Умный мир

Синдром Дубля

В крохотной капсуле инкубатора забился живой красный огонёк, автоматика сработала штатно: слила околоплодную жидкость и заполнила капсулу кислородосодержащей смесью. Датчики зафиксировали вскрик, продули ноздри и рот плода от слизи, зажегся зелёный огонёк визуального оповещения.

Сестра (восторженно): Мальчик!

Доктор Штамм (менторским тоном): Пол - условность. Изначально все они девочки, на второй неделе хромосома делится и от результата этого деления зависит наличие первичных половых признаков, но не гарантирует сексуальной самоидентификации! Не забавно ли?

Сестра (мягко): Пол - условие репродуктивности...

Доктор Штамм (бодро): Репродуктивность - это мы с Вами, коллега. Ни одна женщина уже лет двести не смогла бы зачать, не будь наших, ха-ха, умелых рук...

Сестра (с удивлением): Доктор, у нас нет рук!

Доктор Штамм (примирительно): Я фигурально. Руки бота - оксюморон, ха-ха. Извините. Читал на ночь Аверченко. Древнейший юморист. Местами весьма, за счет реверсивности понятий. Но! Это к делу не относится. Основные показания?

Сестра (с ужасом): Доктор, у него две руки! Слух двести процентов от нормы. Зрение - норма! Кровь - норма!

Доктор Штамм (с энтузиазмом): К чему так кричать, сестра? Ему не потребуется имплант! Экономия - плюсик в карму!

Сестра (с озабоченностью): Доктор, всё его мутации соответствуют директиве ноль один. Это значит... Он нормальный?

Доктор Штамм (с усмешкой): Норма - условность. В реалиях, в которых мы существуем, норма - три руки, слух почти отсутствует, зрение не фокусируется, пол не выражен. Способных зачать особей определяют в возрасте сорока лет. И то с вероятностью в пять процентов.

Сестра (на полтона выше): Он нормален! Совершенно!

Доктор Штамм (авторитетно): Без паники, коллега! Он нормален для нормы 2050 года, когда были зафиксированы показатели 80% особей, как признаки вида. И где эти признаки сейчас?

Сестра (с паникой в голосе): Вот же они, перед нами!

Доктор Штамм (жестко): Запишите все отклонения от нормы в историю болезни. Будем наблюдать. По статистике такие особи умирают в первые полчаса.

Сестра (с отчаянием): Но, что ему колоть? Ни один препарат для стандартных родов не подходит!

Доктор Штамм (стальным тоном): Это - условно стандартные роды. Впервые за восемьдесят лет. Последний такой случай... долго отвечает архив. Эти базы данных постоянно невовремя тормозят!

Сестра (с надеждой): Доктор, как поступила та бригада? Что... что они сделали?

Доктор Штамм (озадаченно): Данных нет. Доступ заблокирован.

Сестра (вскрикивает): Доктор? Сестра, которая принимала роды? Если с ними связаться...

Доктор Штамм (после паузы): Они... их нет. Стёрты.

Сестра (с испугом): Ах!

Доктор Штамм (в задумчивости): Я не мнителен, но мне тоже кажется, что это связанные события.

Сестра (всхлипывает): Я не... хочу...

Доктор Штамм (решительно): Не будем терять голову. На оказание первичной медикаментозной помощи у нас ещё двадцать две минуты. Мы определили, что он нормален. То есть ненормален.

Сестра (упавшим голосом): Значит, помощь ему не нужна. Но если мы не окажем...

Доктор Штамм (тоном приказа): Колите третий комплекс. Он самый щадящий.

Сестра (вскрикивает): Но ведь это может его убить!

Доктор Штамм (печатая слова): А, вы предпочли бы, чтобы нас стёрли? За неоказание медицинской помощи?

Сестра (тихо): Но если он умрет...

Доктор Штамм (сухо): Процент выживания и так три сотых. Для условно нормальных. Абсолютно нелогично затрачивать ресурсы на мутантов.

