Урбанист и другие старые рассказы

Урбанист

Дождь на асфальте написал

Стихи. Потухла сигарета.

Я закурил и растоптал

Венок его сонетов.

Урбанист шёл по спальному району в надежде найти вина. Чёрная шинель растворялась в темноте полуночи. Нахальные огни дневного света рисовали в ней кубические дыры стеклянных коммерческих киосков. Зябкие пальцы жались в кулаки, пузыря сукно карманов, сминая хрусткие купюры, словно женскую блузку. Весенние лужи ненадёжно трещали и крошились под грязными подошвами. Звёзды спали, отгородившись от уличного неона зыбким тюлем облаков. Сторожевой месяц медленно брёл по своей цепи-орбите.

Урбанист слушал плейер пополам с мыслями. В мыслях текла анархия, в плейере — Цой. Киоск приближался неуклонно, как титанический айсберг. Грозный свет, холодный никель и смертельное равнодушие дежурной улыбки.

— Добрый вечер, — заискивающе улыбнулся урбанист и получил в ответ крупнокалиберное молчание.

С бесшабашной удалью смертника под огнём урбанист оглядел витрины и ткнул пальцем в бутылку цвета мартини.

— Почём у вас “Молотов”?

— Двадцать одна.

Три по семь, подумал урбанист и отсчитал деньги. Тяжёлая бутылка удобно легла горлышком в руку, никелево-дырявая открывалка одним махом сковырнула крышку и взрывоопасная смесь, прародительница напалма, хлынула в отверстую глотку. Урбанист вытер с губ масляную пену рукавом шинели и тряхнул головой. Теперь сигарету, подумал он, внимая Цою. Если есть в кармане пачка сигарет, значит можно покурить и будет всё хорошо.

Урбанист отвернулся от ветра, свистящего из окошечка киоска, и защелкал зажигалкой, пытаясь зародить хоть немного огня. Огня ему вечно не хватало. Промокшая сигарета вяло зашипела, тонкая бумага обуглилась и задымила.

Урбанист выкурил сигарету на три четверти и опустошил бутылку на две трети. Он выдохнул дым и запах “Молотова” на бычок — в кромешной тьме его тени полыхнул язык пламени. Хорошо, подумал урбанист, кинул бычок в бутылку, бутылку за спину и прикрыл уши, а точнее — наушники. Сзади жалобно дзенькнуло, жарко, жадно, гулко занялось, завопило, завыло пожарной сиреной, матюгнулось — раз, другой, третий — затрещало, захлопало и запузырилось. Воздух весело пропах вином, гарью и машинным маслом. В наушниках сходили с ума ударные, а бас добавлял жару.

Урбанист потянул носом, улыбнулся, сунул в зубы следующую сигарету и пошёл в ночь, тщетно щёлкая зажигалкой.

Ему надо было жить.

***

Ему надо было жить.

Жить не хотелось. Ни капли. Хотелось курить или, на худой конец, любить и быть любимым. Но — надо. И он гнал свои ноги вперёд, до предела ночи, вдоль разделительной полосы Главного проспекта.

Фонари отбрасывали светящиеся тени на трещины в тротуарном асфальте. От жгучего, беспощадного света трещины корчились и вытягивались, не смея закричать. Сердобольные тополя, прекрасные в своей наготе и шишковатости, прикрывали задубевшими телами всякого, кто хотел постоять в их тени. Он хотел, но не мог. Потому что бесноватые ноги не желали знать ничего, кроме пластмассового “клот-клат” дороги. Потому что неуёмное сердце день ото дня все лило кровь в переполненные трубы вен. Потому что прожорливые глаза все не могли напиться темнотой. Потому что еще не зашипела фильтром последняя сигарета и последняя из клана пустых бутылок ещё не ахнула о стену в суицидальном крошеве стеклянных страстей.

И тополя цепляли брюхо ночи хрупкими пальцами, царапали небо и не удерживались, соскальзывали, срывались куда-то в пустоту города за спиной. И разделительная полоса, тысячи раз раздавленная резиной, но всё также натянутая струной, беззвучно звала в атаку на завтра. И укрепрайоны кварталов щетинились чужим светом в окнах, грозили мучительной смертью через растворение в кухонных спорах, коридорных сварах.

