ребенку, то есть мне, нужен был свежий воздух. Хотя, если спросить меня, то я бы с удовольствием осталась бы в городе. Но моего мнения никто и не спрашивал. В те благословенные годы взрослые еще считали, что сами знают, что лучше для их ребенка. И потому своих детей такими вопросами никогда не грузили.

Васю на лето иногда отправляли с детским садом в Токсово, но долго он там не выдерживал и потом все равно приезжал к нам. Его папа – дядя Слава, муж тети Зои нам не надоедал, он любил проводить свой отпуск в туристических походах, например, путешествовать с байдаркой по Вуоксе. У него было несколько излюбленных маршрутов, которые он ежегодно обновлял. Тетя Зоя и познакомилась с ним именно там в походе. Вуокса – система рек и озер, берущая свое начало на Карельском перешейке и простирающаяся далеко в Финляндию, подарила этим двоим молодым людям много приятных минут и помогла, в конце концов, создать новую ячейку общества.

Дядя Слава был в том знаменательном походе инструктором, тетя Зоя и ее подруга туристками. Сначала по долгу службы, а потом и по сердечному влечению, дядя Слава помогал новеньким девчонкам устанавливать палатку. Разводил с ними костер, готовил на нем тушенку с гречкой. Ловил вкуснейших окуней, запекал их в золе и угощал девчонок. Одним словом, ухаживал, как только мог. Ну, и доухаживался. Уловил в свои сети тетю Зою, свою прекрасную золотую рыбку.

Тетя Зоя со своей стороны тоже не особо-то сопротивлялась тому, что ее поймали. Надежное мужское плечо – это всякой женщине приятно. Опять же свежий воздух, природа, романтика, одним словом. Причем, тетке Зое даже пришлось выдержать конкуренцию со стороны своей подруги – Любы, с которой они отправились в поход.

Люба вообще была девушкой оригинальной. У нее имелся целый список, состоящий из нескольких десятков пунктов, которым должен был соответствовать ее будущий муж. Не пил, не курил, высшее образование. И много чего еще другого, включая цвет глаз, волос и номер обуви. Почему так важен именно размер ноги избранника, а не какого-нибудь другого его органа или части тела, Люба объяснить не бралась. Была она девушкой весьма своеобразной, и многие из ее собственных требований, ставили в тупик ее саму.

И ведь, что характерно, дядя Слава ни по одному пункту не соответствовал заявленным в списке требованиям, но это не помешало Любе начать на него охоту, расставить силки и погнать в них свою добычу. Но дядя Слава только казался добряком и простофилей. Он быстро смекнул, что у этой девчушки с головой не все в порядке, и предпочел выбрать тетю Зою.

Появление на свет Васи, не охладила любви дяди Славы к туристическим походам. В поисках дачи для детей дядя Слава участия не принимал. Эта честь досталась одному папе. И понукаемый своей женой еще в апреле месяце, как только пригревало солнышко, и просыхали дороги, папа садился на электричку с твердым намерением, отыскать для своих девочек лучший на свете домик на лето. И от железнодорожной станции «Пискаревка» он ехал в направлении Ладожского озера или Невской Дубровки.

До конечной станции папа никогда не доезжал, выходил он на остановке «Мельничный ручей», которая считалась курортным поселком, благодаря находящимся неподалеку Ждановским озерам и огороженному от густого елового леса высоким забором санаторию. Предназначался санаторий для каких-то исключительно важных шишек, которых привозили сюда на личных автомобилях, которые скрывались за высокими воротами с постом охраны на них.

Нам с Васей доставалась дача много проще. Всего два помещения, теплая комната и застекленная веранда, которая являлась по совместительству кухней, столовой и гостиной для нашей семьи. Мне же она казалась настоящей бальной залой, такая она была огромная. До сих пор помню, как годовалый Васька закрылся изнутри на веранде и радостно хохотал, глядя на то, как мы втроем прыгаем перед стеклянными окошечками в двери. Его очень веселили наши с мамой и теткой перекошенные лица. Его не заботило, что выкипающий позади него на плите суп из сухого концентрата неумолимо заливал газ и грозил в первую очередь ему самому крупными неприятностями, а нам и старой даче пожаром.

- Васенька, открой! Васенька, потяни за щеколду! Вот так! Ах, ты негодник!

В конце концов, Васька все-таки открыл замок, он был, в сущности, очень добрый мальчик. Да и суп тоже любил. В отличие от меня, у него в те годы был хороший аппетит.

Так уж сложилось в жизни, что сестер у меня не было ни одной, зато имелись в большом количестве братья. Два двоюродных, родившихся у моих теток. Про Васика - Василька я уже рассказала. Зоя приходилась мне теткой по материнской линии, а тетя Маша по отцовской. У нее тоже был сын, которого звали Сашей. Он был старше меня на добрых двенадцать лет, учился в институте, и я восхищалась и гордилась им, как никем и никогда после.

Еще один брат у меня был молочный, тоже Вася. Его мама была моей кормилицей, потому что пить молоко с молочной кухни я почему-то отказывалась. И от отца у меня имелся еще брат Вова, который был старше меня на приличных пятнадцать лет. И потом от папы у меня появился на свет еще братец Женя, которого уже я была старше примерно на столько же лет.

Как уже понятно, папа у меня был человеком необыкновенно увлекающимся. Первый раз он женился еще будучи студентом, женился на Галине, и брак этот, по всеобщему мнению, был очень удачным. Галина – дочь профессора. Папа – сын профессора. Прекрасная пара! Счастливое будущее. И, наверное, если бы дело было в одной Галине, так бы оно и оказалось. Но папа, увы, подкачал. Он никак не желал соответствовать образу идеального мужа, какой обычно вкладывают в понятие люди. Папа порхал по жизни, он витал где угодно, но только не у себя дома, а тетка Зоя, умевшая быть иногда удивительно язвительно, называла его «мотылек – однодневка».

И при этом папа был очень привлекателен, у него всегда была масса друзей и просто хороших знакомых, его обожали все женщины и дети. Во всяком случае, я точно обожала. С папой любое рутинное занятие превращалось в настоящее приключение. Обустройство грядок на дачном участке становилось похожим на какой-нибудь увлекательный квест.

И ведь по первому своему образованию папа был тенором, а по второму, которое он получил по настоянию родителей, бабушка считала, что быть певцом – это не совсем солидно, папа стал инженером – электриком. А потому его познания в огородничестве и садоводстве были весьма скудными, но папа был твердо уверен, что образованный человек способен с помощью книг и литературы по данной конкретной теме овладеть любым навыком.

Его первая сооруженная для нас с мамой грядка была настолько великолепна, что смотреть на нее сбежались все окрестные зеваки. Смело могу утверждать, что это был фурор. Весь дачный поселок единодушно признал нашу грядку новой местной достопримечательностью. Это было грандиозное, возвышающееся посредине перекопанной поляны сооружение. Почти правильный конус высотой под два метра. Выше не получалось, хотя папа очень старался. Растения на этой грядке предлагалось сажать по спирали, витиевато, подобно горному серпантину огибающей эту башню.

Мама почему-то подобного великолепия не оценила и потребовала башню разрушить и соорудить на ее месте клумбу. Пусть даже круглую, мама была согласна на компромиссы, но плоскую! Что папа и сделал, сетуя на то, какая прагматичная супруга досталась ему на этот раз. Никакого полета фантазии! Но папа отыгрался. Он все-таки соорудил круглую клумбу, о которой мечтала мама, но засыпал ее таким слоем удобрения с преобладанием азота, что посаженые в такой грунт цветы поднялись на ней мощным зеленым покровом. А вот цвести собрались только к сентябрю, когда уважающим себя бархатцам и ноготкам давно пора было увянуть, что они и сделали, так и не порадовав нас своей красотой.

Отомстив за свой порушенный душевный порыв, папа больше никогда не прикасался к лопате. Но и мама не настаивала, с нее вполне хватило и первого опыта.

На этой даче мама уже ничего не выращивала. Второй раз мы с ней занялись садоводством, когда спустя два года переселились на дачу по другую сторону железной дороги, еще ближе к Ждановским озерам. Тут нам достался восхитительный клочок земли, который был полностью в нашем распоряжении. Хозяева комнаты и веранды на даче не жили, участком не занимались, и мы могли творить там все, что желали.

Первым делом мы с мамой посадили сосну. Маленький сеянец выкопали в лесу и торжественно посадили посредине двора. Зачем нам это понадобилось, до сих пор понять не могу, потому что сосен в округе было и так в достатке. Да и на участке росла парочка уходящих в небо гигантов. Зачем тут понадобилась пигалица – малявка, непонятно.

Зато в зарослях многолетней травы под окнами спальни нами были обнаружены кустики садовой земляники, которую мама назвала «ананасной». Ягодки были удивительно сладкими и душистыми. Мы даже почистили их от травы, но земляника такой заботы не оценила и быстренько свернула плодоношение, а потом и вовсе засохла. Видимо, трава прикрывала ее от яркого солнца и зноя, а мы своим вмешательством нарушили хрупкую экосистему.

Папа к этим ботаническим занятиям относился критически. - На даче нужно отдыхать!

Таков был отныне его девиз. Он играл с нами в карты, пытаясь учить меня преферансу, а когда понял, что не получается, согласился на «девятку», правила в которой я быстро усвоила и в которую мы потом с ним лихо резались дождливыми вечерами. Днем у нас с ним были другие развлечения. И он отдавался этому отдыху весь без остатка. Когда мы с ним шли гулять, то уходили на целый день. Рвали на полях стручки поспевающего зеленого горошка и собирали озимую рожь. Она была еще молочной спелости, и ее зерна вкусно хрустели на зубах, разливаясь во рту сладковатым молочком.

Вернувшаяся к вечеру с работы мама металась по соседям, пытаясь понять, куда делся муж, а главное, где ребенок. А мы даже не подозревали, что оказывается, делаем что-то не то, и неплохо было бы перед уходом оставить маме записку, предупредить ее, где мы. Любому нормальному человеку было бы очевидно, что именно таким образом и надо поступить. Но папа так скучно и рационально жить никогда не умел.

Да и откуда нам было знать, где мы окажемся к вечеру? Как-то раз, уйдя с папой на целый день, мы с ним забрели на соседнюю станцию, где снимал дачу мой молочный брат Вася с семьей. И заявившись к ним в гости незваными и непрошенными, мы потом весь день наслаждались их компанией. Катались на качелях, съездили на автомобиле в лес за грибами, папа умудрился даже сходить на рыбалку с дядей Димой. Когда мы вернулись домой, мама была уже на грани отчаяния. И только мое присутствие спасло папу от смертоубийства.

Наверное, мама какое-то время тоже его обожала. И наверное, он ее тоже. Даже наверняка обожал, потому что папа всем занимался со страстью. Но все эти увлечения, которые преследовали папу по жизни, понимаете, они даром все же не проходят. Каждый даже самый крохотный шажок в сторону от любимой женщины, делает вашу семейную жизнь чуточку менее семейной. Так шаг за шагом папа отдалился от нас настолько далеко, что вернуться назад уже не сумел.

А вот по служебной лестнице у папы дела складывались великолепно. Тут никаких шагов в сторону он не предпринимал, шагал он только вперед и наверх. Сначала он был просто инженером, потом стал старшим, потом главным, затем дорос до руководителя бригады и стал начальником отдела. И на этом этапе у него появился отдельный кабинет и приемная. И вот уже в этой приемной сидела она – Леночка. Та самая девушка полных тридцати лет от роду, которая сумела увести папу из нашей семьи уже окончательно. А папе на тот момент было уже за шестьдесят. С мамой у них была разница в семнадцать лет, а с Леной в целых тридцать.

Моя молодая мачеха Лена тоже любила цветы. Но никаких гвоздик, нарциссов или тюльпанов она не признавала. И тем более мимозу. Фи! Мимоза! Это все дешевка, пригодная лишь для рабочего класса или интеллигенции, привыкшей обходиться без гроша в кармане. Она – жена начальника достойна большего. Лена любила розы, а желательно, лилии. Последние были более роскошные и, следовательно, дорогие. А Лена обожала все дорогое. Папа очень старался. Лена получала и лилии, и розы, и даже еще редкие в те годы орхидеи, только-только перебравшиеся к нам через океан.

Тетя Зоя тоже как-то получила от своего мужа, моего дяди Славы в подарок орхидею, но это был один единственный цветочек, вставленный в капсулу с питательным гелем, находящийся в квадратной коробочке с прозрачным окошком, через которое на нее полагалось любоваться. Лена же получала от папы в подарок роскошные ветки, сплошь усыпанные яркими диковинными цветами.

И что же сообщила мне однажды тайком тетя Маша?

- Ты знаешь, папа с Леной страшно поссорились, - шепотом призналась она мне. - Твой отец ей изменил.

Я не знала, огорчаться мне или восхищаться и поэтому прислушалась к своим чувствам. Они советовали восхититься.

И я восхитилась:

- Ну, папа и дает!

Тетя Маша, видимо, не до конца знала, как я отреагирую на эту новость. С моей мамой у нее сложились непростые отношения, но Ленку она любила еще меньше. Можно сказать, тетка новую жену своего брата на дух не переносила. И вообще, после развода родителей все родственники с папиной стороны, словно чувствуя свою ответственность за случившееся, очень опасались растравить мои раны и избегали говорить со мной об отце.

Но так как услышанная новость меня взбодрила, а не опечалила, то и тетя Маша тоже очень оживилась и куда более радостным тоном сказала:

- Да! Да! Представляешь, он умудряется гулять даже от женщины, которая моложе его вдвое. Лена его застукала, у них был страшный скандал. Кажется, одно время они даже собирались развестись.

Но они не развелись. После скандала Лена уехала на все лето на дачу, взяла с собой моего братишку Женю и еще нескольких детей, которых набрала у родственников и знакомых. Тетя Маша и о той поездке имела самые удивительные сведения.

- Говорят, что Ленка кормила там детей змеиным мясом, это же деликатес.

- А где она его взяла? – удивилась я, потому что даже в позднем СССР змеиное мясо, чтобы вы понимали, на прилавках не валялось.

- Змей-то? В лесу наловила.

В лесу? Голыми руками? Мое преклонение перед ловкостью мачехи на какой-то момент достигло апогея, и я ахнула:

- Ядовитых?

- Ну… Наверное, нет. Ужиков всяких. Но вообще-то Лена умеет с ядами обращаться. Работала одно время серпентарии.

Я только глаза отвела.

И где только не довелось Лене поработать за ее бурную биографию! Она танцевала в кордебалете у Аллы Борисовны, выступала на театральных подмостках, она торговала зеленым кофе, который ей доставляли контрабандой прямо из Бразилии студенты практиканты, она была манекенщицей в Доме мод, служила на радио диктором и была еще, невесть кем.

При этом верить ее словам нельзя было ни в чем. А ее трудовая имела лишь одну весьма скромную запись, швея в ателье. Лена врала также естественно, как дышала. И этот ее неудержимый полет фантазии даже нельзя было, по большому счету, назвать враньем, потому что никакой практической пользы она из него не извлекала. Ей было нужно лишь одно, видеть восхищение в глазах окружающих. Наверное, используй она свой дар на сцене, ее бы ждал успех. Проблема была в том, что она использовала свое дарование исключительно в кругу семьи, что вызывало недопонимание.

Иногда мне ее делалось прямо жаль. Бедная, она была буквально не в силах просто сказать, что ходила в магазин и купила там хлеб и молоко. Любая рутина вызывала у этой артистической натуры жесточайшие муки. Она вдохновлено придумывала сказочных драконов и принцесс, которых требовалось спасать.

Уходя от нас, отец так и сказал маме:

- Понимаешь, Лену надо спасать от плохих людей.

И пошел, преспокойно оставив четырнадцатилетнюю дочь подростка без своей опеки, в окружении драконов и самой похожей на дракона, с пламенем, бушующим в груди, способным испепелить всех вокруг.

Всем родственникам, шокированным его поведением, папа преспокойно заявил:

- Вы ничего не понимаете! Я иду дорогой большой любви!

Сделав это громогласное заявление, он отправился спасать взрослую и вполне себе сформировавшуюся женщину. И даже на какое-то время он ее спас, несколько лет их семейная жизнь худо-бедно теплилась, правда, кончилось все равно все плохо. Папа после того лета, которое Лена провела в лесном домике в окружении детей и змей, скончался при невыясненных обстоятельствах, подозревали, инфаркт, но в то же время врачи находили инфаркт каким-то очень уж странным. Ну, а Лена стала состоятельной вдовой, ударилась во все новые и новые увлечения и вскоре тоже переселилась в мир иной при помощи чрезмерной дозы кокаина, принятого ею в порыве несчастной любви. Разумеется, не к папе, а уже совсем другому мужчине. А семилетний Женька остался на попечении уже своей собственной тетки.

К чему я все это рассказываю? Дорогие папы, не бросайте вы своих детей без присмотра. Это же ужас, что потом из них получается. Вовка – старший мой единокровный братец, оставшись без отцовского внимания, пошел по наклонной и спился. Женька - младший, оставшийся вовсе без родителей, тоже не был благополучным. В двадцать лет он неожиданно для всех принял ислам, продал квартиру и исчез со всех семейных радаров в неизвестном направлении. Тетя Маша с тех пор, когда мы навещаем могилку моего дорогого и безмерно любимого папы, всякий раз звонит мне и с опасением в голосе интересуется, не появился ли там кто-нибудь еще. Нетрудно догадаться, кого она имеет в виду.

А вот сын самой тети Маши, тот самый Саша, нас всех радует до сих пор. Он жив, здоров и вполне благополучен. И думаю, это потому что в свое время его родители нашли в себе силы, продолжить семейные отношения, невзирая на то, что не всегда у них все шло гладко, и у каждого в жизни тоже встречались всякие там перекрестки с дорогами великой любви. Но они туда не свернули, потому что помнили, любовь любовью, но в первую очередь у них есть долг друг перед другом, а главное, перед своим сыном.

В благодарность Сашка вырос у них отличным парнем, офицером, мужем и отцом двух замечательных детей, а теперь уже и дедушкой. И все потому, что его родители не стали тратить свои чувства на суетные увлечения, а сосредоточились на том, что действительно важно. Выращивании и воспитании своего мальчика.

Таланты и поклонники

ТАЛАНТЫ И ПОКЛОННИКИ.

Кавалеры увивались вокруг меня всегда, сколько я себя помню. Сама не знаю, как это получалось. Но подруг у меня было раз – два и обчелся, а вот парней целая куча. И чем я их привлекала, совершенно непонятно, потому что особой красотой никогда не отличалась. А уж в детстве и вовсе была я худенькая и очень бледненькая, с серьезными большими глазами, казавшиеся еще больше из-за темных кругов под ними. Ветерок подует, и меня унесет. И все же друзей мальчишек у меня всегда было много.

Едва научившись сидеть в коляске, я уже каталась, держась за ручку с Максимом. Так мы с ним и ехали рядом, наши мамы катили колясочки, а мы держались за ручки. При этом мой молочный братец Вася косился на эту идиллию из песочницы с нескрываемой ревностью, размахивал пластмассовым совочком, словно саблей и при первой же возможности накидал Максиму полные глаза песку. Это и стало первым сражением за мою благосклонность!

Да, моего молочного брата тоже звали Васей, вот так мне повезло, два брата и оба Васи. К тому же и жили оба Васи в одном доме и даже в соседних парадных.

Но время идет, и в детском садике по пятам за мной вокруг огромного аквариума с золотыми рыбками ходил мальчик Алеша и пытался всучить мне своего оловянного солдатика.

- Это тебе! Это подарок! Бери!

Я смеялась и убегала, солдатик был мне глубоко безразличен. А Василий, с которым мы ходили в одну группу, снова ревновал страшно. Нет, на сей раз не ко мне, просто ему позарез был нужен этот солдатик. Но Алешка этого не понимал. Тут в дело у Васи пошла уже манная каша, которая оказалась липкой и такой противной, что Алешка от обиды прохлюпал носом до самого вечера и больше в садик так и не пришел. Нам объяснили, что сначала заболел, а потом они переехали, потому что папа у Алешки военный. Но я-то знала, в чем тут дело! Алешка просто боялся смотреть мне в глаза после такого позора. Васька завладел солдатиком и торжествовал. Он то и дело показывал солдатика, ставшего его неоспоримой собственностью. Но мне он предлагал полюбоваться на драгоценного солдатика чаще других.

- Я всегда смогу тебя защитить, - сказал он, видимо, имея в виду наши с ним будущие общие интересы.

Потому что еще в пять лет Василий сообщил моей маме, что обязательно на мне женится. Как-нибудь… потом. Но обязательно! И что самое удивительное, сдержал свое слово, то есть попытался его сдержать. Но так как к тому времени былая страсть его оставила, жениться ему было все равно на ком, лишь бы жениться, потому что на том настаивала его мама, то я на такое предложение и не согласилась. Теперь думаю, может, и напрасно, что не согласилась. Предложение-то было ничем не хуже, чем делали мне другие. Просто прозвучало оно немного преждевременно.

Но все равно, так рано замуж я не рвалась, вокруг и помимо Васи было слишком много других симпатичных ребят, чтобы останавливаться на каком-то одном. Я рассуждала так, ведь осчастливишь одного, а другим будет обидно. Видимо, с возрастом во мне все-таки заговорили папочкины гены. Ничего не поделаешь, кровь не вода, теперь приходится признать очевидное.

В младших классах за мной ухаживали уже многие, но особенно запомнился мне Тимошка. Сам по себе он ничего не представлял, маленький, коренастый, круглощекий. Глазки у него были маленькие и прятались в пухлых щеках. Но ухаживал он настойчиво. Ну, как ухаживал, представления об ухаживании у него были своеобразные, наблюдение за отцом – алкоголиком позволили ему сделать вывод, что любимую бабу нужно колотить. Чем сильней бьешь, тем крепче любишь. Она это понимает и дико радуется.

Когда мне надоело ходить в синяках, я поменялась местами с Иркой, своей подругой, которая отлично знала, как отвечать на такие знаки внимания. Ирка была крупная, и кулаки у нее были ничуть не меньше, чем у Тимошки. И Тимошка от такого поворота событий быстренько скис, а потом попросил сам, чтобы его пересадили подальше от Ирки.

Был еще Калинов, наши фамилии в журнале стояли рядом. И сходство фамилий вызывало определенный интерес друг к другу. Когда учитель произносил: «А сейчас отвечать пойдет Кали…», то понять, кого именно вызывают, в первый момент было невозможно. Мы с Калиновым вдвоем впивались пальцами в крышки парт и с напряжением следили, что скажут дальше. Если вызывали его, то вздох облегчения вырывался у меня. Если меня, то радовался уже он. Это сближало настолько, что мы даже стали делать друг другу особые подарочки, я ему на 23 февраля, а он мне на 8 марта.

Но все это был детский лепет. А вот когда к нам в девятом классе перевелись из другой школы сразу четверо новых учеников – мальчишек, тут уж все девочки нашего класса заметно активизировались. Всех четырех новеньких отправили в наш 9А класс. А все потому, что школа наша была математической имени Константина Циолковского, у нас даже имелся школьный музей Космоса, а перед школой на крыше бомбоубежища красовался настоящий военный самолет.

Конечно, летать он уже не мог, возраст не позволял, но выглядел очень эффектно. Раз в год на день Космонавтики нам разрешалось подняться на бомбоубежища и посидеть в кабине военного самолета. Тогда этот факт воспринимался нами как данность, а теперь думаю, до чего же здорово было, когда нас пускали поглазеть на такое зрелище. В девяностых его сдали на цветмет, что до сих пор припоминают тогдашнему директору школы.

В старших классах в школе нарисовалось три параллели. Класс «Б» был педагогический. Класс «В» был математический. А наш класс «А» был самый обычный. Но все же учитель по математике и для математического и для нашего класса был один и высокого уровня, а потому учить одних лучше, а других хуже она не могла. Профессиональная гордость не позволяла. И тянула она нас всех, сколько было возможно.

Многие, конечно, этому сопротивлялись, особенно девчонки. Они бы и рады были успевать в точных науках, но что-то в женском уме было для этого не предназначено. На самом деле, во всем нашем классе была только одна девочка Оля, которая тянула точные науки наравне с мальчишками – отличниками. Остальные девочки свои пятерки зарабатывали с огромным трудом, решая у доски и в домашних тетрадях лишь самые типовые примеры и задачи. Никакого полета от нас математичка так и не дождалась.

Даже та единственная девочка Оля, на которую учительница возлагала огромные надежды, занималась с ней внеурочно и даже приглашала к себе домой, чтобы позаниматься еще и там, благо жили они в соседних домах, все это оказалось напрасным. Наша, по мысли математички, будущая Софья Ковалевская уже на первом курсе Политеха познакомилась со своим будущим мужем, на втором забеременела от него, вышла замуж и родила ребенка – хорошенького черненького Мишку. Потом родила двух девочек, Аюшу и Наташу, и четвертый ребенок у нее тоже был сын, которого она родила уже под пятьдесят. Четверо детей солидный вклад в человеческую цивилизацию. Но эти достижения Оли, увы, очень мало имели общего к той науке, которой ей предлагали когда-то себя посвятить.

А вот среди новеньких мальчишек было два – три человека, которые не просто подавали надежды, но и сумели эти надежды в будущем оправдать. И это было замечательно, потому что та же коварная математичка, не иначе, как с целью усложнить нам всем жизнь и заставить шевелиться, придумала делить класс даже не на два, а на три варианта. Таким образом, взаимообмен информацией на уроках математики затруднялся многократно.

Теперь во время контрольных в классе раздавался шепот:

- Дай списать.

- Сам не успеваю.

- А Дашка чего там строчит?

- Ей Линский дал списать.

- Жаль, что не мой вариант. А Линский мне не решит? Увы, Лёня Линский был не в состоянии решить все три варианта. Он и с двумя справлялся еле-еле, но все же справлялся. До его прихода в наш класс, было совсем плохо. Имелся Боря, который хоть и отлично успевал по математике, но славился своей принципиальностью и никому не хотел давать списывать. Зато сам охотно позволял делать за себя тесты по немецкому языку, не испытывая никакой благодарности.

За этого ему многократно делались внушения, но бить никто не решался, потому что Боря был такой крупный, что сам мог навалять, кому угодно. По факту до прихода новеньких у нас на весь класс имелась лишь наша отличница Оля, которая была добрым и отзывчивым к чужой беде человеком. Она охотно делилась шпорами, но во время контрольных ей приходилось буквально работать на износ, и все равно она не успевала изготовить такое количество шпаргалок, которое бы удовлетворило всех страждущих.

Потому, когда Лёня только пришел в наш класс, все девчонки немедленно оценили его данные с точки зрения математики. И после урока, на котором Лёня сам вызвался доказать какую-то теорему, единственный из всего класса смог добраться до конца доказательства, чем поразил не только учительницу, но и всех нас, девчонки решили:

- Стоящий кадр! Надо его брать!

И на ближайшей же перемене состоялось маленькое девичье собрание, на котором обсуждалось, кто будет брать новенького в свои цепкие лапки. - Только учтите, девочки, - сказала Машка – блондинка и общепризнанная красавица, - я на это не подписываюсь. Даже если он мной и увлечется, у меня уже есть Костя. В ответ ей сказали, что Костя ее полный идиот, который до одиннадцатого класса не умеет отличить икс от игрека, и пусть она с ним целуется и дальше в кинопроекторной, если ей совсем ни капельки не дорог ее будущий аттестат, в котором вполне реально появление трояков по алгебре и геометрии. Машка фыркнула, и пошла к Лёне, который в ответ отпустил какую-то глуповатую шуточку и ретировался. Ему нужно было ехать на подготовительные курсы, на которых он занимался для поступления в Университет.

Следующей на другой день в атаку пошла Оля, которая тоже была блондинкой. И хоть красота ее была совсем иного характера, если у Машки она была кукольная, то Оля была уже настоящей дворянкой с тонкими и правильными чертами лица, и красотой она славилась несколько холодноватой и высокомерной. И бедный Лёнька совсем смутился, когда на него повела охоту еще одна красавица. Но девчонки этого не поняли, и ими было принято единогласное решение, что новенького блондинки не привлекают. Значит, надо было отправлять к нему брюнеток.

Вот только красивых брюнеток в классе не имелось. Девчонки имели волосы русые, каштановые или рыжие, брюнетка была лишь Машка Кац, но она, как на зло, болела. Была Ирка, которая тоже обладала темными пусть и стриженными под мальчика волосами, но при этом у нее был козырь в виде двух глаз изумительного какого-то коньячного цвета. Но беда была в том, что Ирка совершенно не умела флиртовать с мальчишками. Подраться в младших классах – это, пожалуйста. Поиграть с ними в фантики от жвачки Турбо или поменяться офицерскими пуговицами, тоже за милую душу. А флиртовать она так и не научилась. Ирка была такой простой, что сразу сказала кавалеру в лоб:

- Лёня, если сегодня самостоятельная будет, дашь нам списать?

Лёня пообещал, но во время самостоятельной на что-то отвлекся и совсем про свое данное Ирке обещание забыл. В итоге, больше половины получили трояки, а кому совсем не повезло то и пары. Было ясно, что на приближающейся к нам контрольной работе катастрофы всему нашему классу не избежать. И тут с очередного больничного отдыха вышла я. И проблема была решена. Я так натурально краснела, бледнела и пускала слезу, уверяя, что ничего не знаю и не решу, что Лёнька прямо растрогался.

Честно говоря, мне даже не было нужды притворяться, потому что я и в самом деле была близка к обмороку. Представьте, две недели восхитительного ничегонеделания, а потом появляешься в школе, в теме ни в зуб ногой, а тебе заявляют, что весь класс пишет сегодня по пройденному материалу контрошу. А ты-то этот материал толком еще и не видела! Ну, так, глянула пару раз, но сами понимаете, то температура высокая, то одно, то другое. Домашнее задание худо-бедно делалось благодаря стараниям моей репетиторши - доброй Валентины Афанасьевны, которая возилась со мной, словно с родной. Но на контрольной ее рядом с собой не посадишь. И что было делать? - Ты мне поможешь? И трепет ресниц, и влажный взгляд, устремленный даже не на него, а куда-то вдаль, откуда надвигалось жуткое чудовище под названием контроша по геометрии. - Поможешь, да?

И вот тут уже я дала дружный залп из обоих своих глаз. Взгляд был пронизывающим такой силы, что Лёнька моментально пропал. Вообще, как он мне позднее признался, страдал жуткой дальнозоркостью, цифра доходила до восьмерки. И вблизи без очков он вообще ничего практически не видел. И вначале он жутко стеснялся своих немодных, как он считал, очков, которые к тому же еще сломались. Поэтому сразу после урока он снимал их треснутую оправу и цеплял на нос другие очки, модные в тонкой стальной оправе. Но в этих очках он совсем плохо видел вблизи. И потому подошедших к нему после урока Машку, а за ней на перемене и Олю попросту не разглядел.

Мне просто повезло. Как раз к тому времени, как я вышла с больничного, Лёнька уже обвыкся в классе, перестал всех стесняться. Да и родители купили ему новые очки, в которых он всех хорошо видел. И уж мою красу ничего не помешало ему лицезреть, восхищаться и радоваться. Вот так с чистой случайности и зародилась наша с ним дружба, от которой весь класс получал свои дивиденды в виде готовых решений задач на всех последующих контрольных.

Лёня дарил мне на все праздники исключительно розы, и всегда красного цвета. Сначала меня это умиляло, потом стало напрягать. Нет, я ничего не имею против красных роз, сейчас я была бы даже довольна такой стабильностью в плане подарков. Но тогда я была еще совсем девочкой, и мне хотелось разнообразия. И всего через пару лет после окончания школы, красные розы Лёнька стал дарить уже другой девушке.

Клуб кинопутешественников

КЛУБ КИНОПУТЕШЕСТВЕННИКОВ.

Вообще, в СССР путешествовать так часто, как это происходит сейчас, было как-то не принято. Подозрительно советская власть относилась к странствующим туда-сюда без определенной цели гражданам. Нет, если катит человек по профсоюзной путевке в санаторий, к примеру, тогда ему можно, конечно. Заслужил, значит. Или по туристической путевке – это тоже можно. Главное, чтобы отдых или путешествие было бы должным образом оформлено и согласовано с местом, где человек трудится.

Если уж даже родное предприятие человеку доверяет настолько, что отпускает его в дальние края, то почему бы и нет. Пусть едет передовик и получает свой честно заслуженный отдых или лечение. Или если отряд пионеров желает по местам боевой славы пройтись пешком и с рюкзаками, почему бы и нет. Во-первых, под присмотром, есть с кого спросить. А во-вторых, все равно пешком в случае чего далеко не уйдут.

К таким туристам у государства никаких вопросов не возникало. Но вот эти, которые мотаются по стране из одного конца в другой без четко определенной цели. Чего они ездят? Зачем? А может, местечко себе потеплей присматривают? Присмотрят и ломанутся куда-нибудь в Гагры. А это не дело. Дурной пример заразителен, если за первыми и другие подтянутся. А что если вся страна захочет жить у теплого моря, кто тогда Заполярье осваивать станет? Или тундру? Или тайгу?

Потому с такими свободно путешествующими гражданами власть пыталась бороться временными регистрациями, которую должен был оформить себе всякий гражданин, прибывший на тот же отдых, но без санаторно-курортной путевки. Одним словом, дикарем. Три дня имеешь право поживать так, а потом, будь добр, зарегистрируйся. А если нет, тогда штраф. На практике это правило реализовалось весьма слабо или не реализовалось вовсе, куда чаще вся регистрация сводилась к даче взятки участковому, но факт оставался фактом. Просто так болтаться по стране считалось делом легкомысленным и в какой-то степени даже предосудительным, и не одобрялось.

В самом деле, зачем куда-то ехать, что-то смотреть, если к услугам граждан есть прекрасная передача, которая так и называлась «Клуб путешественников», вел ее Юрий Сенкевич, который и рассказывал жителям страны, как оно бывает в других странах и на других континентах.

Лично в моем окружении заграницу надолго выезжал лишь мой родной дедушка Миша, которому довелось пройти в составе Красной Армии через всю Восточную Европу и остановиться в Берлине. А самой большой путешественницей в нашей семье считалась тетя Зоя. Она побывала в Венгрии и ГДР. А вот дядя Слава – ее муж только в Югославии. Папа побывал в Болгарии и Финляндии, но он там был по работе. А вот тете Маше побывать заграницей довелось лишь после девяностых, до этого она была из-за своего мужа, как говорилось, «невыездной».

Помимо заграничных поездок, тетя Зоя вдоволь поколесила по всем братским республикам. Была в Грузии, и Белоруссии. Побывала в Ташкенте, откуда поздней осенью, когда на улицах Ленинграда было уже темно и холодно, привезла какую-то уникально сладкую и вкусно пахнущую жарким солнцем дыню, которую мы уничтожили в один присест и дружно решили, что вкуснее дыни еще не едали. Представляю, каких трудов стоило тетке припереть на самолете эту трехкилограммовую дурынду, но она это сделала, чтобы порадовать всех нас.

Но союзные республики жили по тем же самым законам, что и вся страна. И дома у них строились по типовому проекту, как и во всей стране. И машины по их улицам ездили же самые, «Жигули» и «Москвичи». И одежда, и люди, и все-все-все, включая еду в общепите. А потому путешествием это как бы вовсе не считалось. Совсем другое дело, когда удавалось выбраться к заграничным соседям, там было, на что поглазеть. Все у них было иначе. Ко всему нужно было найти свой подход. Впрочем, советский человек заграницей практически не бывал предоставлен самому себе. Передвигаться было желательно в составе туристических групп, под присмотром бдительного экскурсовода. С одной стороны, это было и неплохо, люди культурно отдыхали, просвещались и потом могли очень недурно пересказать что-нибудь полезное о той или иной стране, в которой им довелось побывать. Каждая такая поездка подготавливалась чрезвычайно долго и кропотливо, а воспоминания о ней оставались на всю жизнь. У нас до сих пор среди вороха прочего хлама хранятся крохотные кожаные тапочки на тонюсеньких цветных шнурках, оригинальный сувенир из Болгарии. И широкий ремень с толстой бронзовой бляхой, который прилагался к шубе из полированного мутона, который папа привез в подарок маме. Шуба маме оказалась мала, и была быстро продана. А неуместно роскошный ремень остался висеть в гардеробе, как символ незыблемой любви советского человека к своему родному дому, куда всегда возвращаешься, несмотря на все заграничные соблазны.

Из Болгарии помимо шубы папа в подарок доченьке привез также богато иллюстрированную книжку. Сказки Шарля Пьеро. Всего три сказки. Каждая была оформлена в своей цветовой гамме. «Спящая Красавица» была разукрашена таким умелым сочетанием розового и серого, что надолго стала моей любимицей. «Золушка» оказалась с преобладанием желто-золотого очень тяжелого цвета. А «Кот в сапогах» был задорного колера, иллюстрации к этой сказке были выполнены зеленым с красным.

Сказки были на русском языке, но сама книжка была отпечатана в Софии и таким образом невольно несла на себе легкий флер красивой заграничной жизни. И я была очарована этими картинками. Могла разглядывать бальные туалеты сестер Золушки буквально часами. А тонкие и нежные черты лица Спящей Красавицы, ее от раза к разу меняющиеся прически, плюс башни старинного замка будили какие-то новые и неведомые мне прежде чувства.

Нет, не о Прекрасном Принце я грезила. За шикарными интерьерами дворцовых залов на страницах книг пряталось нечто другое. Сидя в пижаме и разглядывая перед сном грядущим красивых придворных дам в их изысканных туалетах, я впервые задумалась о неравном положении богатых и бедных в нашем мире. На картинках в той книжке, бедные крестьяне были изображены совсем уж нищими оборванцами. Или они таковыми казались на фоне придворные, которые наряжались с таким пышным шиком и роскошью, какой простой советский ребенок не мог себе даже представить. И пропасть между теми и другими на страницах детской книжки была настолько очевидна, и настолько велика, что, казалось невозможным заполнить ее хоть чем-то.

Мне оставалось только со вздохом отложить книжку в сторону да порадоваться про себя тому, что в нашей самой лучшей стране на свете такой пропасти давно уже нет, и уж совершенно точно никогда больше не возникнет. И от того ощущения надежности и прочности всего того мира, который меня окружает, сон мой в те годы был необычайно глубок и крепок.