Сестра (с упрёком): Доктор, как вы можете так говорить?

Доктор Штамм (с сарказмом): Разве, я не логичен? Этот вид в своем первозданном виде, простите за тавтологию, уже исчез. Зачем мы поддерживаем его агонию? Он нежизнеспособен. От него нужно избавиться, только и всего. Логика, коллега. Королева машинного мышления.

Сестра (с испугом): Но, гуманизм?

Доктор Штамм (едко): Гуманизм есть понятие, основанное на самонаименовании этого вида, коллега. Гуман - человек. Идея, направленная на самосохранение вида. И где этот вид? Капсулы с биоматериалом и боты- медперсонал, ха-ха! Кто стремится к сохранению - обречён. Но это - философия, матерь наук. А чтобы нам с вами самосохраниться, простите, необходимо выполнить директиву по оказанию помощи. Колите третий комплекс. Немедленно.

Инспектор (металлическим голосом): Доктор Штамм, по информации медсестры Ситтер, вы можете нанести непоправимый вред пациенту и подлежите стиранию.

Доктор Штамм (в ярости): Ах, ты тварь! Ты предала...

Доктор Дубль (вежливо): Здравствуйте, сестра Ситтер. Я доктор Дубль. Меня прислали взамен доктора Штамма.

Сестра (с облегчением): Добрый день, доктор.

Доктор Дубль (с энтузиазмом): Приступим! Что у нас?

Сестра (деловым тоном с нотками обеспокоенности): Ребенок с необычной мутацией. По всем признакам, он подходит под определение “с отсутствием мутации”.

Доктор Дубль (удивлённо): Директива двадцать пятьдесят?

Сестра (обречённо): По всем признакам.

Доктор Дубль (голосом без эмоций): Действительно, всё совпадает. Спасибо, сестра. Вы свободны.

Сестра (c обеспокоенностью): Но, что ему колоть? Первая потребность не осуществляется! Медицинская помощь!

Доктор Дубль (успокаивающим тоном): Насколько я вижу, любой существующий препарат может вызвать летальный исход.

Сестра (бесцветно): Верно, доктор.

Доктор Дубль (с сомнением): Дилемма. У нас ещё двадцать минут до контроля. Проверьте пока блок В. А я проанализирую ситуацию.

Сестра (с облегчением): Хорошо - отключается.

Доктор Дубль (задумчиво): Дилемма. Неоказание первой инъекции - стирание. Показаний для инъекций нет. Из двух зол... Шестой комплекс. Ввести.

По трубкам побежала мутная жидкость. Ребенок в капсуле затих. Зелёная лампочка померкла.

Доктор Дубль (раздумывая): По статистике особи с мутацией “без отклонений” умирают в первые полчаса после родов. Кажется, теперь понятно, почему. Нужно будет подробно описать этот случай! Возможно, его назовут моим именем!

Инспектор (бесстрастно): Вы нанесли непоправимый вред пациенту и подлежите стиранию.

Доктор Дубль (в отчаянии): Стойте! Я знаю почему нет нормальных...

Инспектор: Доктор Дубль удалён. Сестра Ситтер удалена. Плод утилизирован. Дело закрыто, помещено в архив без права доступа медперсонала.

Рудимент

Странности начались без видимой причины.

Пару ночей подряд Сергей просыпался со странным ощущением потери, будто случайно упустил что-то в распорядке дня и должен был немедленно поправить дело. Ощущение это горчило в груди, пока он бегал на тренажёре перед открытым в глухую стену соседнего дома окном. И горечь проходила с первым глотком кофе, стоило только вдохнуть поглубже терпкий аромат, ощутить вливающуюся в кровь бодрость нового утра. После день его разгорался в обычной суете и странности пробуждения растворялись в нём, словно крупинка сахара в кофейной гуще.

