Уроки русского

Закладка:

Елена Девос

Уроки русского

© Девос Е., текст, 2016

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2016

Где сидит фазан

Аа Бб Вв Гг Дд Ее Ёё Жж Зз Ии Йй Кк Лл Мм Нн Оо Пп Рр Сс Тт Уу Фф Хх Цц Чч Шш Щщ Ъъ Ыы Ьь Ээ Юю Яя

Русский алфавит, 33 буквы, произошел от кириллицы, заимствованной у болгар. Кириллица была в ходу в Киевской Руси после ее крещения (988 год): громоздкая, длинная, как чулок, азбука, набитая греческими литерами. Букв было 42, так что радуйтесь, уважаемый ученик, что мы не в Киевской Руси.

Позже добавились 4 новые буквы, а 14 старых были в разное время исключены за ненадобностью, потому что соответствующие звуки, как пишет энциклопедия, исчезли.

Я думаю, что звуки все-таки не исчезали, но кому-то показалось, что в партитуре слишком много нот. Петр Первый, например, отменил кси, омегу и ижицу, но ижица не сдавалась, вылезала снова и снова, пока, совсем исчезнув из письма, не въехала в язык на кривой козе: вдруг оказалось, что ей очень удобно обозначать человеческий рот (Гоголь сравнивал с нею рот Ивана Ивановича, и это только один из).

Далее. Тридцать две или тридцать три? Тридцать три, конечно, хорошая цифра, но раньше (до 1942 года) меня бы поправили: 32, потому что Ё за букву не считалась. После 1942 года меня, наверное, посадили бы: Ё стало обязательным к употреблению в печати с 1942 по 1953 год. Вы знаете, кто умер в 1953-м?

Он не знает. Он пришел не для того, чтобы слушать историю букв: ему нужно получить свой урок русского, желательно раз в неделю, желательно без домашних заданий, чтобы «немножко читать» и «как-нибудь говорить». Желательно понимая, что сказал.

Но меня уже не остановишь.

– Смотрите, какая экономия средств! К примеру, звук [ч]. Немцы передают его четырьмя буквами – tsch, англичане двумя – ch, у французов отсутствует. Хотя нет, английские слова вы же произносите на английский манер. Например, скотч.

– А вы сами «ч» не путаете с четверкой, когда пишете? – робко сомневается ученик.

Молодец! Путаем. Конечно же путаем. Много чего мы путаем, когда пользуемся языком.

Давайте действительно ближе к практике – выучим цвета.

Каждый Охотник Желает Знать Где Сидит Фазан.

Да, видите, голубой и синий, причем синий особым словом, отдельным. «Где» – это голубой, го-лу-бой, что, никак не запоминается? Ну, ничего, придумаем что-нибудь, придумаем… Вот смотрите, glace – лед, прозрачный, светлый, голубой. Вот зеркало, прозрачное, светлое, голубое. Запомните первую букву, посмотрите на цвет, видите небо, ну?.. Словарь Ожегова (1981 года издания), который был у нас дома в маленьком книжном шкафу, называл слово «Боже» междометием.

А рядом «Сидит Фазан» – синий-синий, больше, чем море, синий, больше, чем синька, синий. Море будет по-английскиси-и-и-инее.ОК?

– Я попробую. I’ll try again. Je vais essayer. – Он смотрит на меня очень преданно, он хочет выучить, он хочет быть способным, он хочет взять и поехать уже куда-нибудь на этом чудовищном языке.

А я не даю, стерегу чудо-юдо, натягиваю узду, отсчитываю полчаса, перемена, и еще полчаса. Перемена.

Русский из-за плохих самоучителей, жестоких, тупых или просто неопытных преподавателей, отсутствия нужного количества интересных учебников, двуязычных книг с комментариями на каждой странице, школ и культурных центров за пределами России, а также отсутствия банальных человеческих причин и перспектив для его изучения несправедливо считается одним из самых трудных языков в мире.

Я никогда не стала бы давать уроки русского языка, если бы не Фаня Паскаль.

Фаня Паскаль жила в Кембридже в 30-х годах ХХ века и давала частные уроки русского языка всем желающим. Группа учеников Фани, если собрать их всех вместе, наверное, могла б удивить любого пестротой своих политических взглядов, неровностью в возрасте и в образовании и несхожестью причин, по которым все эти люди учили русский. И наверное, поэтому никакой группы-то и не было. Ученики приходили поодиночке, каждый на свой урок и на чашку чая.

Как-то раз к Фане пришел сам Людвиг Витгенштейн, выдающийся философ-аналитик ХХ века. Пришел и сказал, что хочет прочитать Достоевского в оригинале (возможно, он хотел почитать в оригинале и Толстого, ведь до Кембриджа Витгенштейн, будучи на фронте, носил в своем военном мешке Библию в пересказе великого русского писателя, но об этом Фаня умалчивает).

С Фаней Витгенштейн научился читать и писать по-русски, расставил ударения на каждой странице «Преступления и наказания» Достоевского, запланировал и обдумал поездку в Советскую Россию. Приходя на урок, Витгенштейн задавал массу возможных и невозможных вопросов, пил чай с пирогом, до которого был большой охотник, и рассказывал о своей жизни. Фане Паскаль тоже было что рассказать, и, похоже, Витгенштейн слушал ее истории с удовольствием. В конце концов именно Фаня Паскаль наряду с известнейшими людьми Кембриджа стала адресатом удивительных исповедей Витгенштейна. Но поскольку это все-таки не Фаня Паскаль, а Витгенштейн создал «Логико-филосовский трактат», загадочней которого в ХХ веке так ничего и не придумали, то Фаня рассказала про встречи с ним в своих мемуарах, а не наоборот.

Когда я прочитала обо всем этом, то подумала: «Как, должно быть, интересно давать уроки такому человеку, как Витгенштейн. Можно даже гордиться тем, что ты когда-то давал уроки русского языка. Никогда не знаешь наперед. Если повезет, то однажды к тебе на урок придет Людвиг Витгенштейн собственной персоной», – подумала я.

И дала объявление, что преподаю русский.

«Как бы» и «на самом деле»

Вернее, не совсем так.

Светлым июньским вечером я притащилась в маленький индийский ресторанчик недалеко от Place Mongue на проводы одной англичанки которая, как это ни странно, уезжала из Парижа в Лондон – до этого я видела только людей, которые приезжали в Париж и никогда не хотели из него уехать.

Компания шумная, веселая, все – девицы, беззаботные птицы, карьеристки, спортсменки, студентки международные, нынче здесь, завтра там. И как-то очутилась между ними одна залетная курица, безнадежная мать семейства, – это, значит, я.

Говорили на смеси французского с английским, преимущественно о работе.

– Англофонам вообще с работой можно не напрягаться, – сказала Вероника, после того как основательно пожаловалась на биржу труда во Франции. – Они могут творить, как Хемингуэй, по утрам, потом идти смотреть скачки, а вечером, на худой конец, давать уроки английского. Вот вас, Андреа, – ткнула она пальцем в твидовое плечо соседки, голубоокой кудрявой мисс, – в любой языковой школе примут. Кругом нужен родной английский язык. Откройте «FUSAC».

«FUSAC» для них служил чем-то вроде московской «Из рук в руки», его иностранцы в Париже открывали, чтобы найти квартиру, купить подержанную стиральную машинку и, разумеется, если искали работу.

Андреа, студентка непонятно чего, родом из Канады, вздохнула и покачала головой:

– Нет, все не так просто. Нам, чтобы работать во Франции, рабочая виза нужна. Разве работодатель станет заморачиваться и делать тебе визу? А людей с правильными документами не так уж и много. Это, например, Света! У нее семейная виза.

– И что? – спросила я.

– То, что ты как угодно можешь работать, у тебя право работы абсолютное.

– Да, и почему ты не хочешь русский преподавать? – спросила вдруг наивная Вероника и примостилась рядом со мной на вышитом индийском канапе.

– Ты что, я же никогда не преподавала языки, – ответила я. – Мне только учить их нравится. Разве я смогу научить кого-нибудь языку?

– Что ты так волнуешься, – вздохнула она. – Посмотри на преподавателей вокруг себя. Посмотри на учителей в школах. Разве все из них могут вообще научить чему-нибудь?

Вероника закончила французскую школу, где девять лет добросовестно зубрила английский язык. Говорить на нем она так и не научилась. Ее «проф» общался с детьми в классе на французском, если только можно назвать общением длинную вереницу своих воспоминаний о том, как он был в детстве в Англии и пил там горячую кока-колу. Он отказывался переводить слова, которые были ученикам непонятны, ругал любознательных, которые задавали вопросы не по теме, и произносил fly как flee.

– Ты не сможешь преподавать хуже, чем они, – проникновенно сказала Вероника.

– Да… – медленно ответила я. – Мне кажется, ты права. Но вот смогу ли я лучше?

…Однажды жаркой московской осенью, только-только сдав минимум в аспирантуру, я спустилась в подвал университетской библиотеки, чтобы пообщаться там с каталожными ящиками, которые разваливались у меня в руках.

Через три часа я вернулась обратно на свет божий. Жара стояла неимоверная, даже мраморный Ломоносов, казалось, потел на своем красном пьедестале, плечо мне давила сумка с книгами, которые я должна была и не хотела читать.

Умирая от жажды, скуки и лицемерия, желая как можно скорее выпасть из системы, я бежала прочь из университета и вскоре оказалась на дороге в книжный магазин «Пироги».

Закладка:

Умирая от жажды, скуки и лицемерия, желая как можно скорее выпасть из системы, я бежала прочь из университета и вскоре оказалась на дороге в книжный магазин «Пироги».

Наверное, владельцы «Пирогов» не думали превращать их в книжный магазин, но они поняли, что если вы какое-то время сидите в кафе без дурацкой музыки и прочих шумовых эффектов, то, скорее всего, вам очень захочется почитать книгу. Поэтому в «Пирогах» появились книжные шкафы, и место стало книжной лавкой, где можно сесть на диван и выпить кофе, или кафе, где можно почитать и купить книги, – это уж как вам понравится.

В «Пирогах» был один недостаток: дешевые и вкусные обеды и, следовательно, всегда большая очередь. Я решила немного подождать, пока полуденная толпа рассосется сама собой и останутся только такие, как я, кофеманы около полки «Философия и культурология». Там-то я и взяла машинально какую-то зеленую книжку. Через полчаса бармен спросил меня, что я буду пить, и я ответила, что кофе, потому что мне уже было все равно, я читала книгу, и всё. В конце концов я купила этот «Словарь культуры ХХ века» и пошла домой, читая и спотыкаясь по дороге.

Так я узнала, что есть такой автор, Вадим Руднев, прочитала про Фаню Паскаль, про то, что значит «как бы» и «на самом деле», и много других занимательных историй. Остальные книги Руднева я покупала, даже не листая, – имя на обложке было залогом свидания верного. Сам Руднев стал бы, возможно, блестящим учителем, да только вот не преподавал он русский язык иностранцам. Но именно он открыл мне глаза на одну вещь, вероятно, главную в педагогике: от скучного до интересного – один шаг.

– Смогу ли? – вздохнула я.

– Ну, вот видишь! – ответила Вероника и, откинувшись на спинку стула, ободряюще улыбнулась мне. – Дай теперь объявление, и за дело!..