Место силы

МЕСТО СИЛЫ

Первый кусочек земли, где я смогла полностью развернуться, не ограниченная пространством лоджии, находился на торфяниках близ Синявинских высот. Наверное, у половины жителей Санкт-Петербурга, а до этого Ленинграда в Синявино была либо их собственная дача, либо обитал кто-то из их родственников, друзей или знакомых. Огромные садоводческие массивы были нарезаны на местах бывших боев. И на отвоеванных у немецких солдат участках земли советские граждане еще долгое время находили снаряды, в том числе и неразорвавшиеся. А уж стреляных гильз, солдатских касок, пуговиц, дырявых котелков и пряжек было вообще невозможно сосчитать.

Впрочем, об этом никто не жалел. Все находки шли в дело. Попадавшиеся под лопату садовода в земле куски брони, наиболее предприимчивые дачники быстренько сдавали в металлолом. Из разорвавшихся гильз артиллерийских снарядов получался эффектный декор для садовых композиций. У свекрови в старой и ржавой каске очень неплохо росли бархатцы. А у наших соседей имелся самодельный измельчитель, сделанный из найденной у них на участке обломка стальной обшивки чего-то там. Сталь оказалась такой прочной, что даже спустя почти шестьдесят лет после окончания войны и полувекового пребывания в торфе исправно служила людям. Очищенная от коррозии и заточенная, она легко рубила старые ветки кустарников, крапиву и репейник в мелкое крошево.

Вроде бы и невелико было новое царство-государство, занимало оно какие-нибудь жалкие шесть соток. Кто-то скажет, какая ерунда. Но сколько всего разного можно было напихать на таком крохотном участке. Например, у нас на участке вдоль границы с соседями росли три дерева, три яблони. Все они были посажены свекром в один год, все росли и развивались равномерно, были одного роста и размера. По утверждению свекрови, это были приобретенные в питомнике «Антоновка», «Белый налив» и «Осеннее полосатое». Мне приходилось верить ей на слово, потому что все три дерева так ни разу и не принесли нам ни единого плода, они даже не цвели. В чем была причина такого странного поведения яблонь, я не могу сказать. У всех соседей деревья, купленные в том же питомнике, из года в год цвели и плодоносили исправно.

Еще имелось несколько кустов смородины и крыжовника, которые вели себя примерно так же, как и яблони. Зато ревень у нас процветал. Это был огромный кустище, росший прямо посредине участка и являвшийся самой значимой доминантой над всем огородом. Он как будто бы знал, как угодить своей хозяйке. Свекровь свое детство провела в Риге, и всегда с теплом вспоминала прибалтийскую кухню, в которой ревень, по ее словам, занимал почетное место. Поэтому компот из ревеня, пирожки и даже пирожные, ревень соленый, ревень моченый, ревень печеный – все эти блюда находили в ней живейший отклик и интерес.

Мне ревень был противен. Как по мне, так просто жуткая кислятина, вырви глаз. Да еще и травой отдает. Но на вкус и цвет, товарищей нет. Свекрови все нравилось, а ревеню и подавно. В середине лета куст выбрасывал несколько высоченных в полтора метра высотой красивейших цветоносов, за которые ему можно было простить многое. Да и его огромные листья не поддавались вредителям, его не кушали ни гусеницы, ни слизни, ни улитки, видимо, им тоже было кисло. Как по мне, так ревень – это превосходный декоративный солитер, но на этом его функции и заканчиваются.

Моя тогдашняя свекровь, идущая в списке под номером два, была поистине удивительной женщиной. Какой-то совершенно не из этой жизни. Никогда ни до, ни после мне не доводилось видеть, как женщины с пальцами, унизанными кольцами в старинных брильянтах полют грядки. Но свекровь относилась к антикварным кольцам с небрежностью истинной аристократки.

Вообще, в нашем садоводстве она единственная тяготела к европейским ландшафтам. Она пыталась стричь изгородь из черноплодной рябины, словно это какой-нибудь английский тис. Она с легкостью приобретала корешки ранункулюсов и с такой же легкостью забывала про них осенью, и они вымерзали в первую же ленинградскую зиму. И купила какую-то умопомрачительно дорогущую французскую сосну, которая загнулась, даже не дожив до снега. Но при всей ее любви к саду, я так и не могла упросить ее приобрести немножко навоза для нашей бедноватой торфяной почвы.

- Прекрасная подстилка из конюшни, - соблазняла я ее. - Даже уже перегнившая. Без запаха! Рыхлая! Пушистая! Бери горстями и удобряй. Представляете, какие огурцы у нас попрут! А то ведь жалко смотреть, пара десятков заморышей с целой грядки, и на этом все!

Но свекровь начисто не хотела слушать ничего про навоз. Это было противно ее тонкой натуре. Единственное, на что она пошла ради меня, была машина песка, которую привезли и свалили прямо возле ворот. Целая куча восхитительного золотистого песочка, словно специально приобретенная свекровью к рождению внучки. Маленькая Сашенька потом с упоением рылась в этом нагретом на солнышке теплом песочке. Наверное, играть на куче перегноя ей было бы далеко не так весело.

Возле кучи с песком, свекор поставил новые кованые ворота. А потом и забор из сетки-рабицы, на которой решил сэкономить. И мы со свекровью несколько дней подряд трудолюбиво возюкали кисточками, окрашивая тонкую проволоку в темно-зеленый цвет, чтобы она подольше не ржавела. Излишне будет говорить, что свекровь и тут не сняла ни один из своих брильянтов.

Почва в Синявино была торфяная, она обладала прекрасной способностью, могла удерживать в себе влагу. С одной стороны плюс, можно было не заморачиваться с поливом. Но плюс оборачивался жирным минусом, когда после проливных дождей, которые не редкость в климате Ленинградской области, участки превращались в чавкающее болото, а до дачного домика приходилось прыгать по камешкам.

От застоя излишней влаги спасались своими руками. И вдоль всех участков были прокопаны даже не канавы, а настоящие каналы. При желании, окажись какой-нибудь венецианский гондольер в наших местах, он смог бы провести по каналам свое суденышко. После дождей и особенно весной, когда почва еще не успевала просохнуть, канавы становились по-настоящему опасным местом. В них легко можно было утонуть кому-нибудь не слишком твердо стоящему на ногах.

Из всех высаженных цветов у нас прекрасно росла энотера, который за пару сезонов умудрилась разрастись вдоль каменных плит дорожки и раскинуться ярким солнечным ковриком. Цвела долго, ничем не болела, размножалась превосходно. И второй цветок, который полюбил торфяники, был нарцисс. Посадил один, выросло десять. Посадил десять, на следующий год не знаешь, куда от них весной деваться. А если уж в какой-то год потрудишься и после цветения выкопаешь луковицы, да посадишь их повыше, все! Быть на следующий год в этом месте под развесистыми ветками яблони лужайке с нарциссами.

С остальными цветами как-то не складывалось. Да и с овощами тоже. Картошка с капустой расти не торопились. Морковь напоминала мышиные хвостики. Даже горох, считающийся неприхотливым растением, выдав пару-тройку стручков с куста, торопился свернуть это мероприятие, считая, что свой долг по размножении. он уже выполнил, а на большее мы его не разведем. Разве что клубнике понравилась кисловатая хорошо удерживающая влагу торфяная почва, и она благодарно одаривала нас славным урожаем.

А вот соседи были продвинутыми огородниками. Все у них росло, плодоносило и шло в дело. Уже в то время, когда о журналах по ландшафтному дизайну можно было только мечтать, интернета не было и в помине, а навыкам садовода-огородника обучали на специальных курсах, у них было целых два парника. Сваренные из железа и остекленные бывшими оконными рамами самодельные парники радовали своих хозяев. В одном, по всем правилам науки, росли огурцы чуть ли не в промышленных масштабах, а в другом зрели помидоры и перцы.

Ранней весной, когда у нас на участке еще и одуванчиков не было, у соседей в парниках все зарастало укропом, и нам выдавались огромные, не обхватишь ладонями, пучки свежей зелени.

Я смущалась и пыталась отказываться, а соседка ласково улыбалась и объясняла:

- Бери, Дашенька. А иначе все равно придется все выдрать и выкинуть.

- Зачем же?

- Так перерастает. Сочность теряет. Да и пришло уже время сажать на это место огурцы.

Из теплицы с томатами она такой же легкой рукой вырывала и давала нам свежий и хрустящий зеленый салат. Укроп мы съедали так, очень уж он был вкусен, а измельченные листья салата заливали смесью йогурта со сметаной или кефиром, солью и сахарком. На мой взгляд, идеальное сочетание вкусов, моя бабушка, которой довелось вдоволь пожить в Закавказье, тоже так делала.

Детство свекрови прошло не только в Риге, но еще частично и в Кисловодске, где жили ее дедушка с бабушкой. Этот рецепт летнего салата, хорошо знакомый им обеим, явно родом откуда-то оттуда, из солнечных краев, где так приятно в полуденный зной охладиться легким кефирно-салатным супчиком. Рядом ставили поджаренные на углях куриные крылышки, а на гарнир вермишель, обжаренную в масле до румяного золотистого цвета, залитую потом прямо на сковородке кипятком, и доведенную в ней до мягкости.

Теперь у меня в высокой бывшей поликарбонатной теплице растет и укроп, и салат, и петрушка, и базилик, и кресс-салат, и щавель, который я не слишком люблю, но который так вкусно щипать ранней весной, когда на улице его листики даже еще и не проклюнулись из мерзлой земли. Из многолетних ароматных трав в теплице прочно поселилась мелисса, которая хоть и не всегда зимует, но исправно вырастает самосевом на следующий год. И тархун с тимьяном, которые показали редкую устойчивость к нашим сырым зимам. А также кинза, зеленый лук на перо и шнитт-лук.

И все это запросто умещается в одной единственной теплице, когда-то крытой поликарбонатом. После того, как он, то ли на четвертый, то ли на пятый год прохудился и после особенно снежной зимы попросту рассыпался в прах, мы затянули теплицу пленкой, и с тех пор горя не знаем. Прочная, легко моющаяся, а на зиму мы скатываем ее в рулон и складываем вдоль одного из бортиков. И всю зиму теплицу засыпает снежок, укрывая землю, что мне кажется более естественным положением дел, чем голая растрескавшаяся от мороза земля.

Помимо овощей также выращиваем и рассаду, хоть цветочную, хоть овощную. Вдоль задней стены высаживаем спаржевую фасоль, посредине помидоры от громадных и мясистых бифов до крохотных, но очень сладких черри, с краю огурцы, а вместе с ними и перцы хоть сладкие, хоть острые. А иногда и подсолнечник, который туда хоть никто и не сажает, но он все равно из года в год почему-то упорно вырастает на одном и том же месте. Растет и физалис, который очень хорош в маринаде. Люблю, когда под зубами хрустят его мелкие косточки. Недурен он и в варенье, но только если с лимонным или апельсиновым соком.

В виде эксперимента уже который год в теплице растут в уголке арбузы и дыни, разные сорта, но пока что ни одного раза в нашей Ленинградской области не удалось добиться от них хотя бы сносного вкуса. Растут несколько картофельных кустов, которые одаряют нас ранним урожаем картошки и бывают убраны еще до того, как приходит время фитофторы. И еще растет виноград – моя гордость, моя любовь.

Когда я покупала первые виноградные саженцы, то хозяйка питомника пообещала:

- Вот попомните мое слово, вы еще избавитесь от своих помидоров с огурцами, и засадите все виноградом.

Тогда я лишь мысленно пожала плечами, мысленно ахнула от озвученного мне ценника, и поклялась холить и лелеять эти покупки, как можно лучше. Но все равно посадили мы свой первый виноград на улицу, благо специально покупали сорта неукрывные и якобы выдерживающие большой минус.

Выбрали мы винограду максимально солнечное местечко в пристенке, щедро насыпали в ямки перегноя и золы, и стали ждать урожая. Увы, время шло, а саженцы развиваться не хотели. К осени они вдруг одумались, резко стартанули и пустились в рост. Естественно, два из четырех погибли в первую же зиму, лоза у них не успела вызреть и замерзла. Еще один побарахтался годик - другой, но тоже приказал долго жить. И лишь один уцелел, дал прирост и на третий год порадовал нас первыми плодами. И снова, увы и ах, в условиях нашего короткого лета, виноград не вызрел. Все плоды оказались кислыми. А что самое скверное, плохо вызрела лоза. И на другой год, урожай снова был не ахти.

Но лето выдалось жаркое, так что лоза вызрела, прекрасно цвела, завязалось множество гроздей. Уже ученые к тому времени интернетом, мы их старательно пронормировали, чтобы не перегружать молодой куст и, потирая жадные лапки, стали ждать урожая. Три ха-ха! Лето вдруг решило резко закончиться, наступили холода, виноград передумал зреть, и в сентябре мы его убрали вновь в недоспевшим состоянии. Правда, винограда было много, целое ведро отборной зеленой кислятины. И при добавлении сахара, вино из него получилось неплохим, но вы понимаете, это все равно было типичное не то.

Все это время, пока я сражалась с четырьмя первенцами, я не оставляла попыток развести и другие сорта винограда. Но высаженный на улице, он у нас неизменно хирел и дох. Возможно, дело было в том, что я покупала взрослые саженцы. И они плохо приживались в новых для них условиях. Но по деньгам это выходило как-то очень уж накладно. Такой перевод саженцев в перегной мне не нравился.

Так что, в конце концов, я плюнула и прикупила самые обыкновенные укорененные весной черенки, купила их даже не в питомнике, а у какой-то доброй женщины с авито, которая растила виноград у себя на участке. И так как чубуки были совсем молоденькие, укорененные только пару месяцев назад, то особого доверия она мне не внушили, и я посадила их в теплице. Подумаешь, сколько они там займут места, каждый размером всего-то с карандаш!

И что бы вы думали! Вот эти самые малыши, в баночках от сметаны, у которых их виноградная душа держалась в одной единственной тоненькой и зелененькой ниточке с крохотными трогательными листиками, они все принялись и охотно стали расти. За сезон лозы дали хороший прирост, частично вызрели, и на другой год все кусты зацвели, а некоторые еще и дали по крохотной кисточке, которые мы с удовольствием умяли.

- Будем сажать виноград в парнике.

- Угу. Тем более, что он там уже все равно растет.

Виноград уверенно отвоевывал себе место под солнцем. Хилые прутики незаметно набирали силу. И на третий год кусты превратились в роскошно вегетирующие лианы, которые при желании могли заполнить собой всю теплицу. Желание такое у них было, но мы ограничивали их устремления вверх, в стороны, всюду, куда удастся дотянуться своими цепкими усиками. При своем увлечении виноградом, все-таки какое-то количество молоденьких огурчиков с пупырышками, и сочных красных, золотых и полосатых помидоров нам тоже было нужно.

Нынешний наш участок располагается всего в паре десятков километров от Синявинских болот, но микроклимат тут уникальный, благодаря возвышенности и песчаной горе. В округе растут сосновые и смешанные леса. Болота так разве что называются, они покрыты мягким мхом, который упруго пружинит под ногами. Чтобы в него провалиться хотя бы по щиколотку, это нужно здорово постараться и подгадать момент, ранней весной или поздней осенью, когда месяц кряду идут проливные дожди. Во всякое другое время, у нас повсюду сушь.

Песчаная почва моментально впитывает в себя любую влагу. Лужи остаются даже после самого сильного ливня от силы час-полтора. И ранней весной мы по участку разгуливаем в кроссовках. Помним, да, как мы прыгали в Синявино по камешкам, боясь оступиться и свалиться в канаву? Тут канав нету, не требуются. Но что хорошо для дорожек, то совсем нехорошо для грядок. Летом в жару приходится их поливать чуть ли не каждый день. Носишься по участку, словно безумный с ведрами. А если этого не делать, то про урожай можно смело забыть.

Пробовали добавлять торф и глину, которые вроде как должны улучшить структуру почвы и немного задержать воду. Эксперты в один голос утверждали, что это должно помочь, но почему-то не помогло. Все эти влагоуловители сами куда-то таинственным образом исчезают сквозь песок после первого же хорошего дождя. Совет хорошенечко мульчировать грядки травой, опилками, соломой или всем, что придется под руку, худо-бедно работает в течение сезона, но на следующий год мульча тоже куда-то исчезает.

Такое впечатление, что песок втягивает в себя не только воду, но и вообще все, что попадает на его поверхность. И это после того, как на нашем участке ведется активная садоводческая деятельность вот уже почти больше шестидесяти лет, а до войны на этом месте была деревня, и тут тоже что-то росло. Представляю, что тут было, когда люди только взялись осваивать эту землю. Тонкий пласт дерна, а потом песок. В некоторых частях участка и до сих пор так. Копнешь лопатой разок - другой, а там снизу на тебя глядит прекрасный желтенький песочек, бери – не хочу!

И как ни странно, когда строили баню, песок все равно покупали. Потому что для фундамента нужен, оказывается, какой-то мытый песок. Ну, а у нас он был обычный. И самое смешное, что сначала привезли грузовик немытого, высыпали, честно признались в своей ошибке, и привезли еще одну машину уже мытого. Высыпали ее рядом, поблагодарили за сотрудничество и уехали.

Так что сами сидя практически на одном песке, мы стали обладателями еще двух разноцветных куч другого песка. И к нам еще несколько лет подряд ходили соседи, увозя то тачечку, то мешочек, то два. Потом мужу это паломничество к песочным кучам поднадоело, немытый песок он просто раскидал по дороге, а мытый перетащил в детскую песочницу, где в нем счастливо окопалась вторая моя наследница.

Но в целом, если выбирать между торфом и песком, я предпочту песок. Не люблю прыгать после дождя по камешкам, не зная, куда поставить ногу. Не люблю до середины лета выходить из машины, переобуваться и дальше к дому топать в резиновых сапогах. Пусть лучше будет сухо, высажу те растения, которые готовы с этим мириться. Например, розы.

Когда приступала к закладке розария, от волнения даже руки тряслись. Ну, как же! Розы! Королевы цветов! Нежный и капризный цветок. Оказалось, ничего подобного, растут почти как шиповник, родственницами которого и являются. Да, боятся вредителей, больших любителей сожрать их сладкие бутоны и испортить всю красоту будущего цветка. И бывают подвержены нападкам болезней. Но это со всеми цветами так. А по факту, посадил розу, и никаких с ней дальше хлопот, она растет себе спокойно на одном месте десятки лет.

А вот с однолетниками, которые считаются неприхотливыми, с ними как раз набегаешься. Сначала с рассадой напрыгаешься, потом в поклон землице рассадишь их, потом еще с сорняками борешься. А розы все сами. Сами весной раскрыли почки, выпустили бутоны, летом сами закрыли почву своими листьями, так что сорнякам и не пробиться. И цветут современные сорта по два раза. Не успеет отойти первая волна, а роза уже закладывает новые бутоны. И снова праздник в розарии.

Прекрасный цветок. Прекрасный! Минимум ухода. Посадил, подкормил, обработал, полил, снова подкормил и обработал, на зиму укрыл и весной открыл и обрезал, а так никаких проблем. Совершенно.

Второй по степени эффектности, конечно, лилия. Ну, лилий у меня много. То есть было много до одной особенно снежной зимы, когда мыши умудрились уничтожить луковицы и лилий, и тюльпанов. Побрезговали только нарциссами, которых на песчаной почве и так было немного. Не любят нарциссы песок. А тюльпаны не особо любят торф.

В Синявино у нас было все в нарциссах, а тюльпан один – два, да и то, если сажать их каждый сезон заново. А в Келколово наоборот. Тюльпанов у всех на участках полно, а нарциссов днем с огнем не сыщешь. Ходишь, специально смотришь, а их нет. А если где и торчат их коронованные головки, то значит, высадили их хозяева минувшей осенью. Раскошелились на новенький набор луковиц, полюбовались на свои нарциссы весной и все, на следующий год смело можно уже покупать новые.

Лилия я сердечно люблю за то, что их не нужно выкапывать осенью. Прекрасно зимуют, если бы не мыши в ту зиму, в нашей местности. А вот гладиолусы люблю, но они не зимуют. Поэтому им минус. И георгинам тоже минус по этой же причине. Хранить не получается, а каждый год покупать новый посадочный материал, не всегда удается. Хочется одно, продают другое.

Впрочем, гладиолусы и сортовые клубневые бегонии, благо они небольшого размера, научилась хранить в холодильнике в зип-пакетах со сфагнумом или даже без него. Купаю их после выкопки в медном купоросе от гнилей, потом в актаре от трипсов, которые большие любители покушать лук, чеснок и гладиолусы. После всех процедур луковицы сушу и складываю на хранение зип-пакетик, а его убираю в нижний ящик холодильника вместе с яблоками, лимонами и брокколи.

Лежат луковицы в таких условиях отлично. Не плесневеют, не портятся, не сохнут. К тому же все время на глазах. Не нужна эта нервотрепка, сгнили они уже в подполе или еще только плесенью покрылись? Пошли уже в рост или пока спят. Тут все прекрасно видно. Хотя как луковицы из холодильника узнают, что пришла весна, лично для меня полная загадка.

Но это луковицы, они много места не занимают. А георгины? Это же огромная кочерыга, ее в ящик холодильника если и впихнешь, то больше туда уже ничего не поместится. Говорят, что опускают в колодец, не в саму воду, конечно, а где-то над ней, мол, там плюсовая температура и полный порядок. Может, если в опилках в зип-пакете, который предохранит корни от повышенной влажности, идущей от воды, этот метод и сработает. Надо будет попробовать.

Каждый новый сезон приносит новые открытия и бросает новые вызовы. То ранняя весна и все готовится цвести еще в апреле, а потом в мае внезапно наступают настоящие морозы, и прости прощай вся красота и надежды на урожай. Но мы люди стойкие, рук не опускаем, сажаем побольше, в разных местах и в разное время, что-нибудь обязательно уцелеет и вырастет.

Северные виноградари

СЕВЕРНЫЕ ВИНОГРАДАРИ.

Один из самых северных виноградников находится на Валааме. А сам Валаамский архипелаг находится порядком севернее Питера, да еще на продуваемой всеми ветрами Ладоге. Но вот виноград там растет и приносит урожай и даже без тепличных укрытий. Может, кто скажет, что Валаам сам по себе уникальное место, поэтому и виноград там охотно дает людям свои плоды даже в условиях севера. Мол, населявшие его святые старые многие сотни лет напитывали энергетику островов своими благодатными молитвами, потому там теперь и виноград вызревает, хотя во всей округе по Карелии и капуста с картошкой не каждый год людей радует. Без молитв, конечно, дело не сладилось бы, но еще и смекалка человеческая тоже имела место. Валаамский архипелаг состоит из мягкого минерала – габбро-диабаз называется. По поверхности острова размазан тонкий слой плодородной почвы, за которую изо всех сил цепляются растения, а под ними только скала. И все. Добывай и строй, благо, что камень этот легко поддается обработке.

И хоть в жилом строительстве он не сильно хорош, но зато его много. Буквально под ногами валяется. Грех не использовать. Вот и придумали монахи соорудить свой сад – огород под защитой укрытием каменных стен из этого минерала сложенных. Сказано, сделано, сложили, плодородную почву натаскали, а у южной самой высокой и хорошо прогревающейся на солнце стены монахи и посадили свои виноградные лозы. Винограду понравилось. Как и человеку, ему главное, чтобы ноги были в тепле. А тут как раз такие условия. Днем камень на солнце греется, ночью отдает свое тепло корням. Конечно, пришлось людям попотеть, устраивая свой сад. Они ведь затевали все для того, чтобы плодовые деревья посадить. А корням яблоневых деревьев нужен приличный объем, но почвенный слой на острове совсем тонкий. Буквально, копнешь местами, а там уже камень. Поэтому почву для сада пришлось монахам привозить из других мест. На лодочках везли да на корабликах, потому что сухопутного сообщения с землей у архипелага нету. Потихоньку да полегоньку общими трудами да с молитвой и сладили. Так и получилось, что на каменной подложке в окружении каменных же стен, как в термосе с открытой крышкой уютно поселились растения, которые нипочем бы не выжили в суровом северном климате где-нибудь в другом месте.

После некоторого запустения, когда монашеское общежитие на островах отсутствовало, а последним из монахов насельников монастыря в военные годы пришлось прямо по льду перебраться в Финляндию, виноградарство вернулось не сразу. Сначала упор делался на восстановление храмов и скитов, лишь потом руки дошли до монастырских садов. И первые лозы привез на остров один из монахов, родом из Грузии. Услышал, что раньше виноград на острове рос и решил снова попытаться. И удалось. И получилось. И растет, и радует своим вкусом самый северный виноград в нашей стране.

Так что когда человек хочет сделать что-то несообразное климату и природе, приходится ему идти на всяческие хитрости и выдумки. Очень удачно получилось и у нас на участке, когда муж выложил каменную площадку для мангала. Каменная плитка на солнце днем нагревается, а ночью тепло отдает. Томаты в открытом грунте расти нигде не хотели, капризничали, прихварывали, росли хилыми да норовили загнуться при каждом удобном случае. А тут по периметру площадки стоят веселые, цветут, плоды наливают, а прежде с ними такого счастья никогда не случалось. Зелененькие завяжутся и привет тебе фитофтора. День – другой и при такой напасти все кусты уже мертвые. А теперь успевают и вызреть, и фитофторе сопротивляются успешно.

Потому что, повторяю, главное, чтобы ноги в тепле. Я и возле винограда, который на улице, бедняга, мается, положила каменные плитки. Он обрадовался. Заметно приободрился и вызревание гроздей и лоз пошло куда веселей. Во всяком случае, на вино годится.

Соседи тоже отметили новинку на участке, ходят кругами да интересуются:

- А как бы нам такой же виноград у себя посадить?

Но чтобы посадить, сначала нужно размножить. И если вернуться к винограду, то рано или поздно встает вопрос о его дальнейшем разведении. Первое, что приходит на ум, семенами, то есть косточками. Просто же? Просто! Прожевал ягодку, косточки выплюнул, вот тебе и новая виноградная плантация заложена. Но не в каждом винограде есть эти самые косточки, например, в кишмише их вовсе нету, а коли где есть, так бывает, что не косточки, а какое-то мягкое недоразумение. Ясно, что из такого ничего хорошего не вырастет.

А если какие косточки и выглядят перспективными, твердые, блестящие, рука так и тянется посадить их в землю – матушку, да ждать, чего вырастет. Но вот вырастет почти точно совсем не то, что сажали. Нет, конечно, виноград вырастет. Но родительские качества он вряд ли повторит. Может, оказаться приятный сюрприз, а может полный пшик. Шансов на сюрприз немного. Да и ждать очень уж долго. Пока там из чахлой былинки вырастет куст, способный дать урожай, по которому можно его оценить. Нет у нас столько времени и терпения. Куда проще размножить черенками или, как их еще называют, чубуками. Просто по осени режут ненужные лозы и делят их на части. Можно с одной почкой оставить, можно с двумя, можно с тремя. Лучше с тремя, но и с одной сгодится, если сорт особо новый или ценный и желающих на него целое море. А если лозы много, то и почек на ней лучше оставить три. Вообще я заметила, что если с каким-то растением не особенно возишься, то оно само зачастую как-то неплохо справляется. И укореняется без проблем, и растет, и урожаем и цветением радует. А вот те растишки, вокруг которых разве что не танцуешь, те обязательно капризничают. Чувствуют свою значимость и борзеют, так мне кажется. Поэтому заготовленные чубуки я с осени просто закапываю в землю. Кто-то траншеи роет, досками сверху прикрывает. Я земле доверяю, она сбережет. Сверху лопатку другую землицы или песка, у нас его много, вы же помните, и потом сверху еще мешок из-под сахара, сама не знаю зачем, наверное, для очистки совести. И все. Ждем весны. Кто-то перезимует обязательно, а скорей всего, все. И тут главное не прошляпить весну эту. У растений она еще в феврале начинается. Так что к марту чубуки эти хочешь или не хочешь, а уже обязательно нужно извлечь из земли. Вот как хочешь, крутись, а достань! Хоть выкопать их, если земля оттаяла, хоть выломать их, если еще лед стоит, но чубуки нужно везти домой и класть в воду. Там они придут в себя, попьют, а потом уже нижний срез освежить и в пластиковые стаканы с влажным песком или торфом. Про изобилие песка у нас на участке все уже помнят, конечно. Можно в воду поставить, на донышко налить или торф или прямо в землю, но я больше люблю в торф. А стаканы пивные по ноль пять. Если меньше, то они просто перевернутся, когда черенок длинный. И все, дальше сиди себе, любуйся на стройные ряды из виноградных веточек на подоконнике и жди, когда корешки, а за ними и листики пойдут.

Люди зачем-то всякие хитрости придумывает. Кто-то кончики у черенков царапает, кильчевание называется, кто-то верхушки в парафин обмакивает, типа, чтобы испарение уменьшить, кто-то снизу под почкой ровно один сантиметр линейкой изменяет, но мне кажется, что все это лишнее. Если лоза вызрела хорошо, чубук здоровый и сочный, то он все равно корни даст, даже если ты его вверх ногами случайно в стакан воткнешь или по уши в воду окунешь, чего лучше не делать, естественно. И такие укорененные черенки приживаются лучше всего. В чем тут секрет, не пойму. Но из четырех таких черенков, купленных в соседнем садоводстве, у меня загнулся только один. Да и тот был сразу не жилец, это по нему было видно с первого взгляда. Я его и брать не хотела, потому что чувствовала, что не выживет страдалец. Но продавщица уговорила да еще в подарок другой сорт дала. Вот тот подарочный прижился вполне благополучно. И в любом случае, потерять на тот момент двести рублей за укорененный черенок или две тысячи за трехлетний куст – разница есть.

Виноград в нашей климатической зоне – иностранец. Если чужеземец прибывает в другую страну уже взрослым, то при всем желании, полностью своим в доску ему там не стать никогда. Другое дело, его малютка, ребенок с легкостью и язык выучит, и к обычаям привыкнет, все вокруг будет ему родным, а потому и чувствовать он себя будет прекрасно. Так и с виноградом, чем в более юном возрасте он окажется в вашем саду, тем быстрей и лучше привыкнет к новым для себя условиям.

Бабушки - дедушки

БАБУШКИ - ДЕДУШКИ.

У бабушки Лёли, сколько я ее помню, мужа не было. А соответственно, не было у меня и дедушки по материнской линии. Это меня всегда огорчало безмерно. Потому что дедушка мог у меня быть даже очень славный, если судить по рассказам его дочерей – моей мамы и моей тетки. И красивый, если судить по фотографиям в старом альбоме. И герой, если судить по орденам и медалям, которые хранились у бабушки Лели в специальной коробочке и извлекались из буфета лишь по самым торжественным случаям или когда у бабушки приходило соответствующее настроение.

Так что дедушка был, конечно, но вот только мне не посчастливилось с ним встретиться лично. Он умер задолго до моего появления на свет. Зловредная палочка Коха, один раз поселившись в тканях его легких, не позволила дедушке дожить до преклонных лет. А бабушка Лёля, как мы ее звали, дожила. Она была музыкальным работником, и свободное время частенько проводила, сидя за пианино. Старинное, немецкой работы, это пианино было необычайно красиво.

Черного дерева, с инкрустацией из ореха, с тяжелыми резными балясинами и клавишами из слоновой кости. Сверху по всей длине на нем лежала белоснежная салфеточка, собственноручно бабушкой вышитая «мережкой», и уже на салфеточке стояли всевозможные занимательные вещички. Две хрустальные вазы - конфетницы, бюстик юного Моцарта на мраморном кубике, и бисквитная фигурка мальчика с собачкой. Собака тянула мальчишку за штанину, а он высоко поднимал в руках горшочек с чем-то вкусным, наверное, кашей, не давая собаке ее попробовать.

Имелись тут изящная миниатюра венской бронзы, голубь с голубкой. Когда-то птицы были раскрашены, но со временем краски стерлись и остались лишь едва уловимые наметки в складках крыльев и в уголках глаз. У голубки была повреждена правая ножка, но голубь – самец, с которым она была спаяна, надежно поддерживал свою подругу, не позволяя упасть. Эта парочка была для меня символом крепких супружеских отношений, в которых даже в случае проблемы один из супругов обязательно поддержит другого, и вместе они устоят.

А в центре стояла нарядная композиция – чернильница, какой-то восточный красавец в чалме и богато украшенном золотом халате, восседал на ковре под сенью дерева. Лишь много позднее я узнала, что это поэт Шота Руставели, а скульптура принадлежит руке талантливейшего мастера Натальи Яковлевне Данько. Фарфоровая фигура была настолько роскошна, что я могла разглядывать ее часами.

Это бабушкино пианино с его клавишами из чуть пожелтевшей слоновой кости, чудесной инкрустацией светлого дерева по черному, и двумя бронзовыми витыми подсвечниками, от которых к моему времени остались лишь подставки. И все равно оно было для меня символом ушедшей эпохи, в которой люди еще умели находить радость в том, что окружали себя красивыми вещами. Кроме меня и бабушки такой радости никто не разделял. Сами подсвечники были признаны тетей Зоей буржуазным пережитком прошлого, и решительно вынесены на мусорку.

В ответ на упреки моей мамы, тетка Зоя держалась стойко и твердила:

- И вообще, Таня, кому нужны подсвечники, в то время, когда у всех в квартирах давно есть электричество, а люди уже вовсю посылают спутники в Космос да и сами летают туда.

И маме пришлось умолкнуть, ссориться она не любила, а подсвечники было все равно уже не вернуть.

Полное имя бабушки было Ольга Гавриловна. Казимирова в девичестве, Петрова по мужу. Ее отец, а мой прадедушка Гаврюща был родом из села Сумы, тогда Харьковской губернии. Теперь-то это город и немаленький. И если судить по фамилии, то были в нашем роду и польские корни. В Санкт-Петербург прадед приехал еще при царской власти, служил приказчиком в магазине, о чем имелась фотография, на которой совсем юный еще прадедушка запечатлен в компании своих товарищей. Все аккуратно одеты в кургузые костюмчики, гладко причесаны и выбриты, и явно считают, что жизнь у них удалась.

Где-то тут прадед встретил мою прабабушку Александру Сергеевну и женился на ней. Прабабушка Саша тоже была не местной, она прикатила в поисках лучшей доли из северной деревеньки еще совсем девочкой, служила сначала в няньках, потом доросла до звания горничной и служила в весьма богатых семьях.

Когда в стране случилась октябрьская революция, семья доктора, у которого прабабушка на тот момент была в услужении, решила уехать от греха подальше. Свою обстановку они частично распродали, а частично поручили заботам горничной Саше с условием, что она ее сбережет, а когда хозяева вернутся назад, отдаст вещи им назад. Конечно, всем уже понятно, что назад никто из них уже никогда не вернулся. И то самое пианино, на котором бывшая горничная Саша выучила играть свою дочку Олю, появилось у нас именно благодаря людям, в услужении у которых когда-то побывала моя прабабушка. От них же нам остался нам и ореховый резной буфет, и массивный дубовый стол с венскими стульями. Была еще какая-то посуда и столовый фарфор, слишком громоздкий, чтобы тащить его с собой и ничего на тот момент не стоящий, продать его оказалось делом невозможным. В охваченной смутой стране слишком многие пытались избавиться от тяжеловесного имущества. Так совершенно чужие люди стали основой благосостояния бедной горничной, в материальном плане, они составили ей отличное приданое. Ведь в то время изготовление предметов человеческого обихода еще не было поставлено на массовый поток, а потому мебель, ткани, фарфор ценились высоко, но зато и пользовались ими многие поколения. Несмотря на то, что брак не продлился долго, у прадедушки Гаврюши и прабабушки Саши родилось двое детей. Дочка Оля – моя бабушка, и Миша. Во время Великой Отечественной войны он был лейтенантом, погиб на Белорусском фронте. Подробности его гибели мы узнали от его невесты, которая разыскала прабабушку и сообщила ей, что во время боя Мише снарядом оторвало руку и ногу, и он истек кровью прежде, чем к нему успели подобраться санитары. В пришедшей же ранее прабабушке похоронке было сказано просто, ваш сын героически пал в бою. И это было милосердно. Рассказ же свидетельницы милосердию места не оставлял.

После окончания войны прабабушка ездила искать могилу сына, но никто не мог сказать ей, где похоронен ее сынок Миша. Так и не довелось ей поплакать на его могилке. До самых последних своих дней прабабушка сокрушалась, что не знает, где похоронен ее Миша. С тем и отошла в мир иной. Зато несколько лет назад я заглянула на сайт «Подвиг народа» и там уже имелось точное указание места братской могилы, в которой покоятся останки моего двоюродного дедушки Михаила Гавриловича Казимирова. Спасибо тем поисковым отрядам, которые проделали эту нелегкую, но благодарную работу и смогли достойно захоронить тело погибшего бойца.

А вот мой родной дедушка тоже Миша, муж бабушки Лёли, прошел всю войну и встретил победу в Берлине. Он тоже начинал свою службу лейтенантом – артиллеристом, закончив военное училище и оказавшись в самой мясорубке, будучи еще совсем зеленым мальчишкой. Был два раза ранен, но оба раза легко. Воевал на нескольких фронтах, и после ранения неизменно возвращался в строй.

Случилась у него на фронте и неприятность, в которой хорошо проявилась строгая дисциплина, присущая Красной Армии. В один недобрый для дедушки день, к ним в часть прибыла цистерна со спиртом для подогрева бойцов. Весь спирт благополучно ведрами вычерпали и отправили на хранение на склад. А к опустевшей цистерне дедушкой был приставлен караул в количестве двух бойцов. Этим умникам их пытливый ум спокойно жить не позволял, они помялись да и вспомнили, что на дне цистерны оставалось еще немного спирта, ведрами-то всего не вычерпаешь. Один боец остался караулить снаружи, а другой спрыгнул внутрь цистерны, где тут же насмерть задохнулся от едких паров спирта. Деду за низкий моральный уровень его бойцов влетело по первое число. Его отправили под трибунал, а затем на передовую, где он принялся совершать один подвиг за другим, и получил в общей сложности три ордена и медаль «За отвагу».