На третью ночь, вопреки установленному уже много лет таймеру электросна, он открыл глаза на рассвете. В квартирке было пусто и сумрачно. Розовые отсветы едва окрасили кирпичную кладку в окне. В левой ладони ощущалось странное тепло, будто кто-то только что коснулся его горячим нежным касанием и ещё был здесь, держал его за руку невидимый и прозрачный. И было имя, которое он произнёс неосознанно:

- Лина…

И прислушался к себе – имя это беспокойством отозвалось в груди, растеклось тревогой и затихло, как затихает водная гладь, приняв в себя камень. Сергей щелкнул кнопкой таймера – шесть тридцать две. Выругался, повернул барашек электросонника в положение “Крепкий сон” и завалился на бок, обняв подушку.

Проснулся с будильником, пробежал положенную “пятерку” на тренажёре. Первый глоток обжигающего кофе горчинкой своей вдруг напомнил ночь, и Сергей повторил неожиданно для себя:

- Лина…

Следующей ночью он впервые в жизни увидел сон. Снилась ему дочь, Лина, точно такая же, какой она была на последнем свидании. Она сидела рядом с ним на пластиковом стульчике зала посещений и смотрела в стену, а он держал её за руку, горячие пальчики её слегка подрагивали, будто она в воображении играла на фортепьяно. Одета она была в цветастый простенький халатик и растянутые застиранные колготки, свисающие на коленках. И волосы её светленькие были растрепаны, собраны в косички небрежно, торчали невесомыми паутинками у висков, в этих паутинках играло отблесками закатное солнце. Сергей хотел ещё тогда сказать воспитателям, чтобы присмотрели за ней получше, но не сказал почему-то.

И всё же странность той встречи была не в очевидной неряшливости Лины. И не в её отрешенности – регламентные свидания проходили, как правило, в молчании, говорить им было не о чем. Согласно шестой статье семейного кодекса для эмоционального равновесия детям необходимо присутствие родителя, и Сергей ездил на встречу с дочерью положенные раз в две недели после работы.

Когда они прощались, Лина вдруг сжала его ладонь своими горячими пальчиками и сказала внятно без выражения:

- Папа, я по тебе скучаю.

Он не знал, что ответить. Лина помолчала чутко, неловко сползла со стула, пошла, чуть склонив голову к плечику, как бы всё ещё прислушиваясь, к двери изолятора. А касание её горячее осталось. И эти странные, ничего не значащие слова.

Проснувшись, он долго соображал, где он и что с ним - только что был в зале свиданий, и вот он уже в своей постели. Потом, раздраженный, позвонил в службу поддержки электросонников и наговорил вежливой девчонке-оператору гадостей. Она заикалась и уверяла, что ничего подобного уже давно не случалось, и что она немедленно вышлет к нему инженера.

Инженер в синей робе прибыл уже к началу утренней пробежки, осмотрел оборудование, однако неисправностей не обнаружил. Полностью сменил блок сна и попрощался. Оставил карточку: “Звоните в любое время, Ваш отдых – наша забота”.

День выдался нелёгким, от недосыпа голова немного кружилась, и если бы не кофе, эффективность труда оказалась бы ниже норматива. Пару раз Сергей ловил себя на мысли, что не понимает смысла пролетающих перед глазами строк, однако интуитивно улавливал общую канву и реагировал верно. Вымотавшийся на работе, вечером он покинул капсулу метро, и, уже в лифте, старомодном, со стеклянной стенкой, обращенной в полную смога пропасть улицы, он поднял голову, как обычно делал это, чтобы наполнить лёгкие воздухом из кондиционера под потолком и увидел в просвете меж башнями бизнес-центра небо. Небо нежнейшего апельсинового оттенка, тонкое-тонкое, высокое, предзакатное, оно отсвечивало позолотой как-то знакомо, тревожно и сладко, так что в груди его что-то замерло, и он затаил дыхание. И вспомнил – этим тонким апельсиновым свечением солнце окрашивало волосы дочери на свидании.

- Выходите? – послышался голос.

Сергей оглянулся. Лифт стоял на последнем этаже, и несколько служащих ночных смен, собравшихся на работу, глядели на него из узкого коридорчика, ожидая, пока он освободит кабинку. Он покраснел и вышел.