Ноги гудели тысячевольтным напряжением. Асфальт брезгливо отбрасывал подошвы — раз за разом, с упрямством принципиальной боевой пружины. Шинель цеплялась за ветер, вяло хлопала полами и ныла о бессмысленности пути, усталости, безнадёжности.

Но урбанист шёл вперед до тех пор, пока дорога не свернула, покинув его, занявшись своими проблемами. Впрочем, и тогда он не остановился — продолжал шагать по погребенному снегом газону, по тротуару и опять по газону. Только бетонная стена с оконным портом заставила его поумерить пыл.

Урбанист остановился. Ноги недоуменно застыли, прислушиваясь к ночной тишине. В глаза пролился отравно-домашний жёлтый свет. Сердце неуверенно ухнуло турецким барабаном и стало. С шумом тёплой воды в подвальных трубах текла кровь где-то там, внутри. Ну, вот. Можно позволить себе не жить — хоть на минуту.

За пределом реальности, за оконным стеклом жили люди из рекламы. Молодой человек с допустимой длины волосами читал что-то, написанное на дорогой ксероксной бумаге. Девушка с большими глазами хотела кофе, а за ней бежали все ее тридцать три кошки. И звёзды все были здесь.

Звёзды, упав, все останутся здесь. Навсегда.

Урбанист нежно — как пианист кладет кончики пальцев на белые клавиши рояля — дотронулся до бетонной стены в макияже штукатурки. Медленно и осторожно погладил, чувствуя как тихо выгибается, теплеет и беззвучно мурлычет холодная плоскость. У города было кошачье лицо. Сестра, пусти меня, — молча прошептал урбанист и пошёл, чуть наклонясь вперед — насквозь.

Внутри сидели люди из рекламы. Они устали пить кофе дубль за дублем; устали читать свой текст; мышцы их лиц вопили от боли, молили о пощаде. Люди из рекламы не удивились — они навидались всякого.

— Народ, дайте сигарету, — сказал урбанист.

Девушка с кошками, не переставая улыбаться, извлекла из сумочки пачку черного “Житана” и хромированный “Зиппер”. Нагибаясь прикурить, урбанист заметил трещинки на штукатурке макияжа. У девушки было лицо города. Урбанист улыбнулся. Приятно встретить родственную душу.

Спасибо, — сказал урбанист глазами.

Вытащи меня отсюда, — молча прошептала она.

Пошли, — беззвучно усмехнулся он.

Стена пропустила их в ночь. Ветер растрепал волосы, уличный фонарь умилённо мигнул, по ошибке приняв за влюбленных.

— Зябко, — сказал урбанист и накинул шинель на плечи девушки с кошками.

“Житан” догорел, когда из небытия подворотни вышла компания датых парней в кожаных кепках. Урбанист спокойно сунул руку в шинельный карман — пальцы петлёй обняли стеклянное горлышко.

— Эй, сигареты не будет?

— Вышли, — ровно сказал урбанист, вынимая бутылку.

— Да хорэ свистеть, дай сигарету.

Компания надвинулась. Пахнуло ржавчиной.

Последняя из клана пустых бутылок ахнула о стену в суицидальном крошеве стеклянных страстей.

В руке осталась “розочка”.

***

В руке осталась “розочка”.

Этакий современный цветочек, рдеющий чем-то маслянистым на крошащихся лепестках. Под щекой было тепло — это обалделый от весеннего солнышка асфальт ластился к первому встречному, изнемогая ожиданием своего героя. Урбанист медленно встал на корточки — тихо зашипела дырявая грудная клетка, словно зверски разодранный баян. На асфальте остались две жирные бурые кляксы. Он потрогал их пальцем и перепачкался.

Это была растопленная сигаретная смола, протёкшая через прорезы в легких. Солнце сегодня объявило земле весну. Топился снег, плавились мысли и даже лужи походили на Азовское море — мелкое, тёплое. Ночь прошла, настало время иначе взглянуть на город.

Урбанист размотал шарф и подобрал шинель, валявшуюся в двух шагах. Он шаркнул взглядом по тротуару и побрёл вперед, лениво расплескивая отражение неба ботинками.