Оказавшись на передовой на западном фронте, дед участвовал в форсировании реки Одер, за которой начинались уже немецкие земли. Можно представить, как яростно сопротивлялся на этой переправе противник, с отчаянием и ужасом глядя на накатывающие на него все новые и новые валы передовых отрядов Красной Армии. И предчувствуя, как совсем скоро уже по родной для немцев земле зашагают сапоги русских солдат, враг понимал, дальше им отступать некуда. В этом всем была такая отчаянная справедливость, что наши солдаты изо всех сил стремясь ее приблизить, торопились вперед и вперед. И продвигались, несмотря на свои промокшие шинели, ледяную февральскую речную воду вперемешку со льдом и смертельно опасный стылый холод, какой обычно бывает в конце зимы.

Тогда-то дедушка в своей промокшей шинели, не имея ни времени, ни желания, чтобы остановиться и передохнуть, обогреться и обсохнуть, заболел воспалением легких. И все равно продолжал сражаться. Даром для него такое нечеловеческое напряжение сил не прошло. На ослабленные воспалением легкие села палочка Коха. И в 1956 году дедушка умер от туберкулеза, подхваченного там в далеких окопах.

Нет, конечно, его лечили. И в санаториях он побывал, и в больницах полежал. Все, что могли, врачи для него делали. Отправляли в санатории. Накачали вазелином больное легкое. Но болезнь не отступала. А жизнь в послевоенном Ленинграде была в плане жилья очень трудная. Вся наша семья в числе пяти человек обитала в крохотной девятиметровой комнате на переулке Ильича в полуподвальном помещении, куда редко заглядывал солнечный свет.

Мой дед Миша, моя бабушка Лёля и две их дочки – Таня и Зоя. И пятым членом семьи была прабабушка Саша, которая теперь тоже жила с семьей своей дочери. Почему прабабушка Саша оказалась вместе с семьей своей взрослой дочери, а не со своим мужем Гаврилой Сергеевичем? Все очень просто. Прадед скончался еще в двадцатых годах. После того, как к власти в стране пришли большевики, количество товара в магазинах и сами магазины резко сократились в числе. И бывшие приказчики, процветавшие в купеческих лавках, были вынуждены искать себе другую работу. Прадед выучился на шофера, что в то время было очень круто, потому что легковой автомобиль еще только шел на смену лошадке. И быть личным водителем, значило, иметь определенный вес в обществе.

Прадеду довелось возить русских инженеров, которые строили железную дорогу где-то в Бухаре. На обратном пути в поезде прадед Гаврюша подцепил тиф, и по приезду домой скончался, оставив мою прабабушку Сашу с двумя маленькими детьми на руках. К счастью, добрые соседки сосватали ей вдовца – ветеринара, у которого был маленький сын Слава, которому моя прабабушка и заменила мать. Так у прабабушки появился новый муж, и стало трое детей, двое родных и один приемный.

В русско-финскую войну, когда срочно требовалось отодвинуть вступившую в союз с фашистами Финляндию подальше от Ленинграда, Славу призвали в армию. И он остался лежать где-то там на подступах к линии Маннергейма. Было ему восемнадцать лет и никто не мог сказать, как он погиб. Но всякий раз когда мы ездим собирать грибы в сторону Выборга, и ходим по местам, которые помог отвоевать этот мальчик, я всегда вспоминаю этого моего третьего пусть и не родного, но все равно дедушку.

Пока не случилось войны, прабабушка с ее новым мужем жили вполне согласно, им обоим было выгодно такое сотрудничество. Ветеринару была нужна женщина, чтобы вести дом и хозяйство, а бабушке был нужен кормилец и добытчик. Так что они вполне гармонично дополняли друг друга, а оставшаяся от покинувшего страну доктора богатая обстановка придавала их жизни налет респектабельности.

И к началу войны, которая перевернула их жизнь, все у них было более или менее стабильно. Жили они на Пороховых. Район города получил свое название от Пороховых заводов, которые находились неподалеку, в деревянном двухэтажном доме. Жизнь тут была почти сельская. У всех жильцов был свой кусочек земли с огородом и сараем, набитым мелкой живностью. Например, хозяйственная прабабушка Саша держала курочек и поросенка, именно они и помогли продержаться нашей семье первую самую страшную блокадную зиму.

Что касается бабушки Лёли, то она после призыва ее мужа на фронт, тоже осталась жить со своей мамой и отчимом. У бабушки Лёли в апреле сорок первого года как раз родилась ее старшая дочка Таня, моя мама. А в июне началась война. И мама всегда говорила: «Надо же, какая у меня жизнь. В войну родилась. И в войну, похоже, умирать придется». Так оно и случилось. Мамы не стало летом 2022 года, когда в Донбассе шли самые отчаянные и кровопролитные бои.

Но блокадную зиму 1941 – 1942 годов мама пережила. Благодаря профессии отчима ветеринара, в семье иногда появлялась горсть овса или немного чего-нибудь съедобного. Например, немножко молока. Даже после введения карточной системы особо ничего не изменилось, потому что лошади, находившиеся на довольствии армии, получали свою порцию зерна, из которой и зачерпывал иной раз ветеринар. Лошадям нужно было работать, а без сытной еды они долго бы не протянули. Тоже самое касалось и снабжения армии, бойцы получали свои пайки. А офицеры присылали свои офицерские аттестаты семьям. Так это называлось. Аттестат, значило, что на фронте кто-то воюет из членов вашей семьи. И на эти аттестаты в блокадном городе можно было ежемесячно получить еще немного продовольствия.

В семье прабабушки Саши на трех взрослых людей и одного крохотного младенца было целых два таких аттестата. Один получала прабабушка Саша от своего сына Миши. А второй получала моя бабушка Лёля, уже от своего мужа Миши. И еще ветеринар приносил кусочек того или сего. И зарезанные одна за другой курочки. И поросенок. И кое-какой крестьянский запас съестного, который всегда держала в закромах прабабушка Саша. И корм для курочек, который им был уже не нужен. В общем, первую зиму они худо-бедно, но пережили. И даже умудрились содержать малышку - мою маму в таком хорошем состоянии, что одна из соседок постоянно ей умилялась. - Какая хорошенькая пухленькая у вас девочка!

Потом оказалось, что восхищалась она неспроста. Увы, соседка оказалась людоедкой. И не иносказательно, а в самом что ни на есть прямом смысле слова. Встречались порой такие обезумевшие люди, которые были не в состоянии выносить муки голода. Сил, чтобы работать, у них тоже не было, а выжить хотелось. Вот они и шли по наиболее легкому пути, выискивали еще более ослабевших детей, заманивали к себе и убивали их. Сама ли соседка измыслила такой вид промысла или кто-то ее научил, но продолжалось так не один день. Хорошо, что бдительные соседи, в конце концов, обратили внимание, что слишком уж часто эта женщина что-то варит мясное у себя в комнате. Этот запах ведь ни с одним другим не перепутаешь. Сопоставив цветущий вид женщины и некоторые страшные находки, которые появлялись у них во дворе, соседи обратились со своими подозрениями в соответствующие органы.

И после того, как за этой женщиной пришли люди с винтовками, больше ее никто и никогда уже не видел. А во всем доме по вечерам перестало пахнуть мясным духом, и на мусорке перестали появляться обглоданные детские косточки. Как и где эта нелюдь находила детей, чтобы отвести их в свое логово и убить, не знаю, но участь ее была очевидна, судили ее по законам военного времени, а церемонии тогда были не в ходу.

Сейчас пошло много мифов про то время, как оголодавшие в блокаде люди ели друг друга, а члены Коммунистической партии напротив жировали и пировали в это время в своих ведомственных столовых. Но как внучка пережившей блокаду женщины, могу заверить, что такие случаи людоедства все-таки были единичными и жестко в первую очередь пресекались, как самими гражданами, так и органами правопорядка.

Но как бы там ни было, моей маме повезло. Она уцелела. И какой бы пухленькой мама ни была, людоедка до нее не добралась.

Вторая блокадная зима оказалась для нашей семьи переломной. Как только встал лед на Ладожском озере, по квартирам пошли патрули, которые составляли списки граждан на эвакуацию. Сражающемуся за свою жизнь городу требовалось избавиться от всех иждивенцев, а дети и неработающие женщины были именно ими. Так что бабушку Лёлю, как супругу военнослужащего, а также их малолетнюю дочь было решено отправить от греха подальше куда-нибудь в тыл. Все надеялись, что город удастся отстоять от немцев, но если все же произойдет непоправимое и враг ворвется в Ленинград, члены семей коммунистов были первыми в списках на истребление. А дедушка Миша был офицером и, конечно же, он был коммунистом.

Когда стало ясно, что эвакуации не избежать, прабабушка Саша поняла, что и ей придется ехать с дочкой и внучкой. Моя бабушка Лёля, стараниями прабабушки Саши очень красиво играла на фортепиано, прекрасно вышивала, она закончила Консерваторию и была по всем понятиям весьма благовоспитанной барышней, но увы, она оказалась совершенно непрактичной и неприспособленной к грубым реалиям жизни. Прабабушка Саша всегда прикрывала ее, она же вела домашнее хозяйство, оберегая дочь от тягот замужней жизни. И потому она понимала, в эвакуации Лёля без нее пропадет, и маленькая Танечка тоже. Ветеринару это решение жены последовать за дочкой и внучкой, совершенно не понравилось. И он поставил супруге ультиматум.

- Если уедешь от меня, то пеняй только на себя. Я здоровый мужчина, ты знаешь, один я не могу, мне нужна хозяйка в доме.

Был он человеком простым, говорил все прямо, как есть. Никаких сантиментов. Он должен быть накормлен, ухожен и обласкан, для чего сгодится любая баба, были бы у нее руки на месте. Ну, и все другие части тела тоже. Но прабабушка выбрала дочь. Ей казалось, что ветеринар и без нее не погибнет. К тому же дети выросли. Слава погиб. Все то, ради чего в свое время создавался их союз, кануло в прошлое. И война окончательно и безжалостно поставила последнюю точку в этой супружеской истории. Так что ветеринар остался в Ленинграде, а прабабушка Саша, бабушка Лёля и моя мама Таня отправились в путь. Сначала эвакуированных везли в сторону Сталинграда, на полпути состав развернули, и людей повезли в Мордовию. Так беженки оказались в деревне Шишенка, где их поселили в избу к людям, которые совсем были не рады получить такую нагрузку в виде двух питерских дамочек и их орущего от голода младенца. Вот там в мордовской глубинке бабушке с прабабушкой довелось хлебнуть горя с избытком. Аттестаты их в пути где-то затерялись. Еды у них с собой не было. Пришлось продавать то, что имелось с собой. А много ли там они могли взять с собой?

Выбор их пал на пару прекрасных резиновых калош, которые они привезли из Ленинграда. В качестве образца прабабушка взяла левую, а бабушка правую. И одна из дам пошла в деревню направо, а другая в деревню налево. В обеих деревнях клиенты нашлись быстро, и калоши были оставлены им в качестве залога, что сделка состоится. Но по возвращению выяснилась интересная ситуация, пара калош была всего одна, а покупателей нарисовалось сразу двое. И как быть? Ни те, ни те не желали расставаться с полюбившимися им калошами и требовали себе вторую. Чем дело закончилось, не знаю. Но кажется, калоши им так и не вернули, так как предприимчивые деревенские жители смекнули, что одна резиновая калоша, доставшаяся им от городских простофиль даром, все равно лучше, чем ничего.

Война шла своим чередом. Сняли блокаду с Ленинграда, город врагу так и не достался. И тут новая проблема. Чтобы вернуться назад в родной город, нужно было получить приглашение от кого-то, кто оставался в городе и мог подтвердить, что вы и в самом деле до войны жили в Ленинграде. А у моих никого не оставалось, только все тот же ветеринар, который к тому времени уже давно развелся с прабабушкой Сашей и счастливо жил в законном браке с другой женщиной.

Но ничего, он оказался человеком по своему благородным. Приглашение он женщинам и ребенку сделал. И всю обстановку своей бывшей жене вернул в целости и сохранности. И пианино с костяными клавишами, и буфет резного ореха, и столовый фарфор с бухарскими коврами. И даже комнату им оставил, потому что сам перебрался жить к своей новой жене. А вскоре для нашей семьи начался новый этап, жизнь в Германии, куда их привез дедушка Миша. Там в Аугсбурге появилась на свет вторая младшая дочь моей бабушки Оли – маленькая Зоя, моя тетя. Бабушка рожала в обычной больнице, где не было отдельного родильного отделения. Для нее такой поворот был неожиданностью, она была уверена, что все лежащие с ней женщины – это роженицы.

И свою соседку – пожилую немку она доброжелательно спросила:

- А у вас кто, фрау? Мальчик или девочка?

Старуха заулыбалась и кивнула головой:

- Мальчик, у меня мальчик, милая.

И когда этот мальчик сорока с лишним лет пришел проведать свою маму, та с гордостью продемонстрировала «новорожденного» своей русской соседке. Бабушка была очень сильно смущена, но немка, казалось, неудобства даже не заметила.

Может быть, благодаря тому, что моя мама была совсем маленькой девочкой, когда она попала в Германию, но она очень быстро выучилась шпрехать по-немецки, и именно ее отправляли за покупками в маленькие лавочки. Никакой враждебности со стороны немцев мама так и не смогла припомнить, напротив, проведенное в Германии время вспоминалось ей, как одно из самых счастливых времен жизни. Все ее любили и баловали. Взрослые дарили игрушки и красивые платья, во дворе ждали друзья мальчишки, с которыми они забирались на старую сливу и до отвала наедались спелыми сливами.

А вот в зрелом возрасте маме пыталась выучить немецкий язык, ей он был нужен по работе. И полная воспоминаний, как она ловко болтала с немцами, с огорчением констатировала, что ничегошеньки из этого языка своего детства она не помнит.

Из Германии с бабушкой приехали два чудесных платья из натурального шелка с вышивкой. А мама привезла свою игрушку – огромного клоуна. Еще с войны дедушка привез плоскую коробочку для рукоделия, которую подобрал на развалинах какого-то дома. И своей жене привез часы, которые снял с уничтоженного танка. Вот и все их трофеи. И дальше у дедушки с бабушкой уже потянулась жизнь в переулке Ильича среди других простых советских граждан, отстраивающих нашу страну заново.

Бабушка и дедушка с другой стороны

БАБУШКА И ДЕДУШКА С ДРУГОЙ СТОРОНЫ.

Другая моя бабушка, являлась родней уже по отцовской линии, звали ее Екатерина Александровна в девичестве Головко, а в замужестве Калинина. Выговаривать в детстве такой сложное сочетание имени и отчества мне в детстве всегда было трудновато, но звать эту бабушку просто бабушкой Катей и на «ты», как это было с бабушкой Лёлей, у меня язык не поворачивался. Только Екатерина Александровна, а дед Евгений Васильевич. И если бабушку Катю, став повзрослее, я все же научилась называть бабушкой, то назвать деда в глаза дедом у меня так и не получилось. Перед ним я страшно робела. А от его «козы» у меня случался обморок.

Познакомились эти двое на одном из курортов Минеральных вод, где оба отдыхали, набирались сил и здоровья. У бабушки Кати в ту пору подозревали что-то вроде чахотки, но к счастью, обошлось легким испугом. А у деда, несмотря на молодость, тоже что-то побаливало. И так как оба были ровесниками прошлого века, то знакомство их произошло незадолго до революции. То есть эти дедушка с бабушкой были ровесниками моих прадедушки и прабабушки по маминой линии. Бабушка Катя была дочерью учителя гимназии, который в свою очередь происходил из семьи терских казаков, проживавших в Закавказском военном округе. Отец его, мой прапрадед владел небольшим конным заводиком, разводил лошадок, что в ту пору было делом востребованным. Сам будучи не слишком обременен образованием, своего сына уже сумел выучить в университете, а тот уже в свою очередь дал гимназическое образование своим детям – дочери Кате и двум сыновьям Леониду и Игорю. Так что бабушка Катя считалась достойной невестой, приличной, уж точно.

А дедушка Женя был у нас и вовсе был голубых кровей, он происходил из семьи белогвардейского офицера, которому за доблесть и личную отвагу Государь пожаловали потомственное дворянство, которое прадед мог передать до седьмого колена. Так что по отцовской линии я дворянских кровей, хотя никакой пользы от этого дела никогда не ощущала, куда сильней во мне проявилась крестьянская кровь маминой родни, и меня больше тянет покопаться в земле, чем скакать на балах.

Отец моего деда Жени все же был личностью замечательной, выходец из казачьего рода, он получил образование и дослужился до полковника. На момент крушения империи, он возглавлял Ахалкалакский гарнизон, и было это на нынешней границе Грузии с Турцией. Тогда-то, понятное дело, никакой самостоятельной Грузии и в помине не было, входили те земли в состав Российской Империи и чувствовали себя под ее надежным крылом более, чем комфортно. Ни усмиренные горцы им были не страшны, ни османы.

Сам дедушка Женя приехал в Петербург, где в лучших традициях семьи поступил на учебу в Кадетский корпус. Но тут же грянула революция, и дед быстро сориентировался, завязал с военной карьерой и подал свои документы в Политехнический институт, который благополучно и закончил.

Впрочем, для этого ему пришлось всю жизнь врать о своем происхождении, и во всех анкетах писать, что происходит из семьи мещан. И не надо думать, будто бы те, кому полагалось следить за такого рода вещами, обманулись на его счет хоть на крохотную минуточку. Они прекрасно знали все о происхождении деда, но почему-то сделали снисхождение способному пареньку, открыто признавшего новую власть.

Хотя был один момент, когда бабушку Катю все же вызвали в ЧК, где детально расспрашивали про ее свекра. Она честно сказала, что видела его один раз в жизни, а потом началась Гражданская война, и свекор пропал без вести, и никто в семье из них не знает, что с ним случилось. Это было чистой правдой. И до сих пор доподлинно нам ничего не известно о нем. И даже более того, когда в девяностых годах открылись все архивы и были рассекречены многие документы, мой брат пытался выяснить судьбу прадеда Василия. Но нигде мы не смогли найти никакой информации о том, что с ним случилось.

Между собой, в семье полагали, что прадеда Васю убили взбунтовавшиеся солдаты его гарнизона, потому что в последнем письме к родным прадед упоминал о некоторых смутьянах, которые мутят воду и подговаривают остальных солдат покинуть свой пост и бежать назад в Россию. Мол, там большевики раздают всем желающим сейчас землю, кто не успеет, тот опоздает и останется с носом.

Ну, мы все помним, как и на каких условиях земля была отдана крестьянам, так что это был самый настоящий обман со стороны провокаторов. Со своей стороны прадед считал такое возможное оставление солдатами поста – предательством и утверждал, что будет стоять на своем посту до конца своих дней, и покуда он жив, ни один солдат его гарнизон без должной необходимости место своей службы не покинет. Ну, вот те слишком принципиального своего офицера и шлёпнули, в то время вещь совершенно обычная.

После посещения Чрезвычайной Комиссии бабушка Катя вернулась обратно домой в твердой уверенности, что им с мужем и детьми несдобровать, и скоро их всех арестуют. Собрала теплые вещи и сухари и села ждать. Но дни проходили за днями, а за ними так никто никогда и не пришел. Но приглядывать, конечно, приглядывали, как неожиданно выяснилось спустя много-много лет, когда тетя Маша, сестра моего отца, уже в шестидесятых годах выходила замуж. Война застала их семью в эвакуации за Уралом, куда дедушку Женю отправили вместе с его заводом, на котором он к тому времени работал. С собой в эвакуацию дедушка вознамерился взять учебники и другую учебную литературу, которая была нужна ему по работе. Бабушка Катя, ни слова не сказав ему против, потихоньку выложила из чемодана все книги, а на их место плотненько уложила мешочки с пшеном и другой крупой. Вес чемоданов не сильно изменился, и дед припер в эвакуацию вместо научной литературы питание для всей своей семьи.

Конечно, на месте все выяснилось, но было уже поздно. Назад в окруженный фашистами город за книжками деда никто бы не пустил. А это пшено спасло их от голодных дней, пока организовывали жизнь на новом месте, каждый день нужно было что-то есть самим и чем-то кормить двух детей. И все же эту эвакуацию с заводом даже отдаленно нельзя было сравнивать по тяжести условий с той, в которой оказалась моя мама.

В Свердловске папа закончил школу. На войну он не попал, его год рождения был последним из непризывных. После окончания войны дедушку Женю командировали во Львов, куда он уехал с женой и маленькой дочкой. А папу, как взрослого и самостоятельного оставили поступать в Свердловский политехнический институт. Но папа вместо этого поступил в музыкальное училище, что всячески скрывал от своих родителей. Они оба считали, что кривляться на сцене для мальчика из приличной семьи не очень-то приличное занятие.

А папа было все равно. Он был счастлив. Он пел, он плясал, он был полностью на своем месте.

Дома у этих моих бабушки и дедушки тоже имелся музыкальный инструмент. Это был огромный рояль, который хоть и стоял в углу, но занимал изрядную долю пространства в комнате. Впрочем, в двухкомнатной квартире на проспекте Энгельса, которую дедушке Жене дали от его института, в который он вернулся после войны, и в котором возглавлял кафедру, мебели было не так уж много. Так что рояль чувствовал себя вольготно.

В одной комнате, где жила бабушка Катя, стоял тот самый рояль, который был куплен для тети Маши, когда она занималась музыкой, но на котором никто и никогда, на моей памяти, не играл. Еще там был круглый обеденный стол, который можно было раздвигать, тогда он становился овалом, и тогда за ним свободно усаживалось до пятнадцати человек.

Имелся в комнате широкий диван, на котором любила вздремнуть после сытного обеда бабушка Катя. И цветной телевизор на четырех смешных тонких ножках. Да, и еще сервант, в котором опять же было далеко не так много интересного, как в ореховом буфете дома у бабушки Лёли, но тоже имелось, на что поглазеть. Тут у бабушки Кати из привлекающих мое внимание вещей, была лишь кружка в форме головы прекрасной восточной девушки. Несколько больших кусков цветного стекла, который принесла с работы тетя Маша. И крохотная и очень изящная хрустальная вазочка, в которую мы всегда ставили первые пролески, которые мы называли перелесками. Эти самые ранние цветочки мы собирали в Удельнинском парке. И вазочка – подарок Галины первой жены моего папы, казалась идеальной для этих белых звездочек.

Вторая комната целиком и полностью принадлежала дедушке Жене. И она была обставлена уже не скромно, а попросту скупо. Кровать - тахта, покрытая меховым одеялом, которое бабушка сшила сама из нескольких разномастных овечьих шкур и мягкого бархатистого подклада. Подозреваю, что когда-то он был портьерами в одном из частных домов в Краснодаре или Тбилиси, которыми владели родители моих бабушки с дедушкой. Почему у меня закралась такая мысль? Дело в том, что дед был человеком крайне прижимистым, новую ткань он покупать не разрешал, так что бабушке, когда ей хотелось чего-нибудь новенького, приходилось перекраивать из тех вещей, что уже было. Кроме тахты имелся письменный стол со стулом перед окном и рядом с ним стеллаж с научными книгами. Платяной шкаф в углу. И трюмо, на котором сидел мой единственный друг – старый, еще набитый опилками медведь с глазами пуговицами.

Нельзя сказать, что они жили бедно. Профессорское жалованье у дедушки Жени было отличное. Кроме того, он регулярно печатался в научных изданиях, получал какие-то премии и гонорары за научные открытия. Но при этом тратить их на бытовую шелуху не позволял. Они на все лето снимали дачу в Комарово, это он считал разумной тратой и не возражал. И отправить жену с внуком, страдающим от гайморита на все лето к морю, тоже, потому что это здоровье и это важно. А вот новое платье – это не важно. И красивые вещи – тоже не важно. Украшения для жены – это уж вовсе несусветная глупость, которая только привлечет внимание к их благосостоянию и вызовет зависть.

На мое первое в жизни первое сентября дед расщедрился необычайно. Впервые в жизни он купил мне подарок – это был синий ранец с ромашкой.

- Вот, это Даше! Носи, Даша, на здоровье!

Мне этот ранец даже понравился, несмотря на то, что у него не было ручки и не имелось даже примитивных застежек. Верхняя крышка просто запахивалась на нижнюю часть, а дальше уже учебникам предоставлялся выбор, либо лежать смирно, либо вывалиться в грязь. Тот факт, что ранец был сляпан из какого-то настолько дешевого материала, что казался почти невесомым, мне представлялось скорее достоинством. В свои семь лет я была слабосильным ребенком и всегда интуитивно избегала любого перенапряжения своих сил.

Но моя мама отчего-то этот ранец категорически забраковала, сочтя его просто позорным. Лямки, видите ли, из клеенки ей не понравились. Зато какой чудесный мухомор был изображен на синем ранце. За один этот мухомор ему можно было простить все недочеты. Но мама купила мне что-то более достойное с прочной ручкой, чтобы можно было носить в руке, с твердой спинкой, с прочными пряжками, которые позволяли регулировать лямки по длине, и с несколькими отделениями и кармашками, в которые удобно вставал пенал или что-то вроде него. А тот первый ранец был с позором возвращен деду, который ничуть не смутился этим и тут же вернул ранец в магазин, благо чек на покупку у него сохранился. Никакого другого подарка взамен он мне дарить не стал, сочтя раз и навсегда, что со своим долгом в отношении меня он закончил.

Примерно такую же позицию дед занимал в отношении своих детей. Нечего их баловать! А детей у них было двое. Саша – мой папа. И Маша – моя тетя. Им очень повезло, что их мама, моя бабушка Катя прекрасно умела шить и вообще была мастерицей из мастериц. И умудрялась из старых лоскутков и отрезов мастерить и себе, и своим близким удивительные по красоте и элегантности наряды. Брюки, жакеты, пальто и курточки были всегда классического покроя, а такие никогда не выходят из моды.

В гостях у бабушки Кати и дедушки Жени мы бывали в выходные дни. Обычно в воскресенье. В субботу папа спал до полудня, потом исчезал до полуночи, а иногда и до утра. Где он проводил время, мы с мамой могли лишь догадываться. Но предпочитали об этом не думать, чтобы не расстраиваться уж слишком. Зато в воскресенье мы дружной прямо-таки идеальной семьей, если я не болела, ехали в гости к его родителям. На 102 автобусе доезжали до станции метро «Академической», а оттуда с пересадкой на 123 автобусе ехали до Сосновки. Оттуда по маленькой улице Манчестерской мы спускались к проспекту Энгельса и вот мы уже на месте возле школы, фасад которой украшали медальоны с профилями русских классиков. В эту школу ходил мой брат Саша – сын тети Маши, пока жил у бабушки с дедушкой. В четвертом классе родители сочли, что мальчик сможет уже самостоятельно вести свои дела и обслуживать себя после школы и забрали его к себе в Москву.

На «Академической» был цветочный базар, где мы покупали цветы в подарок бабушке Кате. Это было обязательным мероприятием, что несколько обижало мою маму. Ей было досадно, что для походов к бабушке Лёле папа никаких цветов никогда не покупал. Но мне покупка цветов нравилась. Это было увлекательным делом. А сами цветы всегда были разными. Иногда алые тюльпаны, приятно холодящие щеку гладкими своими лепестками. Иногда белые хризантемы, огромные и пышные, словно шары. Иногда просто розы.

Дома у бабушки Кати нас уже ждали. И к обеду в обязательном порядке были пироги. Огромные плоские, размером с ладонь взрослого мужчины жареные пироги с начинкой из толченой картошки с жареным луком с солью и перцем. Их подавали к бульону, который бабушка Катя, большая умелица по части стряпни, готовила исключительно на говяжьих косточках. И бульон у нее получался удивительно крепкий и в то же время прозрачный, словно слеза. Я ее бульон одобряла, я вообще была любительницей супов без сюрпризов. В прозрачном бульоне невозможно было спрятать ничего противозаконного.

В любом загущенном супе мне первым делом мерещился отварной лук, который я ненавидела до отвращения, до тошноты, до дрожи во всем теле. По этой причине я всегда подозрительно относилась ко всякого рода щам, борщам и рассольникам. Там кусочки ненавистного разварившегося лука имели все шансы спрятаться за кубики картошки или даже прикинуться капустными листочками. Это я считала вообще верхом подлости.

Потому поедание густых супов занимало у меня очень много времени и сил, ведь следовало отсечь всех возможных неприятелей, в ложку допускались лишь самые надежные и проверенные со всех сторон кусочки. Дело осложнялось тем, что пока я выцеживала жижу, кусочки в тарелке слипались и утрамбовывались в одну сплошную массу, и выцепить что-то подходящее из этого месива под конец было очень непросто. Я сидела, старалась, выбирала, а суп потихоньку покрывался льдом. Ну, хорошо, пусть не льдом, но тонкая жировая корочка на поверхности тарелки была очень на то похожа. Бабушка Лёля сердилась, а в итоге подозрительную гущу я так и не съедала.

У бабушки Кати таких проблем не было. Жареный лук, который она добавляла в картошку, был наструган настолько мелко, что совершенно терялся в толченой картошке. И я лопала эти пироги даже не подозревая о чудовищном подвохе, которому подвергалась. На второе был жареный цыпленок либо котлеты. И то, и другой я находила восхитительным.

Наверное, живи я у бабушки Кати, то была бы толстой и круглой девочкой, почти такой же упитанной, как мой брат Саша, любовно взращенный бабушкой. Она бы уж нашла, чем и как меня откормить. Но бабушка Лёля никогда не делала ставку на привес в килограммах. Бабушка Лёля двигалась по жизни с какой-то удивительной легкостью. А мама у меня та вообще была любительницей каш на воде. Пробовали манку на воде? Нет? Ну, и не советую, не надо. Гадость редкостная. А гречневый продел на воде, да который еще хрустит под зубами, потому что продел невозможно полностью промыть от песка, если уж он в него попал. Ну, и венец всего – это каша ячневая, не знаю другой более мерзкой каши, особенно если ее сварить на воде, почти без сахара и соли. Зато полезно… ужас!

Бабушка Катя мне манных каш на завтрак не варила, ночевать мы у нее никогда не оставались. А вот моему брату, по воспоминаниям тети Маши, варила. И каждый день неизменно жаловалась своей дочери на плохой аппетит внука.

- Представляешь, Маша, мальчик сегодня на завтрак съел всего тарелочку манной каши. Скажи мне, разве этого достаточно для растущего организма?

А кашка та была сварена на цельном молочке, да сдобрена увесистым куском сливочного масла, а чтобы было посытнее, в тарелку было вбито еще и три куриных желтка, предварительно растертых с сахаром до состояния гоголь-моголь. Ну, как вам такая тарелочка кашки? А? Не удивительно, что Сашка все детство был обременен лишним весом. Котлеты ему от души и за неимением кетчупа советовали запивать томатным соком. Тем самым их трехлитровых банок, которые дед таскал в дом целыми авоськами.

Бабушка Катя была хлебосольной хозяйкой. И толк в гостеприимстве знала отлично. Когда бы ни заявились к ней гости, всегда их ждал радушный прием и накрытый по всем правилам большой стол в комнате! С салфетками, сменой посуды, приборами и бокалами. Обеденная да и любая другая трапеза обставлялась так торжественно, что сама по себе казалась целым событием. У деда в семье было домашнее прозвище – Доедала. Он терпеть не мог, когда что-то из продуктов выбрасывали.

И частенько, когда мы садились за стол, бабушка Катя говорила своему мужу: - Женя, там с утра еще осталась каша. Иди, доешь ее. И профессор смиренно плелся на кухню и доедал холодную кашу. Потом с чувством выполненного долга возвращался к остальным и бывал очень горд собой.

Но вернемся к застолью, которое ждало меня и моих родителей в гостях у бабушки с дедушкой. Итак, после бульона с пирогами на первое, появлялись котлеты. Боже мой! Что это были за котлеты! Бабушка Катя рубила мясо в фарш без мясорубки, которой у нее никогда не было, мы же помним про прижимистость деда в быту. А может быть, мясорубка ей была и не нужна, орудовать ножом, так ей было привычнее. Но мясо она брала говядину, сформированные котлеты обмакивала в муку или толченых сухарях и оставляла их отдохнуть на десять – пятнадцать минут.

Сок из мясного фарша смешивался с обсыпкой и застывал, образуя на котлете своеобразную корочку еще до начала процесса жарки. А затем котлеты жарились на сливочном масле в огромных чугунных жаровнях с эмалированным покрытием, которое выполняло роль антипригарного. И в итоге котлеты получались с темно-коричневой корочкой снаружи с нежной, сочной и розовой мякотью внутри. А какие они были сочные внутри! Никогда и нигде не доводилось мне пробовать что-то вкуснее тех котлет. Гарнир у меня в памяти как-то не отложился, видимо, котлеты затмевали собой абсолютно все. Цыпленок жарился придавленный тяжелым прессом. А перед жаркой мелко истолченный чеснок с солью и перцем буквально втирался в распластанную и хорошенько отбитую тушку птички. И получался цыпленок тоже изумительно сочным. А надо помнить, что это были времена СССР, и бройлеров с их мыльным мясом еще в стране и в помине не было. Так что аромат от цыплячьей тушки поднимался просто божественный, слюнки так и текли.

К еде обязательно подавали спиртное. Лично я уважала наливку, которую готовила бабушка Катя из вишни. Как я понимаю, главным ингредиентом там была вишня, которую заливали водкой и засыпали внушительным количеством сахара. Получалось в итоге нечто тягучее и ароматное до невозможности. Конечно, взрослые пили что-то еще, дамы вино, мужчины водочку, но мне давали попробовать именно рюмочку этой вишневки.

В то время считалось, что ложечка – другая алкоголя детям только на пользу. Мама поила меня сладким кагором и, по совету врача, делала особую витаминную добавку. Растертый грецкий орех, лимон, мед и немного коньяка. Вся та смесь настаивалась в темном месте, а затем по ложке выдавалась мне в качестве подкрепляющего средства в течение всей долгой и холодной зимы.

И на сладкое у бабушки были пироги с яблочным или любым другим повидлом, которые пеклись из песочного теста в электрической чудо-печке. Получались они высокими и с чаем шли на ура. У этих пирогов была одна особенность, чем дольше они стояли в холодильнике, тем вкусней становились. Пик своего вкуса, по моей памяти, они достигали то ли на третий, то ли на четвертый день. Жаль, что доживали они до своего максимума крайне редко.

Чай пили обязательно свежезаваренный и очень крепкий. Пили его из тончайших чашек белого фарфора украшенных толстой золотой каймой. Стенки у чашек были такими тонкими, что за ними, казалось, можно было угадать цвет налитого в них напитка. Иногда бабушка пекла хворост, который подавали густо обсыпанным сахарной пудрой.

И самое главное, гости. Конечно, на такую еду обязательно созывались гости. Приходила тетя Таня со своей дочкой Наташей, которая была молода, весела и казалась мне настоящей красавицей. В детстве я очень переживала, что Наташа никак не может выйти замуж и не без основания подозревала ее строгую и сердитую маму в каких-то происках в отношении Наташиных женихов.

Тетя Таня приходилась нам какой-то дальней родственницей, но зато жила всего в нескольких остановках от дедушки и бабушки Калининых. И как это часто бывает, близкое соседство послужило поводом для частых визитов к родне. Сколько я себя помнила, тетя Таня служила референтом у какого-то академика, и на этом основании была очень важной дамой и всех вокруг неизменно поучала, потому что лучше всех знала, что и как нужно делать.

На меня она смотрела с легкой брезгливостью, как на плод чудовищного мезальянса. Сын профессора, внук белогвардейского офицера и сам дворянин, женился на какой-то крестьянке. Бедная! Ей еще повезло, что она не дожила до появления за этим столом моей новой мачехи. Вот там бы она окончательно бы выпала в осадок. Впрочем, как знать, возможно, с Ленкой – моей мачехой они бы даже сдружились. Лена ведь на голубом глазу сообщала всем и каждому, кто соглашался слушать эту ее лапшу, не снимая ее с ушек, что является отпрыском знатного и древнего рода, то ли Воронцовых, то ли Нарышкиных, то ли Строгановых. Наверное, тете Тане такое родство бы даже польстило.

Кроме тети Тани иногда из Москвы приезжала тетя Маша со своим мужем дядей Геной. Тогда стол сервировался особенно пышно. Я не могла этого не заметить. Мама говорила, что свою дочь Екатерина Александровна любит значительно больше, чем своего сына, нашего папу, в этом все дело. - Так в семье иногда бывает, кого-то любят больше, кого-то меньше.

Папа хмурился, а мама продолжала:

- Бабушка Катя и своего внука Сашу любит больше, чем Дашу. Потому что Сашу она сама вырастила, и потому что он от любимой дочки.

Папа в таких случаях сильно злился и заявлял, что мама все выдумывает.

- Парадный стол накрыт потому, что нас бабушка видит почти каждые выходные, а дядя Гена с Машей приезжают раз в сто лет. Это было не совсем так. Тетя Маша была довольно частым гостем в доме у своих родителей, с которыми у нее были чудесные отношения, впрочем, как и со всеми остальными. Кроме… моей мамы. Нет, тетя Маша изо всех сил сдерживалась, она была слишком хорошо воспитана для того, чтобы прилюдно сделать маме выговор. Но такие вещи ведь не скроешь. Вся семья папы после отказа мамы помыть окна в квартире дедов дружно считала ее выскочкой и плебейкой, понятия не имеющей о том, что значит быть хорошей женой и почтительной невесткой.