– А где же его дать, объявление-то?

– Да хоть на столбе! – ни секунды не задумываясь, выпалила Вероника. – Или в Интернете. Что, в конце концов, одно и то же.

Легкость ее отношения к данному вопросу поразила меня.

Вернувшись домой и покончив с ужином, купанием детей и вечерними сказками, посудой и глажкой, я нырнула в Интернет.

К моему удивлению, я нашла не один, а массу сайтов на русском, французском и английском языках, где можно было «бесплатно и в считаные минуты» проинформировать человечество о своем желании преподавать что бы то ни было, в том числе и русский. И еще я увидела объявления других учителей русского языка.

Учителя (точнее, учительницы – мужчин среди них не оказалось) были прекрасны, как должен быть прекрасен человек, по Чехову. Тексты их объявлений и названия дипломов поражали своей красотой, и сами они иногда напоминали фотомоделей агентства «Элит». Ко всему этому добавлялись вереницы отзывов счастливых учеников.

Мне стало страшно.

Но что делать, надо было ковать, пока горячо. Я написала объявление, точнее, пропыхтела над пятью строчками до двух ночи. Оставив наконец в покое куцый дифирамб, достала со шкафа пыльные фотоальбомы, чтобы выбрать самый лучший снимок… Полтретьего захлопнула альбом, так ничего и не найдя, поплакала и уснула на диване в гостиной.

К пятнице я скроила-таки саморекламу и с легким замиранием сердца отправила ее на те сайты, которые предлагали бесплатное размещение. Фотографию я решила не добавлять.

– Мадам? Здравствуйте, мадам, – сказал осторожный баритон. – Вы учитель русского?

– Я, – сказала я, села за письменный стол и на всякий случай пододвинула только что купленный учебник профессора Буланже к себе.

– Говорит директор лингвистической школы «Путь к учебе» Исаак Гааж. Видел ваше объявление. Скажите, вы работаете с дебютантами?

– Да, в основном с ними и работаю, – охотно согласилась я.

– Это хорошо. Мне нужен, – строго сказал Гааж, – очень профессиональный учитель на две недели, заниматься по шесть часов в день с дебютантом. У вас есть такой опыт?

– Есть, – бесстрашно выдохнула я.

– Отлично! – подобрел он. – Будущий ученик – очень большой начальник, он никогда не учил русского. – И добавил доверительно: – Абсолютный дебютант, но очень хороший человек. В общем, приходите к нам, побеседуем. Сегодня в пять вас устроит?

– Я сейчас посмотрю расписание на сегодня, – ответила я и уставилась в свой пустой еженедельник. – О, вот как раз есть свободное окошко в пять.

– Очень рад, – сказал Гааж. – До встречи. Не забудьте дипломы и резюме.

Взятие Бастилии

Было бы нечестно сказать, что мой путь к учебе начался только с объявления в Интернете. Пора открыть тайну, что, кроме Фани Паскаль, я обязана этим еще одной женщине.

Дело в том, что, когда я рассыпала перед Исааком Гаажем свои резюме и рекомендации, с детьми дома осталась Груша.

История Аграфены Ивановны Лысенко, которую вся семья, вслед за Сережей, стала звать Грушей, была историей прекрасной и самой необыкновенной.

Груша жила в северном пригороде Парижа одиноко, хотя приехала во Францию из-за мужа. На мой вопрос: «Где сейчас муж?» – она коротко ответила, что вот уже год как разведена, а на вопрос: «Как муж попал во Францию?» – ответ был еще короче: «Он политический».

– Что «политический»? – не поняла я.

– Ну, беженец политический. Выехал из страны, преследуемый коррупцией, – вздохнула Груша. – Так в досье было написано. А я за ним поехала.

– Как жена декабриста! – восхитилась я.

Груша подозрительно посмотрела на меня своими влажными карими глазами в обрамлении густых (щедро, но аккуратно накрашенных) ресниц.

– Ну, в смысле, ты разделяла его взгляды?

– Да какие взгляды! – вдруг возмутилась Груша. – Какие взгляды могут быть, если голова не на месте у человека. Дома я из-за него бизнесом не смогла заниматься – все растрачивал. Магазинчик у меня был, – вздохнула она и покрутила пуговку на рукаве, – игрушечка. Продуктовый, напротив вокзала. Я работала, а он ходил и хвастался всем. Идиот! Дохвастался до того, что рэкетиры приперлись к нам домой – долю выбивать. Магазин мы тогда закрыли, а он и рванул сюда… Потом стал звать меня в гости, мол, посмотришь, как тут и что. Я согласилась и поехала – ну, по турпутевке, конечно. А он меня цап – и не отпустил никуда. Документы мои выкинул – уедешь, пожалуй…

– Как выкинул? – не поверила я своим ушам.

– Как-как, изорвал – и в мусорное ведро, естественно… И говорит: жена да убоится мужа. Должна ты быть здесь и сдаваться вместе со мной… Будем политическое убежище просить от русской мафии…

Груша умолкла, захваченная воспоминанием.

– А потом? – осторожно тронула я ее за локоть.

– А потом он мне так надоел, – вдруг сморщила нос Груша, – что мы развелись во французской мэрии при первой же возможности.

– Понятно… – только и смогла произнести я.

Поворот в Грушиной судьбе сложно было принять вот так, сразу. Мне не то что во французской мэрии – в родном московском загсе, где все происходило на родном русском языке, было очень и очень сложно развестись и оформить все бумаги и подписи.

– Да, такова се ля ви, – решительно сказала Груша. – Но это уже все день вчерашний, а сегодня для нас главное – работа и учеба. Правда, Сереженька?

…И осторожно, точно промокашку, она приложила свой платочек к молочным усам Сережи, который внимательно слушал нас, царапая своим слабеньким ногтем наклейку на затуманенном стакане.

И капризный Сережа не только покорно дал вытереть себе рот, но еще и кивнул и сказал спасибо.

И Груша сказала, что может посвятить нам весь свой рабочий день.

И я сказала Гаажу, что принимаю его предложение и выхожу на работу в понедельник.

Как объяснить абсолютному дебютанту, что среди тридцати трех букв русской кириллицы есть две-три идентичные латинским и есть другие, которые поначалу он будет путать с латинскими? А если еще есть такие, которые ни на что не похожи?

Как научить его произносить звук, который мы издаем, глядя на «щ»? А на «ы»?

Как сделать так, чтобы он перестал картавить?

Как объяснить ему, где начинается выдох нашей «х»?

Впервые фонетика родного языка вызвала у меня чувство, близкое к знаменитому упоению на краю у бездны мрачной. Я поняла, что должна объяс нить человеку что-то вроде того, как надо дышать, хотя сама я умела говорить по-русски, но, стыдно признаться, впервые поняла, что делаю это, практически не думая. Впрочем, меня успокоило то, что алфавиту и произношению в учебнике госпожи Буланже отводилась только одна страница – первая. И, поскольку этот учебник мне очень нравился, я перестала думать о подводных фонетических камнях своего родного языка, набрала крупно, как для дошкольников, русский алфавит с красными согласными и голубыми гласными, распечатала все это в десяти экземплярах и успокоилась.

Я решила, что с фонетикой мы как-нибудь быстро справимся и как-нибудь двинемся дальше – в грамматику.

Закладка:

Мадам Буланже была организатором множества конференций, преподавала в Политехнической школе и еще в каких – то серьезных вузах, и, самое главное, когда я открыла учебник, мне все там было ясно.

Мадам Буланже писала:

«Selon les langues, la fonction d’un mot dans une phrase peut etre exprimee de differentes facons: soit par sa place dans une phrase soit par une preposition, soit par l’un et l’autre. Elle peut egalement etre indiquee par le changement du mot lui – meme. La fonction d’un mot, dans la phrase russe, est exprimee par sa desinence. Les variations que peut subir un mot selon ses differentes fonctions, sont appelees les cas»[1].

Большой начальник сказал:

– Я не понимаю.

Он сидел на стуле несколько криво, положив ногу на ногу, и постукивал моей ручкой, зажав ее в большой волосатой руке, по учебнику мадам Буланже.

– Что значит «разные функции»? – спросил он.

– Вы сейчас увидите, – сказала я. – Сейчас мы с вами будем изучать самый простой падеж, предложный. Во-первых, он называется так потому, что существительное в нем всегда сопровождает предлог.

– Существительное? – спросил он. – Это как?

– Слово, которое отвечает на вопроскто?иличто?

– А слово «кушать», например? – серьезно спросил он.

– Слово «кушать» – это глагол, – ответила я. – Описывает действие. Отвечает на вопросчто делать?У него нет падежей.

– Оно не изменяется? – радостно спросил начальник.

– Изменяется, только по-другому, и это называется «спряжение».

– Зачем придумывать кучу всего: «падежи», «спряжения»?.. – обиженно сказал он. – Сказали бы «изменения», и все тут. И, кстати, автор учебника не говорит «существительное». Она говорит «слово». Вы уверены, что это только для существительных?

Мсье Жан-Ив Кортес, вероятно, был ценный кадр и большой подарок для далекого посольства в одной из стран СНГ, куда он ехал работать. Но бесплатная языковая инициация, заботливо предусмотренная для него французским МИДом, для меня обернулась своего рода взятием Бастилии, причем в моем случае Бастилия оборонялась в течение двух недель.

Я вынуждена была забыть все свои объяснения, составленные на основе трех отличных учебников и красиво распечатанные на листочках формата А5.

Я должна была скрепя сердце упрощать и калечить изящный текст мадам Буланже, а иной раз и вообще не открывать учебник, чтобы объяснить азы фонетики человеку, который упорно стремился высмеять систему, которую изучал.

Он хотел произнести «р» и не мог, и ругал за это меня.

Он откровенно издевался над моими попытками научить его произносить «ы». Он, буквально раз плюнув, доказал мне, что разницы между произношением «ле» и «лэ» нет.

В общем, первую пару уроков мы провели, грубо нарушив все педагогические и фонетические правила. Он говорил, перемалывая «ы» в «и», убедил меня, что нужно говорить не «хорошо», а «карашо» («Я слышу, вы говорите „к“, не отпирайтесь!») и картавил, точно Денисов в «Вой не и мире».

– Доб’гый день! Ви профессор? – любезно интересовался он. – Ви катити кушат? У вас красивии глаза. – Он настоял, чтобы я ему записала эту фразу на отдельную липкую бумажку. – Хочу быть готовым, – предупредительно поднял палец Жан-Ив, – хочу быть готовым к встрече с русской красотой.

«Здрасьте! Как дела?» стало последней каплей нашей фонетической разминки.

– З’гасте, как дела, – весело повторил Жан-Ив и добавил на чистом французском, потягиваясь на стуле: – Да вообще-то ниче сложного, скоро буду говорить свободно.

Впрочем, у Жан-Ива было одно несомненное достоинство: он никогда не боялся задать вопрос по теме (и без темы), и благодаря его изнурительному любопытству я смогла увидеть то, что непонятно другим застенчивым и старательным ученикам, из которых, напротив, и клещами вопроса не вытянешь.

