В это дождливое утро

Глава 1

Конца этому дождю нет. И края – тоже. Что ж за проклятье такое? Который день без остановки. То припустит, то успокоится, но с неба всё равно что-то, да капает. То потухнет, то погаснет. Ага, вон и она, эта помятая таратайка, краска на белых боках с полосами проступающей ржавчины. Городской транспорт, гордо звучит... лицо города. Да стой же ты! Куда выруливаешь? Бегом, по лужам – за ним! Стой же, говорю! Ага, хрен ночевал. Водила глухой что ли? Да ничего подобного. Слышал стук по жестяному боку, ведь, сволочь – аж рука отсохла. Не мог не услышать. И в зеркальце ж, падлюка, видел. Нет. Двери захлопнул, тронулся. Я же здесь, ты, маймуна веришвило… Ну и чёрт с тобой. На твоей совести, пускай… если, конечно, таковая у тебя есть.

Ладно. Чего уж делать? Вперёд ­– шлёпая по лужам. Не обходя, не перешагивая, напролом. Плевать уже – промокли насквозь кроссовки, будто снял их, да воды в них зачерпнул, а потом обратно на ноги натянул. Зонт не взял. Тут дождевик бы впору – собирался, ведь, в него закутаться. Ну и что, что в нём выглядел бы как настоящий бомж? Всем плевать вокруг, на самом деле. И его забыл тоже. Вниз по лестнице, дожёвывая бутерброд на ходу, сквозь потустороннюю тьму лестничной клетки, рискуя шагнуть мимо ступеньки, да сверзиться вниз. Только, когда по улице бежал – вспомнил и про зонт и про дождевик. Поздно уже возвращаться было. Знал бы что водила автобуса вот так «кинет», обязательно б вернулся.

Проспал, вот и получай. Даже будильник не услышал. Или услышал, но сквозь сон как-то… послал его, будильник этот, да перевернулся на другой бочок. А потом с распахнутыми от ужаса зенками: «Аааа, мамочки!» Чёрт бы вертел этих менеджеров телеэфира. Финал Кубка на глубокую ночь задвинуть! В полвторого только отключился. И чего ради смотреть-то было? Продули, ведь, всухую продули… И за что эти кривоногие лентяи хлеб свой едят, коли по мячу как следует попасть не могут? Лучше б до полуночи убаюкался, влез бы Настёне под бочок, да погрелся бы, вместо того, чтобы глаза таращить на никчёмных этих (а кто-то ещё и в тотализаторе на них свои кровные ставит… дурачьё). Сейчас бы не нёсся сломя голову через весь этот урбанистический апокалипсис.

Ну, что за погода… Лето, доченька. Папа, как же – дети в снежки играют, на санках с горы катаются, снежную бабу, вон, лепят… Вот такое хреновое, доченька, лето. Ждали весны, а оно, до конца мая – тот же февраль. Только-только тулупы с шапками по шкафам на долгое хранение отправили. С начала года солнечных дней – по пальцам пересчитать. Сыро, зябко, серо, сумрачно, мрачно даже. Когда же на этой планете выглянет Солнце?!! И зелень долгожданная, хоть и проклюнулась, наконец, никак не спешит радовать, только мешает, вбирая в себя сырость.

Затор на Менделя. Мёртвый. Поворот на Двадцать Второго Партсъезда – тоже наглухо. С чего бы? А, вот оно что! Ливневая провалилась к хренам. Даже асфальт просел у бордюров. Мужики из «аварийки», под дождём, вытаскивают из будки летучки погнутые рамки оградок. Жёлтая краска отшелушилась уже вся. Синие спецовки с блестящими полосками на спинах и штанинах. Матерят, поди, на чём свет стоит – и дождь этот, и градоначальника заодно. У того-то нормально всё. Раздал разрешений, чтобы гружёные фуры по центральным улицам разъезжали. Какая же ливнёвка выдержит, когда над ней днём и ночью грохочут эти тридцатитонники? Раньше через город их не пускали. А теперь – тьфу!.. Набил карман – отдуваться ж не ему. Всё одно, мужикам этим в грязюке копошиться, с лопатами наперевес. Терпи, стисни зубы – родина тебя не забудет…

Я всем расскажу, до чего довёл планету этот фигляр ПэЖэ!