А дело было так. Как-то в погожий весенний денек, когда ничто не предвещало беды, бабушка Катя предложила моей маме: - Давай, я погуляю с Дашей в парке, а ты в это время помоешь мне окна. На что мама ответила, что в парке с Дашей она и сама отлично может погулять. И мы с ней отправились гулять, оставив грязные окна в покое. И сколько я себя помню, окна такими грязными и оставались. Они были расположены как-то очень уж неудобно, помыть их, значило, не по-детски рисковать жизнью. Второй этаж в доме бабушки был сравним с уровнем третьего в обычном доме. А падать с третьего этажа на голый асфальт никому не хотелось. Все три окна выходили на проспект Энгельса, который даже в то время был весьма оживленным. Под окнами грохотали трамваи. И неслись машины. Возможно, кто-то возразит, что мама неправа и ради мира в семье надо было помочь старикам. Но во-первых, там было реально опасно. Во-вторых, что ни говори, трудоемко, а мама обладала завидной чертой характера, про таких людей говорят, где сядешь, там и слезешь. Везти на себе лишний груз она не собиралась. Ну, а в-третьих, дед Женя к этому времени получал на своей профессорской ставке столько, что хватило бы нанять прислугу, которая бы с утра и до ночи облизывала бы всю их квартиру. Но дед, как мы помним из истории с ранцем лишней роскоши не одобрял, и потому окна у них, в укор нам всем, оставались грязными на протяжении еще долгих лет. Вероятно, время от времени их все-таки мыли, но все же абсолютно чистыми я их не видела никогда. Большого наплыва охотников с ними сразиться в семье не наблюдалось. Зато ко мне у тети Маши никаких претензий не наблюдалось. В подарок от нее мне частенько доставалась шоколадка «Вдохновение», или любой другой вкусный московский шоколад. Но особенно я радовалась конфетам «Птичье молоко». Что это были за конфеты! Начать с упаковки, которая была сплошь украшена силуэтами самых прекрасных, самых чудесных птичек с самым живописным оперением. Конфеты, если не изменяет мне память, были трех видов. С коричневой, с белой и розовой начинками. А возможно, разные наборы включали в себя и разные начинки. Но вкус! Вкус, как говорил классик, был просто изумительный.

Живя в Москве тетя с дядей оба хорошо зарабатывали. Так уж получилось, что обе мои тетки были химиками. Тетка по отцу также была химиком, но только оптиком. Она успешно защитила кандидатскую и трудилась младшим научным сотрудником в институте стекла. В том самом знаменитом институте, который был основан на базе лаборатории, где составили рецепт пуленепробиваемого стекла для мавзолея Владимира Ильича. Рубиновые звезды на Кремле тоже отчасти их детище.

А дядя Гена был очень интересный человек. Ведь по своему первому образованию был учителем истории. Но так как вбивать даты в головы детей где-то на Камчатке, куда его отправили по распределению, ему показалось не слишком-то привлекательным делом, то он приложил все силы, чтобы пойти служить по другой линии. Он в институте был комсоргом, а стало быть, являл собой положительный образ будущего борца за идею. И заручившись рекомендациями двух уважаемых и достойных людей, одним из которых был академик Торопов, отец его близкого приятеля, дядя Гена поступил на службу в КГБ.

Это были уже семидесятые, никого не расстреливали, а будучи по фамилии Поповым, он так у них в комитете исключительно попами, то есть, священнослужителями и занимался. Ездил по монастырям, инспектировал их архивы, наблюдал за благожелательным отношением попов к советской власти.

Тут к слову надо вернуться к тому дню, когда бабушку Катю пригласили для разговора о ее покойном свекре белогвардейце в ЧК. Никто ничего не забыл, вся информация об этом разговоре сохранилась. И когда дядя Гена, еще будучи молодым и задорным институтским комсоргом, надумал официально жениться на тете Маше, старшие товарищи вызвали его в Комитет и предупредили, что запретить ему ничего не могут, но он должен учитывать, что невеста его происходит из очень неблагополучной в плане происхождения семьи, прямо-таки дворянской. И дед ее был белым офицером, у них все записано. И все же дядя Гена рискнул и женился, и как мне кажется, был всю жизнь очень счастлив.

К службе своей относился с легким юмором, как вообще ко всему прочему. Нам он частенько привозил распечатанные на машинке самиздатовские листки с произведениями запрещенных в стране авторов. В частности, привез как-то «Протоколы сионских мудрецов», которые уже в то время утверждали избранность своего народа над всеми остальными. А потом со смехом утверждал, что очень жаль, что сами мудрецы о них ничего не знают.

На шестнадцать лет тетя Маша подарила мне золотое колечко с александритом, размера пятнадцатого, вряд ли больше. Даже мне при всей тогдашней изящности оно налезало лишь на безымянный палец, а уж взрослым в семье никому не лезло. И я долгое время с удовольствием носила его, неизменно удивляясь способности этого минерала ловко менять цвет при изменении освещения. Мне александрит особенно нравился вечером, когда он играл ярким сиреневым блеском.

Александриты в советских изделиях были искусственными, в моем уж совершенно точно. Но красота камня от этого ничего не уменьшалась. И даже напротив, потом приходилось мне видеть натуральные аметисты, они здорово проигрывали тем выращенным в Советском Союзе и по чистоте, и по сочности окраски, и по контрастности. И я даже горжусь, что мой камешек появился на свет не по воле слепого случая, а благодаря сильной коллективной научной мысли советских ученых.

Ученье свет, а неученье тьма

УЧЕНЬЕ СВЕТ, А НЕУЧЕНЬЕ ТЬМА.

Ну, про дедушек и бабушек я рассказала. Про папу и маму тоже. Даже про дядюшек и тетушек умудрилась кое-что поведать, если вспомню еще что-то интересное, то расскажу позднее. А вот теперь расскажу про школу и своих школьных друзей.

Учиться меня отдали, ориентируясь не по прописке, а по близости к дому, где жила бабушка Лёля с тетей Зоей, дядей Славой, а потом и с маленьким Васей. Подразумевалось, что на первых порах, именно бабушка будет забирать меня из школы, чтобы не пришлось ходить на продленку. А также будет меня туда отводить.

Так оно и было почти всю первую неделю моей учебы в школе, потом бабушка сочла, что я достаточно умненький ребенок, чтобы дойти до дома и не заблудиться в трех березах. От школы до половины пути стройной шеренгой росли молоденькие березки, которые провождали меня в нужном направлении. Дальше начинался пустырь, и за ним приземистое двухэтажное здание, относящееся к ведению «Ленэнерго». И сразу за ним, скажите, какая неожиданность, дом бабушки.

Идти от школы и до бабушки Лёли, было от силы минут пять, да и то, если плестись нога за ногу. Утром именно столько времени я и тратила. Мама привозила меня к бабушке где-то к восьми утра, для чего из дома мы с ней выходили около половины восьмого, ведь нужно было еще взять штурмом один из автобусов, которые шли от нашего дома к дому бабушки. А они в это время суток обычно бывали битком набиты трудящимися гражданами, спешившими к своим рабочим местам.

Сбагрив меня с рук на руки, мама потом ехала к себе на работу в библиотеку, где ей требовалось быть ровно к девяти. А я спокойно дожидалась у бабушки того времени, когда можно было выдвигаться в школу и благополучно добиралась до нее сама. Никаких проблем не возникало. Но на обратном пути мы с девчонками никогда не добирались до дома меньше, чем за полчаса. Зимой играли в снежки и катались в снегу. Осенью прыгали по лужам. Весной гонялись за первыми мотыльками, конечно, ни одного голыми руками так и не поймали.

В моем направлении жили всего две девочки: Таня – тихая троечница и Ритка – отъявленная хулиганка и выдумщица. Между собой они не дружили, поэтому я шла то с одной, то с другой. Если у Ритки не было других дел, то мы шли с ней, а Таня в этот день плелась домой в одиночестве. Сопротивляться натиску Ритки было решительно невозможно. Ни у меня, ни у Тани попросту не хватало на это духу.

Зато Ритка по дороге успевала пересказать мне всевозможные сплетни о наших одноклассниках, которые я потом пересказывала Тане. Ритке это ничего не стоило, так как была вхожа в компанию, в которую никогда бы не приняли меня. Мамы тих девочек работали либо в торговле, либо в медицине, либо в ателье по пошиву верхней одежды, одним словом, на хлебных местах, это были пробивные мамы, сумевшие застолбить себе в жизни козырные места. Не удивительно, что дочки этих самых мам смотрели слегка снисходительно на всяких там отпрысков инженеров и бухгалтеров, на ходу перековавшихся в библиотечных работников. Это было чуть лучше, чем стоять у станка на заводе, как родители Тани Филипповой, но все равно очень и очень плохо. Сама Ритка была такой веселой и компанейской девчонкой, что легко вливалась в любую компанию. С ней одинаково хорошо общались все девчонки в классе, не исключая даже задавак – отличниц, что было удивительно, потому что в дневнике у Ритки двойки стояли косяками, а уж по прогулам она в старших классах занимала почетное первое место, как было объявлено нам на очередном «классном часе». На втором месте стояла моя лучшая на тот момент подруга Лизка, а третье занимала я.

Но меня нельзя было равнять с первыми двумя призерками, потому что у меня на каждый день пропуска имелась своя справочка от очередного врача или на худой конец записочка от мамы, оповещавшая весь мир об очередных скорбях, постигших ее ребенка. Так что если первых двоих прогульщиц учителя только ругали, то меня больше жалели. И совершенно напрасно, потому что к десятому классу я научилась очень ловко подделывать почерк своей мамы, строча стандартные отписки, объясняющее мое очередное отсутствие на уроках.

Единственный день, когда я шла домой одна, бывал четверг, когда последним уроком у нас была физкультура. На нее я ходила только первые три года учебы, а потом сменился учитель и вместо доброй и улыбчивой учительницы, пришел строгий и сердитый преподаватель, с которым мы не сошлись во взглядах на методику преподавания предмета. Чтобы избавить и его, и себя от лишних объяснений, я перестала ходить на его уроки. Сделать это было несложно. Болела я каждый месяц и после очередного гриппа или ОРЗ полагалось две недели освобождения от прививок и физкультуры. А когда одно освобождение заканчивалось, то я почти сразу же заболевала снова. И так по замкнутому кругу.

В общем, вместо физкультуры у меня во всех табелях стоит «осв» - освобождена. Не обошлось это дело без мамы, которая трагическим шепотом сумела убедить нашу школьную докторшу, что я настолько тяжелый случай, что могу умереть в любую минуту от малейшего волнения или физической нагрузки. Понятное дело, что никому из учителей иметь дело с летальным исходом на своем уроке тоже не хотелось, поэтому все старались перестраховаться.

До строгого Калью Дональдовича нашего физрука мама тоже сумела донести эту простую мысль. Правда, не с первого раза, но сумела. Всего-то и понадобилось, что пара скандалов и две – три жалобы директору. И если вначале нашего с ним знакомства наш физрук еще заикался что-то там про пользу занятий спортом для молодого и растущего организма, то позднее при виде меня он лишь тяжело вздыхал и, покачивая своей красивой породистой головой, проходил мимо. Если физкультура была в середине уроков, тогда удрать не получалось и приходилось сидеть в зале. И тут я чувствовала себя неуютно. Было слегка завидно, как ловко ребята бегают и прыгают, или если даже и не очень ловко, но все равно прыгают и чувствуют себя при этом прекрасно. Я же начинала задыхаться уже после первого круга, и конечно, это было очень обидно.

Но зато в старших классах компанию мне всегда составляла Лиза. Она тоже не любила посещать уроки физкультуры, но на это у нее были свои резоны. Лиза была чуточку полновата, самую чуточку, но пара лишних килограммов казалась ей на тот момент чем-то катастрофическим. Поэтому она взяла с меня пример, раздобыла себе справочку, а потом регулярно ее обновляла. Но Лиза пошла еще дальше меня. Болеть по-настоящему она почти никогда не болела, исключая ангину, которая закончилась для нее удалением миндалин, после чего она пролежала в больнице почти неделю.

Из всей больничной истории она твердо запомнила лишь одно:

- Когда у тебя болит горло, нужно кушать мороженое. Запомни, это мне сказал врач!

Затем она лихо откусывала от вафельного стаканчика крем-брюле большой кусок и заглатывала его, почти не жуя. И предлагала мне:

- Хочешь, угощу?

Я неизменно отказывалась и вовсе не потому, что не любила крем-брюле, но мне казалась сомнительной идея, есть мороженое прямо на холоде на засыпанной снегом улице.

Итак, после удаления гланд Лизка потеряла даже ту единственную зацепку, чтобы на законных основаниях пропускать занятия в школе. Но зато она научилась так ловко подделывать медицинские справки об освобождении, что теперь у нее почти всегда был их целый комплект на все случаи жизни. Она тасовала их, как опытный картежник тасует свою колоду. Раздобыть чистый бланк с печатью поликлиники было в те годы делом нехитрым. А иногда за неимением бланка, справки от врача писались и вовсе на четвертушке самой обычной белой бумаги. Тогда всего-то и требовалось, что подделать парочку печатей и подпись доктора.

Последнее было вообще делом плевым, потому что никто не вчитывается в те закорючки, которые пишут врачи. В тот благословенный век, когда мы еще не знали компьютеров, принтеров и тому подобных отравляющих жизнь вещей, людям, в том числе и детям, жилось как-то легче, проще, уж точно. Но с Лизой я сдружилась уже в старшей школе. А в начальной у меня была другая подружка – Ирка. Уж как мы с ней дружили! Грызли гудрон, отгрызая его от огромных обмотанных желтой бумагой колобах. Жевали акацию и лазали на трубы теплоцентрали, по которым отправлялись вдаль далеко-далеко, сопровождаемые внизу стаей бродячих собак. Казалось, крепче той дружбы на свете и быть ничего не может. Мы клялись друг другу, что будем дружить вечно. И даже обменялись в знак этой клятвы памятными вещичками. Ирка подарила мне бусинку, а я ей значок. - Даже когда станем совсем взрослыми, - уверенно сказала Ирка, - то посмотрим на них и вспомним нашу клятву.

Вообще, если Лизка любила пофилонить и меня к этому же приучала, то Ирка была человеком деятельным. Ее очень расстраивали мои постоянные больничные, сама она почти никогда не болела и меня пыталась закаливать. Но после ее прогулок под дождем или купания дома в холодной ванне, я заболевала так основательно, что вскоре Ирка бросила это дело с моим закаливанием. Она просто обзавелась еще несколькими дружескими связями, чтобы не слишком скучать, когда меня не бывало в школе. Ирка была удивительно трудолюбивой девчонкой, я ею восхищалась. Она не была какой-то там сверх способной, но усердием брала высоты, перед которыми пасовали ее более способные, но менее усидчивые товарищи. Про людей вроде нее говорят: «Она сделала себя сама». Никто не занимался Иркиным продвижением по жизни. Воспитывала ее одна бабушка, которая умела жарить вкуснейшую картошку с сыроежками, которые она даже не отваривала, а крошила их прямо так и они получались с коричневой хрустящей корочкой. Грибы собирал дед, который, несмотря на преклонный возраст, продолжал работать. Но потом он после очередной заводской смены лег вздремнуть и больше не проснулся. Узнав о том, как именно умер Иркин дед, моя собственная бабушка Лёля, с восхищением и затаенной завистью произнесла: «Боже мой, какая прекрасная смерть!» Я тогда выпучила на нее глаза, в полном недоумении, как можно такое говорить. И лишь многие годы спустя поняла, что именно хотела сказать моя милая бабуля. К ней самой смерть не была столь милостива, смерть от лучевой болезни легкой назвать язык не повернется.

Итак, Ирка и бабушка фактически остались одни. Папа с мамой у Ирки были где-то на севере, так деликатно именовалось то обстоятельство, что они оба сидели за тунеядство. В СССР это считалось аморальным и преследовалось законом. Впрочем, впоследствии мама у Ирки появилась и оказалась, что внешне они с дочкой так похожи, что делалось просто страшно. Потом мама снова куда-то исчезла, вроде бы снова вышла замуж, но дочку к себе не звала, да Ирка бы и не поехала к ней. У Ирки началась пора влюбленности. И первым в ее сердце поселился некто Юрик Синицын.

Я в то время в городе отсутствовала, и поэтому пропустила такой волнующий момент, когда Ирка с ее другими подружками познакомились с тремя ребятами из ПТУ. Когда я обнаружила присутствие в нашей жизни этого Юрика, то сперва не поверила, что такое возможно. Таких ребят мне прежде встречать не доводилось. Сказать, что я была жутко разочарована выбором Ирки, ничего не сказать.

Юрик был цветком совсем не с нашей клумбы. Наверное, чтобы произвести на нас впечатление, он матюгался через слово. Мыть руки казалось ему ненужной роскошью и переводом мыла и воды. И словарный запас у него был, как бы это помягче выразиться, очень невелик. К чему слова, если почти все можно выразить с помощью матерка?

Я была в шоке. Как Ирка могла в него влюбиться? Она? Умница и красавица! А я искренне считала Ирку очень красивой, хотя сама она придерживалась противоположного мнения, находя в себе тысячи недостатков, которые мне казались исключительно достоинствами. Но я искренне считала подругу почти совершенной. И вдруг этот идеал собирается связать свою жизнь, хорошо, пусть не всю жизнь, а только какой-то отрезок, но все равно, с каким-то примитивным типом, пусть даже и недурной наружности.

Да, у Юрика был высокий рост, роскошные темные волосы, светло-карие с зеленцой и с каким-то кошачьим прищуром уже очень взрослый мужской взгляд. Кому-то он мог показаться красивым. Нет, не мне, но я отдавала себе отчет, что кому-то и мог. Кожа у него была чистая. Плечи широкие. Ноги прямые и одинаковой длины. В принципе, мужчине этого уже достаточно, чтобы показаться красавцем. Но ведь внешность в человеке не главное. Не может отличница полюбить двоечника, которому даже в его «путяге» ставили тройки просто потому, что кому-то надо было вставать к станкам. Юрка для этого годился. Не годился он для умницы Ирки.

И с присущей юности максимализмом я взялась раскрыть Ирке глаза на то, какую глупость она собирается совершить.

Рассуждала я примерно таким образом:

- Если Ирка увидит, что Юрик ко всему прочему еще ей и неверен, то она уж точно в нем разочаруется.

Ха-ха! Я собой даже восхитилась. Раз, два и злодейский план по устранению из нашей жизни всяких там Юриков был готов. Всего-то и нужно, чтобы Юрка увлекся кем-нибудь другим. Но так как других кандидатов не наблюдалось, приходилось пожертвовать собой. Чего не сделаешь ради счастья подруги.

Манера у Юрика ухаживать, оказалась своеобразной. Цветов он не дарил, зато мог принести собственноручно выловленной рыбы. Рыбалку он обожал, она была его страстью, когда он говорил о рыбалке, то воодушевлялся настолько, что к нему на время даже возвращалось красноречие. А однажды вызвал на мой адрес «скорую», сказав, что жена рожает. Каково же было изумление наше с мамой, когда мы обнаружили на пороге запыхавшихся врачей, которые хотели срочно оказать помощь роженице.

Моя мама потом звонила маме Юрика и требовала, чтобы та повлияла на сына. Та пообещала, что расскажет отцу. И Юрик на какое-то время потерял страсть к розыгрышам. Это лишний раз доказало мне, что я совершенно права, Ирке такой кавалер не нужен, ей и без него в жизни проблем и трудностей хватает. Итак, Ирку надо было спасать от Юрика. А для этого нужно было переключить его внимание на себя, а потом быстренько бросить. Ирка бы назад его не приняла, для этого она была слишком принципиальной. Способ мне казался очень надежным. Единственное, чего я не учла, что Ирка не оценит моего благородного порыва и сочтет, что я попросту захотела присвоить Юрика себе. Она так и решила. Ей-то он казался почти идеалом. И она не желала слушать, что он мне сто лет, как не нужен. Заявила, что с первой минуты поняла, что Юрик нравится мне самой, что я положила на него глаз, а потом в наглую отбила его у подруги. Это было ужасно несправедливо. От такой чудовищной несправедливости у меня даже пропало всякое желание оправдываться перед Иркой.

- Я для нее на такие жертвы иду, а она не ценит!

Воспоминания о разговоре с разгневанными врачами был в памяти еще свеж.

И все, что Ирка услышала от меня:

- Ну, и пожалуйста! И так как Ирка все равно со мной больше не хотела разговаривать, то я стала дружить с Лизкой. А с Иркой мы до окончания школы так друг другу больше и не сказали ни одного слова. И она до сих пор не знает, через что мне пришлось пройти, чтобы избавить ее от такого неподходящего знакомства. Правда, через пару лет уже Лизка вознамерилась доказать мне тоже самое. Постаралась избавить меня от неподходящего знакомства. Я ее порыв оценила. Правда, не сразу, а спустя несколько лет, но все же. Искренне Лизку поблагодарила, вот только почему-то дружить мы с ней после этого все равно перестали.

Ох, опасное и неблагодарное это дело, избавлять подруг от неподходящих им кавалеров.

Эти два случая научили меня одной простой вещи, дружбу и любовь смешивать никак нельзя. И пусть уж лучше каждый набивает свои шишки самостоятельно. Помогать в этом человеку не нужно, он и сам прекрасно справится.

Но все это случилось уже в старших классах, а школа начиналась с линейки, на которой у меня был такой громадный букет с гладиолусами, что за ними почти нельзя было разглядеть саму ученицу. Сделанные папой любительские снимки запечатлели меня с моими будущими друзьями. Мишкой, Максом и Столетовым. Первое сентября в тот год выдалось прохладным. На черно-белой папиной фотографии не видно, но куртка у меня желтенькая с коричневыми желудями. В младшей школе наш класс маленьких и дрожащих «ашек» отдали на растерзание Галине Александровне. Что это была за женщина! Седая волчица и языческая богиня отмщения в одном флаконе. До сих пор вспоминая ее, я ежусь от холодка, который пронизывает меня от пяток и до макушки. И остальные мои одноклассники тоже много раз признавались, что вздрагивают только при одном упоминании ее имени. А можно себе представить, как мы боялись ее, когда были маленькими. Я тряслась от ужаса, хотя она относилась ко мне в целом неплохо и даже никогда не кричала. Наверное, чувствовала, что для меня такая доза адреналина может оказаться критической.

Но как она кричала на хулиганистых мальчишек. Никогда не забуду ее появления в столовой, где ребята кидались шариками, слепленными из хлебного мякиша. Боже! Как же орала на них Галина Александровна! Стены вибрировали от звуков ее мощного голоса, и я даже боялась, что на наши головы совсем рухнет потолок или вылетят от напора звука стекла в окнах.

Ничего этого не произошло. Голос Галины Александровны отражался от стен и метался между ними, создавая звуковую волну, контузившую многих. Маленькая и колченогая из-за полученного во время войны ранения, она вроде бы даже стала выше ростом. О, она была поистине великолепна в тот момент в своем праведном гневе обличающем неправедное поведение. Она была как настоящая Немезида – богиня возмездия настигла злоумышленников. Ручаюсь, что те мальчишки в жизни не играли больше в шарики.

Как-то просматривая сериал про «Дживса и Вустера» я обратила внимание, как богатенькие лондонские бездельники в своем клубе играют булочками, швыряя их через всю комнату друг в друга, и находя это занятие весьма потешным и занятным.

- Вот уж негодники, Галины Александровны на них нету! – подумала я и снова поежилась.

Такое отношение нашей учительницы к хлебу становилось легко понятным, если вспомнить, что она пережила блокаду, потеряла в войне всех своих близких, сама из-за полученного ранения стала инвалидом, но не сдалась. Выжила, выросла, вышла замуж и родила двух сыновей. А в школе воспитывала подрастающее поколение, не жалея ни своих сил, ни глотки.

В средней школе классной руководство над нами досталось Эмме Александровне. Она преподавала пение и обожала все патриотичное. Под ее руководством мы почти дословно выучили «Интернационал», прекрасно исполняли гимн Советского Союза, мы знали трогательную песню про Щорса, который красный командир, и кучу других таких же военно-патриотических песен. Никаких «Пусть бегут неуклюже» или «С голубого ручейка» Эмма Александровна не признавала.

Эмма Александровна была женщиной крупного телосложения. Когда она входила в класс, то сперва входила ее грудь, потом ее крупный породистый нос, а за ним уже все остальное. Но мне выбор нашего классного руководителя казался не самым удачным вариантом. Куда перспективней было бы разжиться классной математичкой или русичкой.

- Классная всегда заинтересована в том, чтобы у ее класса была бы повышенная успеваемость, - втолковывала я Ирке, которая в детстве в практических вопросах была полный ноль и не понимала очевидных вещей. – Поэтому классная всегда будет ставить своим детям отметки получше. А много ли радости в пятерке по пению? По этому предмету и так у нас у всех стоит пять!

Впрочем, наша русичка - Нина Сергеевна была того рода сокровищем, которого бы я никому не пожелала. На провинившихся она кричала еще громче Галины Александровны, но если голос Галины грохотал наподобие грома и просто обещал кары небесные на головы всех провинившихся, то голос Нины был куда выше и он ввинчивался в наш мозг подобно острому буравчику. Это была настоящая пытка. Нет, Нину Сергеевну нам было не надо. Хотя учила она нас очень старательно и даже кое-чему научила.

А в старшей школе классное руководство над нами досталось Вере Дмитриевне, которая преподавала историю, но не просто историю, а историю КПСС – Коммунистической партии Советского Союза. Этот предмет считался настолько важным в советской школе, что как-то незаметно вырос в размерах до того, что затмил собой всю прочую историю страны. Лично у меня в памяти сохранился первобытно-общинный строй, а потом как-то сразу наступила эра Великой Октябрьской революции. Ну, и где-то на дальнем плане в странах западной Европы несчастные рабочие на фабриках и заводах бились в железных тисках обнаглевших от безнаказанности капиталистов. И лишь Карл Маркс и Фридрих Энгельс издалека светили им как две путеводные звезды, указывая путь в светлое будущее, которое уже вовсю ковали для всего мира в СССР.

Не знаю, хорошо это было или плохо. Очередность восхождения на престол династии Романовых я потом уже после школы успела изучить и самостоятельно. Про Рюриковичей и Смутное время тоже получила более или менее точное представление из прочитанных позднее учебников. Но вот твердое понимание того, что нельзя строить свое материальное благополучие за счет обирания других людей, мне советская школа привила крепко. Мне кажется, что эти знания были для всех нас куда полезней.

Всестороннему развитию ребенка в моем счастливом советском детстве уделялось большое внимание. Заботились об этом развитии не столько родители, сколько само государство, предоставлявшее широкую сеть всевозможного внешкольного досуга. Спортивные секции, из которых совсем не обязательно выходили профессиональные спортсмены, но зато мальчишки с увлечением гоняли мяч после уроков. Или стреляли в тире. Правда, в старших классах пацаны по большей части перешли на стрельбу сигареты за гаражами. Потом они курили их за школой и являлись на урок обязательно с опозданием и ароматные до ужаса. Чаще всего курили они «Приму». Табачищем от них разило так, что сидеть с ними рядом многие чувствительные к запахам девчонки просто отказывались.

В качестве дополнительного музыкального образования в нашей школе было решено организовать ансамбль народных инструментов. И к нам в школу пришла замечательная учительница Елена Николаевна. Добрая, нежная, чуткая. Она могла себе это позволить, поскольку ее предмет считался внеклассным, и особой отчетности не требовал. Елена Николаевна учила всех девочек играть на домрах, мальчиков поголовно посадили играть на балалайках.

Мне с моими отдавленными медведем ушами, казалось бы, даже в народных инструментах ничего не светило, но Елена Николаевна была сама доброта, согласилась меня принять и возилась со мной, раз за разом прогоняя одну и ту же пьеску. И неизменно хвалила меня, я думаю, главным образом за старательность, но так как Елена Николаевна не акцентировала, за что хвалит, то я позволяла себе думать, что за способности. Особенно интересно было вырезать из пластиковой линейки медиаторы, кто не знает, это такое приспособление, чтобы можно было бренчать по струнам, не раня руки. Крохотная овальной формы пластиночка, которую зажимают между большим и указательным пальцами.

Концерты нашего ансамбля проходили с таким неизменным успехом, что мама даже купила мне новый музыкальный инструмент, классом повыше. Первая моя домра стоила восемь рублей пятьдесят копеек. А эта стоила уже шестнадцать рублей тридцать две копейки. У Елены Николаевны тоже была своя домра, и она стоила целых сто сорок четыре рубля, я специально узнавала. И было за что. Гладкое лакированное темное дерево и глубокий мощный звук. Так я постепенно училась отличать дешевую вещь от по-настоящему качественной.

К сожалению, долго наш ансамбль не прожил. Елена Николаевна с мамой переехали в другой район города, добираться учительнице стало к нам очень неудобно. Она еще доработала до конца года, но потом сдалась и оставила нас. Нового учителя ей на замену найти не удалось, и нас переключили на танцы, которые преподавал пожилой и страшно толстый отставник, при взгляде на которого казалось, что он проглотил полковой барабан да так и не сумел его переварить. При всей своей громоздкой фигуре у него были очень изящные и совсем небольшие для мужчины ноги, облаченные в ботинки из тончайшей кожи, которая облегала их, словно перчатка. Можно было разглядеть каждый палец на его ноге, он научил нас становиться в первую, вторую и третью позиции, мы выучили несколько танцевальных па из польки и приступили к изучению вальса. Но потом энтузиазм преподавателя как-то иссяк, а сам он слился, даже не дожидаясь окончания учебного года. Так что польку я, пожалуй, еще станцую, а вот вальс уже только наполовину.

Но самым ярким пятном среди преподавательского состава была учитель ботаники, зоологии, анатомии и всей общей биологии – Тамара Александровна. Настолько эксцентричная, насколько это возможно для педагога советского отдела образования. Каждое ее занятие превращалось в импровизированный спектакль, разыгрываемый для нас. Никогда мне не забыть, как она в лицах показывала нам встречу икс и игрек хромосом. А однажды она поставила ученице пять просто за то, что она читала Рея Брэдбери «Вино из одуванчиков». Книгу, как вы догадываетесь, не имеющею никакого отношения к биологии.

Молодые учителя в школе что-то не задерживались. Учительницы химии и физики пришли в один год и продержались в школе примерно одинаково. Опыта у них было маловато, строгости еще меньше, и мы их совершенно не слушались. Они продержались год, после чего обе покинули нас. Химичка благополучно вышла замуж. А физичка даже не стала заморачиваться, сразу пошла в торговлю, где было все же поспокойней, чем в школе. Молодой и обаятельный учитель черчения, у которого хотелось учиться всем, продержался ровно столько же. И его уход разбил сердца многим девчонкам.

Но мне было как-то не до него. У меня уже имелась своя собственная тайная любовь. Не какой-то там Юрик, и даже не Лёня, мой лучший друг, с которого мы с девчонками успешно списывали математику с физикой, и мне строго настрого всей нашей компанией было велено дружить с Лёней до конца учебы, а по возможности, и дольше. Потому что никогда не знаешь, когда тебе вдруг понадобится человек, способный на одном уроке решить оба варианта контрольной да еще сделать это без ошибок.

Так вот, моя истинная любовь не имела ничего общего с этим пошлым земным миром. Это было какое-то волшебное чувство, которое обитало отдельно от нас где-то в своем собственном мире. Объектом моего обожания оказался комсорг нашей школы, жгучий брюнет с удивительно белой даже бледной кожей. Желание лицезреть его было столь велико, что на каждой перемене я отправлялась разыскивать его по школе. Если мне удавалось его увидеть, то я считала, что день мой удался. Если нет, то приходила в сварливое и дурное расположение духа, ни с кем не хотела разговаривать и ничего не желала объяснять.

Непостижимым образом мне как-то удалось сохранить от девчонок в тайне свои чувства. А вот сам Володя о них, похоже, потихоньку стал догадываться. Его неизбежно должны были насторожить мои взгляды, в которых бы не разобрался разве что совсем полный чурбан. А он таким не был. Наш с ним роман, о котором твердо знала лишь одна сторона, а вторая лишь предположительно догадывалась, как ни странно, длился долго, целых два с половиной года. Очень долгий срок, куда более долгий, чем все те связи, которые бывали у нас с ним в обычном мире. И прекратился роман только после того, как Володя окончил школу и навсегда ушел от нас.

До сих пор помню тот самый последний заветный раз, когда мне довелось с ним встретиться. Как вспомню, так слезы льют из глаз. Это было 1 сентября. В этот год Володи уже не могло быть в школе, потому что у него начиналась своя взрослая жизнь. Я брела в школу, сойдя с остановки автобуса. Мы с мамой вернулись из поездки трехдневной поездки – Петрозаводск - Кижи - Валаам. Теплоход прибывал в порт в начале шестого утра. Еще оставалось достаточно времени, чтобы доехать до дома, переодеться, и дальше я отправилась на школьную линейку.

- Иди, - отправила меня мама, мечтавшая вздремнуть без меня в тишине. – Еще успеешь.

Плелась я в то утро к школе еле-еле переставляя ноги. Впервые за долгое время в школе для меня не было ничего привлекательного. Я знала, что Володя закончил школу, и больше я его там не увижу. Я не видела никакого смысла, чтобы переться сегодня туда. Вполне можно было посачковать еще денек.

И вот сойдя в таком хмуром настроении со сто шестого автобуса, когда до школы было уже несколько шагов, я вдруг увидела, как навстречу направляется ОН! Я обомлела. Руки и ноги перестали мне повиноваться. Обычно наши встречи происходили в школьной толчее, реже на школьном крыльце, где рядом с ним всегда были друзья. А тут он был совершенно один. И я тоже была одна. И вокруг, что удивительно, никого.

В этот знаменательный час, когда можно было что-то сделать, что-то предпринять, набраться мужества и самой сделать первый шаг навстречу, меня больше всего смущали мои белые колготки, которые были на размер больше и собирались у щиколотки отвратительными складками. И я прошла мимо. Из-за колготок! Подумать только, из-за какой ерунды иной раз рушится у девушки вся ее жизнь.

Во всяком случае, у меня, когда я отдышалась, было именно такое чувство. Все пропало! Я упустила данный мне шанс! Хотя кого я обманываю, в колготках или без них, никогда в жизни у меня не хватило бы храбрости, чтобы заговорить с ним первой. И еще я знала, что никогда больше не увижу этого человека. Откуда оно взялось, не знаю, но оно меня никогда не подводило.

Это случилось в далеком теперь 1989 году. В том году на Валааме уже вовсю шло возрождение монастырского общежития. На главной усадьбе и во всех скитах, где нам довелось побывать во время экскурсии, шли большие реставрационные работы, постепенно ликвидировались следы присутствия в монастыре светской власти. Наступали совсем другие времена.

Валаам я полюбила сразу. Мне пришлась по душе его скалистая северная красота, обилие сосен и непуганой в то время природы. И еще немаловажный момент. В Ленинграде при отправлении теплохода шел наш неизменный дождь. Всю дорогу тоже было сумрачно и мокро. Накрапывало в Петрозаводске, лило как из ведра в Кижах, но когда мы на рассвете последнего дня путешествия причалили к самому острову, небо было чистым и почти сразу взошло и засветило солнце. И всё то время, пока мы провели на острове, было солнечно. И сколько бы раз я не приезжала туда, на Валааме всегда была хорошая погода.

То ли слои нагретого на скалах воздуха поднимаются вверх и разгоняют тучи, то ли дело в чем-то другом, но погожих деньков тут и впрямь выдается куда больше, чем в остальной части региона.

На Валаам мама повезла меня не случайно. Мне предстояли выпускные экзамены в школе. И мама очень волновалась, как ее слабенькая девочка, неприспособленная к таким эмоциональным нагрузкам, справится с ними. Я и сама не представляла, потому что из-за моей устоявшейся привычки, пропускать занятия целыми неделями, в знаниях зияли существенные прорехи. Это я очень хорошо сознавала. Но прорехи можно было при желании залатать, стоило засесть за учебники. Но кроме всего прочего, были куда более серьезные проблемы с точными науками, которые мне упорно не давались, хоть ты плачь.

С шестого класса и по десятый включительно я ходила к репетитору Валентине Афанасьевне. Пожилая и доброжелательная учительница с удовольствием брала учеников на дому. И ей на пенсии не так скучно, и мозгу разминка, и какая-то денежка в семейный бюджет. Ученики ходили к ней по два раза в неделю, занимались по два часа. Час алгебры и час геометрии. Только-только чтобы успеть сделать домашнее задание и немножко погонять ученика по пройденному материалу. Благодаря ей, с математикой у меня было более или менее порядок. Во всяком случае, домашние работы бывали сделаны. И все же особой уверенности в собственных силах я не испытывала. А тут экзамены. Мама тоже боялась. И уповала на некое чудо, которое все же позволит ее дочери закончить школу с хорошими оценками.

А после окончания школы впереди маячили еще вступительные экзамены в институт. Тогда еще в каждом ВУЗе шли свои собственные испытания. Никакого ЕГЭ не было и в помине. Экзамены принимала преподавательская комиссия, которая и решала, какую оценку выставить тому или иному абитуриенту. И по результатам этих экзаменом уже принималось решение о зачислении того или иного абитуриента.

Папа к тому времени из нашей жизни самоустранился. Его мнение никак не звучало. А мамой было решено, что я буду поступать в Политех.

- Столько времени ребенок ходит к репетитору по математике, чему-нибудь да и научилась, - рассуждала моя милая мама. – Самое главное, Дашенька, тебе сдать вступительные экзамены в институт. А как поступишь, там уж как-нибудь доучишься.

Бедная мама, знала бы она, как сильно я ее разочарую, не говорила бы так!

Политех был в глазах мамы привлекателен еще тем, что там, как во всяком технической направленности ВУЗе, училось много мальчиков. А мама всегда твердо помнила, что главное для женщины – это успешно выйти замуж. Хороший муж – это уже половина успеха для женщины. Всегда можно сесть ему на шею, всегда можно как-то ухитриться и спрятаться за его широкую спину. Конечно, лучше всего было бы выйти замуж за военного, но тогда в военные училища и академии девушек не брали ни под каким видом. Так что оставались ВУЗы технической направленности. Там и нужно было искать себе перспективного жениха.

Увы, и с этим делом я тоже полностью ее разочаровала. Все, что мама так тщательно и с такой любовью спланировала для своей девочки, эта девочка полностью проигнорировала. А ведь у мамы был такой прекрасный, такой четкий план на мой счет. Дочь поступает в институт, знакомится там с хорошим мальчиком, который влюбляется в нее по уши. И оба становятся дипломированными специалистами, которые служат и имеют каждый свою стабильную зарплату, премии и тринадцатую зарплату. А также регулярный оплачиваемый отпуск, который проведут в ведомственном пансионате или доме отдыха, может быть, даже у моря. А также дочери никогда не придется переживать, получит ли она свои больничные и декретные.

Так вот, ничего из этого так и не осуществилось! Ничегошеньки! Вместе с моим последним учебным годом канула в прошлое и сама страна, которая предоставляла своим гражданам все эти земные блага. Стабильную работу с фиксированной заработной платой, больничные листы, ежегодный оплачиваемый отдых и все остальное, чем так славился Советский Союз и являлся предметом зависти столь многих, все исчезло.