«Ладно, – злорадно подумала я, – зачем тебе русский, в конце концов? Дотянем как-нибудь до следующей недели, а там ты окунешься в общение с франкоговорящим бомондом, который давно уже сложился вокруг твоего посольства, и будешь говорить только по-французски… И все „катити кушать“ увянут сами собой».

И все же совесть победила.

«Так просто нельзя преподавать», – сказала я себе, зачекиниваясь на одном маленьком, но очень симпатичном форуме лингвистов и переводчиков.

И написала там:

«HELP!!! Кто-нибудь, научите человека говорить букву „ы“!!! А также „р“, „х“, „щ“, и твердую „л“, если можно…»

Ответ пришел через три часа. Многоязычное чудовище, которое его написало, в Сети носило кличку Хундт и обычно издевалось над всеми новичками форума, которые пытались скрыть, что не знают значения слова «флексия». Но на этот раз мне повезло, и ничем другим, как припадком неожиданного филантропства, я не могу объяснить стройное, изящное, украшенное образным юмором и полезными примерами письмо Хундта, в котором он объяснял, как же именно нужно растягивать рот, чтобы произнести самую трудную русскую гласную закрытого вида центрального ряда, которая на самом деле, дружелюбно пояснил Хундт, дифтонгоид.

Я скопировала ответ и обкорнала все излишние кружева. Из прочитанного следовало, что русская фонема [ы] произносится по-разному в разных позициях – ударная, предударная, безударная и безударная в конце слова. И самая сложная позиция, на которой все спотыкаются, это первая – ударная. Что, конечно, несправедливо, ведь именно чистый, ударный [ы] все слышат и произносят, когда учат алфавит!..

Ну, решила я, если уж [ы], грубо говоря, представляет нечто среднее между «и» и «у», то надо попросить ученика слепить вместе два этих звука.

И я заставила Жан-Ива произнести сначала «и», а потом «у».

– А теперь улыбайтесь, – попросила я. – И, улыбаясь, попробуйте произнести «у».

Жан-Ив улыбнулся, а потом быстро сложил губы трубочкой и сказал «у».

– Не-ет, губы убрать, – пригрозила ему пальцем я. – «Ы» – неогубленный звук, в его произношении губы не участвуют. Не переставая улыбаться, скажите «у».

Он посмотрел на меня серьезно и тупо.

– Подумайте о корове, – в отчаянии сказала я, – о корове, которая улыбается.

И это его пробило. Он сказал:

– Гы гы гы, гы гы гы, гы гы гы, ы-ы-ы…

То есть разродился великолепной «ы», первой в своей жизни.

Заметив, что это привело меня в состояние эйфории, Жан-Ив предложил отметить нашу победу обедом, то есть отправиться в ресторан «Фрегат», который был в двух шагах от школы.

Через час (или слегка поболе) Исаак Гааж из окна своего роскошного кабинета увидел, как мы возвращаемся в класс. Жан-Ив закурил папиросу на крыльце, и Гааж тоже вышел на порог, под предлогом покормить канарейку. А сам галантно поклонился Жан-Иву и спросил:

– Мсье нравится интенсивный курс русского языка?

– Да! – по-русски ответил Жан-Ив и театрально взмахнул рукой, так что канарейка, испуганно чирикнув, забилась в уголок своей зеленой клетки. – Безумно интенсивный. Но мне нравится все интенсивное. Особенно русское. Вы знаете, русские коровы, они говорят «мы-ы-ы-ы-ы».

Грушины заботы

Груша позвонила и сказала, что опаздывает. Она всегда предупреждает, даже если задерживается на пять минут. Волноваться о том, чтобы прийти вовремя, – Грушин утренний глоток адреналина, который придает ее щекам привлекательный персиковый оттенок. Но и в таком состоянии ей все-таки очень нужен голос доброго начальника, то есть в данном случае мой голос, чтобы он ворковал, утешал и успокаивал.

Требуемое она всегда получала в нужных количествах – все равно по утрам я никуда не спешила или старалась не спешить, чтобы самой накормить Сережу завтраком.

– Ты уж извини, пожалуйста, опаздываю!!! Наверное, минут на пятнадцать будет… Прямо не знаю, как быть, Свет… Неожиданность вышла. Ладно, приду, расскажу все как есть, – подробнее, чем обычно, информировала меня Груша о своем прибытии.

И действительно, неожиданность вышла или, точнее сказать, вошла вместе с Грушей в нашу квадратную прихожую, поскрипывая ярко-розовыми резиновыми сапогами.

– Здрасьте, – сказала Груша и подтолкнула перед собой тоненькую белокурую семилетку, которая, повторив «здрасьте», улыбнулась, и я увидела ее крупные блестящие зубы.

– Знакомьтесь, – положила ей руку на плечо Груша. – Это Ида.

Ида, а иначе говоря, Зинаида Петровна Зимина (так записала в книгу регистраций второго отделения местной районной больницы дежурная медсестра), была найдена на улице, как и подсказывает ее фамилия, зимой, а именно в знаменитые крещенские морозы, с отмороженными руками и ушами, в джинсовой куртке на рыбьем меху и желтой замызганной шапочке. Кто и где были ее родители, девочка двух лет от роду сказать не могла, и коллектив регистратуры, поспорив немного, сочинил ей ФИО, потому что забирать ребенка, который медленно, но верно поправлялся, никто не спешил, а звать-то его как-то надо было.

В это время добрые люди сообщили Груше, что видели недавно, в крещенский вечерок, как прекрасная Лариса, «шатаясь и матерясь», уточнили добрые люди, вела «своего» ребенка неизвестно куда и ребенок этот, зареванный и до странности легко одетый, был невероятно похож на Зимину Зинаиду Петровну. Лариса после этого из города исчезла – как провалилась. «Туда ей и дорога», – сказала Груша.

Закладка:

Груша знала Ларису лучше многих, так как в свое время взяла ее продавать конфеты в свой магазинчик. Там Лариса работала, но с прохладцей. Оживлялась она, впрочем, когда к прилавку подходили клиенты мужского пола, а также, например, Грушин муж Лысенко или грузчики и завхоз. Лариса с удовольствием участвовала в послеобеденном распитии горячительных напитков на заднем дворе, где она и получила, довольно справедливо, ласковое прозвище Мэрилин Монро, но, увы, искусство кино привлекало ее гораздо меньше, чем колбаса и напитки. После таких полдников Лариса с трудом находила в себе силы вернуться на рабочее место, а потом и вовсе прийти на работу. Так, после множества китайских предупреждений со стороны Груши Лариса была наконец уволена и спустя какое-то время в результате пикников на траве с самыми красивыми грузчиками и дальнобойщиками района привезена на «скорой» в родильное отделение районной больницы, откуда через неделю вышла с маленьким, опоясанным пестрой лентой кулем, внутри которого спал ребенок женского пола. Как жил этот ребенок потом, Груша не знает, но необходимо допустить, что он все-таки чудом жил. Когда Груша пришла забирать детские вещи на бывшую квартиру Ларисы, ничегошеньки там детского не было, кроме драного клетчатого платья, валенок и пары стареньких серых колготок.

Несмотря на уже упомянутых красивых грузчиков, добрые люди пустили слушок, что к этому ребенку все-таки может иметь отношение тогда еще Грушин муж Лысенко. Груша пыталась вывести его на чистую воду, но Лысенко не сознавался. Он только неожиданно заявил, вопреки своему вредному характеру и обычной скупости, что готов взять сиротку к себе и что он, Лысенко, возражать не будет, если Груша решится стать Зинаиде родной матерью.

Тогда Груша пошла в больницу и сказала медсестрам, что мать ребенка, Лариса, пропала в очередном загуле, а Зинаиде Петровне принесла вишневый компот. Это было шестое исчезновение Ларисы из города, но, в отличие от прошлых, время шло, а Лариса не возвращалась. Узнав, что Зинаиду Петровну Зимину через три дня отправляют в детдом, Груша подала заявление об опеке, забрала ее из больницы, стала кормить, лечить, купать и одевать, петь ей колыбельные песни, а потом учить буквам, гулять с ней, читать ей книжки, водить в садик – словом, воспитывать.

Зинаида Петровна приехала с Грушей в Париж, где на семейном совете решено было представлять ее французам как Иду Лысенко. После Грушиного развода состоялось еще несколько таких советов, и Зинаида Петровна, чтобы скорее получить гражданство и надежную крышу над головой, стала жить с папой, который к тому времени уже очень удачно женился на коренной парижанке, эмансипированной сорокалетней девице Кристель. У девицы Кристель все было прекрасно – и дом, и душа, и тело. Она поработала один год в возрасте восемнадцати лет секретарем и больше не работала, сидела на пособии и не делала практически ничего. Может быть, поэтому она и была подвержена сезонной депрессии четыре раза в год.

Ида появлялась у Груши только по выходным и на каникулах, но в один прекрасный осенний день Лысенко собрался в Россию – ему позарез не хватало для своей борьбы с русской мафией каких-то документов. Собирая чемодан, Лысенко имел неосторожность поделиться с женой угрюмыми сомнениями, что эти документы он вряд ли получит, а если не получит, то вряд ли его снова впустят во Францию. Депрессия Кристель в связи с такой новостью сразу же обострилась. Ида, как обычно, мешала депрессии, о чем Кристель так и сказала Лысенко. И, как обычно, тот набрал номер Грушиного мобильника.

Решено было, что Ида поживет у Груши месячишко-другой, пока папа не приедет обратно.

Таким образом, Ида стала часто гостить у нас. И распечатывать раскраски по русскому, оставлять на столе букварь и алфавитные кубики я стала уже для двоих детей – для Сережи и для Иды.

Жесткое comme il faut

– Груша, ну посмотри, все вокруг женятся! – сказала я Груше, которая в очередной раз жаловалась на неустроенность и тоску.

Это становилось у нас своего рода лирическим настроением в пятницу утром. Настроение, подобно грозовым тучам, темнело и тяжелело у Груши после обеда, чтобы разразиться громом и молнией ближе к восьми (к этому времени она уже покидала наше гнездо, ехала домой, по пути встречала подружку, они ужинали вместе, делились новостями, и заканчивалось все это, как влажно вздыхала Груша, неизменным «уж наревелись…»).

– Ты создана для семейной жизни, Груша, – пояснила я.

– Я – да, – уверенно ответила она. – А больше, похоже, никто для нее не создан. Говорила мне мама, – дрогнуло ее лебединое контральто, – Грушенька, сердечко мое… Да красивым-то, им тяжелее всех…

Эту ноту надо было обрывать вовремя, что я и сделала.

– Вот что, Аграфена, – бодро предложила я, – давай-ка мы посмотрим с тобой, какова вероятность найти твое счастье через Интернет. Умные и симпатичные мужчины сегодня умеют пользоваться компьютером, но иногда стесняются знакомиться… То есть, если выбрать какой-нибудь хороший сайт знакомств…

– Есть один только хороший, – мгновенно отреагировала Груша. – Надежный! Катька через него познакомилась со своим и в Лилль уехала… Живет теперь как в раю! Эх, ладно… Давай посмотрим. Только чур ты будешь на кнопки нажимать. Печатай…

– Чего печатать? – спросила я, включая компьютер.

– «Комильфо», – спокойно сказала Груша и, опершись рукою на стол, приготовилась руководить моей работой.