Ага, застрял и «мой» автобус. Заглох, бедолага. Хорошо, что не успел на него. А то бы два часа в нём же и трясся, преодолевал огрызок карты, который пешком – минут за двадцать. Раскрой очи, узри положительную грань мироздания. Будь оптимистом! Нет, хуже уже не будет… Да, будет, будет! Какой стороной не поверни – всюду жопа. О! Теперь завестись норовит. Коптит, что твой паровоз. Чёрный дым из выхлопной, облаком, как исчадие вонючего Тартара. Вот уже и на своих двоих обогнал его. А, впрочем… Вон, двери открылись. Сжалился, что ли? Иль, наоборот, обрадовал пассажиров, что дальше никто никуда не поедет. Таки нет. Бегом к нему. Через лужу, одним махом, на нижнюю ступеньку, на зависть любому чемпиону мира по прыжкам в длину. Ну-ка, давайте-ка, уважаемые сограждане и согорожане, уплотняйтесь – места в середине ещё вон сколько, нечего тискаться у самых дверей: надо, чтоб они как-то захлопнулись.. Т-а-а-к, схватился за поручень, теперь чутка поднажать. Ну, уж извините, уважаемая – в общественном транспорте все равны, и тяготы с лишениями надлежит выносить всем одинаково, поровну, так сказать. Одна же лодка. Кому не нравится – такси всегда к вашим услугам. Слушай, мужик, ну не надо так ко мне прижиматься – а то подумают все, что ты часом того, этот самый, который… Если не подумают, то я это вслух объявлю, будешь знать. Ага, тронулись, поехали. Сыро, душно от спёртого воздуха, гарью по всему салону, но все согласны, что лучше плохо ехать, чем хорошо идти. Тяжко идёт, ползком почти, двигатель стонет от натуги, но ведь, едем же! Даже свет в уголке окна сквозь сумрак брезжит.

Но, недолго музыка играла. Рыдван то трогается, то замирает, то снова дёргается на полшага вперёд, не дальше. Пердит в пробке, как престарелый мерин, а потом и вовсе глохнет. Опять. Щёлкает стартер. Снова. Никак. Ещё… Ну, давай, родненький. Ну… Нет, на этот раз всё печально, о чём водитель с некоторым запозданием сообщает. На колбасу коня пора, если он туда пригодится… то есть, в металлолом. Умерла, так умерла.

У живого конгломерата из пассажиров, этого коллективного бессознательного, есть своя инерция. Долгую минуту никто не двигается с едва ль не штурмом завоёванных мест. Однако, постепенно доходит, что всё, сдохла лошадь. Хорош был мерин, да выбился из сил. Коллективный организм изрыгает свой авангард через распахнутый проём. Я в том самом авангарде – выскакиваю, как семечко из взбесившегося огурца. Дать слегка в сторону, чтобы не оказаться затоптанным полуразумной массой.

Ладно. Судьба такая.

Перемахнуть через ограду, да снова на тротуар.

Дальше, сто метров напрямую, по лужам под сыплющейся с неба водой. Запрокинешь голову, капли рассыпаются на тебя как метеоры из радианта.

– Смотри, куда прёшь!

– Извините…

– Глаза зашиты, что ль?…

– Да иди ты…

Так, теперь вправо. До разметки перехода ещё топать сколь. Через дорогу напролом, пока транспорт не двигается с места. Так, вот… Твою мать, ты-то откуда взялся? Слепой? И на полной скорости тут несёшься. Едва не переехал. И окатил по пояс. Сволочь. Тачка дорогая – и всё можно, значит? А на людей начхать. Дурак красное любит. Вот тебе – средний палец загранично-буржуйский, коль не нравится кукиш исконно-русский. Всё равно вдогонку не побежишь. Да, заткнись уже…

Фух, перешёл-таки. Выживание в городской черте – тот ещё квест.

Ага, вот и нужный проулок. Траву бы кто скосил, а то тропинки не видать меж ней. Мимо гнилого забора, обойдя кучу сваленного хлама, по грязюке опять… Умудрись ещё не поскользнуться, и прямо в эту жижу... Ну что за убожество? Средневековье какое-то. А на другом конце шкалы – умная среда, дата-центры по сотне гигаватт на каждый, робот-пылесос что-то вынюхивает посреди квартиры, да Алису костерит по матери, а та ему тем же метром – из умной колонки вещает. Будущее наступило – только оно неровным слоем размазано.

Зеркальный фасад «главной» – вон там, за спиной. А здесь – трущобы, узкие собачьи ходы, стены пятиэтажек с ободранной промокшей штукатуркой. Пакет с мусором лишь бы никто из окна прямо сию секунду не выбросил, да на голову... «Where the streets have no name» само звучит в голове, не выкинешь оттуда. Зло как-то звучит… Сколько набежало? Без пятнадцати восемь. И стоило вот, нестись сломя голову сквозь весь этот природный катаклизм? Лучше б из дому не выходил. Ума не хватило начальству позвонить, да соврать что-нибудь. Мокни теперь; потом до конца дня обсыхать будешь – дураку наука.

Передышаться под козырьком крыльца. Хорошо хоть обёртку сигаретной пачки не вскрыл. Не промокла. Зажигалка только отсырела. Ага, запустилась, всё-таки, только мозоль на большом пальце теперь саднить будет. Дым какой-то едкий – не совать бы сигарету в рот, пока дыхание не успокоилось. Ни сладости, ни радости, получается. И намокла, всё-таки…

– Места другого не нашёл, где коптить? Прямо в форточку несёт, паразит ты эдакий!