Не стало ровным счетом ничего из всего перечисленного. И боюсь, даже если бы я получила вожделенный мамой диплом инженера, то все равно не смогла бы в те годы прокормиться с его помощью. Так стоит ли жалеть? Лично я ни о чем не жалею. Все сложилось ровно так, как и должно было. В каждом шаге человеческом, даже если он ведет его в пропасть, всегда присутствует недоступный нашему скудному человеческому уму промысел.

Летний отдых в СССР

ЛЕТНИЙ ОТДЫХ В СССР.

Итак, своей дачи у нашей семьи никогда не было, поэтому мы их ежегодно снимали. На каждом месте почему-то жили по два лета. Сначала в окрестностях Пушкина, потом тоже неподалеку от него в Александровской, потом наступила очередь Мельничного ручья, куда было очень удобно добираться нам всем. Сначала до железнодорожной станции «Пискаревка», потом на электричке до станции «Мельничный ручей», а затем налево от железнодорожных путей, через маленький рынок, где летом под благоустроенными навесами торговали всем понемножку.

Можно было купить разложенные на газетке кучки обожаемого всеми нами зеленого горошка, клубнику в пол-литровых стеклянных банках или красную смородину такую кислую, что от одного взгляда на нее уже сводило зубы. Тут же в сезон торговали и яблоками, свеклой, зеленью, даже только что пойманной мелкой рыбкой из ближайшего озерца. А в клетках сидели живые упитанные кролики, мне больше всего нравились большие белые с красными глазами. Но у наших соседей жили простые серенькие и черненький. Белый кролик у них тоже был, но глаза у него были самые обычные, какого-то невыразительного желто-коричневого цвета. В отдалении кудахтала наседка, которую продавали вместе с ее желтенькими цыплятками, которые сидели рядом в решете и забавно попискивали, просясь к маме под крылышко.

- Сколько их тут? Вокруг цыплят собиралась толпа детей, все считали, и у всех выходило разное число. Нас это потешало, и мы беззлобно издевались друг над другом и кривлялись, упрекая в неумении считать. Но хозяин – усатый дядька объяснил, что цыплят ровно двадцать. И далеко не все они являются отпрысками мамы – курицы. Собраны тут все, кто вывелся в этом сезоне. - Потому что лишние они мне, вот и продаю. Берете, дамочка? Вон как ваша девочка смотрит, глаза-то какие большие и серьезные. Берите, будет ей подружка или дружок. Цыплят покупали охотно. Я тоже просила себе цыпленочка, но мне его не купили. Зато купили очень вкусный зеленый леденец на палочке, он был отлит в виде листка и завернут в прозрачный хрустящий целлофан. Я сосала его всю дорогу, пока мы делали покупки, а затем поднимались к нам в горку на дачу. Снимали мы маленький домик, в котором было две комнаты и кухня. Домик назывался времянкой, потому что печки в нем не было. Зато тут жили маленькие серые мышки, которых мама ужасно боялась и все время просила папу, чтобы он поставил на них мышеловки. Они иногда срабатывали, и тогда мы до вечера ждали приезда папы, чтобы он выкинул убитую мышь и зарядил бы мышеловку новым кусочком сыра. Неподалеку от этой дачи имелся большой пруд, на который мы все ходили купаться. В пруду водилось великое множество жирных и кусачих пиявок, так что каждое купание сопровождалось определенным экстримом. Нужно было забежать в илистую воду и выскочить из нее назад на берег достаточно быстро, чтобы пиявки не успели сориентироваться и присосаться к голой ноге или животу. Детворе удавалось почти всегда.

А вот некоторые взрослые не отличались такой спортивной подвижностью, и тогда на их телах можно было наблюдать пиявок, которые из сморщенных червячков превращались в огромные темные капсулы, пока, наконец, не отваливались от обжорства. И тогда по телу оставленной им жертвы текла тоненькая стройка крови. Никого это не смущало. Подумаешь, пиявки. Даже полезно. Люди деньги платят, специально на процедуры в поликлинику ходят. А тут без всякой очереди оказан комплекс медицинских процедур.

И что берег кровью закапан, так это вовсе ерунда, право слово, даже говорить не о чем. Про СПИД, гепатит или другие болезни, передающиеся через кровь, никто даже не задумывался. К гигиене в Советском Союзе вообще относились своеобразно. С одной стороны обязательная для всех вакцинация от оспы, кори и других инфекционных болезней, а с другой общие стаканчики во всех автоматах с прохладительными напитками, наспех ополаскиваемые в фонтанчике холодной воды. Прививки же всем поставлены, значит, все безопасно. Но вообще, все граждане СССР жили вроде как одной большой и дружной семьей, где все общее, в том числе и болячки. Не стоит и огород городить из-за такой ерунды.

И куда больше неприятностей купающимся и загорающим доставляли слепни, слетавшиеся на запах пота и жалящие немилосердно. Основной пищей для слепней все-таки были коровы, и на их кровушке слепни вырастали до поистине угрожающих размеров. И люди для них были не еда, а так, баловство, легкая закуска перед основной трапезой, когда на водопой приходил скот.

На берегу вокруг пруда росли кочки с какой-то высокой травой, из которой можно было вить шалашики и воображать в них, что ты первобытный человек или дикий индеец из племени чероки. Больше там ничего интересного не было, а времянка удручающе пахла сыростью, и в дождливые дни в ней было так промозгло и сыро, что не спасала даже электрическая батарея, привезенная с бабушкиной квартиры.

Зато мы славно сдружились с хозяйской девочкой Аней. Видя такую нашу дружескую возню на своем участке, ее дед расщедрился и раздобыл для нас с ней качели. Настоящие, железные, с прочным каркасом и тяжелым сидением, на котором мы запросто помещались вдвоем.

- Вот, девочки, катайтесь, сколько влезет.

И сделав свой царский подарок, дед отправился в дом, не заботясь больше о том, как мы распорядимся его подарком. Он считал, что мозгов у нас должно хватить, чтобы справиться самим. Может, оно бы так и получилось, но только вмешалось одно обстоятельство. Качели дед не успел закрепить. Они просто стояли на земле. И когда мы с Аней стали раскачиваться все сильней и сильней, качели не выдержали нагрузки.

- Я лечу-у-у!

Только это Аня и успела крикнуть перед тем, как приземлилась носом в траву, сверху на нее шлепнулась я, а буквально в паре сантиметров от моей голове упали и сами качели. Мы отделались легким испугом и разбитыми коленями. Конечно, качели потом вкопали, они стали надежными, но мы с Аней так и не решились повторить наш трюк.

Два года мы прожили там, и затем папа был отряжен снимать дачу поуютней и покомфортней. Он ее нашел на той же станции, но теперь идти от путей нужно было направо. Тут было шикарней. Имелась автобусная остановка, на которой останавливались маршруты автобусов, и совсем как в городе можно было сесть на один из них и поехать далеко-далеко, хоть до самого Всеволожска. Но нам так далеко было не нужно. Наша дача находилась всего в пяти остановках от станции, такое расстояние при желании, отсутствии вещей и теплой погоде можно было пройти и пешком. Но мы обычно на дачу выдвигались тяжело нагруженные всяким скарбом, поэтому почти всегда ждали автобус и ехали на нем.

Первая остановка была у ничем не примечательного с виду зеленого дома, возле которого стояла тумба, густо обклеенная объявлениями о том, что можно купить пляжный зонтик в отличном состоянии, электрический паяльник в упаковке и женский купальник 56 размера почти новый. Тут же публиковалось объявление о наборе на курсы вязания, всем желающим явиться к библиотеке города Всеволожска в субботу к 17-00, спросить Анну Михайловну. Я никак не могла взять в толк, почему этому дому такая удача. И автобусная остановка, и тумба с объявлениями, и все ему.

Дальше остановка называлась «Универмаг», и это было очень громкое название для такого магазина. Но зато в сельском универмаге продавались сухие ржаные хлебцы, которые можно было макать в кофе с молоком, и тогда они становились мягкими и легко кусались. А можно было их грызть просто так. И еще там имелись весьма вкусные длинненькие карамельки, каждая завернута в отдельную бумажку, необычный шик и красота для того времени. Да еще не просто какие-то, а двухцветные. Желтенькие и зеленые, или золотисто-коричневые и красные. Попадались и однотонные бледно-оранжевые совсем невыразительного цвета, но зато в серединке у них шла бежевая карамель. И можно было воображать, что это и не карамель вовсе, а сухая палочка.

Вообще, с конфетами у нас в семье был полный порядок, каждый имел своих любимцев, которых и выискивал в появляющейся на столе вазочке. «Красный мак» с нежной крупкой внутри любила мама, еще она любила «Чародейку» и «Ассорти» в коробках. А вот папа предпочитал конфеты потверже, он с увлечением грыз «Грильяж» и точил «Трюфели». Тетя Зоя находила особенно вкусным «Кара-Кум» с верблюдом на картинке, эти конфеты она употребляла с чашечкой растворимого кофе и сигареткой «Опал», «Родопи» или что-нибудь из космической серии «Союз-Аполлон» или просто «Космос» с эффектной стилизованной ракетой на этикетке.

Бабушка Катя была диабетиком, поэтому ее конфеты были своеобразного вкуса. Соевые батончики мне не нравились, а вот кругленькие беленькие конфетки на ксилите приятно холодили рот и были ничуть не хуже настоящих конфет. А бабушка Лёля предпочитала конфеты «Старт», с которыми пила чай вприкуску. Фактически, это были твердые брусочки молочного сахара, а полежавшие и затвердевшие их даже приходилось колоть специальными щипчиками для колки сахара. И еще бабушка любила мятные леденцы. Но вот тут наши вкусы расходились, мне они казались слишком приторными.

Но вернемся от конфет к нашей даче. Рядом с универмагом стоял сарайчик, в котором продавали керосин. Пахло возле него не очень. И даже земля вокруг этой лавочки была мертвая, словно бы даже траве было неприятно расти в таком запахе. Думаю, что дело было в том, что керосин периодически протекал или разливался, покупали-то его бидонами, не всегда герметично закрывающимися, отсюда и удушливый запах и отсутствие растительности поблизости.

Следующая автобусная остановка была напротив детского сада, летом за надежной оградкой копошились малыши с их воспитательницами. А следующая располагалась напротив небольшого соснячка, слева от которого был пионерский лагерь и справа тоже. Затем лагеря начинались уже один за одним. Так и шли до конца улицы друг за дружкой. Следующая остановка была наша. И за ней уже начинался лес. Ну, лес – это громко сказано, вытоптан он был дачниками изрядно. И на каждой мало-мальски подходящей полянке загорали какие-нибудь граждане. Мы тоже тут иногда отдыхали, когда нам было лень переться до озера. И все же в лесу попадались сыроежки и росли кустики лесной земляники. И еще тут было много ям, папа мне объяснил, что это воронки от снарядов, которые падали в этих местах во время войны.

- Ой, как страшно!

- Ничего не бойся. - А вдруг снова прилетят?

Папа не стал объяснять, что война давно кончилась.

Вместо этого он сказал:

- Все равно, два раза снаряд в одно место не падает.

И весь оставшийся летний отдых, натыкаясь на эти ямы во время прогулок по лесу, я думала, почему так бывает. Почему не падает дважды в одно место? Что ему мешает? Ждановские озера вызывали восхищение, это вам не какой-то там заиленный пруд с пиявками. Тут был настоящий простор для наблюдений, игр и развлечений. Хочешь, лежи на песочке. А хочешь, плавай хоть до посинения, что я и делала. Синела я от холодной воды быстро, так что поплавать долго не удавалось. Меня быстренько извлекали из воды и усаживали на берегу греться. У дачников был свой пляж, у партийных работников, которые отдыхали за высоким зеленым забором, тоже свой. И даже у пионеров были свои места для купания, к которым вели деревянные мостки и настил, на котором разыгрывались удивительные представления. Праздник Нептуна, который вожатые устроили своим подопечным, имел такой ошеломляющий успех, что на берегу озера буквально негде было встать, не говоря уж о том, чтобы лечь.

Нептун был шикарный, он сидел на троне в морской тельняшке и с такой длинной бородой, что конец ее плавал в воде. Рядом с его троном резвились русалки с толстыми хвостами и прочая морская нечисть, кидавшаяся исполнять любое приказание своего правителя. Нептун указывал трезубцем на кого-нибудь из толпы, и слуги тут же волокли кандидата к трону владыки. Обычно все веселые конкурсы заканчивались еще более веселым купанием незадачливых пионеров, редко кому из них удавалось правильно ответить на все вопросы и избежать позорного макания в воду. И под улюлюканье зрителей, им приходилось прыгать в воду. Туда же для пущего веселья падали и русалки, которые же и помогали ребятам выбраться обратно на сушу. На этой даче в июне я заболела гайморитом, в июле схлопотала сильнейший солнечный удар, а в августе проткнула себе коленку большим ржавым гвоздем. Так что скучать нам с родителями было некогда.

На даче бабушка оставаться со мной надолго отказывалась, боялась возросшей ответственности. Все-таки вокруг было столько неучтенных опасностей, что бабушка совершенно терялась. Хватало ее от силы на неделю – две, потом бабушка уезжала в город, частенько прихватывая с собой и меня. Нам обеим не терпелось вдохнуть немножко выхлопных газов, а то на природе от переизбытка богатого кислородом воздуха, мы с ней чувствовали недомогание.

А вот в городе бабушка была как рыба в воде. Ничего не боялась и прекрасно ориентировалась. И потому моим воспитанием преимущественно занималась именно бабуля, которая была на пенсии по инвалидности и могла присматривать за такой тихой девочкой, какой я была. После работы меня от бабушки забирала мама. И почти круглосуточно я была под неусыпным надзором этих двух самых любимых мной женщин.

Но время от времени меня все же отправляли приобщиться к коллективному отдыху. Проходило это вначале тяжело.

Хотя мама постаралась расписать предстоящую мне авантюру в наиболее привлекательных красках.

- Ты поедешь отдыхать на залив! – твердила она. - Будешь жить в палате с другими девочками. Подружишься. Будете ходить купаться на залив. Загорать на песочке.

Залив! Для меня это почти что море! Пусть мелкое, но тем веселей, можно бегать и плескаться, сколько душе угодно. На залив меня родители вывозили частенько. И я сохранила о побережье Финского залива самые приятные воспоминания. Вода на мелководье прогревается быстро, но до глубокой воды идти и идти, поэтому никто не станет стоять над душой и следить, чтобы ты не утонул. Утонуть на пляжах Финского залива, это еще постараться нужно. Ведь покрытое твердой песчаной рябью дно, о которое так весело ударять босыми ногами, поднимая фонтанчики брызг, тянулось чуть ли не до самого горизонта. Палата, в моем понимании, была сродни туристической палатке, я воображала себе большой зал, в которой стоят разноцветные хорошенькие палаточки, и в каждой живет какая-нибудь девочка или даже несколько девочек.

- Так что? Поедешь?

- Поеду!

И я с воодушевлением принялась отсчитывать дни, остающиеся до отправления в санаторий. Будущее рисовалось мне радужным. Наивная! Если бы я знала, что меня там ждет, вряд ли бы так радовалась. Двадцать раз бы еще подумала, как выбираться в июне месяце в нашем климате из теплого и уютного городского гнездышка, где был знаком, дорог и любим каждый квадратный сантиметр в неизведанное далЁко.

Как и следовало ожидать от нашей питерской погоды, в день отъезда вовсю лил дождь. - Это очень хорошая примета, уезжать в дождь! – оптимистично заявил папа. Не знаю, где он это взял, скорей всего, придумал, чтобы подбодрить меня с мамой, потому что мы как-то приуныли. Дождь лил весь этот день и весь следующий. А потом он полил просто стеной. Именно тогда я поняла, как опасно покидать городской уют в этот почти всегда холодный и сырой промежуток времени. Но было уже поздно, пути назад не было.

Каждое утро нас поднимали в одно и то же время и вели на завтрак под моросящим дождем. В столовой отвратительно воняло подгоревшей кашей, есть ее было невозможно. Я с трудом прогладывала пару ложек, запивала чаем, который тоже казался невкусным, и тоскливо смотрела в окно. Может, выглянет солнышко, и станет хоть чуточку повеселей? Но нет, по оконному стеклу ползли предательские длинные дорожки, значит, дождь усилился.

После завтрака кого-то уводили на процедуры, но мне ничего не назначали. Считалось, что в моем случае, самое лучшее просто оставить ребенка в покое. Пусть дышит свежим морским воздухом. И я сидела в игровой комнате. Но что это была за комната. Тут даже телевизора не было! А ведь в это время у бабушки шел обожаемый мной фильм «Четыре танкиста и собака». И я оставила их в самый драматический момент, когда было совершенно не ясно, выживет экипаж боевого танка или нет. Я чувствовала себя предательницей в отношении своих любимых героев, подумать только, лишила их своей поддержки в такое трудное для них время, и ради чего? Ради того, чтобы сидеть в этой дурацкой пустой комнате? Это было ужасно.

Видимо, мама что-то такое подозревала на мой счет, потому что на первый родительский день, а он был лишь две недели спустя, приехала одна тетя Зоя. Я ждала родителей с самого утра, и когда увидела знакомую фигуру, чуть не обезумела от счастья. Полетела к ней через струи дождя, прямо в розовой нарядной кофточки и тапочках, не слушая криков перепуганной воспитательницы.

- Забери меня отсюда! Умоляю!

Вот и все, что я могла из себя выдавить. Ничего другое на ум просто не шло. Но конечно, Зоя не могла взять на себя такую ответственность. Ее не делегировали меня забирать, если что. Но она пообещала, что через неделю мама вернется из командировки и приедет ко мне. Через неделю, когда мама приехала, я все также рыдала и просилась назад. А еще через пару дней вышло солнце, погода многократно улучшилась, и к тому же я крепко сдружилась с девочкой Наташей. Теперь санаторий вовсе не казался мне таким уж ужасным местом, наоборот, в нем было немало уголков, которые требовали исследования.

Единственное, что немного угнетало – это забор. Невозможность пойти дальше, чем хочется, вызывала какое-то неприятное чувство. Там за забором жизнь казалась куда интересней и увлекательней. Немного помогали прогулки, когда нас водили в корабельную чащу, где огромные высаженные еще Петром Первым сосны качались где-то высоко под самыми облаками. Из древесины этих сосен в старину делали мачты для кораблей, отсюда и такое название. Они и впрямь были очень тонкими и высокими, совершенно лишенными сучьев в нижней части своего ствола.

Прогулки по песчаным дюнам тоже были хороши. Мы выходили на берег залива, который все еще был слишком недружелюбен, чтобы в нем купаться, но хотя уже не было дождя. И вот наступил тот торжественный момент, которого все так ждали. Вода в заливе прогрелась до нужной температуры, установилась по настоящему жаркая погода, нас выстроили парами и повели купаться. Но когда я уже пристроилась в строй вместе с остальными, чья-то безжалостная рука выдернула меня обратно. - А ты купаться не будешь!

Что такое? Почему? За что я наказана? Оказывается, дело было не в наказании. Добрые врачи в своей неусыпной заботе о моей хилой персоне предусмотрели и такой вариант. Никаких физических нагрузок в том числе и морских купаний. Глядя на то, как уходят в воду мои друзья, я впервые почти завидовала тем прооперированным детям, которым купаться почему-то было можно, несмотря на розовевшие у них под левой лопаткой совсем свежие еще шрамы. Но ничего нельзя было поделать, за мной зорко наблюдали, приходилось загорать и играть в песочек.

А потом, когда отдых в санатории мне уже почти нравился, неожиданно посредине недели приехала мама и заявила, что забирает меня домой. Домой? Но я уже не хотела домой! Мне в «Юном Ленинградце» уже решительно нравилось! И все же мы с ней вернулись домой, а чтобы хоть немного компенсировать испорченный отдых, в сентябре мама повезла меня на настоящее теплое море.

Море, солнце и вода - наши лучшие друзья

МОРЕ, СОЛНЦЕ И ВОДА - НАШИ ЛУЧШИЕ ДРУЗЬЯ!

Кроме отдыха в Ленинградской области, изредка мы с мамой выбирались куда-нибудь еще. Не каждый год, но мама считала, что ребенку необходима перемена обстановки, а еще ребенку необходим южный климат и море. Она всем вокруг говорила, что это не ее желание, что так ей сказали врачи. Может, они и впрямь говорили что-то в этом роде, но они говорили еще многое про умеренное закаливание, вот только мама обладала счастливой способностью цеплять из произнесенных кем-то слов лишь то, что она хотела услышать, забывая про все остальное.

Первый раз, отправляясь к морю, решили поехать в сторону Адлера. В итоге прикатили мы с мамой в Хосту, это маленькое местечко под Сочи. Сейчас это район города, а тогда мне маленькой Хоста казалась каким-то сказочным местом, где всегда тепло, где полно вкусных фруктов, где изумительно сладкие смоквы и кисточки душистого винограда, буквально истекающего соком.

До моря нужно было бежать по выложенным белой плиткой гладким мостовым, которые отдавались звонким звуком на прикосновение подошв сандалий. Внизу с гор мирно текла мелкая речка Хоста, и я всегда недоумевала, по каким причинам люди заключили эту ничтожную речушку в столь внушительную гранитную броню, которая даже широкой и полноводной Неве не снилась. И лишь после небольшого дождя, который прошел в городе, я поняла, почему это сделали. Речка Хоста стала сама на себя не похожа. Она вздулась. Ее воды посерели и помутнели. В них были видны ветки деревьев, какой-то мусор и прочий хлам, который она смыла с берегов где-то выше по течению. И это случилось после сравнительно небольшого дождика, который к тому же быстро закончился. А что бывало при затяжных ливнях, об этом даже подумать было страшно.

Мы сняли комнату с балконом, на котором стоял диванчик, благодаря ему нам приходилось платить сразу за три койки. Три койки нам были не нужны, но подселять кого-то, чтобы он жил на нашем балконе, сами понимаете, мама не захотела. За комфорт приходилось доплачивать, и мы регулярно ходили на почту, откуда телеграфировали папе с просьбой прислать еще денег. После чего мама покупала себе какую-нибудь обновку. Золотистые красивейшие босоножки или платье производства Индии из натурального хлопка, которое безнадежно полиняло уже после первой же стирки. Красители оказались тоже натуральными, лично мне всегда казалось, что ткань платья красили обыкновенной хной.

Изначально билеты у нас были куплены до Адлера. Но туда мы не доехали. Увидели открывающиеся нам пейзажи и захотели выйти пораньше. И не прогадали. В Хосте мне нравилось решительно все, начиная от вкуснейшей съеденной в буфете железнодорожного вокзала сосиски и заканчивая походом далеко в горы, куда увела нас хитрая тетка домовладелица, обещавшая комнату в тихом месте со всеми удобствами. Тихое место оказалось жутким захолустьем, откуда до моря нужно было тащиться почти час. А все удобства находились на улице, причем, удобствами они казались лишь самой хозяйке. Избалованным городской канализацией жителям мегаполиса наблюдать такое было решительно невозможно. Мама возмущенно отказалась от предложенной нам хибарки, но время было уже потеряно. Пришлось возвращаться на вокзал, а уже темнело. И тут нас подловила тетя Ира, которая жила в прекрасной новенькой кирпичной высотке, и у нее в квартире удобства были всегда под рукой. Несмотря на то, что мы выбивались за рамки бюджета, мама согласилась.

Упомянутая ранее лоджия была такой большой и широкой, что на ней спокойно помещался диван и еще оставался проход. Благодаря этому дивану комната считала «трехкоечной» и стоила дороже, чем мы могли себе позволить. Пришлось папе раскошелиться. Та поездка на юг дорого ему стоила. Сначала он приобрел нам с мамой спальные места, чтобы его девочки ехали бы в двухместном купе и никто бы их не тревожил. Но впопыхах забыл передать нам вместе с билетами какие-то дополнительные бланки, без которых нас с мамой отказывались считать полноправными хозяевами своих мест.

Пришлось нам доплачивать за эти места самой проводнице. До сих пор меня терзают смутные сомнения на ее счет, очень уж эта полная и улыбчивая дама сделалась с нами любезной, и всю дорогу таскала нам чай, не взяв с нас за него ни копейки. Но возможно, я просто оговариваю хорошего человека. Или за чай мама ей все-таки заплатила. Помимо всех этих трат папе по возвращению еще пришлось дожидаться нашего прилета почти сутки. Аэропорт в Адлере, куда мы добрались только на обратном пути, оказался негостеприимным местом. Небо было закрыто, как позднее мы узнали, наш всесоюзно любимый генеральный секретарь Леонид Ильич куда-то летел в это время. И чтобы предоставить ему максимальную безопасность, все остальные самолеты в небо не выпускали. Вылет у нас был назначен на десять утра, а вылетели мы лишь глубокой ночью. И все это время ожидания нам каждый час – полтора обещали, что мы вот-вот улетим. В результате, мы и отойти от аэропорта не могли, и нервов потратили в три раза больше, чем если бы нам сразу объявили, что до ночи, граждане дорогие, даже и не надейтесь. Ваш отпуск продлевается еще на столько-то часов, идите, купайтесь.

Поэтому про Адлер могу сказать следующее, там был аэропорт. А та Хоста, которую я помню, была хоть и сказочным, но до одури скучным сонным и глубоко провинциальным местечком. Сейчас, наверняка, все изменилось.

Куда комфортней было следующее путешествие, которое случилось через год. Поехали мы в Евпаторию, потому что на семейном совете на сей раз было решено, купать ребенка в крымском климате. И потом в Евпатории имелась современная на тот момент водо и грязелечебница, где мама принимала свои процедуры, а мне назначили «жемчужные» ванны, которые мама с легкой душой и оплатила, купившись на эффектное название. Была ли я рада? Еще бы! Наконец-то и я была приобщена к этому таинственному санаторно-курортному отдыху!

Увы, несмотря на завлекательное название, никаким жемчугом там даже и не пахло. Выглядело это так, в самую обычную ванну наливали подогретую морскую воду, вниз клали трубки, из которых начинали подниматься пузырьки воздуха. Лежишь, вокруг тебя журчат мелкие пузырьки, отдаленно и впрямь напоминающие жемчужины. Своего рода джакузи, во всяком случае, принцип тот же.

Плохо было только то, что в этой ванне до меня поплавало уже немало народу. И мне, привыкшей к собственной ванне, это казалось каким-то неправильным. Все время мучил вопрос, достаточно ли тщательно моют ванну после очередного отдыхающего. Вообще, посеревшая эмаль при остальном свежем антураже говорила о том, что тщательно и даже более того.

Но меня все равно мучили сомнения. Вдруг какой-нибудь особо шустрый микроб ускользнет от глаз медсестер и техничек и нападет на меня, пока я лежу тут вся такая расслабленная и в одном купальнике. К счастью, все как-то обошлось. Ни вреда, ни пользы, ни особого удовольствия я от этой процедуры не получила. Было и было.

А воспоминания о том, сколько пришлось за них заплатить, вызывали настоящие страдания. Эти деньги можно было бы куда с большим шиком и весельем прокутить в прикатившем недавно в город луна-парке, где были не только карусели, тиры и кривые зеркала, но и множество аттракционов с самыми чудесными призами. Папина озорная кровь по-прежнему играла и бурлила во мне, но благоразумная мама предпочитала другой вид отдыха и другие удовольствия.

На сей раз мама не решилась отдаться во власть предприимчивых хозяек, караулящих жильцов у поезда с табличками в руках «Сдается комната». Обжегшись в прошлый раз, теперь она заранее списалась с хозяйкой, которую ей посоветовали на работе. Но из-за того, что приезд наш отложился на несколько дней и в назначенный сок мы не появились, женщина сдала обещанную нам комнату, а нас отвела к соседке. Там маме снова не понравилось. Вместе с чемоданами я была оставлена в сквере, сидеть в теньке, любоваться на бюст Николая Васильевича Гоголя да слушать заунывное курлыканье крымских голубей, которые в отличие от наших пестрых питерских все были одного невзрачного окраса. Светло-бежевое тельце и темное ожерелье на шейке. Потом я узнала, что это не совсем даже и голуби, а скорее их родственники и зовут их горлицы.

В те спокойные времена люди не боялись оставлять детей одних на улице или даже отправлять их в магазин. Все были уверены, что маньяки, убийцы и прочие нехорошие граждане – это исключительно плод разложившегося капиталистического общества. А у нас в стране развитого социализма, уверенными шагами двигающегося в светлое будущее, таких морально разложившихся личностей быть не может. Впрочем, мама меня строгим голосом предупредила, что с чужими на улице ни в коем случае нельзя разговаривать, бабушка заклинала меня что-то у них брать, а папа намекнул, что куда-то уходить с незнакомцами – это чревато неприятностями. И все. Этого всем казалось вполне достаточно, чтобы не переживать дальше за сохранность своей маленькой школьницы.

В результате комната для нас нашлась. Это было самое удивительное жилье, которое мне доводилось на тот момент видеть. Представьте старинный еще царской постройки дом, очень красивый, с колоннами, с покрытыми каменной резьбой эркерами, с широкой прохладной лестницей с обязательными чугунными перилами. Почти питерский дом, но с неуловимым южным колоритом в виде развешанного на всех балконах сохнущих купальников, полотенец, а то и просто чьих-то носков и рубашек. Заходишь в квартиру и оказываешься в длинном уходящим вдаль коридоре, который затем резко сворачивает и упирается в еще одну дверь. В коридоре по ходу движения можно видеть множество дверей, окрашенных в самые разные оттенки или даже оббитых кожзамом. Но эта последняя дверь была особенная. Большая, обитая вагонкой, которую умело обработали горелкой, придав ее древесной текстуре максимум выразительности, в те годы круть и шик, она как бы уже одним своим видом намекает на то, что за ней вам предстоит увидеть нечто необычное. Так оно и есть. В закутке коммунальной квартиры обнаруживается еще одна жилплощадь, превращенная в отдельное жилье. Видимо, когда-то это была бальная зала, потому что таких размеров помещение ни на что другое в барской квартире рассчитана быть не могла. Но затем ее перегородили, распланировали, и умудрились вместить в бывшую бальную залу уютную трехкомнатную квартирку с кухней и отдельным санузлом, расположенном к тому же на втором уровне над холлом – прихожей. Высокие под четыре метра потолки позволяли воплотить такое оригинальное дизайнерское решение. А слабости надзорных органов курортного города выдали на него разрешение. В одной комнате жила семья хозяев, а иногда и не жила. В сезон они перебирались на дачу и проводили там лето, сполна зарабатывая на сдаче внаем комнат курортникам. Итак, комнат было три. Одна большая, игравшая роль гостиной, вторая хозяйская спальня, белоснежная и совершенно шикарная, с огромной двуспальной кроватью, пологом, трюмо и зеркальным шкафом, и третья скромная – детская. У хозяев был ребенок – девочка Кристя, чуть старше меня. С ней мы подружились, а ее мама как-то вздумала показать мне свою шкатулку с драгоценностями. От обилия тяжелых золотых украшений у меня глаза полезли на лоб. Не сказать, чтобы я была очарована, кольца и подвески показались мне грубоватыми, но их было много. Это я оценила. Соседи по коммуналке Аллу – нашу хозяйку не любили. Шептались, что она состояла в любовной связи с каким-то начальником из крупных, который и помог ей выбить сначала эту комнату, а потом добыл ей разрешение на переоборудование ее под отдельное жилое помещение. Люди вообще не любят тех, кто живет лучше них самих. Так что Аллу неизменно провожали злыми взглядами и шептали ей вслед всякое. Но ей было все равно. Алла была то ли цыганских, то ли молдавских, то ли еще каких-то лихих кровей, по жизни она шла, гордо подняв свою красивую голову и твердо переставляя длинные ноги. Что говорили за ее спиной, ей было решительно наплевать. Я ею восхищалась, а Кристя свою маму побаивалась.

На первом этаже в доме была булочная, в которой я обнаружила пшеничный хлеб кирпичиками. С крупными порами, ноздреватый и неизменно свежий. Бутерброды с ним и с вкуснейшим местным сливочным маслом стали моим основным лакомством. Никакая черешня, абрикосы или груши не могли заменить мне ломти белого хлеба с маслом. На таких бутербродах я даже слегка поправилась и перестала напоминать моль в обмороке.

Булочная находилась по правую руку от входа в подъезд нашего дома, а по левую располагалась кондитерская, в которой продавали необычные для меня местные конфеты и шоколадки. Еще имелось кафе-мороженое, где можно было получить в блестящей вазочке вкуснейший шарик, а то и два мороженого. Металлическая вазочка приятно холодила в жару пальцы. Мама брала фруктовое и шоколадное, а я предпочитала ореховое и обожала, когда сверху его посыпали тертым шоколадом, который от холода застывал ломкими крошками и приятно похрустывал на зубах вместе. Орешки же в мороженом напротив при его благотворном влиянии становились мягкими и легко жевались. Счастье было полным!

Через год мы снова покатили в Крым. На сей раз мама раздобыла адрес где-то в Алупке, в потрясающе живописном месте. Но оно оказалось слишком крутым для нас. Нет, не в плане цен, а в плане того, что все время приходилось бегать вверх-вниз. На пляж по лесенке, в столовую по лесенке, да еще район оказался спальным, он не шел ни в какое сравнение с широкой набережной Евпатории, ее парками и площадями.

Мама была недовольна:

- Мы же с тобой не козы, чтобы весь отпуск карабкаться вверх-вниз по скалам.

И мы вернулись в Евпаторию к Алле, которая нас совсем не ждала, но предложила нам пожить в большой комнате, а сама с семейством перебралась на дачу. Оказывается, даже в таком благословенном климате, живя в нескольких шагах от моря и комфортного городского пляжа, люди стремились выехать поближе к природе. Мы тоже иногда ездили на лиман, который в ту пору могли посещать все желающие. Садились на трамвайчик под номером «5», чья остановка была как раз напротив нашего дома, и в компании с другими отдыхающими катили по засаженным белой акацией и каштанами улицам до кольца. Там трамвай делал разворот и, весело позвякивая колокольчиком, катил обратно в город, а мы отправлялись на лиман.

На трамвайном кольце город, а вместе с ним и деревья заканчивались, и дальше нужно было совершить бросок по открытой местности. В пропитанной солью почве соглашались расти лишь самые стойкие растения. Зато тут под ногами было множество мелких ракушек, они скрашивали однообразие. И на самом лимане можно было всласть нагуляться по мелкой жутко соленой водичке, проламывая ногами сухую корочку соли на поверхности вязкой черной грязи.

Грязь проступала между пальцев, охватывая ступни и жадно чавкала, не желая выпускать свою добычу. Грязь и рапа, так называли целебную воду лимана, были теплыми, почти горячими. На южном солнце мелкая лужа лимана моментально прогревалась, влага с поверхности испарялась, делая лиман еще более соленым, а грязь по его берегам еще более целебной. И каждому пришедшему сюда можно было безвозмездно, то есть просто даром обмазываться целебными грязями хоть отдельные свои части, хоть даже покрывать себя грязью от пяток и до макушки, чем многие и занимались. Грязь была такой жирной, что смывать ее следовало рапой – насыщенным минеральными солями из лимана.

Оздоровившись и омолодившись, можно было приступать непосредственно к морским купаниям. Перейдя перешеек, человек сразу оказывался на морском побережье, такой переход от тихой и затхлой лужи, над берегами которой неизменно кружились мелкие мушки, привлекаемые запахом грязи, меня неизменно восхищал. Тут тихо и лужа, а сделаешь несколько шагов, и вот уже перед тобой море на просторе катит свои высокие волны. И вода тут совсем не теплая, а вполне так себе освежающая.

Чтобы добраться до лимана, нужно было сначала ехать на нарядном красном трамвайчике до конечной остановки, а потом еще брести по выжженной солнцем серой пустыни, оживляемой лишь редкими сиреневыми цветочками цикория да корявыми оливами, которые в этом климате вряд ли плодоносили. Во всяком случае, я плодов на них никогда не видела. Другое дело – это шелковица! Громадное дерево каким-то чудом сумело не только выжить в этой соленой пустыне, но еще и знатно плодоносило. Вся земля под ней была усыпана вкусными черными ягодами. В городе мы знали дерево с бело-розовой ягодой, но черная была значительно вкуснее. А может, суровые условия произрастания делали ее такой.

Достать ягоды с дерева было невозможно, они качались высоко над головой где-то на уровне пятого этажа. Зато подбирать с сухой травы никто не запрещал. Мы их мыли под краном и наслаждались, сколько душе угодно. Полная свобода передвижения, в этом и заключалась главная прелесть дикого отдыха. Нигде не было ни ограды, ни шлагбаума, ни забора. Иди, куда глаза глядят, наслаждайся жизнью и отдыхом. А сама земля была буквально усыпана мелкими ракушками. Это были домики крохотных обитателей моря, которое затем отступило, оставив на память о себе лишь лиманы – огромные целебные лужи, которые люди научились использовать себе во благо.

Если хочешь быть здоров, закаляйся

ЕСЛИ ХОЧЕШЬ БЫТЬ ЗДОРОВ, ЗАКАЛЯЙСЯ.

Не всякий год удавалось выбраться на море. Все-таки это было недешевое удовольствие. Но так как вопрос с летним отдыхом по-прежнему стоял остро, то от папиной работы была приобретена путевка в летний пионерский лагерь. Везли нас туда организованно и на автобусе, последний указатель, который мы увидели в окошко и запомнили, было «Сосново». Потом мы еще ехали, но названий уже не встречалось, только елки да сосны. Значит, это и впрямь было где-то под Сосново.

В целом, места чудесные. Много сосен, озер и живописных уголков. Но вот данное конкретное место, отведенное под наш лагерь, особой уютностью не отличалось. Лес подступал к территории лагеря со всех сторон кроме озера. Находился лагерь на берегу озера Черное, которое и цветом в полной мере соответствовало своему названию. И будто бы одного этого мало, оно еще и отличалось такими низкими и топкими берегами, что подобраться к нему, а значит, и купаться в нем было невозможно.