Был день и по проспектам весело носились стада бестолковых автомобилей. Была весна и первые мартовские хиппи проснулись в берлогах флэтов, зевая, выбрались погреться на бетонные склоны. Была суббота и линяло-зелёные дачники потянулись с зимовий на поля. Было ясно и разномастное девичье племя спешило сменить шкурки. Город перевёл стрелки.

Душа подтаяла. Холодная беспощадная ночная злоба съёжилась и осела, потекла мутными ручейками сомнений. Колкие льдинки слов притупились, разъехались комочками глуповатых улыбок. Промокшее сердце курилось паром.

Тёплый ветерок принес с собой запах сосновой смолы.

Урбанист зашёлся рвущим нутро кашлем, согнулся, колотя кулаком по груди, и понял ещё раз, что ненавидит весну.

Он любил ночь.

***

Он любил ночь.

За безалаберные светофоры, мигающие жёлтыми кошачьими глазами. За припозднившихся гопников, пугливо жмущихся к подворотням. За зловещие автомобили, воющие во тьме. За ветер, треплющий нервы и полы шинели. За луну, светящую маяком для всех идущих по небу. За болотные огоньки чьих-то сигарет в гиблых трясинах подъездов. За ошалелых рэйверов, выползающих из партизанских подвалов дискотек. За тьму и свет, печаль и радость.

Урбанист опёрся плечом о фонарный столб и посмотрел на часы, хватко обвившие запястье. Стрелки показали ночь. Урбанист закурил, прислушиваясь к перестрелке за углом. Там кричали, ругались и требовали подкреплений.

Урбанист свернул за угол.

Поперек переулка мёртвым драконом скорчилась баррикада. Разномастные защитники рассыпались по ней пригоршней стреляных гильз. Тут и там скупо мигали пороховые огни. Кто-то налетел на урбаниста и озверело заорал:

— Какой взвод?

— Никакой.

— Что???

— Пятый, говорю.

— Так не стой, твою мать, ублюдок! Где твой сержант?

— А хрен его знает, — он спокойно, как Цой из “Иглы”, выдохнул дым сигареты.

— На баррикаду! Короче!

— А за что сражаемся?

Человек изумлённо захлебнулся матом и посмотрел на урбаниста неожиданно осмысленно. У человека были красные от горящего рядом бензина глаза.

— Ты не из наших?

— Нет.

— Вступай в ополчение.

— А за что сражаемся?

— За светлое будущее, — обыденно сказал человек.

— Ну, ладно.

— Бери чего-нибудь, валяй на помощь.

Урбанист пожал плечами и не спеша пошёл на баррикаду.

Здесь было шумно и бестолково, нестройно, судорожно. Вопили, матюгались, беспорядочно решетили тьму, вжимались в битый кирпич, молились Богу... И только три человека были тут не на месте; и ни один из них не был урбанистом.

Первый был коротко стрижен, небрежно упакован в серый камуфляж и продырявлен в районе нижних рёбер. У него было лицо пасхального истукана-моаи. Другой была невысокая девушка в дорогом черном пальто. Вся какая-то округлая, незамысловатая, очень домашняя и перемазанная кровью. На лацкане пальто рыбьим глазом мутно, матово отблёскивал кислотно-оранжевый значок. “Вера”.

Перепачканная кровью Вера качала на руках ребенка. Малыш тоже был чужим на этом празднике жизни, поскольку ни капли не заботился обороной. Он заботился мамой.

Вдруг стало тихо. Всё ли разом умолкло или просто ли порвались перепонки — урбанист не мог сказать точно. И тогда стало ясно, что девушка поёт колыбельную. Это была колыбельная для баррикадного боя с аккомпанементом площадной ругани и гула огня и нежного далёкого “тук-тук-тук” КПВТ:

Баю-баюшки-баю.

Папу ранили в бою,

В жарком уличном бою

За счастливую за жизнь.

Урбанист нагнулся за пулемётом у своих ног и встретился взглядом с камуфляжным моаи. Как-то не вовремя меня убили, — сказал тот. А кого вовремя? — философски ответил урбанист. Остряк, — все так же молча сказал моаи.

Он бросил косой взгляд на Веру и прикрыл глаза.

Где-то ахнула гаубица, так и не заглушив колыбельную.

***

Где-то ахнула гаубица, так и не заглушив колыбельную.

Так и не прорвав тишину.