Какая-то растрёпанная лахудра в засаленном халате, из окна первого этажа. Чего пялишься? Вылупила тут свои глаза толстожопые. Ладно, чёрт с тобой. Да, свою уже форточку закрой, Фрося. Полчаса кудахтать вдогонку теперь будешь? Скучна житуха, поди, а тут, на тебе – событие! Мужик на крыльце закурить вздумал. Ладно, отвали, не буду тебя слушать, хотя мог бы с искренней радостью в душе свидетельствовать твои трепыхания. Ступеньки раздолбанные, бетон выкрошился весь, не зацепиться бы штаниной за арматуру, да не соскользнуть носом вниз…

Неужто, лить тише стал? Правда, толку теперь – весь до нитки. Путь в узком простенке меж двумя хрущобами – одна сплошная лужа. Да, плевать уже, собственно. Шлёп, шлёп, хлюп, бульк. Даже вплавь можно, разницы нет. Пустырь меж кварталом и 2-й Промышленной на возвышении немного, а то разлилось бы болото. Интересно, автобус завёлся, да уже доковылял? Или, я раньше? Вон и забор родной видать. Ворота родные, рыжей грунтовкой крашеные. Бетонный «кирпич» конторы – тоже родной. Всё оно – родное. А как иначе, если на работе вся жизнь и проходит? А дом – что он там? Так, только лишь ночевать туда ходишь. Еле ноги волоча приползти, разогретый ужин в себя затолкать, не вспомнив про вкус, в ванне раскиснуть, да на боковую. А утром – подъём, тревога, сорок пять секунд, кофе одним глотком, бутерброд на ходу, и снова, в это осточертевшее «родное». Так и жизнь вся – только глазом моргнуть успеешь, как год закончился. Моргнёшь ещё раз – следующий прошёл.

Восемь ровно.

Прошмыгнуть во двор через проём меж стеной и приоткрытыми откатными воротами. С заднего входа меньше вероятность, чем с парадного, наткнуться… Вот, сторож в дождевике корячит раму ворот. Здорово, Михалыч. Ну вот, проскользнул незаметно, называется.

– Здравствуйте, Семён Касьяныч…

И чего ему не сидится в кабинете? Сидел бы на втором этаже – сухо, тепло, секретаршу чайку сообразить озадачил, да в телевизор глядел. Нет же, высунулся воздухом подышать. Ходит под зонтиком, да суету средь работяг наводит – не дела ради, а так, для той же суеты… Развлекается.

– Ну-ка, подь сюда, друг ситцевый.

Не получилось мимо проскочить.

Ладно. Всё равно вляпался. Физиономии придать виноватый образ, ссутулиться, дескать, прошу понять и простить. Башку пеплом посыпать не забудь, да лучше вообще, спиной приближаться.

– Во сколько надобно на работу с утра приходить?

– Так это… автобус сломался…

– Я что-ли за тебя должен твоих гоблинов по двору гонять? Это я твою зарплату сейчас за тебя зарабатываю! Так, во сколько?

– Ммм… за четверть часа до начала рабочего дня…

– Когда?!

– За четверть…

– За час, вообще-то! В семь утра ты должен здесь как веник шуршать! И твоим гастарбайтерам положено с тех же семи утра наёбывать! А они вместо этого жопы просиживают на лавке в бытовке, видите ли, у них рабочий день ещё не начался, и они, посмотрите-ка, имеют право!..

Можно подумать, ты им сверхурочные за это платишь. И мне – тоже. А если вспомнить, что с твоих концертов с танцами на столе, простите, планёрок, полдевятого вечера только уходишь, и тоже бесплатных (или, надлежит вдобавок из своего кармана приплачивать за сие зрелище – так, наверно?).

– Ну… вообще-то, они правы…

Аж поперхнулся. И зонтик едва не выронил. Даже глаза выкатываться из орбит начали с явным запозданием. Пока импульс до мозжечка дошёл, продравшись сквозь бетонную плиту когнитивного диссонанса. Сигнал, не иначе, вверх через космический спутник шёл, а потом обратно... Неужто, прямая связь с небесами барахлить начала? А то, что он оттуда, с небес – то видно, как на всех окружающих будто на грязь из-под ногтей смотрит. Хари Кришна. Хари Семён Касьяныч. Это у всех директоров сплошь заковыристые имена с фамилиями, что ль? Или они себе такие псевдонимы берут, будучи в картельном сговоре. Вот, босс соседней конторы, тоже – Марк Иннокентьевич. Ещё через два двора – Вилли Яцекович. Отцы-основатели, блин. Посередине между ними – Павел Александрович. Надо было к нему работать устраиваться: и имя с отчеством не из ряда вон, и мужик, по слухам, вполне адекватный. А то, который год уж у этого мудилы в батраках.

А что? Интересно наблюдать, как августейшая рожа всё сильнее краснеет. Хоть какие-то цветные краски посреди всеохватной серости бытия – ай да, Семён Касьяныч, вот, волшебник настоящий. Если б ещё радугой твоя физиономия цвела, так вообще… впрочем, вот и радуга: от розового к пунцово-красному, и до оттенков фиолетового даже. Да, не нервничай ты так, слюни во все стороны летят. Ещё инфаркт, не дай бог – как мы все потом без тебя, кормилец ты наш?