Груша запомнила название почти правильно, сайт действительно пользовался большой популярностью среди французов всех мастей и областей, в том числе и наиболее притягательной для Груши области – парижской. Но тут же между мной, редактором Грушиного счастья, и самой Грушей возникли некоторые технические разногласия.

– Так, сейчас мы оформим твой профиль, – объяснила ей я, настроившись на час работы с многоуровневой анкетой «Комильфо».

– Зачем в профиль? – сказала она. – Я лучше в анфас.

– Ты лучше анфас, – согласилась я, – но это информационный профиль, Груша, понимаешь, это анкета, то есть просто вопрос-ответ.

– Ладно, – вздохнула Груша. – Вопрос-ответ, это мне подойдет. Я вообще-то боюсь вывешивать фотографии в Интернете.

– Почему?! – изумилась я.

– Ну ты даешь! – отпрянула Груша от компьютера, чтобы как следует, то есть презрительно, окинуть меня взглядом. – А еще живешь в эпоху 3 Дэ!.. Газеты надо читать! Каждый раз, когда отправляешь фото в Глобальную мировую сеть, – понизила голос она, – есть опасность, что человек возьмет твое фото, и…

– Какой человек?

– Не перебивай, – строго сказала Груша, – …и голову твою, голову скопирует и приставит знаешь к каким фотографиям? Жесткое порно! Вот. И потом пустит по миру. Так, что все увидят тебя в чем мать родила и неизвестно с кем. И будет еще, упаси бог, шантажировать…

– В смысле?

– Ну, говорить, что мужу покажет.

– Так ты же разведенная.

– Эх, я пытаюсь ее научить жизни, а она не понимает. Ты-то замужем пока еще, мать моя.

– Ну, ладно, ладно. Не бойся. Давай сюда свой портрет, будем сканировать.

– Ни за что!

– Груша, шансы увлечь богатого и скромного человека твоей мечты неимоверно – пишет твой сайт – увеличиваются, если ты прикрепляешь фотографию к своей анкете, – невозмутимо процитировала я обращение модератора.

– Нет уж, чего это – он будет меня видеть, а я его нет! – перевела она критику на другие рельсы.

– Почему нет? – терпеливо возразила я. – Еще как увидишь. Вот смотри, вот у нас тут разные Сélibataires et Cadres Sup!

– Это что за Кадры Суп? – презрительно спросила она.

– Это значит супер, Груша. Смотри, все равны, как на подбор, и написано: «Войдите в мир женихов высшей пробы!»

– Чё – то одни очкарики, – скептически отозвалась Груша, но с любопытством следила за тем, как разворачивается веер фотографий на экране.

– Аграфена, ты хочешь войти в мир женихов, – грозно спросила я, – высшей пробы?

– Ладно, – подумав, вздохнула Груша, – так и быть, открой мой ящик на Яндексе… Есть там у меня пара фоточек… Вон, видишь, вот эта, где я в красном платье с кружевами, и рядом башня Эйфелева… Бери наклеивай. Пусть падают!

И они упали, друзья мои, они упали! Посыпались, как спелые персики, к загорелым Грушиным ногам.

И вот тут начались другого рода трудности – не технические, а психологические.

Десять витязей прекрасных, которые упоминали приличные вузы и многолетнее образование, были Груше безразличны. Она, во-первых, всегда искала глазами фотографию.

Презирая текст как таковой, Груша смотрела в глаза испытуемому – если глаза были так себе («Не лежит душа», – решительно качала головой Груша), фотография отбрасывалась, открывался другой мейл, и еще, и еще, и я просила: «Грушечка, ответь хоть слово, ну видно же, человек хороший, пишет грамотно…» И тут щебечущая Груша замолкала, грустнела, с опаской уставившись в клавиатуру, выстукивала: «Салют, Жерар», затем цепенела и словно бы окукливалась.

Закладка:

Презирая текст как таковой, Груша смотрела в глаза испытуемому – если глаза были так себе («Не лежит душа», – решительно качала головой Груша), фотография отбрасывалась, открывался другой мейл, и еще, и еще, и я просила: «Грушечка, ответь хоть слово, ну видно же, человек хороший, пишет грамотно…» И тут щебечущая Груша замолкала, грустнела, с опаской уставившись в клавиатуру, выстукивала: «Салют, Жерар», затем цепенела и словно бы окукливалась.

Выяснилось, что она абсолютно не умеет писать письма.

Я пожалела Жерара и закончила требуемый ответ, после чего вошла во вкус и написала еще пару писем и организовала Груше первое свидание. Волновалась я в тот день больше, чем сама Аграфена, надушенная моими духами и в кружевной шали на плечах. Наступил вечер, я ждала ее звонка, смотрела на часы, предвкушала романтику. Ан нет!

Груша, вернувшись домой одна, мрачно сообщила мне по телефону: «Он все хотел о каком-то дизайне говорить, я в этом ничё не понимаю… Говорю: „Кескесе?“ А он мне: „Ах, ах, вы же писали…“ Ты чё писала?!. Да и вообще какой-то… Шибзик. Блондин соломенный, и ботинки на босу ногу!»

Да, куда больший интерес Груша проявляла к брюнетам в носках, особенно если это был подлакированный, как бы чуть смазанный ваксой подвид, который Груша классифицировала в своей тайной романтической таблице как «итальянец обыкновенный».

– Вот эта мордашечка мне нравится! – с восторгом указала она своим пухлым наманикюренным пальчиком на страницу некоего великовозрастного юноши по имени Раян.

И я стала переводить то, что Раян писал о себе.

– Работает в строительстве, – мрачно сказала я.

– Хорошо, строительству никогда кризис не грозит! – обрадовалась Груша. – Чего еще?

– Любит Париж и поездки на велосипеде.

– Ну, я тоже люблю Париж. Какие у него намерения?

– Да откуда он знает, он же тебя еще не видел! – засмеялась я.

– Ладно, давай встретимся, попробуем… – вздохнула Груша. – Только я женщина порядочная! Надо бы как-нибудь намекнуть ему об этом… Он по-русски-то никак?

– Никак.

– Ну, что делать… Не помешает, – подкрутила Груша завитки надо лбом и улыбнулась зеркалу, – языковая практика.

Свидание было назначено через неделю.

Груша вернулась в отличном настроении, откатавшись с Раяном на велосипеде по всему Версалю. Последовали еще две или три встречи, а вот четвертая не удалась: я приняла расстроенную Грушу поздно вечером дома и оставила ночевать, благо муж был в командировке. Она, спрятав у меня на плече лицо, все в слезах, как писал поэт, и в губной помаде, выплакала-таки горькую правду. Итальянец оказался палестинцем, с женой и тремя детьми в Рамалле. Намерения у него насчет Груши были самые чистые: он ей предложил для экономии снять жилье на двоих, любить друг друга, пока у него не закончится французский контракт, и питаться дома, поскольку обожает русскую кухню.

– Говорила мне мама… – всхлипнула Груша.

Нечаянные радости

Тем временем моего полку прибыло.

Жан-Ив, к большому счастью для меня, уехал покорять новые горные и дипломатические вершины, а я получила несколько электронных писем и пять новых, очарованных русским языком странников договорились заниматься – кто час, кто два, кто полтора часа в неделю.

Я стала выезжать в Париж чаще, готовить обед и уроки накануне вечером, чтобы утром можно было только закинуть сумку на плечо, поцеловать Сережу, дать распоряжения Груше о том, что сегодня будут есть дети, и запрыгнуть в поезд, что уходил от нашей станции в сторону Сен-Мишель, к подножию Нотр-Дам на берегах зеленой Сены.

Все мои ученики были людьми своеобразными, и каждый из них учил язык по своей особой и личной причине. Лишь один из них занялся русским поневоле – на заре туманной юности. В школе надо было сделать выбор, какой второй иностранный учить: русский или немецкий. И я с изумлением узнала, что он, так сказать, выбрал «ненемецкий». Я даже не могла поверить, что такое возможно.

Я-то лично очень хотела выучить немецкий, но всякий раз, как только я за него бралась, я почему-то оказывалась беременна. А потом, с грудными детьми, было очень несподручно продолжать занятия чем-либо еще, кроме их пестования. Они не спали по ночам, предпочитали бутылочку грудному вскармливанию, писались, болели, не хотели есть то, что полезно, и хотели то, что вредно, они проливали яблочный сок и горькие слезы на мои тетради – в общем, немецкий продвигался до того плохо, что я только и запомнила стих Гёте, тот самый, который принес такую славу нашему Лермонтову.

Über allen GipfelnIst Ruh.In allen WipfelnSpürest duKeinen Hauch;Die Vöglein schweigen im Walde!Warte nur, baldeRuhest du auch.[2]

– Ужасный язык! – холодно прокомментировал Дидье мой прелестный стишок, и открыл учебник русского на заданной странице.

Он очень старался, освежал знания десятилетней давности крайне добросовестно, он знал, что русский будет не только интересен, но и нужен, если уж ты решил продавать французское мыло в Коломне со своим партнером Константином.

Тем не менее каждый раз его глаза, как самый точный будильник, начинали краснеть и слезиться к концу нашего урока – они не были приспособлены для чтения учебников. Тогда Дидье сморкался, чихал и начинал пытать меня маркетинговыми исследованиями, которые он на коленке сам сочинял для инвесторов, дабы получить деньги под свой замечательный мыльный проект.

– Как вы думаете, Светлана, вот, скажем, в Коломне людям есть чем помыться?

Я, как могла спокойно, отвечала, что не только есть, но и даже можно выбрать чем и как.

– Ну, а качество, качество мыла? Оно там, конечно, уступает марсельскому мылу, сваренному по старинным французским рецептам?

– Старинные французские рецепты, конечно, хороши, спору нет, – отвечала я. – Но вы не забывайте, что мировые гиганты уже не только везут свое мыло в Россию, но и понастроили там мыловаренные заводы, скажем, в Московской области… И вы будете, пусть даже и по старинным французским рецептам, соревноваться именно с ними – в первую очередь в цене, но, вполне возможно, и в качестве.

– Ну, ладно, – вздохнул Дидье. – Лучше объясните мне разницу между «ш» и «щ». Ведь это же одно и то же!

– Это вы сейчас слышите одно и то же, ухо не привыкло еще, не разогрелось, вот как мускулы, когда вы тренируетесь… – вдохновенно сказала я, посматривая на его большой блестящий тренажер, весь в гантелях и штангах, за которым Дидье себе ежедневно что-то там подкачивал и укреплял. – Растягиваются, правильно? И здесь то же самое. Ухо не готово еще, не растянулось, понимаете, на то, чтобы слышать разницу между этими двумя согласными звуками…

– Ну-ну, – проговорил он.

– Так вот, звук «ш» – вы хорошо знаете, это твердый согласный звук, ничего сложного для вас в нем нет, он есть в вашем арсенале. Зато там нет «щ». Что особенного в «щ»? То, что это звук невероятно мягкий, язык ставится ближе к верхним передним зубам… Да, вот так. И все, что вы произносите, будет после «щ» смягчаться, все гласные. Вы говорите «щя», «щю», хотя на бумаге должно быть написано «ща» и «щу», понимаете?

Я написала: «щу».