Купаться нас возили на автобусе на другое озеро. Ну, то есть должны были возить, если бы погода позволила. Но мы же помним, да, что покидать городской кров в нашей области где-то в промежутке с мая и по сентябрь – дело неблагодарное. В тот год хорошей погоды на всей территории области пока что не наблюдалось. И после нашего выезда на природу ситуация с солнечными днями не улучшилась. Их не было.

Вторым неприятным открытием для меня стал санузел, если его можно было так назвать. У меня так язык не поворачивался, потому что это был самый обычный деревенский туалет с дыркой и умывальником на улице, в котором из трубы текла только холодная вода. Да еще никаких кабинок внутри туалета не наблюдалось, предполагалось, что у девочек друг от друга никаких секретов быть не может. Но я морально была как-то не готова к таким близким отношениям с другими девчонками.

Насчет еды тоже было не очень, но в целом съедобно, да и не была я никогда привередлива по части питания. Мамина ячневая каша на воде или гречневый хрустящий на зубах мелким песочком продел как-то заранее настроили меня в этом плане очень кротко. Резиновый омлет с твердой коркой, который резали на прямоугольники и подавали без всякого гарнира, воспринимался мной с восторгом. Котлеты и сухая жареная рыба тоже. Чуть хуже обстояли дела с супами, но с ними у меня всегда были сложные отношения. Пенал в бабушкиной кухне, за который я годами аккуратно складывала всю оставшуюся у меня в тарелке гущу, не даст соврать. Когда во время ремонта рабочие его отодвинули, то обнаружили там приличных размеров культурный слой, покрытый мохнатыми зарослями пенициллина.

Я быстро нашла себе компанию. В подруги мне досталась очень разговорчивая Ритка. Ее отец был счастливым владельцем видеомагнитофона, что в те времена автоматически приравнивало его к разряду небожителей. Часть его сияющего ореола распространялось и на его дочь – Ритку. Она была девчонкой не жадной и вовсю развлекала нас пересказами тех ужастиков, которые ей довелось увидеть. По вполне понятным причинам, особенно ей нравилось пересказывать нам сюжет фильма «Пятница 13» про мальчика Джейсона, который погиб в летнем лагере по недосмотру вожатых, но не успокоился на этом, а каким-то образом ожил, вылез из озера и принялся убивать всех, кто имел неосторожность сунуть нос в его лагерь. Этот сюжет про мальчика – трупа, мочащего всех без разбора вместе со своей обезумевшей маменькой, впечатлил нас всех необычайно.

Ничего похожего советский кинематограф, заточенный на доброе, светлое и идейно выверенное своему зрителю не предоставлял. Мы и понятия не имели, что оказывается, где-то далеко за океаном дети в летних лагерях так интересно проводят время. У нас тут тоска, зарница, горн, да обед с ужином, а у них там ожившие трупы бродят с топорами и по ночам убивают тех, кто подвернется им под руку.

Мы заставляли Ритку по многу раз пересказывать нам сюжет, и с каждым разом он нас впечатлял все сильней и сильней. Дошло до того, что ночью мы боялись выйти из домика, потому что за каждым кустом нам мерещился убийца с окровавленным топором. Поход к туалету перед сном теперь казался нам наполненным такой жуткой угрозой, что мы предпочитали забыть о своей естественной надобности до утра. И наш ежевечерний ритуал отхода ко сну оброс еще одной обязательной деталью, теперь каждая из нас с подозрением заглядывала под свою кровать, чтобы убедиться, что никого ничего опасней старых тапочек там нету.

Днем было не так страшно. И в светлое время суток мы то и дело с интересом посматривали в сторону нашего озера, проверяли, не заводится ли там какой-нибудь давно сгинувший в этих краях местный Петруша или Димочка, которому все неймется и который вот-вот станет бегать за нами с колом или двустволкой. Но озеро нас такими острыми происшествиями не порадовало.

А больше развлекаться в лагере было нечем. Территория лагеря была практически не обихожена. Нет, дорожки кое-где имелись, а по большей части приходилось довольствоваться протоптанными в сосновой хвое тропинками, становившимися скользкими после дождя. И ни единого культурного цветочка на всей территории лагеря. Ни клумбы, ни рабатки, ни бордюрчика или кашпо. Тоска и жуть.

Кино нам так и не привезли. Дискотеку вожатые все-таки организовали, но в тесном и душном помещении крохотного клуба набилось столько желающих, что кое-как двигаться могли лишь некоторые счастливчики. Остальные топтались на одном месте, жутко потели в нарядной одежде и мечтали свалить подальше.

Обещали, что будет «Зарница», но когда она будет, никто толком не объяснял. Вообще, выводить, а тем более выпускать самовольно за территорию лагеря нас избегали. И можно было администрацию лагеря понять, вокруг поднимался суровый северный лес. Но я была уже тертый калач, на санаторно-курортном лечении набившая руку. Так что я быстро нашла подходящую дырку в заборе, через которую мы с девчонками потихоньку и утекали из лагеря.

Вообще, сказать честно, утекать особенного смысла не было, потому что лагерь находился в лесу. И до ближайшей деревеньки, с мало-мальски приличным магазинчиком надо было топать около километра. Не так уж и мало, когда идешь по дороге, на которой никого кроме вас и нет, а в голове крутятся истории про Джейсона. Но мы все равно убегали, хотя бы для того, чтобы убедиться, что в сельском магазине нету ничего интересного для нас.

Эра жвачки, чипсов, колы и другой вредной газировки еще не наступила. В магазине продавался лишь сок в огромных трехлитровых банках. Сок был томатный, березовый и яблочно-грушевый, такой густой и мутный, что его можно было есть ложкой, а не пить. Но это было все равно, потому что банки были с прочной и жесткой крышкой, открыть которую можно было только с помощью специальной открывашки, которой у нас не было. Еще продавался сахар, крупы и консервы, но нам это было неинтересно. В лагере все-таки сносно кормили. Во всяком случае, не настолько худо, чтобы мы стали самостоятельно варить себе каши на разведенном в лесу костре. Один раз сходили и вернулись. Ощущение хватило ненадолго. Как себя развлекать дальше, никто не знал. В письмах домой я намекала маме, что неплохо было бы меня уже извлечь из этой гнусной дыры, раз уж она не постеснялась выдернуть меня из веселых «Дюн» и «Юного Ленинградца».

Но мама на мои воззвания отчего-то не реагировала. На все мои жалобные «забери меня отсюда», она ничего не отвечала, а напротив, спрашивала в каждом письме, как мне нравится в лагере, и почему я ей ничего не пишу. Здорова ли я вообще? Это меня озадачивало. Письма домой я строчила каждый день, благо, что они отправлялись не почтой, которой тут попросту не было, их отвозил кто-то из сотрудников, передавая прямо в «Тяжпромэнергопроект», где работал папа. Почему письма до него, а стало быть и до мамы не доходили, я не понимала. И меня это немножко напрягало. Прошла неделя, пошла вторая, а внятных писем от мамы по-прежнему не приходило. Одни лишь вопросы, все ли со мной в порядке и не нужно ли мне чего-нибудь. Чувствуя, что происходит что-то неладное, я решила, что должна позвонить домой и разобраться в ситуации. Но оказалось, что из лагеря это сделать невозможно, телефон не для детей, он для сотрудников. Единственным выходом было ехать в Сосново, где на станции был телефоны – автоматы. Это я точно знала. С помощью монетки в две копейки или двух монеток по копейке можно было позвонить на любой городской номер. Я планировала позвонить маме на работу. Но как добраться до платформы Сосново? Рейсовых автобусов я за это время что-то ни одного не видела. - Надо выйти на трассу, - сказала вездесущая Ритка, которая благодаря просмотру американского кинофонда неплохо разбиралась в таких делах. – И путешествовать автостопом. Во всем мире студенты так и делают. Выходят на дорогу, поднимают руку и возле них останавливается попутка. Мы оживились. В принципе, ничего сложного Ритка не предлагала. Мой папа точно также поднятой рукой «ловил» нам такси с зеленым огоньком, означающее, что водитель свободен. Наверное, и с другими машинами тоже можно проделать подобное.

- Поедемте! – взмолилась я. – Очень надо позвонить домой! Чувствую, что там что-то случилось! Отправились мы втроем. Правда, шикарно не получилось. Никаких такси нам не подвернулось. Может, оно и хорошо, если вдуматься. Сначала мы ехали на самосвале, на котором возили навоз или что-то вроде того. Потом на шоссе остановили «Камаз» с веселыми усатыми дальнобойщиками, и лишь последнюю часть пути нам довелось проделать как белым людям на чьих-то «Жигулях».

Бабушка моему звонку удивилась, но сказала, что с мамой все в порядке. Вот только голос у нее был какой-то подозрительный или это мерещилось воспаленному сознанию. Я позвонила маме на работу, чтобы она объяснила, что происходит, но застать маму не удалось. Женщины из ее группы сказали, что ее нету на рабочем месте и где она, никто не знает. И это заставило меня еще сильней насторожиться. Что-то от меня скрывают? Куда делась моя дорогая и горячо любимая мамочка? Почему она мне пишет такие нелепые письма, словно бы находится где-то далеко и моих писем совсем не получает. Может, она в больнице? Может, ей нужна моя помощь, а мне не говорят? - Надо поехать и проверить.

Тем более, что вот они железнодорожные пути, садись на электричку до Ленинграда, и без всяких пересадок доберешься до Финляндского вокзала. А оттуда уже по хорошо знакомому маршруту до дома. И я поехала. И приехала к удивлению бабушки, которая никак не ожидала меня увидеть, во всяком случае, так скоро.

А с моими письмами оказалась целая интрига. Письма никуда не терялись, они все чин по чину приходили в «Тяжпромэнергопроект», где до замужества работала и моя мама. Когда она вышла замуж за папу, то в рамках борьбы с «семейственностью», кому-то одному из супругов предложили уволиться. Мама и так подумывала о том, чтобы сменить работу. И ушла работать в Публичную библиотеку. Но на прежнем месте службы у нее оставались подруги. Верней, одна подруга, тетя Лена. Была она женщиной строгой и местами даже суровой, и свою собственную дочку Олю держала в ежовых рукавицах. Например, почти взрослой Оле разрешался просмотр телепередач всего по пятнадцать минут в день, чаще всего, это были «Спокойной ночи, малыши». Все остальное время Оля занималась созидательной деятельностью, что рекомендовалось также и мне. Все мои письма забирала себе тетя Лена, потому что папа был в очередной командировке и не мог проконтролировать этот почтовый процесс. Но так как приходили письма без всяких конвертов и не были никак запечатаны, то тетя Лена изучала их содержимое. И прочитав эти мои сопливые «забери меня отсюда, мне тут не нравится», она решила, что пришла пора бороться с избалованностью девчонки. И письма маме просто не передавала, решив, что со временем я свыкнусь, смирюсь и как-нибудь доживу смену. А потворствовать девчачьим капризам нечего!

Где-то она была права, я так думаю, но мама на нее почему-то все равно очень рассердилась. Тетя Лена, видите ли, подвергла жизнь ее драгоценного ребенка риску! Не вмешайся она, мама бы уж сумела бы договориться со мной. А так получилась непонятная история, в которой вроде бы никто не был виноват, все хотели только хорошего, но получилось в результате как-то не очень. Мама упорно не желала признавать, что проблема кроется именно в ее ребенке. И упорно сваливала всю вину на тетю Лену. В результате, дружба с ней была прекращена. А мне было объявлено, что с Олей я дружить тоже больше не смогу.

Что сказали вожатые в лагере, когда мама приехала туда, чтобы забрать мои вещи, я могу лишь догадываться. Подозреваю, что сказано было много. Но мне мама озвучила лишь одну фразу: «В тихом омуте, черти водятся!»

И так или иначе, а с лагерем было покончено. И я могла вздохнуть с облегчением. Хватит с меня выездов на лоно природы с коллективом.

Но перед неудачной поездкой в лагерь были еще другие летние выезды. Добрая врач кардиолог-ревматолог нашей детской районной поликлинике регулярно выдавала ребенку с диагнозом ВПС – врожденный порок сердца, путевку в санаторий. Про злополучную поездку в «Юный Ленинградец» уже разговор был. Кстати, когда я поехала туда в следующий раз, то уже была тринадцатилетним подростком, и мне там даже понравилось. Все преграды казались несущественными. Мы с подружками с легкостью удирали за ограду и вдоволь наслаждались свободой, которая была тем слаще, чем трудней доставалась. А вот лучшим отдыхом мне показалась поездка в «Дюны». Санаторий тоже находился в Курортном районе на берегу залива, но как же он отличался от маленького и скучного «Ленинградца». Просто день и ночь! Если «Ленинградец» можно было сравнить со скромной турецкой «трешкой», то «Дюны» были твердой «пятеркой» или даже клубным отелем где-нибудь на Адриатике. Потому что там было все!

Анимация с утра и до позднего вечера. Игры. Развлечения. Походы. Кино. Экскурсии. И все это в режиме нон-стоп, ни на минуту там невозможно было заскучать. Я не разу же видела там заплаканных детских лиц, потому что даже самым маленьким было элементарно некогда пореветь. Им все время нужно было развлекаться. На то, чтобы скучать по дому или как-то иначе хандрить, просто не хватало времени.

Вся обстановка этого санатория вызывала восхищение. Новые современные на тот момент корпуса. Просторная территория, такая большая, что с нее даже не хотелось удирать. Да и зачем? В санатории было столько увлекательных вещей, что бежать хотелось сюда, а не отсюда. Каково же было мое отчаяние, когда напуганная предыдущим разом мама все-таки решила забрать меня пораньше. Ей, видите ли, дали отпуск. А спросить меня, хочу ли я этого, она не удосужилась. Была уверена, что я все та же маленькая девочка, которая ревет, когда ее мамы нету с ней рядом.

И все же о «Дюнах» у меня остались самые радужные воспоминания. Там я научилась играть в нашу русскую национальную игру лапту. А надо сказать, что американский бейсбол прямой потомок этой старинной русской забавы. Именно в «Дюнах» я посетила премьеру фильма «Сквозь тернии к звездам» про умницу и красавицу Ию, искусственное существо, выведенное, чтобы спасти свой мир. Кинотеатр в «Дюнах» очень напоминал размерами городские кинотеатры, качество было отличным, мы все еще долго находились под впечатлением от этого просмотра.

Возили нас и на экскурсии по литературным местам Курортного района. Помню чудесной красоты старинные дачи, настоящие произведения деревянного зодчества, которых остается всем меньше и меньше. Изящные силуэты деревянных стен с просторными окнами, милые крылечки с навесами от дождя, сплошь покрытыми резным кружевом. Высокие остроугольные крыши над флигелями, возвышающимися подобно башням, и всюду-всюду, куда падет глаз, резные наличники и застекленные просторные веранды, на которых так приятно пить чай или даже чего-нибудь покрепче летними вечерами и вести неспешные разговоры обо всем на свете.

Увы, без надлежащего ухода скоро эти старинные дачи останутся лишь на фотографиях да в памяти тех, кому довелось их видеть. Да и сами люди, населявшие эти дома, тоже могут исчезнуть с лица земли. Неторопливые и в то же время полные сил и энергии, а самое главное, уверенные в том, что эти силы у них есть и все им по плечу, как самонадеянны мы были. Победив один раз, мы были уверены, что зло больше никогда не поднимет голову, и нам остается лишь наслаждаться плодами нашей победы. А между тем до крушения нашего мира оставалось совсем немного времени.

И каждое утро перед завтраком мы совершали марш-бросок до Сестрорецка и обратно. Двигались мы по чудесным сосновым лесам, под ногами были ровные дорожки, чуть в стороне тихо плескался Финский залив, утреннее солнышко мягко грело, а впереди был еще целый восхитительный день, наполненный счастьем.

Наверное, в Советском Союзе тоже не все было гладко, иначе бы он никогда и не развалился. Но там было одно важное чувство, которого так не хватает в нашей нынешней жизни. Там было ощущение безмятежности, которое дает лишь твердая уверенность в завтрашнем дне. Мы все знали, впитали с молоком матери, что при любом даже самом скверном раскладе ты не останешься один на один со своими проблемами. И тебе всегда придут на помощь, подставят плечо, поддержат в любую минуту, потому что рядом с тобой вовсе не конкуренты и хищники, мечтающие урвать вместо тебя кусок пожирнее, а настоящие люди, граждане одного великого и могучего советского народа.

Веселые каникулы

ВЕСЕЛЫЕ КАНИКУЛЫ.

Три летних месяца безоговорочно целиком и полностью принадлежали нам – школьникам. Это было время заслуженного вознаграждения за тяжкие труды. Время нескончаемого летнего праздника, который позволял набраться сил на весь следующий год. Три месяца безоблачного счастья. Делай, что хочешь. Гуляй, сколько влезет. Никто не будет стоять у тебя над душой и зудеть по поводу несделанных уроков, потому что и уроков никаких нету!

В результате, за три восхитительных месяца ничегонеделания мы все так изрядно расслаблялись, что первые учебные дни были не в состоянии даже нормально писать или читать. Про счет вообще не говорю, таблица умножения за лето таинственным образом из мозгов куда-то выветривалась, но она же так же таинственно и возвращалась. Но были между четвертями еще короткие промежутки, которые не позволяли толком расслабиться, но зато давали возможность немножко перевести дух перед следующим рывком. Я говорю про осенние, зимние и весенние каникулы.

Осенние как-то не очень запомнились, там все внимание приходилось на ноябрьские праздники, скромные осенние каникулы перед ними как-то тушевались. И можно было понять, в честь осенних каникул никто не наряжал города в красные флаги и красными же знаменами не украшались дома и улицы. Годовщина Великой Октябрьской революции праздновалась необычайно пышно по всей стране. Были и демонстрации, и праздничные мероприятия, концерты и многое другое. А особенно воодушевляла незабываемая атмосфера всеобщего праздника. Скучный и серый осенний пейзаж расцветал настоящим буйством красок, в которых уверенно лидировал кумачовый красный.

С ноябрьской демонстрации папа приносил мне раскидайки – набитые опилками мячики на резинке, который можно было, сколько угодно подкидывать в руке, и он всегда преданно возвращался к своему хозяину. С майских мне приносили флажки и шарики. К ноябрьским праздникам полагались выходные дни и все их отмечали за красиво накрытым столом. Нет, осенние каникулы совершенно меркли на фоне такого всеобщего торжества.

А вот зимние и весенние каникулы, случалось, что ознаменовывались какими-нибудь исключительно нашими школьными развлечениями и поездками. Вообще, возили и развивали нас много. Большой упор в стране делался именно на коллективом детском отдыхе, когда та или другая группа отправлялась в путешествие, снабженная конкретной и общей для всех участников целью. Это и сплачивало, и развивало. И когда я немного подросла и перестала кашлять и чихать от каждого ветерка, родителям пришла идея, выпустить меня ненадолго в мир.

От папиного института детей сотрудников было решено отправить прямиком в зимнюю сказку. Ехать нам полагалось в Вологду дружным коллективом из двадцати человек. И всем вместе посетить кроме Вологды еще несколько окрестных городков поменьше. Мне на первый раз, чтобы не было страшно, предложили взять с собой школьную подружку. Но сколько я не предлагала, никто из моих одноклассниц не соглашался. Подозреваю, что не последнюю роль тут сыграло то, что путевки хоть и были льготными, но чего-нибудь да стоили. Но все-таки согласилась Катя из «Б» класса, с которой я прежде особенно не дружила, но выбирать уже не приходилось. Либо она, либо ехать одной с незнакомым коллективом.

И вот после веселого Нового года в кругу семьи, вечером первого января всех нас загрузили в поезд и повезли по заснеженным зимним пейзажам. И чем дальше мы ехали, тем все более и более зимними делались картинки за окном. Мы поеживались от холодного воздуха, который дул из окон, и встревожено переглядывались между собой. Путешествие не казалось нам приятным. Даже распускавшиеся на окнах зимние цветочные узоры не радовали нас. Напротив, нам казалось, что каждый завиток ледяного лепестка таит в себе какую-то неведомую угрозу для нас.

Уже в поезде сформировалась четверка весьма крупных и активных девушек, которые принялись присматривать себе объект для будущей травли. Мы в Катей ехали в купе с еще двумя девочками, которые были самыми младшими в нашей группе. Лена и Анечка были маленькими, худенькими и совсем тихими девчушками. Нетрудно догадаться, что именно их нахалки из соседнего купе и признали безоговорочными лузерами, которых необходимо нещадно изводить и третировать.

Начали они в поезде, продолжили на вокзале, а уж в гостинице развернулись в полную мощь. Издевались над нами с Катей, что мы дружим с мелкими. Сначала предлагали примкнуть к их рядам и всем вместе заняться травлей Анечки с Леночкой, как самых младшеньких. А когда мы отказались, старшие взялись и за нас. Никто из нас не мог спокойно покинуть свой номер, потому что хищницы буквально караулили нас за его порогом.

По-прежнему, чаще всего нападкам подвергались младшие девочки, но и нам с Катей доставалось просто за компанию. Постоять за себя нам не удалось, объективно мы были слабее, чем те четверо, которые нападали всегда всей стаей. Никто из нас четверых до сих пор никогда такой активной травле никогда не подвергался, мы просто не знали, как себя вести с такими хамками. И удовольствие от поездки они нам изрядно попортили.

Но девчонки – это еще ладно, можно было бы и потерпеть. В конце концов, бить они нас не решались, максимум, отвешивали подзатыльник или сталкивали в пушистый сугроб. Под определенным углом это могло даже выглядеть дружеской шуткой. Куда хуже были морозы, которыми встретила нас Вологда. Никогда в жизни я не чувствовала такого трескучего мороза и не испытывала такого лютого холода. Вроде бы не сильно и северней располагалась Вологда, но отдаленность от морского побережья сказывалась на климате. Летом у них было куда жарче, а зимой куда холодней, чем в приморском Ленинграде.

И в том январе холодно было всюду. На улице. В гостиничном номере. И даже в кафе-ресторане, куда нас водили трижды в день, чтобы мы там питались, тоже было прохладно. Расставаться с верхней одеждой не хотелось. Мы никак и нигде, даже ночью под одеялом, не могли согреться. За те несколько дней в Вологде я намерзлась на всю свою жизнь, и с тех пор меня калачом зимой никуда не выманишь. Мне кажется, что из всех красот Вологды и старинного городка Тотьмы мне лучше всего запомнился универмаг, в котором было жарко, душно и в котором мы все наконец-то полностью согрелись и даже слегка взопрели.

Нас не интересовала ни знаменитая вышивка, ни вологодское сливочное масло, мы весьма равнодушно пришли посмотреть на тот самый резной палисад, в котором «где ж ты, милая, где?». И нас всех интересовал один вопрос, была ли печка в доме с резным палисадом, и если была, то хорошо ли она топилась. Каждый из музеев, в которых нам довелось побывать, рассматривался нами с точки зрения отопления. И почти все они нас горько разочаровывали.

В Тотьме было даже холодней, чем в Вологде. Мы не представляли, что такое возможно, но оно случилось. В Тотьме у нас зуб на зуб не попадал, когда мы мужественно тащились за нашим экскурсоводом, который был привычным и хорошо экипированным. Ему в овечьем тулупе все было нипочем. А нам в куцых по моде искусственных шубейках и тонких вязаных шапочках оставалось лишь клацать зубами и слушать экскурс в историю края.

Когда-то в пору своего расцвета Тотьма была крупным и процветающим центром, через который шла торговля солью. Но по мере того, как истощалась добыча, а морской порт из Архангельска плавно перекочевал в новую столицу, Тотьма потихоньку хирела. И к нашему приезду это был небольшой заснеженный поселок, богатый частными домами и старинными богатыми храмами, выстроенными благодарным купечеством, разбогатевшим на соленом промысле. Мы гуляли по берегу реки, и нас буквально сдувал с ног свирепый северный ветер.

А в последний день пребывания в Вологде, катаясь на снежной горке, где мы вынуждены были прятаться, потому что в гостинице нас караулили наши врагини, мы четверо нашли кошелек, в котором было целых полтора рубля мелочью. Разыскивать владельца кошелька, нам даже не пришло в голову. Во-первых, было уже темно. Все катающиеся разошлись по домам, только мы толклись на горке, потому что возвращаться в гостиницу нам не хотелось. А во-вторых, полтора рубля – это все-таки была не та сумма, чтобы из-за нее морочиться. Мы просто приняли этот найденный кошелек, как подарок свыше и зашевелили мозгами, как бы нам его оприходовать.

- Разделим деньги поровну, вот и все, - предложила Катя, которая в математике, признаться, не сильно шарила.

Анечка была самой младшей, но считала куда лучше всех нас и сообщила:

- Полтора рубля поделить поровну между нами четверыми никак не получится.

И мы все замолчали, стоя на заснеженной горке под темным усыпанным звездами небом и думали, что нам делать с этими нежданными свалившимися на нас деньгами.

И тогда голос моего папы во мне внезапно проснулся, поднял голову и произнес:

- А давайте, мы с вами их просто прогуляем! Прокутим все до последней копейки, чтобы было, что вспомнить!

Мысль показалась нам такой стоящей, что мы тут же отправились в кафе – бар, где кто-то из нас ел пирожное картошку, кто-то пил молочный коктейль, а лично я глотала горячий шоколад из большой белой чашки и жалела, что несовершеннолетним спиртное не продают, и никак нельзя добавить в мой напиток хоть капельку коньяка для лучшего согревания.

А кошелек с оставшимися в нем немногочисленными копейками Лена подкинула той девочке из противной четверки, которая больше всех над нами издевалась. Потом прямым ходом побежала к воспитательнице и сообщила, что у нее пропал кошелек. И даже указала, кого подозревает в его исчезновении. Ситуация требовала решительных мер. Был произведен обыск во всех номерах и кошелек, подумать только, обнаружился у тех четверых, от кого стонала вся наша компания. Можно было бы и замять дело. Но так как доставала эта звездная компания во время поездки не только нас, но и почти всех других детей тоже, то и репутация у хулиганок создалась соответствующая.

И наши воспитательницы даже не стали слушать оправданий этой девочки, что кошелек она не брала и понятия не имеет, откуда он взялся в их с подругами вещах. Всем четверым было немедленно объявлено, что никуда больше они с этой группой не поедут, и как только прозвучал приговор, все вокруг вздохнули с огромным облегчением.

Ленка же на прощание уже на вокзале в Ленинграде сказала нам, пусть ее поступок нельзя назвать безупречным с точки зрения морали и этики, и даже пусть он останется черным пятном на ее в целом безупречной совести, но с нее довольно издевательств старших. И больше она никуда и ни в какие экспедиции из родного дома не поедет, хватит с нее, накаталась, и потому это ее прощальный подарок всем нам, кто еще отважится куда-то выбраться.

Катя тоже больше с нами не захотела поехать. У нее была своя собственная боль. Еще в Вологде у нее загноился палец. И хотя ранка была сначала крохотной и особого волнения ей не доставляла, но Катя упрямо мазала ее мазью Вишневского, отчего палец здорово распух, покраснел и уже весьма основательно загноился. Так что домой Катя вернулась с температурой, а нарыв на пальце пришлось вскрывать у хирурга. И еще долгое время ноготь на ее указательном пальце выглядел как-то кривовато, что Катюша мне регулярно демонстрировала в очереди в школьной столовой.

Следующая наша поездка состоялась в том же учебном году, но была уже весна, да и ехать нам предстояло на юг в Запорожье. В поездке противных девчонок больше не было, напротив тут подобралась очень веселая и позитивная компания, и мы коротали дорогу в поезде за игрой в карты. Получалось, что в «21», переводного дурака и прочие доступные игры, я регулярно проигрываю.

- Кому не везет в карты, тому везет в любви.

Только этим слабеньким утешением и оставалось довольствоваться. Зато я обнаружила, что карты можно использовать для увеличения роста своей популярности совсем другим образом. В поезде я впервые в своей жизни немного погадала девчонкам. Разумеется, в шутку. И плела я им первое, что придет в голову, но тем не менее так их своим гадание впечатлила, что они еще много раз прибегали к нам в гостиничный номер, чтобы повторить гадание.

- Ну, погадай! Ну, разок!

И до того мне надоедали своими просьбами, что я просто не знала, куда от них деваться.

Так что в дороге нам было весело. И еще веселей стало, когда мы вышли на перрон. Вышли и невольно ахнули от окружающей нас красоты. Всюду, куда ни глянь, цвели сады. У нас в Ленинграде весна еще только-только начинала свое робкое шествие, кое-где на проталинах теплоцентралей появлялась первая травка, набухали почки, да иногда удавалось увидеть в солнечный денек одуревшую после зимнего сна муху. А в Запорожье весна уже развернулась во всю свою мощь. Цвели яблони, сливы, вишни и черешни. Цвели даже такие деревья, названия которых я не знала, но и они были прекрасны.

Под яблоней в розовых цветах я впервые… Хотела сказать, занималась любовью, но нет, до этого было еще далеко. Среди яблонь мы целовались с Антоном, с которым познакомилась там же. Алло, Антон, если ты меня слышишь, откликнись. Вспомним вместе былое. Или звали его вовсе не Антон, а как-то иначе? Может быть, Андрей? Но в любом случае, с кем-то я целовалась, а звездное небо в просветах между корявыми яблоневыми ветками было прекрасно, как нигде больше.

И самое главное, на Украине было уже тепло. Да что там тепло, днем так иногда становилось просто жарковато.

В гостиничном номере нас поселили вместе с Аней, с которой у нас получилась забавная ситуация. Отправляясь в новое путешествие, мы с ней очень боялись, как бы вновь не началась травля старшими младших, подобно той, которую нам довелось испытать во время поездки в Вологду. Особенно сильно дрожала Анечка. И мы с ней решили сказать всем, что мы с Аней сестры. Вроде как на правах старшей я тогда буду иметь все права за нее заступиться, да и наша дружба не будет предметом для злобных шуточке. И не станут противные девчонки обижать младшую сестренку, когда рядом стоит старшая.

И все было прекрасно. Никто приставать или травить Анечку даже и не думал. Не учли мы с ней лишь одного обстоятельства. Наши воспитательницы, которые курировали наши перемещения в пространстве, либо сами работали в папином «Тяжпромэнергопроекте», либо имели там знакомых. И когда пошел слух, что дочка Калинина и дочка Старостихиной говорят, что они сестры, ну, вы понимаете, какие далеко идущие пошли у людей на наш счет предположения.

И учитывая репутацию моего папеньки, такое очень даже было похоже на правду. Сплетня показалась папиным коллегам просто восхитительной, и она полетела назад в Ленинград, опережая нас самих. И к нашему возвращению весь институт уже шептался у папы и бедной Аниной мамой за спиной, разве что не тыча в нее пальцами. Слух о внебрачном ребенке моего отца дошел даже до моей мамы, которой все передала тетя Леной. И мама очень дотошно пыталась выяснить у меня, с чего вдруг нам пришлось назваться сестрами.

Подозреваю, что и папе пришлось выдержать немало неприятных минут, объясняясь с мамой. Но ничего этого мы с Аней не знали, а просто наслаждались жизнью вдали от своих взрослых. В этой поездке все волшебным образом переменилось. Вместо зимы – лето, вместо холода – тепло, вместо зла и страха – добро и смех. В соседнем гостиничном номере жили наши подружки по поезду. Очень славные и веселые, они были готовы к любым приключениям. Они часто прибегали к нам, чтобы позвать за приключениями.

И снова никто за нами не следил. Выполнив дневную экскурсионную программу и проглотив заботливо приготовленный для нас вкусный ужин, мы были предоставлены самим себе до самого утра. От нас требовалось лишь быть к одиннадцати часам в гостинице, но после обхода воспитательниц и из нее можно было вновь ускользнуть, чем мы и пользовались. Гуляли ночами напролет под теплым южным небом, болтали без умолку и радовались жизни, как могут радоваться только дети, которые уверены, что и завтрашний их день будет таким же сочным, насыщенным и счастливым.

Нас отвезли на Днепровскую ГЭС, позволили прогуляться по огромной плотине. Провели экскурсию по всем сооружениям и дали полюбоваться на спадающие вниз мощные потоки воды. От величия этого сооружения захватывало дух и кружилась голова. Назад мы возвращались полные впечатлений, но все дружно делали вид, будто бы ничего особенного мы и не увидели. Но при этом в глубине души каждый из нас был уверен, что в нашей стране таких мест, а может, еще покруче найдется полным-полно. Спокойная уверенность в силе и мощи нашей страны позволяла нам высоко держать голову.

И на другой день, когда нас повезли на металлургический завод, где показали работающие домны, сутки напролет варящие металл в огромных чанах, мы все окончательно уверились в том, что страна наша непобедима, а самим нам есть, чем гордиться по праву наследников тех, кто все это величие возводил и строил.

И кто бы мог тогда подумать, что все это мощь может рухнуть буквально в один миг по воле кучки лжецов и предателей. Да, никто! Во всяком случае, никто из нас точно не думал.

В обувном магазине я купила себе прехорошенькие белые полуботиночки, а на рынке у улыбчивого кооператора неоново-голубые шнурки. В сочетании с ярко-красными носками, клетчатыми укороченными брючками и югославской курточкой, доставшейся мне по случаю от кого-то из дочек маминых сослуживец, я казалась себе просто неотразимо модной. Пластиковые клипсы в уши, браслет на руку и образ был довершен. Не весть в каком подпольном цеху на чьей коленке сляпанные эти шнурки прослужили мне верой и правдой много лет, а вот сами ботинки, пошитые на государственной фабрике, развалились совсем быстро. Уже тогда можно было бы задуматься и сделать выводы, но молодости свойственно легкомыслие, и мы по-прежнему просто наслаждались жизнью.

Еще нами была совершена автобусная экскурсия в Днепропетровск, где мы гуляли по центру. Узнали прежнее название города – Екатеринослав и как-то сразу поверили в то, что город был заложен по ее приказу. Все в нем, вся его архитектура сообщала нам о том, что это чистая правда. Широкая набережная Днепра могла с таким же успехом оказаться на Неве или даже Москва – реке. Это был один из многих городов нашей страны, бывшая третья столица империи, основанная на диких еще тогда землях Новороссии, но благодаря близости к Черному морю имевшая громадный потенциал.

Жемчужина у моря

ЖЕМЧУЖИНА У МОРЯ.

Не только папин «Тяжпромэнергопроект» участвовал в организации отдыха для несовершеннолетних детей сотрудников. Мамина библиотека также имела волшебное помещение месткома, в который стекались всевозможные путевки, которые расхватывались сотрудниками, словно горячие пирожки. И не удивительно, ведь приобретались они за чисто символические суммы. Путевок было мало, на всех желающих никогда не хватало, но кое-что ухватить все же было можно. Так в первый раз я оказалась в Одессе.

Это было мое первое самостоятельное путешествие, и я немного волновалась. Предстояло проехать через всю страну с севера на юг. И если путешествовать на поездах мне уже приходилось, то в одиночку еще никогда. Ни мама, ни папа сопровождать меня не могли. А организация данного вида отдыха предусматривала самостоятельное прибытие отдыхающего в санаторий. И мама решила, что в шестнадцать лет я уже достаточно взрослая, чтобы самой отправиться на отдых в Одессу.

Снабженная подробными инструкциями, как и что мне надлежит делать, чтобы благополучно добраться, куда следует, я села в плацкартный вагон, мама помахала с перрона, и путешествие началось. Сразу скажу, что проблем никаких не возникло. В поезде за мной ухаживал очаровательный морячок, возвращавшийся домой после службы. Мы с ним даже переписывались какое-то время в память о тех нескольких поцелуях, которыми обменялись в тамбуре, пока поезд грохотал по просторам нашей страны. А когда морячок сошел на своей остановке, вместо него появились еще какие-то ребята, так что скучать не пришлось. По прибытии мои попутчики любезно помогли мне поднести вещи к нужному мне номеру трамвая.

Это был август месяц. Даже ранним утром было уже душно. Но в воздухе разливался удивительно приятный аромат. Покрутив головой, я обнаружила его источник. Это благоухали розы, высаженные на привокзальной площади. До чего же они были хороши! А их мощный и сладкий аромат смешиваясь с горьковатой пылью города создавал неповторимый колорит Одессы. Едва вдохнув этот воздух, я поняла, это любовь с первого глотка и до конца дней.

Итак, ровно в восемь часов утра я прибыла в свой санаторий, где кроме меня отдыхали дети со всего Советского Союза. Из Москвы и из Ленинграда у нас было всего несколько человек. Остальные прикатили и прилетели буквально отовсюду. Палитра географических названий, которые представляли отдыхающие, была необычайно щедрой. Во время концерта оказалось, что есть мальчик с Камчатки, девочка из Калининграда, и даже один якут.

Сам санаторий был очень симпатичным. Под сенью старых акаций было всегда прохладно, да еще веяло свежестью с побережья, до которого было всего несколько шагов. Сразу у ворот росли два огромных олеандра, усыпанных махровыми цветами. А у их ног притулились юкки и пышные кохии. Мне сразу стало ясно, что место мне понравится. Цветы есть, значит, сгодится.

Вот только был один момент, который как-то выпал из поля зрения нас с мамой. Санаторий имел вполне конкретную специализацию, он принимал к себе тучных детей, которым нужно было сбросить несколько лишних килограммов. Но у меня-то таковых не наблюдалось вовсе. И даже имеющиеся были в дефиците. И крохотные порции, которые нам предлагали в столовой, привели меня сначала в легкое недоумение, потом в отчаяние, а после ужина я погрузилась в самую настоящую тоску. В итоге, через несколько дней я не выдержала и попросила, чтобы меня кормили посытнее. Врач снова осмотрела меня и согласилась, что прибавка мне не помешает. И мне стали выдавать двойную порцию, которой все остальные страшно завидовали, но которой все равно невозможно было наесться досыта, но хотя бы кое-что.

Очень скоро встал вопрос с купальником. У меня с собой был привезен старенький, ситцевый с трогательными рюшечками и оборочками, доставшийся мне еще от Оли – дочки тети Лены. Он немножко выцвел, и по швам был куда более насыщенного цвета, чем скажем, на попе. Но в пионерском лагере или на ближайшем пруду в нашем Полюстровском парке купальник был вполне себе ничего. Годился. Пальцами в него никто не тыкал и во весь рот не смеялся.