Что-то зябко стало, как ветерок подул. Вот, не схлопотать бы простуду. Дождь, оказывается, успел утихнуть. Вода, падающая с неба, всяко теплее воздуха была. Только мелкие капли ещё сыплются себе, наверно, не проснувшись. Чего смотришь-то? Закрой уже свой зонтик, а то народ за спиной посмеиваться будет.

– Сегодня работаешь бесплатно! Вот тебе мой штраф!

О! Программа, наконец, тормозить перестала. Перезагрузилась операционка, видать.

На визг, вообще-то, переходить совсем необязательно. Рядом же стою, и на слух пока не жалуюсь.

– С чего бы это?

– Нарушение трудовой дисциплины – знаешь что такое?

– Знаю. Но… наказание рабочим временем, вообще-то запрещено.

– Кем запрещено? Чем запрещено?

-- Трудовым кодексом, вообще-то...

– А засунь-ка ты его себе ...

Вообще-то, толстая книжка...

Снова дыхание перехватило? Не ожидал такой наглости? Ну, я понимаю, конечно.

– Да ты… Да ты… Ах ты, смелости набрался? Сейчас я тебе приготовлю смелости! Как мозги Железному Гомосеку… Дровосеку! Вот, прямо сейчас, организую тебе пиздюлей! Свежих! Из печки только что! Разговоры он разговаривать со мной вздумал…

Ох, чего это я, правда? Совсем почву под ногами чувствовать перестал. Нельзя же так с тем, с чьих рук хлеб ем. С тем, у кого основная статья экономии – это твоя зарплата, твои отпускные и твои условия труда. Негоже так, с кристальной совести человеком, что сколотил стартовый капиталец на воровских схемах и взятках. Ух ты, сколько всего во мне накопилось.

– Как считаю правильным, так и разговариваю.

– Да, я научу тебя маму любить! Я тебя… уволю к хренам собачьим!

Пока помалкиваю.

– Думаешь, не уволю? Незаменимым себя почувствовал? Так, я тебе тайну открою – не бывает незаменимых людей. Вон, за забором, столько таких, как ты – любого выбирай.

Ага, вижу. Весь забор обоссали, соискатели ваши.

Озирается по сторонам. Те, кто в поле зрения, заинтересовались, когда громкость повысилась. Лучше не на людях…

– Ну-ка, пойдём за мной…

Да, нечего меня за рукав хватать, Касьяныч. Знаю дорогу.

А что, тепло-то в конторе. Светло, сухо – по домашнему совсем. Ковровую дорожку на лестнице б не запачкать.

Привет, Леночка. Ногти покрасить успела, пока шеф во дворе свирепствовал?

– Согреть вам чаю, Семён Касьянович?

– Согрей, Леночка.

Еле тон удерживает. Разнервничался, бедненький. Может, подсказать Леночке, пускай сверху корвалольчику в чай накапает?

– Заходи, давай.

Это он уже мне.

Поди, на ходу уже гневную речь в голове подготавливает. Сейчас, варежку раззявит, да выльет полный ушат. Орать будет, как ошпаренный. Думает, что право имеет. Нет уж, на, выкуси. Не имеешь ты никакого права. А если чего, то могу и в морду сунуть, если раздразнишь. Я, всего лишь, наёмный работник. А ты – всего лишь покупаешь мой труд за деньги. И ни хрена я тебе, выходит, не должен.

Пока звенят чашки и блюдца на подносе, шеф возьмёт вежливую паузу.

– Спасибо.

И мне угощение перепадает. Возьму, надкушу вот эту конфету. Гулять, так гулять.

– Спасибо Леночка. Прикройте дверь с той стороны, будьте добры.

Прямо эталон вежливости.

Стоит ли слушать, что будет произнесено дальше? Пожалуй, лишнее – все слова сколько раз услышаны и давно выучены наизусть. Расставляй их в произвольном порядке, да наблюдай, в какую мозаику они складываются. Порой выходят замысловатые эпистолярные узоры. Запить конфетку чаем – вкусная, у начальника губа не дура… Склоняюсь в сторону директорского стола, снимаю со стопки верхний листок бумаги – ручка всегда с собой, вдетая в нагрудный карман – и, без паузы: «прошу… по собственному…» и так далее, в общем. Не промочить бы рукавом – документ как никак. Число, автограф, разумеется, прилагаются.

Немая сцена. Наверно, Касьяныч нимало огорчён таким поворотом. Не самим фактом заявления, а тем, что такая жирная тирада пропала всуе.

– Эт чего такое? – Театрально развалившись в кресле, Касьяныч держит листок в вытянутой руке, будто страдает дальнозоркостью.

– Там всё изложено.

– Угу. – Кивает. – Сколько ты у меня работаешь?

– Шесть лет… в следующем месяце должно быть.

Скомканный лист по баллистической траектории летит в корзину.

– Иди, работай.

Ни хрена ты не угадал. Беру ещё один лист. Переписываю всё – буква в букву.

Та же сцена повторяется, будто заснятая на камеру и воспроизведённая по кругу.

– Обиделся, что ль? – Косится он на меня из-за своих очков.