Он внимательно, чуть склонив голову набок, посмотрел на эту зяку – так довольная курица разглядывает в мягкой огородной земле червячка.

– «Щ» будет превращать твердую большую откры тую гласную букву в мягкий звук, – увлеклась я, – что было [у], как в «choux», станет [ю], как в «tu». На самом деле, мы произносим «щю», только не обращаем на это внимания. А! Да. И сочетание «сч» в большинстве случаев даст вам опять-таки «щ».

– Но это же нелогично! – возмутился он.

– Если логичнее, надо было выбирать немецкий, – тоном, не терпящим возражений, сказала я. – Ну-ка, повторите, ща-а-а-астье.

– Ща-а-а… – покорно прилепил он язык к нёбу.

Франсуа сразу мне признался, что его таланты находятся в области, далекой от лингвистики и точных наук.

– Вы со мной построже, – улыбнулся он, – со мной только строгие справлялись. Я в школе был такой, знаете… хулиган.

У меня нет оснований ему не верить, но я как-то плохо представляю себе моего голубоглазого смуглого ученика в безупречно белой поварской куртке (все это делает его похожим на сиамского кота, если только сиамский кот может аккуратно взбивать серебряным веничком ванильный сабайон, рассказывая желающим свою биографию) в роли хулигана, завсегдатая злачных мест, с вульгарной сигаретой за ухом и шипастым браслетом на правой руке.

Тем не менее, факты – вещь упрямая. В своем родном городе Марселе Франсуа и восьми классов не окончил, после смерти матери рос сиротой «при троюродном дяде», гонял на чужих мопедах. «Гонял» начало уже переходить в «угонял», когда хулиган вдруг бросил все в Марселе (несчастная любовь, коротко объяснил Франсуа) и подался в Париж, где пошел работать официантом – а кем же еще?.. – в знаменитую парижскую брассери «Две мартышки».

Закладка:

Дальше – история сказочная. Поздно вечером заглянул на кухню, стало интересно, попросил разрешения посмотреть, увлекся, помогал повару, окончил курсы, поехал в Лондон, работал там во французском ресторане, но уже со звездой Мишлена. Участвовал в конкурсах, награжден, отмечен… Вернулся в Париж только для того, чтобы махнуть в Сенегал, поработал во дворце у принца, вернулся, какое-то время был счастлив, но около Эйфелевой башни опять заскучал… И вот теперь впереди – Москва. Едет по приглашению модного устричного бара, будет там шеф-поваром.

– И лучше бы мне все-таки уже уметь читать вывески «получение багажа» и «касса не работает», когда я приземлюсь в Шереметьеве, – прищурился Франсуа на горячий сабайон.

Я была с ним совершенно согласна.

И мы начали учиться читать.

…И только тогда я поняла, как же ему было тяжело в школе.

Все, что не обладало формой, вкусом и запахом, было для Франсуа абстрактно, то есть знаковая часть реальности его не интересовала вообще.

Мысль о том, что нам надо будет как-то одолеть правила произношения ударных и безударных слогов, приводила меня в ужас.

Он, насупившись, выводил в тоненькой тетради чужеземные буквы, но прошла неделя, за ней вторая, а из тридцати трех твердо усвоены были только три:а, е и о.

И что обидно, он действительно был не в состоянии запомнить.

Эта чудовищная способность отличников – внушить себе, что то, что неинтересно, на самом деле интересно, – у него отсутствовала начисто.

– Франсуа, – вкрадчиво говорила я. – Вы должны посмотреть на алфавит вечером, перед сном – недолго. Вам нужно только пять минут. Пять минут каждый вечер. И я не прошу – все. Я прошу семь букв. Семь. Вот эти: Ё, Ж, З, И, Й, К и Л… Хорошо?

– Хорошо! – смотрел он мне в глаза, а через два дня мы встречались, и было ясно, что этот алфавит он… ни вечером, ни утром… Не хотелось! Не успел. Устал. Передумал. Забыл. И много чего еще.

Тогда я сделала так.

– Франсуа, – мрачно сказала я. – Я вам позвоню вечером в девять, и вы откроете учебник. А когда буду проходить мимо вашего ресторана, то я вас вызову, и вы мне прочитаете буквы, которые выучили за день.

Франсуа колдовал над своими кастрюльками в пяти минутах ходьбы от бульвара Сан-Мишель – завернуть к нему на пару минут по дороге к метро мне не составляло никакого труда.

И я действительно зашла разочек, и там, под многозначительные улыбки официантов и любопытные взгляды поварят, главный повар достал из кармана бумажку, сложенную вчетверо, и я увидела, что он подготовился, не забыл. Заработало!

Как только он понял разницу между «ю» и «у», «е» и «о», «я» и «а», ему стало легче, а как только ему стало легче, он – о чудо! – заинтересовался. Пять минут практики постепенно стали для него забавой, чем-то вроде чтения газеты… Впрочем, мы сразу перешли на чтение рецептов – и вот тогда все пошло, как сказал довольный Франсуа, как по маслу.

«Как по маслу», кстати, повар Франсуа запомнил моментально и на радостях угостил меня замечательной «курой по-сенегальски», рецепт которой я и приведу здесь целиком – в память о том невероятном дне, когда мы поменялись местами и я, покорный ученик, записала слова под его диктовку.

Во-первых, надо купить курицу. Если хотите, купите целую, а если хотите, купите именно то, что вам будет нужно – а нужны вам будут ноги и крылья. Да, для этого блюда, уж вы мне поверьте, никакие грудки не заменят то, что я вам сейчас советую. Значит, берем ноги и крылья. Сами посчитайте, на сколько человек вы готовите. Ну, на семью, скажем, типичную, то есть вашу, из четырех человек, это будет четыре-пять кусочков. Кто любит ноги, а кто крылья – уж это вы лучше знаете.

Теперь курицу надо подготовить к прекрасному, то есть замариновать. Для этого вы режете довольно крупными дольками 2–3 зеленых лимона и пару луковиц. Кладете куски курицы в миску побольше, лучше стеклянную, выжимаете на них из долек лимонный сок, перемешиваете с этими дольками и луком. Так ее надо оставить на ночь, в холодильнике. На следующий день взять большую чугунную кастрюлю и добавить туда – что? Правильно, масло. Лучше из виноградных косточек… Но и любое растительное для жарки тоже сойдет. Нагреть его, чтобы шкварчало. Достать курицу, но маринад не выливать, он будет нужен. Обжарить кусочки, выложить их пока, скоро пригодятся.

Теперь вылить в кастрюлю лимонный маринад. Нагреть осторожно… И вот тут, когда уже начнет закипать, добавить ложку острой горчицы и плеснуть немного белого вина… Нет, ну а как без него? Я же все-таки француз. Перестаньте смеяться. Так, дальше записываем. Все перемешать, в этот соус положить нашу курицу и снова перемешать. Закрыть крышкой и томить до готовности. Сколько ей еще томиться? Ну, полчаса, максимум сорок минут. Потом выложить на большое блюдо с рассыпчатым рисом. Отдельно сенегальцы еще подают к столу острый перец чили, режут колечками. Но и без чили будет вкусно, уж поверьте.

Рецепт я потом из блокнота выдрала и убрала в поваренную книгу, где лежит все, что мне может пригодиться на кухне (дальше аккуратным людям лучше не читать):

рисунки детей на листах формата А4, которые они малевали, примостившись на кухне, пока я готовила,

чеки и музейные билеты,

банковские счета,

семейные открытки,

карточки особо милых ресторанов и кафе,

стихотворение на обертке от шоколада,

строгое задание для дочери по русскому,

ласковая инструкция, как кормить соседского кота,

руководство по эксплуатации телевизора,

и т. д.

и т. п.

Ну, и в качестве десятой главы «Евгения Онегина» – сами кулинарные рецепты, конечно.

И вот начнешь, бывало, готовить какой-нибудь «киш провансаль» или кекс «зебра»… Откроешь книгу – а Франсуа вдруг возьмет и скажет довольно: «Как по маслу!», и выпорхнет на пол пожелтевший листок, птица счастья, курица ясса.

Жак был последним, кто набрал мой номер телефона в той великолепной пятерке, и я нехотя согласилась встретиться в субботу утром… Удивительно неудобное для меня время, но что делать, на первый раз прощается.

Жил он в спокойном, цветущем пригороде, что прятался за вавилонскими башнями бизнес-центров и корпорационных дворцов La Defense, в одной из однокомнатных квартирок с мансардой на третьем этаже, недалеко от сквера с одиноким каштаном и детской площадкой, напоминающей недостроенный космический корабль из конструктора «Лего».

Лестница в его доме встретила меня мрачно. Я упорно пыталась найти выключатель на стене, но моя способность что-либо найти привела к тому, что взобралась я на искомый третий этаж в полной темноте. А там дверь распахнулась самым театральным образом, и на пороге, в прямоугольнике долгожданного света, возник мой будущий ученик.

Жилье казалось воздушным от светлого, высокого и оттого похожего на купол потолка. Добавьте сюда отсутствие картин на стенах и армейский набор мебели, из которого Жак взял табуретку, а мне гостеприимно подвинул кресло и зеленый чай, который продает только один чайный магазин,Mariage Freres, а еще черный шоколад и серебряные щипчики для сахара. И я поняла, что уже за этот чай прощу ему и субботу, и десять утра.

С дымящейся чашкой в руке я снисходительно открыла свой учебник и только приготовилась объяснить задание… как вдруг услышала, как он сказал на бархатистом русском, вполне уверенно:

– Знаете, сегодня выходной… Зачем учебник? И вы, и я устали после рабочей недели. Давайте лучше читать классиков.

В зеркале напротив изумленная бледная женщина в моем красном пиджаке осторожно поставила чашку обратно на стол, открыла рот и взглянула на Жака.

Вот так, думаю, и смотрела Алиса на Белого Кролика. Именно так.

Мой, правда, никуда не опаздывал, сидел на табуретке, нога на ногу, подбрасывал в воздух пакетик с тростниковым сахаром и улыбался.

Я судорожно закрыла учебник и сказала:

– Давайте.

– Да. Читать. Классиков. – Встав с табурета и привычно толкнув его ногой ближе к столику с компьютером, он с удовольствием отхлебнул свой чай и повторил: – Классиков. Мне очень нравится, – тут он направился к своей маленькой, но очень симпатичной библиотечке, – Толстой, «Война и мир». Оказывается, так много французского в оригинальном тексте! Но где французского нет, иногда трудно понять… Поможете мне?

– Конечно, – одними губами сказала я, боясь даже моргнуть, чтобы чудесный Жак не исчез, не растворился в воздухе, как фата-моргана.

После инквизиции с Жан-Ивом, после идиотских вопросов Дидье и Ванечкиных истерик, после спрягательной дыбы «я ем, ты ешь, он ест» с обаятельным, но совершенно лишенным памяти Франсуа Жак – посланец небес – принес мне в клюве добрую весть.

Она была такова: изучение языка в совершенстве возможно.

Закладка:

Она была такова: изучение языка в совершенстве возможно.

Ученик, который хочет что-то понять, способен это что-то понять, как бы ни был сложен вопрос, который его интересует.

Чем сложнее материал, тем интереснее его объяс нять – если соблюдается условие, приведенное выше.

Чем сильнее ученик, тем меньше устает учитель.