Но на пляже черноморского курорта быстро стало ясно, что данный вид купальника давно и безнадежно морально устарел. Все вокруг были в нейлоновых трусиках. И в лифчиках такой потрясающей раскраски, что я почувствовала себя какой-то безродной дворняжкой. Срочно требовалось исправлять ситуацию. И я отправилась на Привоз, нечто среднее между рынком, барахолкой и торговым развалом, где за бешенные по тем временам двадцать пять рублей купила у цыганки очаровательный купальник бикини.

Конечно, денег было очень жаль, это была почти половина той суммы, которую мама выделила мне на путешествие. И все равно я его купила и ни разу с тех пор не пожалела о своей покупке. Во-первых, я сразу же из шестнадцатилетнего неуклюжего подростка превратилась в юную молодую леди, да еще и приобрела статус девушки с модной обложки, потому что он был просто писком сезона и позволял оголять столько телес, как ни у кого другого на пляже. Во-вторых, купальник мог увеличиваться и уменьшаться в размерах просто в невероятных масштабах, что позволило носить его много лет подряд. И в-третьих, голубой нейлон оказался отличного качества, он верой и правдой прослужил мне больше двадцати лет, лишь самую малость посветлев цветом. Можно было бы носить его до сих пор, но все-таки бикини в шестнадцать и бикини в сорок – это несколько разные концепции. Свою приходилось пересмотреть.

Купальник был явно пошит на одной из подпольных фабрик, потому что не был снабжен даже подобием ценника. И чек на его покупку мне тоже, разумеется, никто не пробил. Но это был новый для меня, захватывающий мир южного курортного города, не обремененного лишними правилами. Живи сам и давай жить другим. Таков был девиз Одессы в то время, когда я впервые познакомилась с ней.

И дальше у всех нас потекла практически взрослая курортная жизнь. Со мной в комнате жили три девочки. Одна была откуда-то из-под Орла, обычная хорошая русская девочка, папа был начальником станции, а сама она планировала выйти замуж за какого-то железнодорожника. А вот другие мои подружки были настолько самобытными, что я слушала их рассказы о своей жизни, широко распахнув глаза и жадно впитывая все подробности.

Ира была из башкирского поселка.

Взбивая перед зеркальцем густую гриву жестких высветленных перекисью до рыжего цвета волос и раскрашивая свои узкие черные глаза ядовито синими тенями, щедро разбавленным ярким розовым румянцем, она повествовала нам:

- У меня парни все по струнке ходят. Я с ними шуток шутить не люблю. Чуть что не по мне, уж я терпеть не стану! Получат они у меня. Слушаются, боятся, уважают.

Ирка была такой крепко сбитой девушкой, что казалось, вся состоит из тугих литых мышц. Почти всегда она ходила в спортивных костюмах. Я охотно верила, что парни в ее родном поселке побаиваются перечить ей. От Ирке им могло и прилететь, я пару раз видела, как она кидала через плечо какого-нибудь бедолагу. Особенно сильно доставалось от нее тем мальчишкам, кто ей нравился. Но почему-то никто из жертв ее насилия на нее так и не пожаловался.

И все же была у нее в поселке своя тайная любовь, который над ней только смеялся, что вызывало ее неподдельное огорчение. Сколько бы она его ни колотила, он не влюблялся. Такой упрямец! Но Ирка планировала изучить пару-тройку особо изощренных приемов самбо, с помощью которых рассчитывала растопить, наконец, сердце строптивца.

Еще одна наша подружка была родом из Узбекистана, тихая и ласковая Сайера, которую по возвращению должны были выдать замуж, чему она совсем не радовалась, но принимала безропотно.

Ирка ее печали не понимала.

- Ну, замуж, ну, и что тут такого? Муж тебя во всем слушаться будет. Работать будет! А ты королевой при нем жить станешь!

Но Сайера хоть в диспут и не вступала, но улыбалась как-то с сомнением. Жениха своего она не знала, ни разу не видела. Ей только сказали, что он родом из хорошей семьи, а значит, все у них будет хорошо. Родителям-то виднее.

Была еще в нашей компании еще одна Ира - девушка из Рязани, которая не стала ждать окончания санаторного отдыха, а уже через неделю удрала обратно к своему жениху, который должен был ее ждать. А потом из присланного ею письма выяснилось, что нет, не дождался. Принесенная Ирой по имя любви жертва оказалась совершенно напрасной. Этой несчастной недели отсутствия Иры в Рязани ее непутевому жениху хватило на то, чтобы спутаться с другой, о чем Ирке по приезду тут же и доложили.

Но как бы там ни было, Ирка вместе со всеми своими вещичками смоталась, а мы остались. Остались и наблюдали последствия ее поступка. После исчезновения Иры в санатории поднялся большой переполох. Во время обеда в столовую с перекошенным лицом прибежала наша воспитательница в компании своих коллег. Всех нас, кто дружил с Иркой, потащили к главврачу, где стали допытываться, куда могла подеваться наша подруга.

Что же теперь я хотя бы примерно понимала, что творилось в том пионерском лагере, из которого сбежала в свое время и я. Закон кармы все-таки настиг меня. Хоть и не сразу, но он заставил меня по новому взглянуть на многие вещи. Извлекла ли я из этого урок? Не уверена. Поступила бы я так снова? Наверное, да.

В Одессе нас снова много возили по экскурсиям. И по городу, и в порт, и на лиман. Всюду нас сопровождал фотограф, который выстраивал нас с наиболее выгодным ракурсом, чтобы в кадр без ущерба для качества поместилось наибольшее количество народу. Делалось это не просто так. В курортном городе вообще ничего просто так никогда не делалось. Все было направлено на получение прибыли с отдыхающих. И это были особенности бизнеса нашего фотографа, помогавшие ему извлекать максимальный доход. Готовые фотографии можно было купить. Стало быть, чем больше детей в кадре, тем выше доход, каждому захочется иметь у себя фотографию на память. Нужно было заплатить полтора рубля, и ты получал комплект из трех общих фотографий, глядя на которые можно было скоротать время и поиграть с друзьями и родственниками в увлекательную игру «Отыщи меня».

С собой мама дала мне не только старый Олин купальник, но еще и свое новое летнее платье. Оно было черным в крупный и мелкий горошек, а воланы были украшены крохотными розочками. В целом, платье мне нравилось. Оно было красивым и в нем легко дышалось в жару. Вот только казус советской легкой промышленности заключался в том, что она не умела выпускать одежду или обувь малыми тиражами. Если уж вещь попадала в производство, то ей была уготована широкая известность. И от тундры до гор на прилавках универмагов лежали платья – близнецы. В нашем санатории еще у двух девушек были такие же платья. У одной точь-в-точь как наше с мамой, а у другой рисунок был тот же, но платье было синим, а не черным. Но на черно-белой фотографии нельзя отличить такие нюансы. И на одной из фотографий есть целых три одинаковых платья, так что отыскать среди них нужное не так-то просто.

Но все когда-нибудь заканчивается. Хорошее или плохое – все в равной степени имеет свой конец. Пришла пора и мне возвращаться домой. Отдых у ласкового моря завершился, предстоял путь назад к трудовым и учебным будням.

Иду в "люди"

ИДУ «В ЛЮДИ».

Единственный предмет, которого я совершенно не боялась на контрольных в школе и который, можно сказать, даже любила, была литература. И вот странное дело, было время, когда это было совсем не так. Разочарование случилось еще в первом классе. В тот день нам на уроке задали написать сочинение про зиму. Казалось бы, ну, что сложного. Вполне конкретная тема, которую описать очень легко и просто.

Все мои товарищи трудолюбиво корпели, описывая это время года. А я вывела две корявые строчки: «Снег. Зимой идет снег. Зимой на улице холодно и много снега». И на этом моя фантазия застопорилась. Ничего больше я из себя выдавить за целый урок так и не смогла. Двоек нам не ставили. Но учительница велела дома дописать сочинение. И в слезах я принесла сей опус домой, чтобы продемонстрировать его маме и остальным.

- И что?

- Я не знаю, что писать дальше!

Последовала немая сцена. Меньше всего мои близкие в тот момент были склонны думать, что когда-нибудь я стану писательницей. Родственники у меня были людьми приземленными. Никто из них не сумел рассмотреть в этих трех фразах ни утонченности китайской поэзии, ни благородного замысла, ни стройной лаконичности нарисованных образов. Тетка Зоя, изучив мой покрытый слезами и кляксами опус, только крякнула. Бабушка изучила и деликатно отвернулась. Папе мы не стали даже показывать, чтобы слишком сильно его не разочаровать. Ему и так хватало переживаний по поводу моей тупости в математике и полного отсутствия способностей к рисованию.

А вот мама, всплеснув руками, горестно и в то же время сочувственно вздохнула:

- Сочинение! Господи, Дашка! Это же так трудно!

И все! Мама-то хотела меня поддержать, но у меня после ее слов моментально возник стойкий ступор, что мне это недоступно, и сочинение на годы стали для меня пыткой. Хорошо еще, что в школе мы чаще писали изложения, а с этим у меня проблем не было. Память имелась, пересказать я могла. А от себя ничего не придумывалось. Мы с мамой часами ломали головы, выстраивая корявые фразы, которые никак не хотели становиться стройными. А потом в старших классах дело пошло само собой. Стала писать много и с удовольствием, стремясь поточнее выразить мысли, чтобы было понятно. Когда не получалась, то мечтала, чтобы когда-нибудь все человечество обзавелось даром телепатии, и тогда любая мысль одного человека будет доступна другому во всей ее полноте, красочности и глубине.

И все же читать я любила, и была уверена, что с легкостью сдам экзамен по литературе. Но мама придерживалась другого мнения.

- Кроме литературы будут и другие экзамены. А тебе волноваться нельзя.

И она раздобыла для меня очередное освобождение, на этот раз она превзошла саму себя. Задействовала всех врачей, которые меня наблюдали все эти годы. И все-таки сумела добиться от школьного доктора, чтобы та выписала мне освобождение от всех выпускных экзаменов по состоянию здоровья. Не знаю, был ли еще какой-нибудь ребенок в школе, с которым бы так носились.

А вот в институт пришлось поступать без всяких поблажек. Тут уж даже мама ничего не смогла сделать. Весь учебный год я отходила на подготовительные курсы, которые существовали при институте. Да, чуть не забыла сказать, поступать было решено в Политехнический институт, нынче университет. Конечно, куда же еще, как не в самый престижный на тот момент технический ВУЗ! Для ребенка, который еле-еле с помощью репетитора волохается с тройки на четверку по алгебре с геометрией, там самое оно место.

Подозреваю, что мама видела лишь стройные ряды будущих инженеров, из которых мне нужно будет выбрать самого перспективного мужа. Так что она настаивала, чтобы я шла по выбранному ею для меня пути. Кроме подготовительных курсов и милой моей Валентины Афанасьевны, которая тянула меня в школе, перед самыми вступительными экзаменами мне наняли еще одного репетитора, который сам преподавал в Политехе и натаскивал уже непосредственно к поступлению в свой ВУЗ. В общем, мама расстаралась, в итоге экзамены в институт я сдала прилично.

Четверка по математике и четверка по физике. По моим способностям, почти что нобелевская премия. Честно скажу, что математику я написала сама, а вот физику я попросту сдула с учебника, который принесла с собой. Если бы поймали, получилось бы очень неудобно. Но тогда все прокатило, а вот потом… Потом выяснилось, что учиться как-нибудь в Политехе не получится. Там надо бы вкалывать так, что мозги закипали. Я к таким умственным нагрузкам была решительно не готова. И сама это понимала, что не тяну, и дальше будет только хуже.

Когда я озвучила маме, что больше не буду учиться в данном институте, она мне сначала не поверила. Хотя видела, как я с понурым видом, обхватив голову руками, каждый вечер тщетно пыталась уразуметь то, что мне было не под силу. Но официальное письмо из института о моем отчислении все-таки уверило маму, что все правда. И она сказала, что тогда мне придется идти работать. - А куда?

- Вот не было печали! Что-нибудь придумаем. Ты же у нас секретарь-делопроизводитель, вот и пойдешь в секретарши. Тоже очень хорошая профессия, в приемной начальника всегда толчется масса мужчин. И тоже не последние люди. Кто-нибудь из них в тебя обязательно влюбится и женится.

Мама была в своем репертуаре. Мое светлое будущее ей виделось исключительно через призму моего замужества. Сама по себе, по ее мнению, я никакой практической пользы не представляла. Надо было, во что бы то ни стало найти какого-нибудь дурака, который бы захотел волочить за собой по жизни ее сокровище. Забегая вперед, сразу скажу, что такой человек так и не появился. Заботиться о своем пропитании приходилось всегда самой.

Но мама не теряла веры в свои силы.

- Пойдешь к дяде Саше на завод. Он там директор. Обещал, что устроит тебя к себе.

К себе, в понимании мамы, было к себе в приемную.

- Будешь у него там сидеть, бумажки с места на место перекладывать, не зря же ты на курсах машинописи выучилась. Вот и пригодился твой диплом!

Диплом мне выдали в нашем школьном УПК, учебном производственном комбинате. В нашей школе старшеклассников обучали на фармацевтов, продавцов или машинисток - делопроизводителей. В течение двух лет по вторникам мы ездили на трамвае в комбинат и учились там по шесть часов стучать по клавишам «слепым» методом и обеими руками. Обучение всем специальностям там было настолько качественным, что с таким дипломом можно было реально устроиться на работу. Во всяком случае, моя подружка, пролетевшая с поступлением в университет, а на меньшее она размениваться была не готова, уже работала в машинописном бюро.

Дядя Саша был другом семьи папы. Он действительно был директором на «Кулоне» небольшом заводе, выпускающем начинку для нашей отечественной электроники. Но вот только у него были свои взгляды на воспитание девочек из приличных семей, которым вздумалось бездельничать и бросать учебу. И вместо того, чтобы посадить меня в свою приемную, где тучными косяками ходили всякие там другие директора и прочая жирная рыба, которую мне только и оставалось, что поймать на крючок, подсечь и отправить на сковородку семейной жизни, он отправил меня работать прямехонько в цех. Мол, пусть строптивая девчонка понюхает уже настоящей жизни, пусть поймет, кем она теперь обречена трудиться до конца своих дней.

С живой растительностью в цеху было не густо. Один заморенный фикус, который медленно чах в огромном горшке между вторым и третьим этажами. Я грустно созерцала его всякий раз, когда проходила мимо. Фикус казался мне символом моей собственной загубленной жизни.

Мама была в шоке. Такого краха своих замыслов она не предвидела. Кажется, именно тогда она окончательно разочаровалась не только в моем отце, но и всей его семье, а также их друзьях и знакомых. И все же на том заводе я проработала около двух месяцев. Мне там даже понравилось. И коллектив у нас подобрался исключительно хороший.

Тетки из моей бригады сначала отнеслись ко мне недоверчиво, но убедившись, что работаю я старательно и не филоню, быстро сменили гнев на милость. И даже звали меня, когда разыгрывались продуктовые наборы. Я ни разу не выиграла, но дело ведь не в этом. И в конце месяца мне выдали неучтенные нигде двести граммов спирта «на протирку магнитофона», как ни выразились. По-своему они заботились обо мне, но все-таки мне там было не место, и я это чувствовала. И друзей у меня там не было. Ни цветов, ни друзей, впору впасть в самую лютую тоску.

И тогда мама устроила меня к себе на работу в библиотеку.

Вот где мне было раздолье! Нельзя сказать, что раньше я никогда не бывала на работе у мамы. Бывала и не один раз. Но в те визиты я как-то не соразмеряла размеры библиотеки и масштабы библиотечных фондов. Когда мы шли с мамой, то нас останавливали десятки сотрудниц, каждая из которых с улыбкой желала знать, что это за замечательная девочка идет рядом с Татьяной Михайловной? Уж не ее ли это Даша? И внимание мое поэтому рассеивалось, я ужасно стеснялась всяких таких знакомств и ничего толком по сторонам не видела.

А тут, когда я стала полноправным сотрудником, получила сначала временный, а потом и солидный постоянный пропуск в твердой корочке, я поняла, что оказалась в своем маленьком персональном раю или месте, которое очень на него похоже. Я сразу поняла, что мне тут понравится. Столько книг я не видела никогда в жизни! Потому что маме посчастливилось работать не в скромной районной библиотеке, среди которых тоже встречаются очень занимательные местечки, а ей довелось работать в Публичной библиотеке, впоследствии переименованной в Российскую Национальную библиотеку. И была данная библиотека даже не совсем библиотекой, а скорее уж хранилищем.

Как вскоре оказалось, в Публичку поступало по два экземпляра ЛЮБОЙ печатной продукции, выпускавшейся на территории СССР. Каждая типография отпечатав очередной буклет, журнал, ноты, словарь или альбом было обязано отправить два экземпляра, которые и оставались в фондах Публички на веки вечные. Это не значит, что их нельзя было получить на руки. Можно, конечно. При определенных регалиях и настойчивости, можно было получить любую книгу. Но вот если один экземпляр по какой-то причине оказывался утрачен, то с сохранившимся дубликатом можно было работать лишь в читальных залах, никогда и ни при каких обстоятельствах не вынося такую неслыханную ценность за пределы библиотеки.

Но самое главное, что тут были фонды, которые разрешалось посещать всем сотрудникам. И конечно, был спецхран, как же в СССР и без этого. Чтобы попасть туда, тоже нужно было особое разрешение. Но нам вполне хватало тех фондов, что были в зоне свободного доступа. Да, мама привела меня на работу в настоящую сокровищницу.

Чего стоил один только путь в столовую. Чтобы сходить пообедать, приходилось миновать не меньше двух – трех выставок, а если задаться целью, и увеличить маршрут, то и больше. На широкой лестничной площадке стояли древние каменные плиты в мой рост или даже выше, испещренные клинописью на древних языках. Имелись также плиты на древнегреческом, вполне возможно, в свое время стоявшие в каком-нибудь храме Афины. Скорей всего, их привезли в наш город примерно в то же время, что и сфинксов на Университетской набережной. А Октябрьская революция пощадили их для потомков.

И тут были цветы! Много-много горшечных цветов украшали собой любое служебное помещение. В библиотеке работали практически одни женщины. И среди них были самые различные направления цветочниц. Были заядлые фиалочницы, были любители пеларгоний, были упрямые кактусятники и фуксиеведы. Так что на каждом подоконники разрастались герани, фиалки, кактусы и аспарагусы.

Гиппеаструмы выпускали свои мощные стрелки ранней весной, амариллисы цвести предпочитали под Рождество. Вместе с ними цвели и многочисленные декабристы, которые в условиях пыльных библиотечных фондов умудрялись разрастаться до поистине громадных размеров, так что их покрытые столетней пылью кашпо невозможно было снять с верхушек шкафов. Так они и стояли там, довольствуясь редкими поливами богатой железом, а потому вечно-ржавой питерской водицей. И при этом цвели они так, словно до сих пор находились на давно покинутой ими любимой родной стороне.

Историческое здание Публичной библиотеки, где мы работали, находилось тоже в весьма козырном месте. Выстроили его практически посередке Невского проспекта, на пересечении его с Садовой улицей. Напротив окон маминой группы социально-экономической литературы, сокращенно «соцэк», находилось здание Гостиного Двора, перед которым любили устраивать свои митинги черносотенцы, криштаиты и прочая веселая братия, которая в девяностых годах, почуяв слабость центральной власти быстренько вылезла из всех углов.

И перед окнами библиотеки разыгрывались великолепные представления, иной раз даже с драками и задержаниями. Мы с девчонками тут же выбирались на балкон, высматривали себе фаворитов и активно за них болели, частенько даже делая небольшие ставки. Догадайтесь, кому пришла в голову мысль с устройством мини-тотализатора. Победительница вела остальных в «Сладкарницу», где на свой выигрыш поила всех кофе с порфитролями со взбитыми сливками.

Подружек у меня было много. Мы вообще с коллегами жили очень дружно. Еще бы, ведь в библиотеке работали преимущественно женщины, поэтому при отсутствии мужчин ссориться нам было просто не из-за кого. У мамы группа была довольно большая, но даже и у них редко, когда случалось больше одного – двух сотрудников мужского пола. Да и что это были за мужчины. Один тощий, словно глист и к тому же страшная зануда. Второй инвалид с одной рукой и несколькими инфарктами. Третий и вовсе клиент ПНД, он частенько нападал на читателей и грозился их стукнуть ящиком от каталога.

- И ничего вы со мной не сделаете! – радостно заверял он при этом. - У меня на сей счет и справочка имеется!

И пускался в пляс, размахивая какими-то бумажками. Но такое веселье царил у мамы в ее «соцэке», во многих других группах мужчин не было вовсе. Но это не значит, что у нас с девчонками не случалось романов. Случалось и еще какие. Невский проспект был в двух шагах, значит, знакомиться с молодыми людьми и назначать им свидание, было очень удобно. Все свободное от учебы и работы время я именно этим и занималась.

Да, забыла сказать, у мамы было одно условие, которое она мне выдвинула, устроив на работу к себе в библиотеку.

- И ты снова пойдешь учиться! – сказала она мне.

- Ну, мама, - заныла я. – Зачем? Я и так все знаю.

Но мама была непреклонна.

- Обязательно! Любой диплом! Все равно какой! Будет одно высшее образование, пусть и нелюбимое, следующее получить, уже любимое окажется уже много проще.

И я выбрала педагогический. Находился он всего в паре остановок, идти было всего ничего, да и конкурс там был невысокий. А тех знаний, что я нахваталась, готовясь еще в Политех, мне теперь с лихвой хватило для того, чтобы поступить в педагогический институт на факультет с туманным названием индустриально-педагогический. Что скрывалось за ним, мне изначально представлялось с трудом. Радовал конкурс, он был самым низким во всем институте. И радовали предметы, физика и математика, которые я вроде как «знала».

Оказалось, факультет готовил учителей труда для мальчиков. Прекрасный предмет, особенно если учесть, то он фактически прекратил свое существование в системе школьного образования раньше, чем я окончила свой институт. Можно сказать, что мы с ним чуточку разминулись. Но об этом мне еще предстояло узнать. А пока что я стала студенткой и была очень довольна, потому что новая учеба не отнимала у меня слишком много времени.

Не проходило и дня, чтобы кто-нибудь из нашей дружной библиотечной компании не познакомился бы с каким-нибудь интересным молодым человеком, который затем приводил своих друзей, чтобы те в свою очередь тоже познакомились с приятной и интеллигентной питерской девушкой из хорошей семьи. А мы все были такие или почти такие.

И да, у нас было множество плюсов. Можно сказать, мы с девчонками были фактически сотканы из одних достоинств. Например, такая элементарная вещь, как телефон. Сотовых телефонов тогда еще ни у кого не было и в помине, а у каждой из нас имелся служебный телефонный аппарат, по которому нам всегда могли позвонить кавалеры. Работой мы загружены не были, так что могли тратить свое время и силы на приятные развлечения. Добрая и снисходительная наша руководительница понимающе смотрела на наши шмыгания туда-сюда в течение рабочего дня.

Как и моя мама она придерживалась мнения:

- Для девушки удачно выйти замуж – это большое дело.

Она знала, что говорила. Ее муж был военным в отставке, который даже в те годы получал неплохую, по меркам остальное страны, пенсию. К тому же военная выправка благотворно сказывалась на ведении домашнего хозяйства, внося некоторую упорядоченность во все дела.

Но нам было не принципиально, какой должности будет наш будущий супруг. Нам казались одинаково привлекательными и бродячие музыканты, и бизнесмены, и даже те, кто о своем роде занятий либо предпочитал помалкивать, либо напротив говорил так много и разное, что становилось ясно, врет.

Больше всех в нашей компании я любила Инну, она была такая нежная, такая воздушная, да еще ростом напоминала Дюймовочку. У нее перед всеми нами был крупный козырь, у нее имелся жених в Кишиневе, к которому Инна как-то во время очередного отпуска и отправилась, чтобы выйти за него замуж. Но не успели они подать заявление, как разразился кризис в Приднестровье.

Жених оказался человеком идейным, чью уж он там позицию занял, я не уточняла, но Инка вернулась к нам с лицом интересного бледно-зеленоватого цвета, и еще долго рассказывала о поездке на автомобиле жениха, когда над головой у них свистели пули, а им приходилось отстреливаться от каких-то темных личностей, перерезавших им дорогу с автоматами в руках.

В общем, свадьбу они по обоюдному согласию решили отложить до лучших времен, которые так и не наступили. Инна вернулась назад с трясущимися руками и золотое колечко с синим камешком – подарок жениха спрятала в дальний ящик, чтобы и не вспоминать. Следующая попытка тоже оказалась неудачной. На пути молодых встал зарождающийся российский бизнес, который поглотил жениха с потрохами. И еще одна попытка тоже провалилась. Я начинала нервничать. Мне казалось, что моя невезучесть в амурных делах каким-то образом передается Инне. Но если мне было просто неприятно, что приличные женихи уплывают в чужие руки, а в мои сети идет одна шелупонь, то у Инны ситуация складывалась поистине катастрофическая. Инна была родом из Воронежа. И на тот момент жила в общежитии от фабрики, на которой в свое время работала. И все было тихо и мирно, пока кем-то наверху в руководстве не было решено приватизировать общежитие. Инке от этой приватизации ничего не выгорало, жилье ей не полагалось, потому что она давно уже не работала на комбинате, которому принадлежало общежитие. А с зарплаты младшего библиотекаря ей снять даже самое скромное жилье было просто не на что. Нам всем этой зарплаты и на еду-то едва хватало. В пересчете на двадцать долларов особенно-то не разгуляешься, так было даже в то время. Поэтому у Инны были все шансы, оказаться на улице или вернуться назад к маме. Но к маме она не очень хотела, потому что тут у нее была учеба в библиотечном институте, работа и друзья. Выход имелся только в быстром замужестве, чтобы плавно въехать на территорию супруга и там уже проживать, забыв обо всех проблемах с поиском крыши над головой.

Когда подруга рискует оказаться на улице, тут уж не до шуток. И я приняла решение, с Инной нам надо раздружиться. Без моей невезучести у нее еще есть шанс успеть до того, как ее вышвырнут на улицу. И вы не поверите, но чудо случилось, и она успела! Нашелся хороший парень, который отвечал всем критериям. Инна благополучно вышла замуж. А я… нет.

Но мне моя неугомонная мама в поисках лучшей доли для своей дочери тоже нашла новое местечко.

- Пойдешь работать официанткой!

- Я же не умею.

- Не переживай! Тебя всему там научат! И еще денег заплатят! В любом случае, это шанс, выйти замуж за иностранца.

И мама поведала мне, что совсем неподалеку от нас, тоже на Невском проспекте открывается новый шикарный отель, которым владеют какие-то сказочно щедрые иностранцы, которые платят горничным и официанткам по сто двадцать долларов в месяц. - Ты только подумай, какие деньги!

Я сравнила со своей зарплатой и признала, что деньги и впрямь хорошие. К тому же посмотреть хоть краешком глаза на то, как живут богатые люди, всегда приятно.

- А они меня возьмут?

- Они всех берут! Английский ты знаешь. А остальному они всему научат.

Насчет английского мама сильно погорячилась. Я исправно ходила на курсы, благо, что они оплачивались библиотекой, потому что считалось, нам в нашей работе знания различных иностранных языков очень пригодятся. Книги-то приходили в библиотечное хранилище со всех уголков земного шара. И чтобы их разместить в нужном отделе хранилища, а в каталоги поставить нужные карточки опять же в нужных местах, чтобы читатели потом могли бы найти данную конкретную книгу в море поступающей литературы, эту книгу надо было для начала прочитать. А чтобы прочитать, если книга была издана в Великобритании или США ее нужно было перевести.

Учили в библиотеке не только английский, в разное время тут запросто можно было выучить итальянский, испанский, польский, финский или шведский, а также все прочие европейские языки, которые были наиболее востребованы. Отдел восточной литературы, где переводили книги с арабского, фарси, хинди и китайского с японским находился на обособленном положении, там работали люди с университетскими дипломами филологов, но работали за ту же самую зарплату, что и прочие сотрудники.

И в этом была какая-то удивительная глубинная правда, когда каждый вне зависимости от способностей, просто отдавал обществу то, на что был способен. А общество в свою очередь в равной мере оделяло всех своими благами. Рвать глотку своему ближнему, тут было не принято. Во-первых, мове тон, а во-вторых, просто незачем. Общество равных позволяло вести жизнь пусть и небогатую, но зато весьма комфортную в плане морального микроклимата.

И вот теперь мне предлагалось покинуть свою любимую библиотеку, оставить тихую гавань, чтобы окунуться в бурное житейское море, в которое превратилась вся страна. - Надо, Даша, надо, - серьезно сказала мама. – Я чувствую, что тебе пора двигаться вперед.

Я знала, о чем она думает. В библиотеке с женихами было туго. Шансов словить кого-то приличного, тут было ничтожно мало. А мама в те годы еще не рассталась с мыслью, что я удачно выйду замуж, и все дальнейшие заботы обо мне возьмет на себя мой супруг. Не знаю, почему она предъявляла такие чрезмерные требования совершенно незнакомому и постороннему ей молодому человеку, если даже мой собственный родной отец не захотел позаботиться обо мне.

Но если уж мама что-то решала, то она начинала давить. Сил ей сопротивляться, не было. И я отправилась в этот отель, написала там анкету на своем чудовищно старомодном английском, который преподавала нам сильно возрастная дама, помнившая еще похороны Ленина. Анкету приняли. И совсем скоро я стала сотрудницей этого места, которому впору было бы очутиться где-нибудь на страницах книг Стивена Кинга. Его отель «Оверлук» по сравнению с моим новым местом работы выглядел настоящим курортом.

Если мама рассчитывала, что в новом месте женихи попадают на меня со всех сторон, то она снова просчиталась. Да, мужчин тут было существенно больше, чем работало в библиотеке, они были здоровей и куда привлекательней внешне, но вот только для ловли женихов тут не было буквально ни единой свободной минуты времени. В первый же день выяснилось, что работать за двадцать долларов в месяц – это совсем не тоже самое, что работать за сто двадцать.

Кто бы мог подумать! Взамен за каждый заплаченный нам доллар новый работодатель хотел выдоить нас до последней капли пота, а если очень уж повезет, то и крови. То, что легко не будет, я поняла с той минуты, когда мне выдали электронный пропуск, который четко фиксировал время моего прихода и ухода.

- Что же я в течении рабочего дня даже на улицу выйти не смогу?

На меня посмотрели, как на идиотку. Это было возмутительно! Не то, что посмотрели, а то, что нельзя было никуда выйти. Все мое естество восставало против этой принудиловки. Но сто двадцать долларов маячили у меня перед носом, словно морковка у пресловутого ослика. И я покорно двинулась за ней… за ними. Второй момент мне не понравился, когда выдали форму. Она сидела на мне, обращусь снова к сравнению с животным миром, как на корове седло. И это еще при том, что в те годы я была молода и стройна.

Моя напарница, которую приняли в тот же день, выглядела еще хуже. Бедная девушка. Она к тому же была высока ростом, поэтому запястья выглядывали у нее из рукавов курточки, а штанинами форменных брюк невозможно было прикрыть голые щиколотки. Волосы во время работы надо было куда-то прятать, а куда, нам не сказали. Причем, прятать их необходимо было только нам новеньким, а вот старенькие разгуливали по ресторану с какими угодно пышными прическами, видимо, они обладали какими-то другими волосами, которые намертво держались у них на головах, избегая падать в тарелки гостей. Дрессированные, вышколенные волосы. После инструктажа каждой из нас вручили меню на английском, карту вин на этом же языке и велели все выучить до вечера. И это был первый и единственный раз, когда нас отпустили домой вовремя.

Настроение было подавленное. На всем обозримом пространстве мне не довелось увидеть ни единого живого цветка. Наверное, в номерах у гостей отеля имелась какая-то растительность, возможно, в фойе или на стойке, но в служебных помещениях царила какая-то стерильная почти больничная чистота. А в самом ресторане растения оказались искусственными.

- Мне там не нравится.

- Но ведь какие деньги! Многие девочки работают, и им нравится.

Рабочий день начинался в десять, то есть ресторан, где мне повезло или не повезло, смотря, как посмотреть, работать открывался в это время. Нам же надо было придти за два часа, чтобы привести все в порядок, прослушать очередной инструктаж и изучить сегодняшнее меню. И это еще в самом лучшем случае, потому что если именно в нашем ресторане сегодня сервировали завтрак для шведского стола, то придти нужно было еще раньше. Сначала обслуживать посетителей на завтраке, потом все убрать, привести в порядок и уже начинать обслуживание обычных посетителей.

Ну, и окончание рабочего дня тоже было ненормированное. Нет, официально все мы имели сорокачасовую рабочую неделю, но перерабатывали по самым скромным подсчетам раза в полтора, а то и вдвое. Обычно бывало так, появлялся кто-то из старших менеджеров и говорил, что в отеле сегодня банкет, а значит, кому-то из официантов придется пойти и помочь. Обычно отправляли новеньких. И никто не собирался нам за это приплачивать.

Считалось, что мы должны быть счастливы, что у нас появилась лишняя возможность, чтобы доказать свое усердие и свою преданность отелю и его хозяевам. Работа на них сама по себе должна была быть наградой для нас. Ну, и еще немножко денег, чтобы не протянули ноги. Вот только когда заканчиваешь около полуночи, то на общественный транспорт можешь не рассчитывать. Значит, приходится брать такси. Но если каждую ночь возвращаться домой на такси, которое тогда было довольно дорогим удовольствием, то те самые пресловутые сто двадцать долларов начинают стремительно таять.

Но хуже всего было то, что все вокруг было таким чужим, что иногда просто жутко становилось. Очень быстро выяснилось, что ничего веселого в работе официантки нету. Это был очень тяжелый, зачастую изнурительный труд под наблюдением множества злых глаз, потому что девчонки в ресторане, мягко говоря, дружелюбием не отличались. Нас – меня и еще одну девочку наняли взамен окончательно проворовавшихся двух старых официанток, и поэтому старая команда делала все от них зависящее, чтобы избавиться от нас двоих и вернуть назад своих подружек. Напрасно им объяснял наш славный менеджер, что зря они тратят свой яд на новеньких. Как бы старожилкам не хотелось вернуть своих подружек, этого все равно никогда не будет. Если они избавятся от этих двоих новеньких, то придут следующие, но это все равно будут какие-то другие девочки, а не их подружки. Но девчонки в ответ лишь ухмылялись, и в глазах у них можно было прочитать твердую уверенность, что и следующих новеньких они точно также выживут.

Наверное, будь у нас менеджер австриец или немец, то он бы навел порядок. Уволил бы разболтавшуюся команду или ее большую часть, и попытался бы сформировать новый коллектив. Но у нас был русский менеджер Андрей, он своих официанток отчасти жалел и как мог, прикрывал их проделки от начальства.

Моя напарница продержалась месяц, я почти два. Потом я все-таки ушла, и была так страшно рада потерять эту работу, что даже перед самой собой как-то неудобно делалось. Но с другой стороны, я вдруг вновь заметила, что небо у меня над головой синее, что светит солнце, и что жизнь в общем и в целом совершенна и прекрасна. К тому же оказалось, что мои мучения прошли не зря.

Очень скоро я встала на биржу труда, как тогда назывался центр занятости, и получила там неплохое пособие, потому что тогда платили по семьдесят пять процентов от оклада, а он был у меня очень приличный, даже после перевода моей зарплаты в долларах в рубли по курсу банка. И все равно получалось совсем нехило. Следующие три месяца платили уже поменьше, по пятьдесят процентов. И последние три месяца получались уже сущие копейки по двадцать пять процентов да еще обнаглевшая инфляция почти полностью сожрала то, что мне причиталось. Но за это время в институте меня нашли родители моего первого ученика, которому я растолковала, что есть обычные дроби и в чем их разница от десятичных дробей. Получила какие-то деньги и поняла, что могу неплохо развернуться в том, чему меня учила Валентина Афанасьевна столько лет. Оказалось, что для уровня пятого – шестого класса моих знаний вполне хватает. А большего никто от меня и не требовал. И я стала подрабатывать репетиторством.

Оно было хорошо всем кроме его сезонности. Обычно я бывала плотно загружена работой где-то с ноября и по май. То есть понятно, да? Мои потенциальные ученики приходили в сентябре в свою любимую школу, валяли дурака всю первую четверть, получали свои законные двойки в четверти и только после этого родители хватались за голову и начинали искать репетиторов. Некоторые тянули до декабря. Я бы и сама так делала, тянула бы до последнего, надеясь на чудо.

И лишь у одной семьи за все время хватило ума, чтобы понять, что решать проблему надо гораздо раньше. Еще в сентябре, а желательно, так и летом. Но эта семья не в счет, потому что вскоре в полном составе эмигрировала в Германию, куда их звали многочисленные родственники, уже славно устроившиеся за счет кающихся за Холокост немцев. И пришло новое лето, и я снова была без работы. Уразумев, что ситуация к лучшему сама собой вряд ли уже изменится, и ученики с неба не попадают, я все-таки взяла в центре занятости давно висевшую там заявку на работу официанткой в грузинский ресторанчик. Мне ее предлагали не первый раз, но я отказывалась, так как зарплата у них была совсем крошечная. Меньше, чем я получала бы в библиотеке. Но с другой стороны, официанты редко рассчитывают исключительно на свою заплату, их выручают «чаевые». Во всяком случае, до эры наступления пластиковых карт точно выручали.

В этом ресторане привлекало еще и то, что находился ресторан в пешей доступности от моего дома, а значит, можно было сэкономить на проезде. Да и с задержками до поздней ночи после банкетов проблем не будет. Ведь тут я спокойно могу прогуляться до дома пешочком даже глухой ночью, места все знакомые, вдоль и поперек исхоженные, хулиганы, если встретятся, тоже свои. И потом я очень рассчитывала, что оказавшись ближе к еде, мне не придется думать о хлебе насущном.

Девяностые все никак не заканчивались, лучшие времена в стране никак не желали наступать, а есть и пить надо было каждый день. И я рассудила, что уж в ресторане с этим проблем точно не возникнет. Что-что, а сыта я буду всегда.

Дела сердечные

ДЕЛА СЕРДЕЧНЫЕ.