А ты как думаешь, Касьяныч?

– Так решил – и всё. – (Шестой год, день в день, мне кровушку сворачиваешь. Хватит, пожалуй. Сыт тобой по горло).

Скомканная бумажка трёхочковым броском попадает точно в цель. Меткий, хоть и в очёчках. Эта игра в пинг-понг, чувствую, может продлиться до глубокого вечера. Как-то противоречит это «очереди за забором».

– Послушай, друг любезный. Это, конечно, хорошо, что у тебя характер есть. Но и меня понять надо.

– Вот как?

– Всякое бывает. И радости и скандалы. Как в семье – сечёшь? – Аж расплылся отеческой нежностью. Папа! Наконец, я тебя нашёл. Всю жизнь по свету скитался, ночами спать не мог, всё мечтал встретить, наконец, отца родного. Дай-ка я прильну к твоей жилетке, поплачу. – Вся эта фирма. Мы все запряжены в одну повозку. Вместе тянем, общими усилиями. И мой вклад в это есть. И твой – причём, тоже немалый. Все мы делаем одно дело. Семейное дело. Ведь мы здесь все – одна семья.

Вот, я – башка дурья. И чего ж, откровение такое, в неё не приходило. Очевидно же всё. На поверхности, прямо. А я, слепой какой-то… Раскрыл глаза. Спасибо! В ножки кланяюсь. За ум, за разум, за грамоту. Кирилл с Мефодием не смогли научить, а ты, погляди-ка, смог!

Наверно, в эту самую секунду полагается в обморок упасть. Что там под стулом – коврик мягкий? На голый пол падать не буду – отшибить себе чего можно…

Семья, значит. Только, довольствие в семье распределяется по-разному. Кому – мясо, кому – капусту, кому – голубцы, а кто – и бульончиком обойдётся. В обществе равных есть те, кто равнее остальных.

Не упал. Но слезу рукавом утёр – не сдержал чувств.

Тогда, так…

Можно ещё сдать назад. Причём, Касьяныч именно «за» такой оборот событий. Сколь бы ни говорил, но исчезновение моей фамилии из штатного расписания таки доставит трудностей, пусть в отдалённой перспективе они окажутся исчезающе малы. Но, так или иначе, придётся что-то решать, кем-то затыкать образовавшуюся вдруг дыру в штатном расписании. Решаемо, конечно, и не катастрофа нисколько, однако ж, обычная лень справляться с проблемой пока определяюща. Зачем что-то делать, если можно не делать? Только, что я получу взамен? Повышение зарплаты – да ну, смеётесь что ли? Самое большее, что принесёт мне сей демарш, да реши я после остаться, так это недельку-другую относительного спокойствия. А за ними – снова по накатанной за сколько лет колее: выволочки, штрафы, ни выходных тебе, ни проходных.

Взвешивать какие-то «за» и «против»… Конечно, придётся искать себе работу. Конечно, личный бюджет на какое-то время «просядет». Конечно, надо будет начинать всё с нуля. Альтернативой – продолжить гнить на той же должности без каких-то перспектив к повышению, трудиться, опустив голову в пол…

Да идёт оно всё! Во всяком случае, есть шанс всё изменить.

Переписываю всё заново. И на стол – пред ликом секретарши:

– Будьте добры, поставьте штампик о регистрации заявления, с сегодняшним числом. И копию сделайте, пожалуйста…

Это твоё заднее слово? – Задн́éе не бывает!

«А и хрен с тобой». Сдался Касьяныч… размашистым росчерком по бумаге.

– Свободен!

Действительно, свободен. Аж камень с души.

Да – на эмоциях. И скверная погода, конечно же, повлияла. Тем не менее, подобные решения не следует обдумывать долго. Сделал – и всё тут. Иначе, сомнения примутся давить в противоположную сторону и, в итоге, перевесят.

Счастливо оставаться, Семён Касьяныч. Это не всё, конечно. Ещё отчётность предстоит закрыть, дела передать, с обходным листком побегать. Но, не сегодня. Может быть, завтра. Шеф, вероятно, подумывал влепить мне двухнедельную отработку, но передумал. Во первых весьма велика вероятность, что я вздумаю качать права. Да и толку от такого работника… Кормить его две недели, когда он, в лучшем случае, всеми силами будет только создавать вид какой-то деятельности. А толку – только лишь вред.

Вниз, по лестнице, дверь настежь. За нею – свобода. Теперь уже по-настоящему.

Дождь перестал. Небо – оттенки серого; мазки, клубы, наросты – всё оно на манер компьютерной графики, реалистично, но всё равно фотошоп. Земля – мокрый асфальт, даже там, где никакого асфальта нет. Блики росы, скромная редкая зелень там, где рядком высажены кустики. Давно не стриженые. Совсем скоро Касьяныч вызовет сторожа, да устроит ему головомойку.

А вот, собственно, и сам сторож. Уже без дождевика.

– Тебя чего, Касьяныч уволил, что ль?

У него что, прямое шпионское наблюдение за директорским кабинетом? Я ведь только что оттуда…

– Сам уволился.