– Андре? – сказала неграциозная, неловкая княжна с такой невыразимой прелестью печали и самозабвения, что отец не выдержал ее взгляда…

Жак помолчал, положил закладку на прочитанную страницу и поднял на меня глаза.

Кажется, прошло два часа. В распахнутом окне видно было, как тень от большого каштана переместилась направо и дворник закончил собирать яркой зеленой метлой всю жухлую листву в большую кучу. То и дело раздавалось тугое, спелое «плип-плоп» жестких каштановых сердечек, падающих на тротуар. И только в этом и был пульс нашего бесконечного урока.

«Господи, за что мне это?» – подумала я и сказала:

– Она восхитительна.

Он кивнул. И повторил, точно расставил бережно шесть хрустальных бокалов:

– Не-гра-ци-оз-на-я.

– Именно! – восхищенно подхватила я и, окончательно перейдя на русский язык, взяла у него томик Толстого. – Ведь что происходит на самом деле? То, что княжна оказывается все-таки и грациозной, и ловкой, не говоря уже о прелести печали и самозабвения… А почему? А потому что, хотя вы и вуалируете приставкой два замечательных по своей силе прилагательных, глаз видит сквозь эту самую вуаль грацию и очарование, которых вроде бы сказано, что нет. Но они есть, есть, и фокусник кланяется восхищенному цирку, и в пустом серебряном ящике возникают дивные принцессы, которых там быть не должно.

– Я не успеваю понять все, что вы говорите, – подумав, вежливо ответил Жак. – Вы можете записать то, что вы сказали? Пожалуйста.

Он через год уехал вместе с командой «Врачи без границ» в Туркменистан и сказал, что очень благодарен мне за уроки. Вы представляете? Святой человек. Я-то знала, что благодарить ему следовало только свою блестящую память и феноменальную способность к языкам вообще.

Заговорив вполне свободно к концу десятого занятия, он принял мое условие продолжать наши встречи в Париже, и не по субботам, а в обычные дни. А я отказалась брать плату за время, которое мы проводили скорее в жарких спорах о новых словах и старых книгах, чем за обязательными диктантами.

– Вы не правы, – говорил мне он. – «Быть» во французском не менее важно, чем «иметь». В конце концов, именно у нас появился экзистен-ци-а-лизм!

– У вас многие – измы появились, Жак, – мрачно сказала я. – Недаром вы брали Бастилию. Вы взгляните, взгляните на грамматику, и сразу все станет ясно. Француз скажет – я имею жену, я имею дом, я имею сына и дочь. А русский не скажет. Для него это неестественно – иметь. Для него естественно – БЫТЬ. У него ЕСТЬ жена, дом, сын, дочь. У него – значит в непосредственной близости, где-то рядом, в границе собственности, но это все-таки не обладание. Вы представляете, какая гигантская разница, обладать чем-то для нас – ненормальный оборот языка!.. Вы только вдумайтесь – ведь мы с этим живем в мозгах!

– То есть вы не имеете детей… просто «дети есть рядом с вами»? – задумчиво переспросил он.

– Да. И жена рядом с нами, и машина, и работа, и дом. И, только поняв это, вы никогда не сделаете ошибки в употреблении именительного падежа. Потому что именительный – это то, что существует. А тот, у кого это существует, ваш уверенный номинативный обладатель, он у русских – в родительном падеже. У меня, у тебя…

– У вас, у нас, у них, – догадывается он. – А еще есть падежи для безличных оборотов?

– Конечно. Дательный. Обороты состояния. Ну, они и во французском проскальзывают. Вот вы же говорите «мне кажется»…

– Да, – подумав, подтверждает Жак.

– Ну вот. Только в русском это идет еще дальше. Есть что-то, что вам кажется. Это не он, не она. Это ОНО. Оно делает так, что вам кажется. Вам – это дательный. И далее по аналогии: вам холодно, жарко, больно, грустно, весело, тошно, скучно, радостно.

– Мне интересно! – уже сам продолжает он цепочку выражений. И сам напоминает мне, что урок закончился двадцать минут назад.

Учи, где хочешь

Отправляясь на частные уроки, учитель убежден, что будет преподавать, где и когда ему только вздумается. В этом же убеждены все знакомые и друзья учителя, у которых нет никакого опыта, никаких опасений, никакой критики, только бурное одобрение, которое обычно состоит из большой доли безразличия и маленькой доли зависти к такой легкой, гибкой и безответственной работе – вот уж точно, не бей лежачего, пришел к ученику на дом или позвал его в кафе, полистал учебник, продиктовал диктант, исправил ошибки, забрал деньги и ушел.

Практически же такое невозможно вообще.

Ученик диктует свой домашний адрес и ошибается в номере дома, его мобильник разряжен. Второй раз он отменяет урок, но забывает об этом предупредить. Другой, юный ученик терпеливо ждет вас, но не имеет никакого понятия о деньгах, которые должна оставить мама. Телефон мамы не отвечает. Когда же телефон наконец отвечает, мама ласково говорит, что согласна платить сразу за пять-шесть занятий. Когда наступает шестое занятие, она вдруг задумывается, сколько их всего было, пять или шесть. К тому же чудовищно опаздывает на шестое, так что вы покидаете юного ученика до прихода мамы и зарплаты. Впрочем, она становится очень пунктуальной, когда нужно подписать контракт с учителем, так как это обеспечивает ей налоговые льготы. Взрослый ученик тоже предлагает вам контракт, но вы не сходитесь в цене. Другую ученицу вы приглашаете в любимое кафе – странное дело, теперь по уровню шума оно напоминает вам средневековую мостовую, люди ходят, как лошади, невидимый глашатай мучает всех новостями дня, и официант смотрит на вас, как монах на ведьму, потому что вы с учеником сидите и бормочете что-то вот уже целый час, а заказали только два эспрессо.

Но вы счастливый человек – у вас есть терпение и время, а это постепенно упорядочивает все, что, казалось, невозможно привести в порядок. Замечательный толстовский глагол «образуется» переходит из неопределенного будущего в самый обычный сегодняшний день.

Одно за другим, с неспешностью кувшинок, всплывающих из воды, возникают на особой, единственной в мире, вашей личной карте Парижа такие места, где можно целый час провести в тишине и покое.

Вы заходите в пиццерию недалеко отMotte Piquet Greneilleи здороваетесь с огромным смуглым Нино, который тоже знает, как вас зовут. Разумеется, слоган «лучшая пицца у Нино» – это так, для отвода глаз, на самом деле это лучшая терраса во дворе, если пройти ресторан насквозь: там курчавится вдоль стены настоящий виноград, есть удобный столик (он не хромает и не прыгает, когда вы начнете на нем писать), и ждут вас графин ледяной воды и хрупкий ламинированный лист меню – только напитки, разумеется.

Затем следует назвать большой и светлый холл кинотеатра недалеко от метро «Сталинград», где работоспособность, конечно, несколько падает, потому что кресла тамошнего кафе располагают скорее к праздной болтовне, чем к изучению падежей, но тем не менее акустика очень хороша утром, когда почти нет сеансов, и здесь можно провести пару блаженных часов с чашкой эспрессо и двумя-тремя студиозусами.

Весьма неплох с точки зрения акустики оказывается и чайный магазин в шестнадцатом округе с высокими стульями и большим удобным столом, а также блинная около Монпарнаса, и, конечно, воздушное кафе в Музее романтизма, и еще одна любопытная лавка букиниста напротив Нотр-Дам-де-Пари… и даже, как это ни подозрительно звучит в контексте уроков русского, дегустационный зал кависта Жоржа недалеко от рю де ла Пэ.

Да, места надо знать. На площади Сорбонны – шесть кафе, из них только одно пригодно для частных уроков, и только при хорошей погоде, и только с четырех до пяти включительно. Но если все совпадает – это самый лучший класс на земле.

Вы открываете учебник, весенний ветерок дует вам в затылок, ученик вздыхает, смотрит на то, как усаживается рядом пара туристов – скорее всего, молодожены – в одинаковых футболках «I love PARIS», с цифровым фотоаппаратом, на котором они с удовольствием разглядывают вновь все свои поцелуи и памятники, шампанское в отеле и вид с Эйфелевой башни… Немного глупые, но добродушные, мирные, а главное, бесшумные соседи.

Проходит двадцать минут урока, вы поднимаете глаза – глядь, а интуристы уже постарели, превратились в респектабельных пожилых парижан, она носит соломенную шляпку и белые мокасины, он заказывает перье с лимоном и передает ей меню, на его худых, покрытых веснушками руках – крупные кольца, золото старое, розовое… Она ищет платок в своей круглой малиновой сумочке и роняет ключи на гулкие камни мостовой. Ученик ваш поднимает ключи, радуясь внезапному поводу передохнуть, заговаривает с мсье о погоде, пока вы листаете свои собственные «ключи» – правильные ответы в конце учебника – и находите там ошибку. Когда вы исправляете ее в домашнем задании у недовольного ученика, французской четы уже нет – только пара голубей гоняет оливковую косточку около плоского блюдца, где трепещет лоскутик счета под тремя луидорами на чай. Еще мгновение, и голуби вдруг начинают говорить с этим капризным, скользким парижским акцентом, растягивая «е» в конце слов; у них вырастают руки, галстуки и пиджаки, они превращаются в двух подтянутых, плоских, точно нарисованных графитом, hommes d’affaires и с аппетитом обсуждают какие-то сокращения и увольнения на улице Риволи.

Закладка:

Урок закончен, вы коситесь на галстуки, но вместо них гордо и неторопливо за столом уже цветет японская роза, тычет соломинкой в холодный милкшейк и читает с улыбкой Джоконды любовные иероглифы на своем телефоне.

Внеклассное чтение

– Вы проходите, не бойтесь. Здесь немножко темно, но мы сейчас зажжем свечку, вот так. А там, наверху, столик прекрасно освещен. И я мешать не буду. Я вообще только потому, что вы в первый раз тут… А потом я уйду.

Она семенит по лестнице быстро-быстро, в черных чулках, и тапочки-лапочки, мягкие, вроде как балетные. Она ведет меня наверх, лестница не освещена, но и в темноте слышно, что она мраморная, отполированная, как ледяной каток, сотнями ног за сотню лет. Сотню или больше.

За лестницей начинаются ковры. Я иду скорее на ощупь, чем следуя мановению ее руки. Она продвигается вперед уверенно и легко, точно кошка. Кошки видят в темноте. Или это у них усы такие? Видят усами? Мне жутко и смешно… Вот она сейчас обернется, а морда усатая или глаза горят фосфорным огнем. Вместо этого она поворачивает ко мне свое тонкое лицо, озаренное свечой де ла Тура, и, улыбаясь, кивает на дверь. Мы проходим еще одну залу с дубовыми слипшимися ставнями и красными корешками книг в стеклянных шкафах, таких мерцающих и зыбких, что их можно принять за аквариумы.

Стол обит черной кожей, и на нем, точно держава и скипетр, покоятся малахитовый шар чернильницы и блестящий стальной нож для разрезания бумаги.

Кабинет так хорош, что я начинаю глазеть на книги и вазы и не замечаю кресла в самом укромном углу, около тяжелой, театрально-бархатной занавесы (окно? переход в другую комнату? и вообще, когда на улице день, почему здесь так темно?).