Безмолвно ахнула. Беззвучно взмыли ко всем чертям, к фонарным лампам колкие осколки пухом от подушки. В зловещей тиши градом рухнули обратно, на асфальт, на горячие бензиновые лужи, на пустые, звенящие отчаянием и злобой головы. Молча, беспощадной спиралью взвился тротуар, обхватил, ударил, сдавил, навалился, погрёб под собой. Без единого слова озверело вцепилась боль, выгнула дугой, пробила насквозь арматурным прутом, пришпилила к разбитому асфальту — как странный значок на партийном боссе, как опасного паука в коллекции юнната — самого любимого, тщательнее всех распятого. Оставила красоваться.

С тихим шелестом страниц из папиросной бумаги расползлось тёмное пятно — это из дырявых вен пролилось машинное масло. Заунывно запел ветер, припорошил бетонной пылью, стеклянной крошкой. Почти неслышно заскрипела арматура — пустила корни в щебёнку, размахнула ветви, напоена чужим теплом. Фонарь неоново загудел и прослезился дневным светом. Шепотком перепуганных детишек перекатился где-то звук ботинок.

Тенями на воде промелькнули выцветшие спецназы, тиская АКСУшки. Между дальних звёзд парил пожарный вертолёт, бурый на фоне небесного оргстекла. Медленно проплыли радужные разводы в грязной луже, нежно и томно прижимаясь друг к другу. Запахло жжёным мусором, мокрым сукном и почему-то шампунем.

Урбанист закрыл глаза и позволил себе отдохнуть. Ещё пять минут, мама. Я не хочу вставать. Ну, мама! Ну ещё пять минут. Я потом встану. Какая школа! У меня нет первой пары. Да честно! Кончился курс. Вот так кончился. Ну, мама! Да встану я!

Вот так. Вот так.

Пусто внутри. Всё вытекло.

Ноющая боль — от пустоты. Проросшая арматура легонько покачивалась под лунным ветром, бередя рану, не давая уснуть. Какой сон — ночь на дворе! Не спи, не спи, не спи, не спи...

А-а-а! — его скрючило молчащим воплем. Он с трудом закинул руку за спину — ладонь коснулась живой коры ржавчины; без жалости сломала ствол, отбросила в груду мусора. Урбанист заскрёб подошвами асфальт, поднялся на четвереньки, сорвался со стального обломка и со стоном отполз в сторону. Скорчился раздавленным скорпионом, впился пальцами в фонарный столб, комкая бетон, корёжа сталь.

Его вырвало соляркой, он закашлялся, выплёвывая обломки зубов, подшипниковые шарики, гайки, плавленые шестерёнки и лимоночные осколки. Потом он встал, вытряхнул из волос окурки, пули и семечную шелуху — и пошёл. Он знал — раз в тысячу лет зацветает даже спираль Бруно.

***

Он знал — раз в тысячу лет зацветает даже спираль Бруно.

В такую ночь сбываются мечты и кошмары. В такую ночь Орион, перевернутый вниз, штампует ночь сакральным символом страха. И люди в домах, чертыхаясь, ищут свечи. И городские крысы жмутся к своим вожакам в подпольных подвалах. В такую ночь только ведьмы выходят на улицу, да и те спешат прочь, на природу, пошабашить.

В такую ночь люки канализации дрожат от внутренней силы, а фонари льют такой жгучий свет, что разъедают асфальт до щебня. В такую ночь ментовские “воронки” втихую удирают из стальных гнездовий и рыщут по лабиринтам улиц в поисках заблудших душ.

Спираль Бруно цветёт в такую ночь.

Сегодня была ночь.

Пропахший мусорным дымом ветер судорожно бился где-то над головой, не в силах всколыхнуть тяжёлый воздух. Закопчённые лица домов заострились, заулыбались нехорошо, разбойничьи. Тополя, вечные страдальцы, скорчились химерами, растопырили когти ветвей. Только где-то вдалеке бесшабашно пили и гоняли свои мотоциклы байкеры.

Урбанист устало улыбнулся. Сегодня будет хорошо. Зло и весело, печально и светло. Он без раздумий, как это делал всегда, свернул за угол.

Остановился.