– Ааа. Всё-таки, решил, что хватит…

– О тож.

– Ну, удачи тебе.

– Бывай. – Небрежный взмах рукой и за ворота, через границу. Границу, прочерченную между «до» и «после».

Шесть лет, чёрт возьми! Заметный такой ломоть жизни.

Ну, да ладно. Лучше не забивать себе этим голову. По меньшей мере, сегодня – не надо. Лучше с завтрашнего дня начать – свежей будет. И вопросы: «а что потом?», или «куда теперь?» – тоже «на потом»!

Шлёп, шлёп по лужам, уныло опустив голову. Кончилась эпоха… Ну, нет! Выше нос. Перед тобой – необъятное будущее. Бесконечное пространство решений! Хотчешь – сторожем на овощебазу. Хочешь – кассиром в магазин. Хочешь – дворником. Хочешь – подмастерьем у сантехника, хочешь – помощником штукатура, хочешь – подсобником у каменщиков. Да и чего? Все профессии нужны, все профессии важны!

Вон, и небо понемногу проясняется. Проталины (иль проплешины? – нет, лучше, проталины) голубенькие на фоне обрыдлой серости. Может, солнышко изволит выглянуть. Ну, хотя бы на минуточку. Ну, хотя бы на пять. Ну, пожалуйста… Нет, не слышит. Прячется за нагромождением туч. Что ж, будем радоваться тому, что имеем.

Назад – другой дорогой. Не через пустырь. По твёрдому, поблескивающему сыростью асфальту, что тянется по аллее, где насажены без всякого ритма неаккуратные деревца. Вдоль половины промышленного района, что огибает дугой половину города. Тиски, что сжимают на шее рабочего класса несчётные Касьянычи.

Вот и ветерок. Не зябкий уже – похоже, одежда успела немного просохнуть в кабинете начальника… Бывшего начальника, следует уточнить обязательно. Даже приятно так. Прохладно.

По ту сторону проезжей части тянется заводской сквер. Вопиющий контраст аккуратности в сравнении с неухоженностью остальной промзоны. Эй, хрен из рукомойника – несёшься в своём рыдване по лужам на полной скорости! Люди ж ходят, или совсем ослеп? Очевидно, человека радикально меняет руль и кресло. Ладно, успел отскочить, чтоб с ног до головы не окатил. Какой это по счёту за сегодня?

Такие события долженствует отмечать в рюмочной. Но заруливаю в кафешку при кондитерской – взгляду приятней: этакий накрытый косой крышей аккуратный бревенчатый домик, которому по всем законам физики и лирики положено быть весьма уютным изнутри. Да и с утра «начинать», как-то не в моих правилах.

Итак, привалившись к стойке улыбаюсь девчонке, декламируя заказ.

– Карточкой расплачиваться будете? – спрашивает.

– Нет – деньгами.

Но, во внутреннем кармане пусто. Пальцы шарят по скользкой ткани, и нужную бумажку нащупать не получается. Выворачиваю карман. Действительно – пусто. Лезу в другой – точно помню, что прятал наличку… Нет. Ничего.

Не иначе в автобусной давке нашёлся какой-то шакал. Вряд ли можно было что-то заметить в такой толкотне-то. Сумма, вообще-то, слёзы, но всё равно, обидно.

Карточка, тем не менее, на месте. Расплачиваюсь ею.

Кофе. Сдоба.

Приятный желтовато-оранжевый сумрак, подсвеченный фонариком с искусственным пламенем. Тени танцуют по морёному дереву. Оттенки тепла. Всё равно, что морозной ночью укутаться в тёплое одеяло. Но, всё ж, лучше на воздухе. Пусть и сыровато там, но вдохновляюще свежо.

Скамейки вдоль тротуара – все свободные. Хоть в этом какой-то плюс. То, что не совсем просохли – это, собственно, ничего страшного.

Кофе – прелесть. И сдоба – тоже недурна. Учитывая, что завтрак был таким себе, перкусить сейчас очень даже в радость. Конечно, я не какая-то там толстуха, что всякий раз снимает стресс сладостями. Но, разве стоит себе сейчас отказывать?

Телефон мелкой лихорадкой дрожит в кармане. Экран голубеет морским пейзажем. «Настюшенька»

– Толик?

– Привет, милая.

Что-то срочное? Я просил её не звонить без веской причины, когда нахожусь на работе. О моём увольнении она, ведь, ни слуху, ни духу. Неужто, то самое женское чутьё включилось?

– Уже проснулась.

– Давно уж.

– Что-то стряслось?

– Ничего. Просто решила узнать, как твои дела. – Вроде, тревоги в голосе не слышно. Заскучала, не иначе? Порой настроение такое накатит, ни с того ни с сего, так что, нет причин ей напоминать. Можно и простить, особенно, учитывая, что я сейчас не занят нисколько.

– Отлично дела… – Рассказать ей? А, впрочем, чего тянуть? – Вот, с работы только что уволился.

– Как это, уволился?

– Очень просто, – отвечаю весело. – Написал заявление. Завтра пойду за «обходным» и на расчёт.