А там дремлет маленькая седая женщина, больше похожая на луковицу гиацинта в грунтовом стаканчике, чем на ученицу чего бы то ни было.

– Светлана Васильевна? Светлана Васильевна, здравствуйте – говорит вдруг эта луковица и выпускает тонкое слабое перо, и я смотрю на дрожащую руку с аметистовой сеточкой вен, не зная, что делать: пожать ее или поцеловать.

– Здравствуйте. Очень рада. – Мне неловко, я сама как будто ученицей пришла на урок, только не знаю, как называется предмет.

– Садитесь, пожалуйста. Маша вам приготовила тут, кажется, рабочее место… Да, Маша?

– Анастасия Павловна, все, как вы сказали: книги на столике, свет я включила… Может быть, чаю? – спрашивает кошка-Маша.

Я, вспоминая о правилах вежливости в приличных домах, отказываюсь, но Анастасия Павловна кивает милостиво, и Маша уходит, и я вдруг понимаю, что мне очень интересно посмотреть на чайник и чашки в этом доме.

Это веджвудский бисквитный фарфор, чай отливает в нем темным янтарем, и внезапно я понимаю, что все в этой комнате вижу только я одна.

Анастасия Павловна стара, слаба и слепа.

Она говорит по-русски лучше меня, хотя в советской России не бывала. Она так держит свою слепую серебряную голову, что какой-то новый смысл слышится в старинных словах «порода» и «голубая кровь». Анастасии Павловне в свои 89 лет интересно, как сейчас говорят русские, которые знают совсем другую Россию, кажется, очень дикую и страшную… она хочет краем уха услышать эту загадочную современную речь, она хочет узнать, любят ли еще русские читать стихи. Так Маша, ее помощница и домработница, и нашла меня по таинственному Интернету и пригласила на урок.

– Я люблю, – испуганно говорю я, – только мало знаю на память.

– Зачем на память, дитя мое, – улыбается она. – Книги на столе… Те, которые я хочу почитать сегодня. Сделайте мне подарок.

И я вижу, действительно на столе, сложены стопочкой, разве что ленточкой не перевязаны… Или это я так радуюсь и книгам, и абажуру с шелковой челкой, и этому уроку – нечаянной радости моего четверга.

Маша вносит подставку для чтения. И формой, и размером подставка похожа на пеленальный столик, попонка на нем красная, бархатная. Старую книгу укладывают туда и открывают – осторожно, не на весь размах крыльев, а вполсилы, чтобы не тревожить лишний раз позолоту времени и клей переплета.

Я снимаю со стопочки верхнюю, обернутую выцветшим, когда-то васильковым шелком. Кладу на подставку, открываю, убираю дряхлую закладку со страницы номер три. «Русская беседа», часть II, книга Десятая. Стихи Тютчева. Изморозь славянских букв заставляет меня похолодеть. 1858 год. Издание прижизненное.

– Есть в осени первоначальной, – ласково произносит Белогорская. – Короткая, но дивная пора…

И ее голос, полный такой теплоты и нежности, какой я больше в нем никогда не слышала, голос этот обращался к невидимому, к тому, кто уже ушел навсегда, кто знал, что эти волосы были когда-то не белые, а темно-русые, с гранатовой искрой в тяжелой косе, для кого она была не Белогорская и не Анастасия Петровна, а просто Ася.

…Короткая, но дивная пора —Весь день стоит как бы хрустальный,И лучезарны вечера…

– Вы хорошо читаете. Благодарю вас, – говорит она тихим, лишенным интонации голосом, откидывается на кресло и закрывает глаза, словно опять превращается в цветок. Она устала, мне пора уходить.

Маша гасит лампу. На серебряной щеке самовара блестит тусклая полоска света – просочился, видно, из «проема не задернутых гардин», – только так я и понимаю, что на улице уже включили фонари и этот короткий осенний день подошел к концу.

– Погодите, – говорит Белогорская, словно вспомнив что-то. – Я еще хочу послушать вас. Поговорить с вами. Я позову вас на следующей неделе. Маша позвонит, чтобы сказать когда.

Дым отечества

Анастасия Петровна не была единственной русской, которая хотела послушать родную речь. Некоторое время спустя позвонили мне еще два компатриота.

То там, то сям попадались уже на холмах цветущие вишни и сливы – черные ветки усыпаны были мелкой перловкой озябших, с трудом распускавшихся цветов. Около станции я подошла к такому дереву вплотную: ничем не пахнут, кроме разве что воды и весны.

Станция называласьClamart.Первый раз это слово я видела на втором этаже в зале импрессионистов в Пушкинском, в тексте пояснительной таблички к зимнему пейзажу.

А теперь оно было набрано железными буквами на заполненном людьми перроне: лица будничные, в глазах – вчерашний выходной, на календаре – понедельник. Проносились мимо ярко-синие, с тавром рекламы на крутых боках, поезда дальнего следования, обдавали лицо оглушительно-теплым воздухом, мчали в Шампань, и в Бордо, и в Нормандию, к морю, и на юг, в Арманьяк… Ах, чего только нет на карте Франции! Сказка странствий, музыка Шнитке, нотный стан железнодорожных путей.

Мой паровозик неспешно затормозил через минуту – старенький, серебристо-серый, душный летом и холодный зимой, тот, что прозвали в народе «консервной банкой».

Я взяла сумку и вышла.

Татьяна уже ждала меня на платформе. Мы сказали друг другу одновременно все, что обычно говорят: спасибо, не стоило, нет-нет, лучше показать, а то заблудитесь, это всего пять минут, иногда меня в офисе не будет, а вот Саша – непременно, так что и решите с ним остальное сами.

И она была права. И в том, что лучше показать, и что иногда ее в офисе не будет, и что остальное мы с ним сами.

Она была удивительная мать – я до того дня не думала, что у двадцатилетнего рослого молодца может быть в матерях такая хрупкая пепельноволосая девочка.

При этом девочка курила цыгаркиGauloises,в разговоре с сантехником умела на трех языках впечатать куда надо непечатное, носила мужские пиджаки и галстуки, отчего становилась еще беззащитнее на вид, ездила по всей Франции на красной «вольво», могла с закрытыми глазами отличить по вкусу бордоPomerolот бордоSt Julien,и много еще чего могла. Она будто так и родилась, в металлическо-серой броне делового костюма, с мобильником в правом кармане пиджака, с часами на левой руке – всегда поглядывает на них, всегда куда-то опаздывает.

И только невероятное стечение обстоятельств – я пришла на урок, а Саша в последний момент заболел ангиной, и у Татьяны отменились две встречи подряд… Так вот, только это привело к тому, что я узнала – не всегда были галстуки, пиджаки и сигаретыGauloises.Кружевные сарафаны, театральный парасоль и шампанское на обочине тоже были.

Не в Париже, конечно.

Однажды в Москве, в ту прелестную весеннюю пору, когда…

Однажды в Москве, в конце апреля, Татьяна, тогда еще в темно-синем сарафане и светло-синем драповом пальто, с холщовой сумкой через плечо, встретилась с прекрасным смуглым незнакомцем, который помог ей спешиться с трамвая и подарил букет влажных чайных роз.

– Вы с ума сошли? – сказала Татьяна и взяла букет, не убавляя шага.

Она уже опаздывала в кинотеатр – на работу. Там Татьяна два раза в неделю подвизалась переводчиком – шумный, неровный поток американских фильмов хлынул на Москву в девяностые, и переводить их надо было в ритме нон-стоп и за хорошие деньги. Но незнакомец не отставал, и так, на бегу, они обменялись телефонами. Он позвонил на следующий день и сказал, что очень хочет ее видеть.

Закладка:

И только невероятное стечение обстоятельств – я пришла на урок, а Саша в последний момент заболел ангиной, и у Татьяны отменились две встречи подряд… Так вот, только это привело к тому, что я узнала – не всегда были галстуки, пиджаки и сигаретыGauloises.Кружевные сарафаны, театральный парасоль и шампанское на обочине тоже были.

Не в Париже, конечно.

Однажды в Москве, в ту прелестную весеннюю пору, когда…

Однажды в Москве, в конце апреля, Татьяна, тогда еще в темно-синем сарафане и светло-синем драповом пальто, с холщовой сумкой через плечо, встретилась с прекрасным смуглым незнакомцем, который помог ей спешиться с трамвая и подарил букет влажных чайных роз.

– Вы с ума сошли? – сказала Татьяна и взяла букет, не убавляя шага.

Она уже опаздывала в кинотеатр – на работу. Там Татьяна два раза в неделю подвизалась переводчиком – шумный, неровный поток американских фильмов хлынул на Москву в девяностые, и переводить их надо было в ритме нон-стоп и за хорошие деньги. Но незнакомец не отставал, и так, на бегу, они обменялись телефонами. Он позвонил на следующий день и сказал, что очень хочет ее видеть.

Никита вообще всегда знал, чего хотел. Он хотел иметь свою рекламную компанию, вишневый сад на даче… и Татьяну. Татьяна была студенткой филфака и любила ходить в театр, где ее тетя прогуливалась с парасолем в другом вишневом саду, гулком и картонном, потому что тетя играла в пьесах Чехова, причем не последние роли. С Никитой сначала было все в полной гармонии. Он открыл свою рекламную фирму, а Татьяна, помогая ему, увлеклась полиграфией и, закончив университет, стала работать в одной фирме на Сухаревской, где печатали всякие брошюры и плакаты, и для Никиты в том числе.

Потом Никита купил дачу. Он ездил по СтароКалужскому шоссе на встречи с прорабом каждые три дня и за полгода отстроил там двухэтажный дом. Реклама шла к нему сама, а уж Никита ей занимался – размещал и на городских плакатах, и в журналах, и флаерсы на раздачу заказывал. Печатать надо было много, и на Сухаревской печатали то, что скажет Никита.

Как-то утром Татьяна зашла в офис, переобулась в легкие туфли и поставила сапоги поближе к батарее, за шкаф, на картонку. Там всегда пахло дорожной солью и ваксой, и стояло не меньше пяти пар теплых зимних сапог – по числу работников Татьяниного отдела. Начинался обычный февральский понедельник. Тут в дверь просунул голову генеральный директор Михайлов и попросил начальника отдела по работе с сетевыми агентствами, то есть Татьяну, на пару слов, срочно.

Когда они уселись за длинный лаковый стол, что был в этом кабинете установлен для важных совещаний, директор сказал ей, что она уволена.

– За что?! – изумленно воскликнула Татьяна.

Работу свою она любила, даже очень. Так что Никита периодически ныл, что она далека от идеала жены и матери, что нельзя работать пять дней в неделю, что Татьяна на даче ему больше нравится, и вообще, договаривались, будет трое детей – и где они?..

– Ну, видишь ли, Таня… – скосил глаза директор на свою чашку чая и принялся объяснять что-то про слияние двух отделов. – Очень, очень непростая ситуация. Но всем так будет лучше, – вздохнул Михайлов и опять отвел глаза – на жизнеутверждающую картину «Коломенское весной».

Татьяна поняла, что надо искать правду где-то еще, но где – не знала.