Это был Ипритовый переулок. И в дальнем его конце притаился в подворотне милицейский участок. И оттуда медленно выполз ГАИшный “Форд” — длинный, как аллигатор, белый, как изолятор. Выполз, рыскнул фарами по переулку и неторопливо развернулся на урбаниста.

Они смерили друг друга взглядом — машина и человек, металл и дух, холод и жар. Каждый признал противника. Каждый понял, что сейчас будет. Каждый смирился с возможностью смерти.

Урбанист сжал кулаки. “Форд” засветил маячки.

Урбанист вымел из головы весь мусор, оставив только пустоту. Наверное, так шли в бой обнажённые кельты. Наверное, так сбитый Гастелло отжимал штурвал — от себя, в пустоту, в пике. Наверное, так живут последние герои. Наверное, так умирают. “Форд” заурчал мотором — гончий пес перед броском.

Урбанист улыбнулся — наперекосяк, больно, зло. Остекленелые глаза отразили слепящий свет, когда “Форд” включил дальний. Урбанист сделал первый шаг. “Форд” мягко двинулся вперед — на долю секунды позже.

Нет страшнее лобовой атаки. Тут летят к чертям собачьим нервы, рвутся души, плавятся шестерни, лопаются тросы. Крошится сталь, стачиваются скрежетом зубы, перегорает масло, выкипает кровь. Кто свернёт, кто выживет? “Клот-клат” — башмаки по асфальту. Гадюшным шипением — шины. Красно-синий свет рикошетит сотни раз внутри черепной коробки. Двадцать, пятнадцать, десять, девять, восемь, семь, шесть, пять...

Ахх!

Визг, хруст мятого бампера, перезвон зеркал, треск стеклянной крошки! Урбанист холодно прошёл мимо “Форда”, застывшего в страстном поцелуе с фонарем. Легонько провел пальцами по белой эмали.

Кажется, я жив...

Ну, что же...

Вот в конце Ипритового переулка дом двадцать. Вот подъезд, усталый от слюны, пива и крови. Вот площадка третьего этажа, засыпанная шприцами — кровавые пузыри пополам с дурью.

Две двери.

Налево — Надежда, направо — Любовь.

***

Налево — Надежда, направо — Любовь.

Между ними — площадка, а на ней чёрный котёнок и урбанист.

— Привет, Сёмка, — сказал урбанист.

Усатое черное чудо по имени Семен Михалыч мяукнуло ответный привет. Урбанист закурил, а Сёмка присоседился к лужице пива — жизнерадостно заработал крохотным языком, изредка хлюпая от нетерпения.

Урбанист устал. Он устал от бесконечности шагов; от промозглого фонарного света; от сигаретного дыма, что драконьими кольцами свился в лёгких; устал штопать прорезы в груди, конопатить дырья в голове. Сколько же раз можно вставать из могилы? Сколько раз начинать с нуля? Рваться в атаку на завтра, бежать от вчера, глотать пули, любить людей?

Урбанист безнадёжно затоптал бычок и вдавил кнопку Любкиного звонка. Раздалась электромеханическая соловьиная трель. Уютно звякнул английский замок и раскрылась заветная дверь.

В мир, полный Любви.

Здесь все дышало Любкой.

Тёпло-жёлтые обои с золочёным узором, полированные шкафы, домашне-вельветовые кресла, горячий чай с травами и даже сама Любка. Любка, Люба, Любаша, Любавушка, Любовь. Пушистые ресницы, льняные волосы, золотой крестик в вырезе блузки. Широко распахнутые глаза — серые, глубокие, колдовские и добрые. В них ясно читалось: “Боже мой, как здорово тебя любить!”

— Что, тебя опять?..

— Опять, — усмехнулся урбанист.

— Бедный мой... Хочешь чаю?

— Хочу.

Душистый чай и мягкое кресло, полумрак, золотые оклады в углу, задёрнутые шторы. Это была Любовь. Однажды она спросила: “Почему в твоём мире нет места Богу?” Он тогда ответил: “Потому, что это страшный мир.”

И его прорвало молчащим ночным криком, жутким плачем без слёз.

НЕНАВИЖУ!!!

***

НЕНАВИЖУ!!!

Ночь. Улица. Фонарь. Аптека.

Ненавижу!!!

Лестница. Баяны. Грязь.