– А причина в чём? С начальством повздорил?

– Не без того. Но, не то главное. Понял, что всё, хватит терпеть. Пора новое местечко подыскивать. Так сказать, сменить обстановку.

– Думаешь, на новом месте будет по-другому?

– Всюду есть свои заморочки, конечно. Но, на новом месте они будут точно другими.

– Здравое решение – поменять одну лямку на другую. Какая разница, тогда?

– На то и придумали Юрьев День.

– Придумал, куда пойдёшь?

– Нет ещё. Дай хоть воздуха вдохнуть.

– Возвращайся и извинись перед руководителем. Может, обратно возьмёт…

Вот те на. А я на поддержку, честно сказать, рассчитывал.

– Хочешь, чтобы я пирожком сейчас подавился? Кажется, ты меня не поняла немного. Или, не слушаешь, что я тебе говорю.

– Толик, послушай…

– Никуда я не вернусь. Всё! С конторой Касьяныча я завязал. Окончательно и бесповоротно. И вспоминать о нём не хочу даже.

Подозрительно долго длящаяся пауза.

– Я не о том…

– А о чём. Да, не переживай ты так, солнце моё. Найду я себе работу. Может, лучше, чем эта. Вообще, любая из них – лучше…

– Толик, я ухожу.

– Куда собралась?

– Не в смысле «куда»… Я совсем ухожу.

Что-то мозги соображают туго.

– Не понимаю…

– Говорю, ухожу совсем. От тебя.

– Знаешь, у меня тоже весёлое настроение сейчас. Но эту шутку – никак не пойму. Ни под какое настроение.

– Я серьёзно.

Чёрт возьми…

– Послушай, милая, я так и не пойму, что ты хочешь мне сказать?

– Что сказала – то и хочу. По буквам: у-хо-жу от тебя.

– Блин, да что стряслось-то?

– Ничего не стряслось. Я долго думала. Теперь поняла, наконец, что – надо так сделать.

– Но, всё хорошо же было. Если я обидел чем, то извини. Только, не пойму, чем я так умудрился…

– Ничем не обидел. Спасибо тебе за всё, но всему когда-то приходит конец. Отношениям – в том числе. Они себя исчерпали.

Чувствую, как желудок изморозью покрылся.

– Послушай, солнце моё, я не знаю, какая муха тебя укусила. Но, давай, сделаем так… Ты дождёшься – я вернусь домой, и мы обо всём поговорим. Как следует всё с тобой обсудим.

– Не имеет смысла. Я собрала вещи. Ключи от квартиры найдёшь в почтовом ящике.

– Да, в чём дело-то?! Ты встретила кого-то?

– Господи, нет! Я долго думала. И пришла к такому решению уже давно.

– Насть, давай подождём, тогда, день-другой. Ты успокоишься – не знаю, что на тебя нашло, и тогда…

– Никаких «тогда». Это не объяснить словами…

– Но, почему вот так, с бухты-барахты.

– Это взвешенное решение. Я не стану его менять. Прощай…

– Перестань…

Но, на «том конце провода» уже мёртвая тишина. Пытаюсь набрать номер, но потом передумываю. Дошло, наконец. Всё, что положено было, произнесено. Нечего добавить. Поговорили, короче. Всё понял. Вернее, ни черта не понял. Но, какая теперь разница?

Мир вокруг застывает, твердеет, становится вновь холодным и внезапно чужим. Нереально как-то. И небо будто бы цвет поменяло.

Кусок в горло не полезет теперь. Пересохло совсем. Бросаю надкусанную сдобу обратно в пакет, его – в урну. Остаток кофе – одним большим глотком, и бумажный стаканчик – следом в ту же урну.

Поднимаюсь со скамейки и шагаю вдоль сквера. Неважно, собственно, в каком направлении. Куда глаза глядят – того достаточно. У самурая нет цели – есть только путь. Пустую консервную банку бы под ноги – вот бы пнул её от души. Но по асфальту только сбитая непогодой листва – мокрая, к тому же. Не пошуршишь ею, как осенью, а до неё далеко ещё.

Чувствую себя айсбергом, угодившим в тёплое течение. Вот, шестилетний пласт жизни-работы обрушился, вот, три года с Настёной отвалились и канули в пучину.

И всего за тридцать секунд все пять стадий…

Отрицание. Ну, ни фига ж себе, жизнь поиздеваться сегодня решила.

Гнев. Настина ремарка о том, чтобы вернуться, извиниться перед боссом, и снова впрячься в те же поводья, что-то, да значит, помимо эмоций, вызванных неожиданностью моего откровения по той части, что я уволился? Или, её напугала неопределённость нашего финансового состояния? Если дело только в этом, тогда – скатертью дорога. Этим, кстати, объясняется и то, что она не удосужилась мне что-то объяснить. Долго думала она… Ах ты, расчётливая стерва… а такой прикидывалась тихоней. Так, вот с кем мне выпало счастье последние несколько лет делить кров, тепло и хлеб.

Торг. Уже миновал.