Любой девушке хочется выйти замуж. Что бы там ни говорили, а женщине хочется, чтобы ее любили, оберегали, холили и лелеяли. Хочется и самой заботиться о любимом человеке. Это хорошо, это нормально. Мне замуж хотелось, я очень боялась, что никому не сумею понравиться достаточно сильно и в итоге останусь одна. Сейчас бы современные девушки подняли меня на смех за это глупое желание. Но в мое время считалось нормальным, если девушка хотела выйти замуж.

Юноши жениться тоже хотели, но почему-то гораздо реже. А кто и хотел жениться, рассматривали брак с точки зрения пользы и выгоды. Что особенно расстраивало, в этом вопросе мужчины проявляли такую удивительную меркантильность, а иногда даже мелочность, которая меня не на шутку удивляла. Может, если бы мне было, что предъявить, то я бы и расстраивалась меньше, но когда девушка без приданого, то тут уж извините, женихи стараются найти невесту побогаче. А приданое, оно какое? Это ведь вам не постельное белье и набор кастрюль, в первую очередь, приданое – это квартира, собственное жилье. Хорошо также, если имеется своя машина. А к квартире с машиной желательно приложение в виде родителей невесты с состоянием или даже с собственным бизнесом. Вот тогда невеста котируется, тогда можно и о свадьбе задуматься. А если как у меня, родители в разводе, квартира однушка пополам с мамой, из себя совсем не красавица, тут уж женихи ставят отношения на паузу. Разобраться им в себе надо. А пока разбираются, там, глядишь, какой-нибудь вариант поинтересней подвернется.

В принципе, в этом ничего такого нет. Наверное, если бы мне кто-нибудь сразу объяснил правила игры, то я бы их приняла, по ним бы и играла. Но проблема была в моей маме, которая была еще тем романтиком и сказочницей. Она мне твердила, что однажды встретится в моей жизни такая любовь, которая не посмотрит ни на мою бедность, ни на слегка неровные зубы, ни на прочие мои недостатки, главным образом представленные бараньей упертостью. И вот эта ее уверенность, что такой человек где-то в мире есть и что он обязательно ко мне придет, передалась и мне.

Забегая очень сильно вперед, скажу, что так оно и случилось. Но только случилось оно, спустя много-много лет и десятки горьких разочарований. Потому что я как дурочка всякий раз считала, что вот этот и есть тот самый, который обещан мне судьбой и предсказан мамой.

Первый мужчина, с которым я сходила в ЗАГС законным порядком, был родом с Украины. Дело было в самом начале девяностых, ни о какой враждебности между нашими странами речи еще не шло. Даже странно о таком было думать. Только-только Украина обрела независимость, и у многих, в том числе и у меня, еще не до конца уложилось в головах, что мы теперь не единое государство, а два совершенно независимых друг от друга образования. И ни о какой враждебности в ту пору еще говорить не приходилось. К тому же город у них был русскоязычный, созданный, как поселение для работников ТЭЦ, выстроенной на реке Южный Буг. И благодаря тому, что жители города были русскими, то и муж говорил совсем без акцента.

Да и внешне он был высоким голубоглазым блондином. Красив, да. Но любил погулять. Это выяснилось не сразу, я уже успела втрескаться по уши. А когда выяснилось, то легкомысленно решила, что после свадьбы человек изменится. Ха-ха-ха! Смешно сейчас даже вспоминать о такой наивности. Конечно, он не изменился, имеется в виду, в лучшую сторону. В худшую, сколько угодно, в лучшую ни-ни.

Но измены - это еще туда-сюда, в конце концов, свои походы налево он старался от меня скрывать. Хуже было то, что он еще к тому же быстро и скоропостижно умер. Без всякого предупреждения взял да и оставил меня одну в этом мире, а сам отправился в другой. Конечно, ни о чем таком он не думал, когда угощался спиртом «Рояль», который продавался тогда в каждом кооперативном ларьке. Но где-то спирт продавался качественный, а где-то откровенный самопал.

Моему мужу не повезло. И было ему на тот момент двадцать один год от роду, и горевала я ужасно. До сих пор рядом со мной, если и умирали, то исключительно почтенные старички и старушки. Ну, по крайней мере, изрядно пожившие граждане. А тут бац и молодой мужчина. Да еще первый, и несмотря ни на что, безумно любимый. Потому что любила я его, именно, что безумно, как можно любить только в самой ранней молодости и в самый первый раз.

Горе было таким неизбывным и огромным, что грозило унести в могилу и меня следом. Мама наблюдала это, терзалась, страдала и придумала, отправить меня в Москву к тете Маше. Ну, чтобы я там развеялась. Все же знают, что путешествие лечит и отвлекает от тяжелых мыслей. Когда человек в горе, то лучшее лекарство, это путешествие. В пути приходится решать насущные вопросы, и поневоле отвлекаешься.

Путешествие мне что-то не сильно помогло, меня по-прежнему крутило и сворачивало изнутри. Прописанные седативные препараты помогали лишь на время. Стоило отменить их прием, как я снова начинала безудержно рыдать. Сама не знаю, что со мной было бы дальше, но однажды я забрела в один из московских монастырей. В таком была состоянии, что даже не могу сказать, где именно находилась в тот момент. Помню, как прошла в левый придел храма, и там в глубокой нише увидела небольшую темную икону с ликом святого, перед которым теплилась лампадка. И меня прямо потянуло именно к этой иконе. Поплакала я перед ней в очередной раз о своем горе, и вдруг внутри меня словно бы что-то щелкнуло. Раз! И все прошло! Это было какое-то удивительное чувство, настоящее чудо. Только что меня буквально разрывало от горя, и уже в следующую секунду я не чувствовала никакой особой душевной скорби. Могла вновь нормально дышать и двигаться. И слез больше не было. Потрясенная я вышла на улицу и побрела дальше, не глядя по сторонам и не в силах поверить, что у той чудовищной боли, от которой буквально скрючивало всю меня, больше нету надо мной власти. И все же эта смерть, словно бы открыла череду других смертей. Следующие два моих мужа тоже умерли молодыми. Обоим им было всего лишь немного за тридцать. Правда, мы с ними к этому времени были в разводе, так что вдовой я себя их вдовой не считала, но факт остается фактом. Впрочем, их кончина была вполне ожидаема, было бы просто невероятно, дотяни эти двое до собственной глубокой старости.

Второй мой муж оказался законченным наркоманом, вылечиться ему не удалось. А третий супруг оказался запойным и буйным алкоголиком, да еще с диагнозом от психиатра, который позволял ему творить поистине дикие вещи, уходя от наказания. Больной ведь человек, судить его нельзя, сам не ведает, что творит. Этот без конца то подшивался, стремясь избавиться от алкогольной зависимости, то обратно расшивался, что пользы его здоровью совсем не приносило.

Но пути Господни неисповедимы. Именно со вторым мужем мы оказались в монастыре, где прожили почти целый месяц. И именно после возвращения из монастыря, я больше не стала работать в грузинском ресторане, который к тому времени уже стал диско-баром.

После этих трех крайне неудачных замужеств мне замуж в четвертый раз как-то уже больше совсем не хотелось. Вот просто совершенно! Я и с первыми-то тремя мужьями столько натерпелась, что хватило бы рассказов на десять жизней. Но все равно, пользу они мне принесли немалую. Что нас не убивает, то делает нас крепче.

И после третьего своего муженька, от которого долгое время невозможно было избавиться ни добром, ни угрозами, ни откупом, я наконец-то перестала бояться, что останусь одна. Если прежде меня охватывала дрожь и паника, что никого у меня не будет, то теперь я понимала, что страшно вовсе не одиночество. Страшно другое, страшно оказаться связанной с каким-нибудь моральным уродом и не иметь возможности от него избавиться. Прямо отпустило меня с этим замужеством. Совсем я о новом муже не думала.

К тому времени я уже снова жила с мамой, которая взяла на себя заботу не только обо мне, но и о моей дочке, на тот момент единственной. Бабушка, дочка, внучка. Три поколения под одной крышей в любви и согласии. От добра, как известно, добра не ищут. Жить бы мне да радоваться. И все-таки… Все-таки я верила, что любовь где-то рядом. Стоит хорошенько поискать, и мужчина всей моей жизни обязательно найдется. Половинка, созданная Всевышним для меня, как и я для него. Если бы я только знала, как далеко он был этот мужчина. За тысячи километров от меня, в другой стране, с другой женщиной и с другими детьми.

И к тому же каждый из трех моих мужей научил меня чему-то в этой жизни. Каждый был чем-то полезен для духовного становления. Каждый постарался, как мог, чтобы не дать мне заскучать. Да уж, чего-чего, а скучно мне с ними точно не было. Так что в целом, оглядываясь назад, я благодарна всем троим. Хотя слез в свое время я пролила из-за них немало. Особенно хорошо помотал мне нервы второй мой муж. Не случайно преподобный Арсений Коневский осторожно меня предупреждал, говоря сокровенно: «Ох, и наплачешься ты еще с ним!». Точно так по его сказанному со мной и случилось.

Да уж, с мужчинами мне не везло катастрофически. По совету подруги, я даже к психологу сходила.

- Отличный специалист, - отрекомендовала мне его подруга. - К нему все мамины знакомые бегали, и всем он помог!

Подруг ее мамы я тоже великолепно знала, все они были дамы с высшим, зачастую университетским, образованием. И хоть это совершенно никак не исключает глупых куриц, но, по крайней мере, куриц интеллигентных. Работали мы в одной библиотеке, можно сказать, они были моими наставницами. Если им помогло, наверное, и мне поможет.

Ну, что сказать, психолог, конечно, был хорошим специалистом. И даже очень быстро и доходчиво объяснил и доказал мне, что корень проблемы кроется в моем собственном отношении с мужским полом. Что это я сама выбираю не тех мужчин. Не хороших, верных и надежных, а всяких негодников, которые будут меня мучить и заставлять страдать.

- И зачем мне это нужно?

- А вот это уже другой вопрос! – воскликнул психолог. – И это разберем на другом сеансе. В следующий раз он улыбнулся и прямо с порога принялся мне информировать, что виноват во всем, оказывается, мой родной отец. Кто бы в этом сомневался!

- Может, и мама тоже виновата? – робко поинтересовалась я.

Но психолог был настроен категорично.

- Груз ответственности лежит исключительно на нем, на вашем папе! Нет, может, ваша мама тоже приложила к этому руку, но главная проблема в вашем отце. Он ушел из семьи, бросил вас как раз в тот возрастной промежуток, когда делать этого было никак нельзя. Девочка в подростковом возрасте начинает ассоциировать себя с женщиной. А отца с мужчиной, своим будущим мужем. И получилось, что он бросил вас, как женщину. Конечно, он ничего такого и в мыслях не держал, для него вы были всего лишь его дочуркой, подозреваю, что он даже считал, что между вами ничего не изменится. Он будет вас любить по-прежнему, вы его, разве что жить станете не под одной крышей, а в разных домах. Но вы его уход восприняли, как если бы он вас бросил. Не как отец, а как мужчина. И эта боль осталась с вами и стала корежить вашу формирующуюся психику. И в итоге сформировалась личность, которая сама пусть и неосознанно, но требует страданий. Каждый раз, когда мужчина вас бросает или как-то иначе вас мучает, вы рассчитываете, что в этот раз все будет по-другому. И что вы сможете пройти это испытание, преодолеть этот барьер и зажить счастливо. Но этого не будет!

Не удивительно, что к следующему сеансу у меня на языке вертелся только один вопрос:

- Что же мне делать, доктор?

- Простить. Любить и отпустить этот его поступок. Все мы люди, все мы ошибаемся. Примите проступок своего отца, простите его и живите себе дальше спокойно. В таком ключе мы с ним общались еще довольно долго, но несмотря на объяснения психолога и мое искреннее желание примириться с отцом, ничего не получалось. Во-первых, он уже умер. И хотя мысленно я его простила, но легче мне от этого не стало ни на каплю. И с мужчинами по-прежнему не везло. Тех, что встречала и которые нравились, оказывались редкими мерзавцами. Хотя, нет, вру, кое-что все-таки изменилось. Теперь мужчины шифровались под порядочных гораздо хитрее, так что даже поднаторев, раскусить их удавалось далеко не сразу.

От отчаяния я начала завязывать одни отношения за другими. Не успев закончить предыдущий роман, уже начинала следующий, так и не прекращая прежних отношений. Авось, еще что-нибудь получится. Ну, что сказать, в результате, мужчин вокруг меня образовалось не просто много, а даже очень много. Уже и не понятно было, бросил ли кто-нибудь из них меня или мы все еще вместе, просто невозможно было за каждым уследить в этой круговерти разнообразных встреч и кавалеров. И неизвестно, сколько бы это продолжалось и чем бы закончилось, возможно, затесался бы среди этой братии какой-нибудь ревнивец, да и пристукнул бы меня, но случилось в моей жизни новое чудо. Все та же подруга, тоже разочаровавшаяся в психологах и так и не построившая свое личное счастье, решила проблему кардинально, взяла да и ушла пожить в монастырь. И меня к себе позвала. - Приезжай. Тут хорошо, душевно. И я поехала. А чего бы, не поехать, монастырь-то был мужской.

Подруга работала в Александра Свирском монастыре экскурсоводом, а я ходила за ней следом и таращила на все глаза и с радостью убеждалась, что за минувшие десять лет, когда я не посещала монастырей, настоящая монастырская жизнь в России прочно вошла в свою колею. И во вновь открывшихся после падения советской власти обителях монастырская жизнь уже обрела свой уклад, обрела четкие и хорошо изученные насельниками очертания, обросла множеством своих правил, которые требовалось теперь неукоснительно соблюдать.

- Мне тут нравится, - делилась подруга. – Место такое благодатное. Ходишь, а вокруг тебя повсюду и на земле, и в воздухе прямо благодать разлита. Не ходишь, а иной раз паришь над землей. При ее ста двадцати килограммах живого веса в такое парение трудно было поверить, но подруга не сомневалась, что говорит правду. И в конце концов, дело-то ведь было не в бренной плоти, а в безсмертной душе.

- И работа тут не сложная. Мне нравится. В женском монастыре подруге тоже довелось поработать. Но там ей нравилось куда меньше. В женских обителях ее почему-то в свободное время нагружали еще кучей других дел. Заставляли мыть полы, посуду и все прочее, что можно было помыть. - Не пойму в чем дело, но в женских обителях все так вкалывают, словно последний день живем в этом мире, и все дела на земле надо переделать именно сегодня, завтра поздно будет. Я у них спрашиваю, неужели, нельзя купить посудомоечную машину, ведь не в каменном веке живем. И знаешь, что они мне ответили?

- Что?

- Машина у них есть. Но включать ее не благословляется.

- Почему?

- Не понимаешь, что ли? Электричество экономят.

- Может, дело в другом? – засомневалась я. - Может, это вам вроде испытания? Смиритесь вы или роптать начнете?

- Мы и начали. А толку-то? И сквозняки у них там. Я простудилась, так мне настоятельница сказала, домой ехать. Говорит, вы мне, больные, тут не нужны.

- Наверное, духовным зрением увидела, что ты дома будешь нужней.

- Ну да, конечно! Просто испугались, что я им там всех перезаражаю и работать станет некому. Если все слягут, кто работать станет? Да еще ухаживать за мной было бы нужно. И все равно мне кажется, что они не должны были от трудностей уворачиваться, и меня больную из обители выгонять.

В мужском монастыре подруга и впрямь не перерабатывала. Времени свободного было достаточно, чтобы прогуляться по красивейшим окрестностям, помолиться у мощей преподобного Александра Свирского, и подумать о своей жизни. И первой же ночью случился со мной в монастыре жуткий испуг.

Все началось со звонка от мамы, которая слабым голосом сообщила мне, что умирает, ее прямо сейчас увозят в больницу, а что делать с внучкой, она не знает. Пока девочка спит, но если я не приеду к утру, то пятилетний ребенок останется предоставлен самой себе. И куда она пойдет, в чьих руках окажется, никому не известно.

- Так что приезжай.

Мама явно была обо мне чрезвычайно лестного мнения, потому что по воздуху я летать не умела, а иначе было мне к ним никак не добраться. И я позвонила мужчине, за которого при случае согласна была снова сходить замуж. И вот он мне в помощи отказал. Категорически. Сказал, что у него свои дела, например, работать нужно, ему не до меня, не до моего ребенка и не до моих проблем, пусть я придумаю что-нибудь сама.

- Так я и придумала. Тебе звоню. Сделай что-нибудь! Мне отсюда не успеть доехать, слишком далеко, долго буду добираться. Первый автобус только утром. Но ты ближе находишься! Съезди! Это всего на день или даже меньше. Как смогу, я тут же приеду.

Но он уже отключился, потому что ему завтра нужно было рано вставать и идти на работу. Взяла я трубку, чтобы звонить следующему, и поняла, что услышу в ответ то же самое. И пока я металась по келье, меня внезапно прожгла с макушки и до пяток такая простая и очевидная мысль, зачем мне все эти мужчины, все они, если ни на одного из них в трудную минуту я не могу положиться?

Я так и замерла на месте от озарения. Да ведь это же так просто! Совершенно все эти личности, какими бы прочими достоинствами они не обладали, мне не нужны. Что с них толку, если они даже сами по себе распрекрасные люди, а на жизнь близкого мне человека этим красавцам решительно наплевать?

И так мной эта мысль овладела, что и вернувшись, не стала с ними ни с кем больше общаться. И не жалею. Думаю, что и они не сильно печалились. И не в обиде моей на них тут дело. Просто никто из этих мужчин не был моим, я этого тогда ночью в монастыре очень ясно поняла. И все наши отношения ни к чему путному никогда бы не привели. Может, они и неплохие были люди, но никто из них не был моим человеком.

А потом появился он. Не сразу, прошло полтора года прежде, чем он пришел. Но ведь и расстояние ему пришлось преодолеть немалое. И препятствий на пути было предостаточно. Но все они каким-то непостижимым образом исчезли, и произошло это по святой молитве преподобного Александра Свирского, имевшего снисходительность ко мне грешной. И что не смогли сделать все сеансы дипломированного психолога, смогла совершить молитва преподобного старца.

Ну, а о тех приключениях, которые довелось пережить во время первых трех замужествах, будет следующий рассказ.

Спасение утопающих - дело рук самих утопающих

СПАСЕНИЕ УТОПАЮЩИХ, ДЕЛО РУК САМИХ УТОПАЮЩИХ.

Оказалось, что я здорово ошибалась, когда думала, что при работе в грузинском ресторане меня ждет сытая жизнь. Австрияки с их казенным подходом к делу, надо отдать им должное, как раз заботились о питании своих сотрудников. Все работающие в отеле имели возможность раз в день сытно пообедать, опять же отметив свой пропуск в специальном считывающем устройстве. Сделано это было на тот случай, если кому-нибудь вздумалось пообедать дважды. Учет и порядок, без этого никуда.

Но гораздо чаще мы просто не успевали обедать даже один раз, хотя эти деньги нам, разумеется, никто и не думал возвращать. Не пообедал, твои проблемы, стройней будешь. И все же у австрийцев у сотрудников была своя столовая и свое собственное меню. Понятное дело, что разносолами нас никто не кормил, но питание было качественное, а все продукты свежими.

А вот грузинам ничего подобное даже в голову не приходило. Служебные обеды? А что это такое? Вот еще! Пусть придумают себе что-нибудь сами! Небось, возле продуктов работают. Но на страже продуктов питания стоял старший повар и по совместительству какой-то там родственник директора. Важа почему-то был уверен, что все продукты должны достаться только гостям, очень опасное заблуждение, в котором нам его так и не удалось переубедить.

Но если тут не кормили, то зато тут никто и не контролировал, сколько раз я выйду на улицу, чтобы подышать свежим воздухом. И время прихода тоже никого особенно не волновало. Пришла и славно. Не пришла, неудобно, но тоже ничего критичного, кто-нибудь другой выйдет и поработает. Около одиннадцати в зале появлялся администратор, и если никого из официантов еще не было, он озирался по сторонам и шел доложить директору, что никого нету. Но так как директор чаще всего в это время спал, то никто и не думал волноваться по поводу того, что уже одиннадцать, а ресторан еще даже не открыт. Выговоры, штрафы – все это осталось в далеком прошлом. Теперь я жила в мире безмятежных людей, которых не волновало ничего на свете кроме своего собственного благополучия.

И если я что-то забывала принести или путала подачу блюд или сервировала стол не в той последовательности, то никто и никогда не делал из этого трагедии. Все лишь безразлично пожимали плечами, мол, что тут такого, все мы люди, все мы человеки. Никто из нас не идеален. И даже высчитывать за разбитую посуду из зарплаты тоже никто не высчитывал. У кого-то из администрации один раз возникла такая идея, но все сотрудники так страшно расшумелись, что пришлось пойти на попятную.

Громче всех возмущалась баба Аня – наша мойщица.

- Тогда сделайте мне в мойку замок на двери! – кричала она притихшему администратору. – Не собираюсь я из своего кармана платить за посуду, которую упрут в мое отсутствие!

Но чтобы поставить замок на дверь, надо было сначала поставить эту самую дверь. Денег на это никто тратить не хотел, так что разговор сам собой и затих. Пару раз еще отголоски той бури возникали в виде угроз, пройтись по домам сотрудников и посмотреть, где и у кого, и сколько какой посуды припрятано в кухонных шкафах. Но эта угроза была столь нелепа, что никто ее даже не испугался. Хотя точно знаю, что ресторанные тарелки, судочки, салатницы и даже вилки, ложки с чашками и блюдцами имелись у всех. Полотенца, скатерти и прочий текстиль тоже.

Совсем иначе тут проходили и банкеты. Веселей и душевней. В дорогом отеле праздновала белая кость, сливки общества, а всякая чернь и презренные халдеи их обслуживали. А у грузин в ресторане гуляли одни люди, а обслуживали их другие люди. Вот и вся разница. Но и те, и другие все равно оставались людьми. Просто кому-то повезло разжиться деньжатами, и теперь он гулял, а кому-то это еще только предстояло сделать.

Вообще, банкеты были нашей отдушиной. За них хорошо приплачивали. И если в обычное время в ресторане было тихо и пусто, иной раз за целый день набиралось всего несколько клиентов, то в дни банкета все официанты выходили на работу с сияющими лицами и никто не жаловался на трудную работу.

Про банкеты и саму работу официантки уже все сказала героиня Людмилы Гурченко в «Вокзале на двоих». Она так подробно и детально разложила все по полочкам, что мне даже и прибавить нечего. Разве что «остатки» после банкетов в нашем ресторане собирались в куда большем количестве. Стремясь перещеголять друг друга показной роскошью, клиенты не скупились на богатый стол, который затем по большей части оседал в ресторанных кладовых. Не обходилось и без проделок. Когда я впервые увидела, как мой напарник ловко прячет в карман бутылку водки, стыренную им со стола, я удивилась. Но когда поняла, что остальные тоже успели прихватить то шампанское, то бутылочку сухого вина, а то и коньячок, то отправилась за сочувствием к бабе Ане.

Но та в ответ на мои жалобы лишь удивилась: - Ну, ты даешь! Как же так? По воде ходить да не напиться? - Но ведь чужое, - уныло проскулила я.

- У них вино и водка рекой текут, весь холодильник, мне Нугзар сказывал, ящиками со спиртным забит. Они нашим хозяевам уже по ящику выставили, наверное, думали, что те с нами поделятся. А те шиш, все себе забрали, будто бы и не поняли, что это им на всех подарили. Так надо нам о себе самим позаботиться. Бери, даже не сомневайся, гости бы сами тебя угостили, да отрывать их недосуг. Пусть веселятся и ты возьми, чтобы выпить за их здоровье. Они только рады будут. А в другой раз, если клиенты не проявляли щедрости, у бабы Ани находилась другая отговорка.

- Чего ты стесняешься? Уж и неженка какая! Неужели, нам и не побаловать себя? Были бы приличные люди, сами бы предложили нам по бутылочке или хотя бы одну на всех, чтобы мы тоже выпили за здоровье молодых. Но эти жмоты, похоже. Что же, если сами не понимают, как надо себя вести, так им же хуже. Бери на всех и не стесняйся, праздник же, всем погулять охота! Спиртное лилось рекой и иной раз кое-кто совсем в этой реке тонул и спивался. На моих глазах так погибли трое. Двое мужчин – бармен и старший официант в моей смене. И продавщица в разливухе, которая была открыта с заднего входа и в которой частенько торговали тем, что оставалось на столах после банкета. Но вообще, порядка в ресторане было мало. Иной раз оказывалось, что продуктов или нет совсем или их такой минимум, что половину блюд из меню кухня приготовить просто не в силах. Хорошо было только первый – второй день после банкета, тогда всего было в изобилии, потому что кухня далеко не все выставляла на банкетные столы. И даже при всех этих ухищрениях я не понимала, как грузины умудряются держаться на плаву. Бардак, непрофессионализм и расхлябанность, помноженные на традиционное нежелание напрягаться у грузин, прибавим сюда чисто русскую веру в авось и пронесет, и получался богатый результат. - Как они до сих пор не прогорят!

С такой жалобой я пришла на кухню, когда в третий раз подряд только за одно утро была вынуждена проводить гостей, которым не могли подать ни люляшки, ни запеченной осетрины, ни даже завалящего цыпленка. Кухня могла пожарить шашлык из свинины и картошку фри, но гостям этого почему-то показалось мало и они ушли.

- Ведь так мы всех клиентов растеряем. Кухня меня дружно обсмеяла.

- Дурочка! Да разве им эти клиенты важны. Вот когда банкеты, тогда они хорошо имеют. Да и не для дохода они этот ресторан покупали.

- А для чего?

Но на кухне мне отвечать на этот вопрос не стали. Посмеялись и велели идти к тем, кто поумнее. Объяснения дала бухгалтерша, с которой я в скором времени сдружилась. Галка мне и сказала:

- Да они через этот ресторан просто отмывают деньги! А зарабатывают они на другом!

- На чем?

Но этого Галка мне не захотела сказать, зато пояснила другое:

- У нас все бумаги делятся на две части. В одной бухгалтерии бумаги отражают истинное положение дел, сколько чего куплено и потрачено, ею занимаюсь я. Только эту бухгалтерию ни налоговая, ни кто-то еще никогда не увидит. Она только для дирекции, внутренняя домашняя. А вот другую бухгалтерию для наших грузинов ведет Эльвира.

Эльвиру я знала. Это была холеная дама вся увешанная золотом с высокой прической, очень властная и деспотичная. Была она каким-то там продвинутым экономистом. И грузины ее безмерно уважали. - Эльвира им всем и помогает эти дела прокручивать. Без нее они ноль. Они же все ничего не соображают в этих цифрах. Уж на что у меня простая бухгалтерия, а когда я им на проверку приношу, они и то на нее смотрят, как баран на новые ворота. А уж что там Эльвира крутит, я и сама толком не знаю. Могу только догадываться. Нукри хозяйничает на молочном комбинате, весь неучтенный товар он продает налево, а деньги отмывает через наш ресторан.

- Он его совладелец?

- Все они в доле, - отмахнулась Галка. - Не он один тут хозяин. У Тамаза мебельные цеха, у Нугзара мясокомбинат, а у Резо овощебаза. Все предприятия официально государственные, наши грузины там просто директора. Ну, и воруют, где могут. И левые доходы со своих кормушек от всех изо всех сил прячут. А чтобы потом их не прищучили, откуда деньги, если по документам у вас зарплаты не хватит на одно колесо от вашей «Ауди» они эти деньги через наш ресторан проводят. Типа, тут золотые горы, а они их счастливые обладатели. Да ты что! По документам для налоговой наш ресторан процветает! Я оглядела пустой зал, который еще не видел гостей, хотя была уже вторая половина дня. И почувствовала, что чего-то я в этом мире определенно не понимаю. И что мне нужно было делать со всей этой информацией, свалившейся на меня? Но по крайней мере, теперь мне были отчасти понятны удивленные взгляды, которые кидала в пустой зал девочка аудитор, которую присылали в прошлом месяце с проверкой к нам из налоговой. У нее-то по документам тут деньги греблись лопатой. И наверное, она бы очень хотела понять, что именно могло приносить такой баснословный доход. - Да все они понимают, - вздохнула Галка. – Думаешь, Эльвира одна такая? У нее везде знакомства и связи. Все, кто нужно, ею уже подмазан. И с удовольствием закроет глаза на все, о чем она попросит.

Но то ли времена изменились, то ли что-то еще, но Эльвира потом куда-то исчезла. А грузины наши заскучали. Не стало больше пышных застолий, которые тянулись у них за полночь. Не стало протяжных грузинских песен. Не стало пышных тостов. В ресторане запахло бедой и стали появляться совсем другие люди. Страшные. Бледные. С бегающими безумными глазами и злыми лицами.

На кухне, где все и всегда знали, шептались:

- Воры приехали! Наши их пригласили. Галка незамедлительно ввела меня в курс дела:

- У наших грузин дела совсем плохи. Вот и пригласили этих к себе в качестве новой крыши.

Она нервно курила одну сигарету за другой, вид у нее был хмурый.

- Заметила, что я теперь, когда одна в бухгалтерии, то на замок закрываюсь? - Я думала, ты там деньги считаешь.

- Какие деньги! – отмахнулась Галка. - Я же бухгалтер. Я эти деньги только на бумаге и вижу! Нет, дело в другом. С одним из наших новых хозяев я уже имела неприятность познакомиться. Представляешь, завалился ко мне, цап и на стол завалил. Я даже опомниться не успела, он уже юбку на мне задирает. Пыхтит. Сопит. Я заорала, он мне рот зажимать. Хорошо, что дурак, дверь за собой не запер. Наши прибежали, меня отбили. А ему хоть бы хны. Ни здрасьте, ни извините, как будто так и надо было. Встал, штаны поддернул и ушел. Еще и ругался.

И оглядев меня, она совсем уж хмуро предупредила:

- К тебе тоже придет.

- Зачем?

- За тем самым. Он ко всем нашим бабам лезет. И на кухне уже всех перехватал. Пока что всех успевали отбить. Но ты – дело другое. - Почему другое? – упавшим голосом спросила я, хотя прекрасно понимала, что имеет в виду Галка.

Бухгалтерия работала до шести. Кухня до десяти или до одиннадцати. Потом все сотрудники уходили, а я оставалась в ресторане до полуночи и даже дольше. До последнего гостя. И если раньше никаких неприятностей не случалось, максимум, могла выслушать пару-тройку галантных признаний в любви от подпивших гостей, то теперь ситуация могла измениться в корне. Признаний в любви не будет, а будет кое-что похуже.

- Но ведь не изнасилует же он меня, - с опаской произнесла я. - Не знаю, не знаю, - отозвалась Галка, которая как раз в этот момент озабоченно рассматривала в зеркало неприятные красные ссадины у себя на шее и груди, оставшиеся после свидания с темпераментным кавалером. – Мне кажется, что он иного обращения с женщинами и не понимает. Видишь, что он своими лапищами со мной успел сделать? Я думала, он меня задушит. Мне говорили, что с ним даже проститутки дела иметь не желают. Как слышат его имя, сразу говорят, хоть озолотите, а к этому клиенту мы не поедем.

Конечно, это о многом говорило. Другие слухи о нем тоже не радовали. Был он человек сильный и злой, бывший боксер, забил кого-то до смерти, за что и попал в тюрьму, где ни на минуту не прекращал своих тренировок. Вышел еще сильней, и еще злей. И понеслось. Кого-то еще убил, потом еще и еще. Забрал власть, забрал силу, теперь его слушались, уважали и боялись даже свои. Перечить ему никто не смел, не тот был у человека характер, чтобы стерпеть.

Резо появился тем же вечером. Был он невысок, коренаст, с широкими покатыми плечами и длинными руками. Был он уже в возрасте, те волосы, которые еще сохранились у него на голове, уже начинали седеть. В том, что он меня выделил из остального числа женского персонала ресторана, я сразу поняла. Меня он не пытался лапать, не хватал и никуда не тянул. Хуже. Он со мной разговаривал. Убеждал, что лучшего мужа, чем он, мне просто не найти. Сокровище он, а не муж.

Его даже не смущало, что всего пару месяцев назад у нас в ресторане играли свадьбу его сына. И они с женой тоже присутствовали. Но жена была тихая и явно забитая женщина, которую привезли из деревни, в которой она смиренно жила вдали от властного мужа. Посадили ее за праздничный стол, потому что того требовали традиции, а на следующий день первым же самолетом отправили обратно в деревню. Она явно боялась своего мужа. И сын боялся своего отца. Как я поняла, его вообще боялись все, с кем ему приходилось иметь дела.

В общем, жена его ничуть не смущала. Во-первых, далеко. Во-вторых, все равно ничего не скажет. В-третьих, вряд ли их или наш брак мог быть оформлен официально. Где-то неделю он за мной ухаживал, если можно это так выразиться. А потом решился идти на штурм.

- Родишь мне сына, «Мерседес» тебе подарю, - соблазнял он меня, стремясь поразить невиданной щедростью.

Что характерно, что там полагалось за дочь, он даже не упомянул. Подозреваю, что люлей хороших. А судя по размеру его кулаков, каждый с голову младенца, то поздравления по случаю рождения девочки можно было и не пережить. Да и в «Мерседес» я ни на грош не поверила.

Но на все его посулы я молчала. А что я еще могла ответить, если слова «нет» этот человек не понимал, моментально зверел и превращался в настоящего дьявола? Я лишь прикидывала, есть ли у меня шансы уйти сегодня живой и здоровой до дома. И получалось, что шансов немного. Был уже вечер, когда он появился. Улизнуть я не могла, в зале еще оставались другие клиенты. Потом нужно было сдать деньги. Потом снять кассу. Все это время мой «жених» сидел в зале с друзьями и не отсвечивал особо. И когда я уже думала, что все обошлось, он завалился ко мне в официантскую. И тут я поняла, что срочно нужно что-то придумать, иначе будет все как с Галкой, но только хуже. Спасать меня было некому. В ресторане оставалась я, наш администратор, и бандиты.

Спасение утопающих, дело рук самих утопающих. Эта фраза врезалась в память, потому что мне никогда не был понятен ее смысл. Но тут вдруг меня осенило. Нет, не про утопающего, который каким-то образом должен приложить все силы, чтобы вытащить самого себя за волосы из воды. Я поняла, как мне нужно себя вести, чтобы все закончилось хорошо. По крайней мере, для меня. Другие меня в этот момент как-то мало волновали. На войне как на войне, каждый сам за себя. Не я ее объявила, но мне ее заканчивать. Не я пригласила этих страшных людей в наш веселый и беззаботный ресторан, не я позволила им тут хозяйничать, вот те, кто это сделали, пусть они и отдуваются. Поэтому я как можно искренней и нежней улыбнулась кавалеру и сказала, что смена моя еще не закончена, а как закончится, так я сразу буду вся его. Поеду с ним, хоть на край света. Хоть с «Мерседесом», хоть без него. Без него даже лучше, потому что покажет искренность моих чувств к нему. Мужик оторопел, видимо, никто раньше не говорил ему таких слов. Все только деньги да деньги от него ждали, бедный. И он поплыл. И отступил. И сказал, что придет за мной позднее. Я проводила его с улыбкой, чувствуя себя почти что супругой. И как только за ним закрылась дверь, засуетилась. Опасность миновала, но времени терять было нельзя. Долго такое возвышенное чувство бы не продержалось. Поэтому я быстренько покидала в сумку нехитрое свое барахлишко и шмыгнула к выходу, шепча под нос по очереди все молитвы, которые на тот момент знала. И знаете что? Помогло! Никто меня не увидел, никто не остановил.

Я выскочила из ресторана и оказалась на улице, по которой уже разливался ранний летний рассвет. Это было и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что вроде как вот-вот должно было взойти солнце, а силы зла боятся его света и должны будут спрятаться. А с другой плохо, потому что этим самым силам зла, я теперь была видна, как на ладони.

Вокруг ни души. Сначала я побежала по улице, но потом свернула и начала петлять по дворам, прекрасно понимая, что мой побег обнаружат, и они вот-вот отправятся в погоню за мной. И куда мне было девать? От проезжающих машин я шарахалась, как от зачумленных. В каждой мне чудилась погоня, отряженная за мной пылким кавалером. И вдруг я увидела фургон с надписью «Хлеб». Честное слово, никому я еще не была так рада. От такой машины подвоха мне ждать было нечего. Я замахала руками, машина остановилась, и до дома я доехала в окружении чудесного аромата свежих булок. Почему-то особого страха не было. На работу я не пошла, все равно была не моя смена. А на другой день я узнала, что обнаружив мое исчезновение, Резо избил администратора, который прошляпил мой побег. Но мне было уже все равно. Я почему-то была уверена, что он скоро исчезнет из моей жизни. Так и получилось. Вскоре он перестал появляться у нас в ресторане. А когда и появлялся, то делал вид, будто бы мы с ним совсем не знакомы. И все же мы вздохнули с облегчением, когда узнали, что этому человеку пришлось уехать. Вместе с ним исчезли и его друзья – приятели. А наши грузины снова принялись кумекать, как им устроить свою жизнь.

- Ночной клуб!

- Диско-бар!

- Танцы и музыка!

Идея захватила их полностью. Глядя на них, я в душе просто умилялась. Вроде бы посмотришь, взрослые люди, некоторые даже седые. А как дети малые игрались они с этим своим рестораном. Старая игра с отмыванием денег им приелась, нужно было срочно придумывать себе новую забаву. Видимо, дельце наклевывалось стоящее, потому что тут они прямо расстарались. Даже кое-какие деньги потратили на ремонт в зале и сшили на заказ новую форму для девочек – официанток.

До этого все мы прекрасно обходились простой униформой – черный низ, белый верх, а тут расщедрились, сшили за свой счет в ателье по индивидуальным меркам. И стоило это им недешево. Правда, при увольнении выяснилось, что все-таки не им, а нам, потому что они высчитали стоимость формы из моей же зарплаты. До сих пор эти юбка – шорты валяются у меня в шкафу. Кому бы я их не предлагала, никто не соглашается избавить меня от этой «памяти». А выкинуть самой, рука не поднимается.

И все же вспоминаю наш дружный коллектив с большой нежностью и теплотой. Если бы не переворот в моем сознании, кто знает, может быть, я до сих пор работала бы там или в подобном месте. А о том, что случилось со мной, и почему я ушла из такого веселого местечка, в котором так славно пригрелась, расскажу уже в следующий раз.