Ненавижу!

Холод. Злоба. Плач.

Ненавижу.

Пусто. Больно. Бритва.

Нена...

Безнадежно. Глупо. Бритва.

Ха-ха, — нервно скомкать лицо в усмешке — вкривь и вкось, как бог на душу положит. Как положит. Наложит в душу. Тоже мне, умник, бритву ему! А ты поживи, поживи ещё. Всем назло. Богу в падлу.

Лопнули струны души? Херня, купим новых! Нету денег на струны — натянем канаты. Выкипела кровь? Зальём солярку! Остановилось сердце? Вставим дизель! Сдохли лёгкие? Вкрутим чужие!

Будем жить!

Только — без толку. Полетит и это. К собачьим чертям. И опять — пусто. Лопнуло, выкипело, остановилось, сдохло. Бритва.

Урбанист позвонил. Надьки не было дома. Он достал ключи из-под коврика и отпер. Входя, по привычке улыбнулся затертой до блеска мысли: “Оставь надежду, всяк сюда входящий. Здесь тебе выдадут новую.”

В грязно-розовом свете занимающегося утра урбанист нашел бутылку, приложился. “Молотов”. Упал на кровать и уснул. Он спал и не видел как вернулась Надька, как сняла плащ, как отпила из бутылки, как брякнулась на кровать рядом, как улыбнулась. И поцеловала — грешно, жарко. Потом уснула.

Будильник прозвонил начало вечера. Урбанист проснулся и увидел Надькины глаза. Они лукаво щурились.

— Здравствуй, — прошептал он.

— Привет, — прошептала она.

— Тебя не было дома. Я зашёл.

— Опять уляпал все одеяло.

— Ага. Сволочь, правда?

— Правда.

— Я рад.

— Порося. Хоть бы ботинки снял.

— На себя-то посмотри.

— Мне-то можно. Я — хозяйка.

— Мне тоже. Я — гость.

— Гнать таких гостей. В шею.

— Ага.

Надька хихикнула и поцеловала его. Она была потрясающая. Ещё в роддоме с ней произошел казус — по недосмотру персонала у новорожденной Надьки снесло башню, так что она вообще не знала, что такое нормальность. Вот и сейчас она весело спросила:

— Правда, жизнь — дерьмо?

И ничего не оставалось, кроме как поверить в обратное, улыбнуться, радуясь свежему ветру в прокуренной душе и прошептать:

— Ну, конечно.

И пока не наступило время жить, они радовались возможности смеяться. Прыгали, катались по полу, обнимались, брызгались пивом, влезли под душ прямо в одежде, грелись голышом под одеялом. Смотрели на белые стены и чёрные дыры гравюр. Включили кассетник, орали “Сплин” и Алёну Апину; затеяли игру в "царя горы" и как-то незаметно начали совсем другие игры.

И было время жить. Время садиться солнцу. Время одеваться. Время пить “Молотов”. Время курить. Время стрелять денег. Время расстаться навеки — до скорых встреч. Было время. Полночь.

Урбанист обернулся на пороге и спросил:

— Ты меня любишь?

— Не-а, — весело сказала Надька.

— Ура! — обрадовался урбанист.

Он отвернулся и начал спускаться по лестнице. Позади хлопнула дверь. Он не мог видеть, не мог знать, что Надька сейчас сползла на пол, цепляясь за ручку, хлюпая носом. Что разом допила бутылку, что закричала, что заперлась в ванной и долго, безнадёжно кромсала вены скальпелем, так и не выжав из них ни капли крови.

Что останется, если отдать свою надежду другим?

Пустота и боль. Навсегда — до тех пор, пока не вырастишь себе новую.

Урбанист шёл вперед, унося с собой Надежду и Любовь, разыскивая в переулках своего гетто Веру. Он был полон изнутри — и даже через край. Он надел наушники и включил Цоя. Он позвал равнодушие и злобу — в порядке самозащиты. Он был жив. Гнал ноги вперед. Любил людей, готов был идти в атаку. Начать с нуля, встать из могилы.

Alt-Ctrl-Del. Перезагрузка.

Ночь вливалась в лёгкие ментоловым дымом. В глазах теплился разум. В жизни был смысл. Урбанист шёл по спальному району в надежде найти вина.

1998