Опустошение. Появилось, но медленно отползает.

Принятие... А, и хрен со всем этим! Радуйся малому. Хотя бы тому, что погода налаживается. Растягиваю дурацкую улыбку (ну и пускай она дурацкая – всё равно никто не видит – мало кому интересно бродить здесь сегодня) – и, как ни странно, становится гораздо легче. Наверно, существует какая-то обратная связь с центром радости. Тебе радостно – улыбаешься. Ты улыбаешься – и становится радостно.

Шагается теперь вполне себе бодро. Ноги сами несут. И мир начинает, вроде, играть свежими красками. Даже невольно насвистываю что-то себе под нос.

Суета какая-то. Причём, сильно неподалёку.

Автомобильная сирена, вязнущая в мокрой листве крон, мигалки, что просвечивают меж частокола стволов посадки. Голоса. Слишком много суеты вдруг. И откуда столько людей сразу объявилось – только что, ведь, ни души… Стряслось что-то, не иначе. И голос из громкоговорителя: «Просьба соблюдать порядок и сохранять спокойствие. За помощью обращаться…». Что там, по ту сторону аллеи? Авария, иль кого-то инфаркт треснул? Вряд ли авария. Да, слышно было, как покрышки юзом по асфальту, но глухим «дуф» не подытожилось. Не видать отсюда. Стоит ли подходить? Ну, как же… интересно, ведь. Человек с десяток уже собралось. Смотрят в небо. Какая-то тётка, при этом, безостановочно крестится и беззвучно шлёпает губами – разумеется, «господи, спаси и сохрани». Большинство, по классике, повынимали телефончики и снимают на камеры что-то интересное где-то вверху. Электрик в проводах, что ль, запутался? В общем, я – туда же, раз из-за деревьев не разглядеть объект столь живого внимания.

Осторожность не помешает, так что, выглядываю из-за ближайшего ствола. Потом уже выхожу на проезжую часть, где собрались зеваки. И смотрю вверх…

Да ну…

Не попенять на недосып никак – уже бодренький, сколько времени прошло уже. И в рюмочную не заходил тоже. Тереть глаза – а толку от этого? Да и со зрением всё в порядке до сего момента всегда было. Разве что головой тронулся. Так, не я один, получается. Маловероятно оно, помешательство это.

Огромные они такие. По форме как «дыни», какими в регби играют. Низко, уже вон, облака вокруг себя разгоняют. Плавно опускаются, неспешно так, по строгой вертикали, как стержни ядерного реактора в активную зону. Каждый с полкилометра высотой, не меньше, будет – размер и пропорции относительно низкой облачности легко определить. Вон как, целые махры тумана по ним стелятся, да расступаются потом. Чёрные, блестят гладким углём. И геометрический узор по изгибам, прорисованный синим электрическим свечением. Бесшумно так снижаются, будто вокруг глицерин, а не сырой утренний воздух. На чём держатся глыбы-то такие? А говорят, что антигравитация – штука невозможная. Или, на чём другом они «на плаву» держатся-то? Никакой разницы, конечно – висят, не падают, и всё тут.

Нет, ничего такого на Земле не бывает. Значит, откуда-то «оттуда». Из космоса, не иначе. Глазам не верится. Но, похоже, по-настоящему всё. Не сон. Вот, шлёпнул обеими пятернями себя для верности – больно, теперь вот щёки мелко щиплет.

Неужто, инопланетяне? Космические корабли? А что же это? Какие есть ещё правдоподобные версии, позвольте спросить? Вот уж, понимаю эту тётку. Не захочешь – вспомнишь боженьку, да креститься начнёшь.

Ага, кажется, остановились. Точно! Зависли неподвижно, сотни метров до земли не доставая. Много их – выстроились стройным порядком. Всё небо заполонили там, где это небо доступно увидать. Даже, сумрачней вокруг стало.

Ждут чего-то? Или, это мы дождались? Первый Контакт, и всё такое… Не взрывов, ни лазерных лучей, ни зелёных человечков, толпами десантирующихся из этих вот «летающих тарелок». Но, тревожно как-то, всё равно.

На часах только чуть за десять утра перевалило, а сколько напастей уже. Проспал, промок, автобус заглох, снова промок, мелочь из кармана стырили, с работы попёрли (сколь ты себя не тешь, будто сам – а попёрли ведь), Настя собрала вещи и ушла. И вот эти теперь… Общевселенский заговор настоящий – против меня одного.

Чего вас сюда нелёгкая принесла-то? Чего вы тут забыли? Жила планета себе спокойно (или, не совсем спокойно, но – без вас), и я вместе с нею. Чего надобно? Вас-то только не хватало.

Да, пусть смотрят. Ну и что, что скажут, дескать дурак какой-то, шлёпает по лужам, голову задрал к небу, орёт во всю глотку, да кулаком пришельцам грозит. Да, утро у меня сегодня такое. Нервы после такой череды событий у кого угодно сдадут. Да и, разве не имею я на то права? Стресс у меня сегодня изрядный – понимать надо.

И, ведь, день только-только начаться успел…