Правда пришла к ней через час в виде волоокой секретарши Михайлова Кариночки. На лестнице, около занесенного снегом окна, откуда видны были красная кирпичная стена и чей-то балкон с безруким манекеном и облетевшей елкой, Кариночка, поэтически затянувшись сигаретой, выдохнула на Татьяну ментоловый дым и объяснила ей все.

Татьяну уволил Никита. Он сначала позвонил, а потом приехал к Михайлову на прошлой неделе, и Кариночка принесла им в переговорную чай «английский завтрак». Никита сказал, что ему нужна помощь Михайлова, чтобы образумить свою жену и перевести ее кипучую деятельность в семейное русло. «Скажи, что сокращение, и слей два отдела, – спокойно предложил Никита. – Да оно тебе и так не помешает. А об остальном не беспокойся. Ты ведь знаешь, что на моих заказах держится половина твоих. Так что давай по-дружески помоги мне».

И Михайлов помог.

Татьяна пришла домой, дождалась Никиту и тоже объяснила ему все. Никита сказал, что она не так поняла, что ей лучше немного успокоиться, что время все расставит на свои места, и давай-ка лучше проведем романтический уик-энд на даче, где все будет хорошо. Татьяна перестала спать и стала думать. Думала она всю неделю. Когда в пятницу Никита сказал, что после уик-энда она может остаться на даче и пожить там в тишине и покое, Татьяна позвонила Филипченко, подружке по университету, собрала чемоданчик и утром же, как только Никита отбыл на работу, ушла к Филипченко. Потом заехала в полиграфию на Сухаревской и забрала из офиса свои любимые туфли. Михайлов уже посадил на ее место новенького стажера. Татьяна спустилась во двор и поняла, что надо зайти куда-то срочно, иначе заревет на улице.

Рядом светилась вывеска: «Ломбард».

Она посмотрела на вывеску, и ей отчего-то стало смешно, и она дернула дверь за тяжелую чугунную скобу. В ломбарде Татьяна пару минут поговорила со старушкой процентщицей и заложила свое обручальное кольцо, толстое и красивое. Взяв деньги, она зашла в ближайший гастроном, посмотрела на витрину и небрежно сказала:

– Дайте мне, пожалуйста, «Советское шампанское».

– Сколько вам? – спросила продавщица, отрываясь от кроссворда «Отгадай и получи машину!».

– На все, – просто сказала Татьяна и положила пачку денег на прилавок.

Продавщица пересчитала деньги, выпучила глаза и позвала грузчика Васю, чтобы тот принес со склада три ящика. Этот неожиданный поворот несколько озадачил Татьяну – она не думала, что придется измерять свое горе ящиками.

Вася вынес ящики на крыльцо, и Татьяна стала ловить машину. Можете представить, сколько их из чистого любопытства остановилось перед девушкой с тремя ящиками шампанского на обочине. Все хотели узнать причину торжества. «Развожусь!» – объясняла Татьяна.

Один товарищ проникся, отвез ее до подъезда Филипченко, денег не взял, а телефон оставил. И с ним-то Татьяна и начала совсем другую карьеру – товарищ занимался поставками вина из Германии и Франции, ему не хватало переводчика, и помощника тоже не хватало. И Татьяна стала работать помощником – как только развелась…

– А это случилось моментально, просто по заявлению в загс, – детей-то не было, – рассмеялась Татьяна и прибавила: – Ну, то, что я уже была беременна, я, разумеется, не сказала – ни в загсе, ни, боже упаси, Никите…

Она докурила свою четвертую сигарету и улыбнулась:

– Вот так.

Саша унаследовал светлую Татьянину голову – заниматься с ним было легко. Но Татьяна предупредила меня, горько вздохнув:

– Он сделает не больше, чем вы скажете. Он всегда, в любой школе, на любом уроке, интуитивно делает какой-то минимум, просто чтобы не выпасть из системы, гениальный троечник. Поэтому дерите с него три шкуры – не бойтесь. Он написал в своем резюме: «русский свободно» – а какой там «свободно»?

Саша с некоторых пор стал говорить маме, что поедет в Россию, в Москву. К папе. Когда он произнес это в первый раз, Таня подумала, что ослышалась. Она вышла замуж на седьмом месяце беременности за красавца управляющего модным парижским отелем около вокзала Аустерлиц.

– У тебя папа – Ксавье, – спокойно сказала Татьяна.

– У меня папа – Никита, – спокойно сказал Саша.

В эпоху Интернета, как известно, не родители находят детей, а дети родителей, и в роли капустной грядки выступает Фейсбук со всеми вытекающими отсюда последствиями. Саша нашел Никиту в два счета. В результате состоялась «встреча на Эльбе», в смысле Никита, Саша и Таня встретились в гостинице недалеко от Вандомской площади и обсудили Сашины планы на будущее. Никита звал Сашу работать в Москву, в свою, теперь уже очень крупную, фирму.

Татьяна решила, что, как бы там ни было – здесь ему работать или в России, – а «русский свободно» должно означать прежде всего «русский грамотно».

Так в Сашиной жизни появились я и шесть учебников русского.

И мы углубились в упражнения типа «спишите, вставляя пропущенные слова».

Увы, мама была права – Саша сначала старался увильнуть от выполнения задания, он ненавидел самостоятельность, с тихой тоской смотрел на список книг и говорил: «А можно это сделать устно?»

Кстати, в ответ на мое категорическое «нет» он выпросил у меня разрешение не писать, а печатать упражнения и тут же произвел над трудным словом операциюcopy-paste,налепив его потом везде, где требовалось и не требовалось…

Но и на мою улицу пришел праздник, когда я стала сочинять для него диктанты. Каждый раз я предлагала десяток тем и смотрела, что ему нравится. И методом дедукции я загарпунила трех китов, на которых довольно прочно держался Сашин мир.

Закладка:

Китами этими были: теннис, покер и кино.

– А какое отношение кошки имеют к Ролан Гаррос? – удивленно взглянул он на меня, прежде чем вывести название диктанта.

– А вы знаете, что кошки… – начала я и вздохнула. – На самом деле, это жуткая история. На ракетки самого высокого класса ставят струны животного происхождения, и так уж получилось, что самыми лучшими струнами оказались кошачьи кишки. По-французски – boyau. А по-русски – кетгут. Но, послушайте… – прошептала я в упоении, внезапно догадавшись, что… – Ведь это же cat guts!

– Ну да, конечно, жилы, – поправил меня он. – Слова «кетгут» я не слышал, а вот про жилы знаю, они ужасно дорогие. Ими ведь чемпионы только играют, потому что им и так все, как это… бесплатно. И чувство игры… Правильно, да? Чувство игры совершенно другое. Синтетика – очень крепкая, но слишком простая… глухая, что ли… А с жилами… Ну, как сказать… очень хорошо чувствуешь удар, его точнее можно направить. Только рвутся они, как это… моментально. Но вот на самых знаменитых соревнованиях используются только ракетки на жилах. Я один раз только ими играл. Нет, соревнование было… не очень знаменитое, но на Лазурном Берегу очень даже много про него писали. Я помню, мы выехали туда с мамой утром, еще темно было…

И тут меня как током ударило: Саша, который говорил только «да», «нет» и «а можно это слово не читать?», льет и льет мне по-русски уже четверть часа, и его «как сказать» всегда находят верное продолжение.

Весь этот огромный пассивный словарь, который обрастал мамиными словечками, книгами, бесценными каламбурами, тайной перепиской с отцом, русскими фильмами и, может быть, все-таки уроками «чему-нибудь и как-нибудь», – весь русский лексикон всколыхнулся теперь в голове у него, загудел от напряжения и запросился наружу.

И вот уже через какое-то время в моем дневнике (каждому ученику в нем был посвящен отдельный разворот) я записала:

23 апреля

Знала, я знала, что ему понравится описание теннисной партии из «Анны Карениной». А все лекции Набокова по русской литературе… да и по зарубежной тоже, чего уж мелочиться. Ведь Кафку я бы не вспомнила, если бы не эти лекции. А без Кафки он не спросил бы про Достоевского. Ах как славно лупится с него вся эта шелуха, сходит, как обгоревшая кожа: «Не люблю Толстого, не читал Тургенева, и вообще… что это за язык такой… Так по-русски никто уже давно не говорит!»

25 апреля

Дать ему «Пиковую даму» и «Евгения Онегина»!

«Горе от ума» – перечитать!

30 апреля

Ничего не понимает в бытовых деталях… Придется найти и вместе открыть Лотмана на уроке.

1 июня

«Игрок» Достоевского – диктант по восьмой главе.

Как же он любит все про карточные игры! Я думала, с чего бы это… А он и признался: «Я в покер играю. В Интернете. Друзья у меня вообще с покером никак, а то бы мы, наверное, в казино пошли… Ну, а когда один – включаешь компьютер, заходишь на сайт… Это как огромный игровой зал такой… Вот там и выбираешь себе партнеров со всего мира. Как? А такие же, как я, в Сети сидят и ждут, с кем бы поиграть. На деньги, разумеется, как же еще, Светлана Васильевна!.. Иначе мне неинтересно. Ну, конечно, выигрывал. И проигрывал тоже. Но я аккуратно играю. Как приходит выигрыш? На банковскую карточку приходит. С нее же и уходит. Элементарно. Покер – это математическая игра, очень головная. Там есть реальная вероятность выиграть. Не смейтесь, вы ничего не знаете. Ее просчитать можно – вот для меня самый кайф ее в цифры перевести, просчитать…»

В покере-то, может, и был для него в цифрах самый кайф, только вот на письме у нас с ними было слабовато. И тут я подумала: а что, если потренироваться на биографии Федора Михайловича? Да, перепиши-ка ты мне, голубчик, к понедельнику биографию Достоевского – даты подучишь и про Баден-Баден дочитаешь.

Вообще, чудесный текст – биография.

Хочешь – месяцы учи, хочешь – цифры. Столько фраз о возрасте, о семье, бабушках, тетях, дядях и племянниках, а уж как свадьбы пойдут… Вот и выучим: тесть и теща. Деверь и золовка. Крестник, крестница. Крестный. Странно, Рождеством пахнет слово. То ли потому, что первый раз в «Шелкунчике» Гофмана натыкаешься на него. Это же он, Дроссельмейер, дарит маленькой Мари заколдованного принца с деревянной бородой. А другие слова, помню, казались такими некрасивыми… Слушаешь, что бабушка соседкам говорит, и смеешься, да и как такое слушать серьезно? Вот тесть с тещей – как две коврижки, хлебные такие, мукой пахнут. А свекор и свекровь – свекла на свекле и свеклой погоняет! И золовка – так и думаешь про спичку обгорелую, и деверь – вроде как дверь, но кособокая такая… И вдруг, среди всего этого зверинца, она. Пришла невестой, и осталась невестой – уменьшилась только, точно залезла в гоголевский карман. Жена для родителей мужа – невестка.

Конец ознакомительного фрагмента.

Примечания

1

В разных языках функция слова в предложении может быть передана разными способами: иногда через его положение в предложении, иногда с помощью предлога, иногда с помощью того и другого. Кроме того, функция может быть выражена через изменение самого слова. В русской фразе это изменение касается окончаний. Вариации окончаний, которые принимает слово в той или иной функции, называются падежами.

2

Горные вершины спят во тьме ночной…