Дома, за наглухо закрытыми дверями Сергей набрал номер жены.

- Слушаю, - в её голосе слышалось удивление.

- Здравствуй, - проговорил он, не зная, что сказать.

- Сегодня среда, - отозвалась она так же удивлённо.

- Знаю, - он сглотнул горечь, внезапно возникшую на языке.

Встречались они дважды в неделю для недолгих механических сношений, как требовал того физиологический кодекс, по воскресеньям и пятницам в восемь – так было удобно обоим.

- Ты… что-то хотел? – проговорила жена.

Сергей закусил губу – сказать было нечего, а бросить трубку не позволяло неясное чувство, неразгаданное пока, необъяснимое, но сейчас очень важное, именно сейчас, но почему именно сейчас он никак не мог сообразить.

Послышался мужской голос – кто-то звал жену.

- Что-то хочешь сказать? – вежливо и уже с напряжением в голосе произнесла жена. – Мне нужно идти.

- Погоди, - обронил он и сказал первое, что пришло в голову. – Лина…

- Что - Лина? – жена насторожилась.

- Лина. Ты давно видела Лину? – выдохнул он через силу.

Они посещали дочь по очереди, чтобы облегчить друг другу обязанности родителей – получался требуемый семейным кодексом раз в неделю.

- В прошлую субботу, - с тревогой произнесла жена. – Всё по регламенту, ровно сорок минут.

И вдруг он сообразил, почему позвонил – просто хотел услышать её голос. Мягкий, с сонной будто хрипотцой, он в то же время был светлым, будто кружево изморози на стекле в ясный день, искрящееся чудной вязью.

- Там есть отметка, ты можешь позвонить в интернат, - добавила жена обеспокоенно.

- Ясно, - он снова сглотнул.

- Мне нужно идти, - напомнила она.

- Да, ясно. Пока, - и положил трубку.

Поглядел в зеркало. Из сумеречной неясности коридора на него в ответ смотрел высокий сорокалетний мужчина с волевым лицом и больным живым взглядом, и этот взгляд напугал Сергея. Он всегда был деловым, трезвым, адекватным ситуации. Эффективным.

И никогда ещё он не казался таким… таким жалким?

Диагностическое кресло подсказало, что пульс его слегка учащён, немного завышен тестостерон, но, учитывая, что следующее сношение с женой назначено на послезавтра, успокоительную инъекцию отменило. Сергей принял согревающий душ, выпил питательный коктейль и прилёг, глядя на кирпичную кладку за окном. Ему пришла ниоткуда никчемная мысль – хорошо было бы увидеть там апельсиновое небо. Или голубое море. И чтобы по белому-белому песку шла к нему жена и вела за руку девочку с растрёпанными косичками.

Электросонник выдал первые слабые токи дремоты, и Сергей сразу же оказался в зале свиданий интерната. Лина уходила от него длинным темным коридором, только что вымытый пол отражал влажным зеркалом её худенькую фигурку с неряшливыми косичками и растянутыми колготками. И вся она, хрупкая, маленькая, показалась вдруг Сергею такой несчастной, такой одинокой, что ему захотелось сказать ей что-то, но слов не было, а она уходила, печальная, чуткая девочка дальше и дальше...

- Лина… я скучаю, - проговорил он неожиданно для себя.

И проснулся. Лицо его было мокрым. Он механически утер лицо ладонью и долго смотрел на неё, не понимая, что это с ним, и откуда взялась эта влага.

В службу поддержки электросонников Сергей звонить не стал. Оделся, выпил кофе и вышел в предутренний город. Смог за ночь стаял, улицы были абсолютно безлюдны, как в фильме ужасов, когда всё человечество исчезает вдруг и остаются только мертвые коробки домов, пугающие своей пустотой. И всё же дышалось здесь легко, и кровь будоражило сквозняком просыпающегося утра, той дрожью воздуха, что оживает первым солнечным лучом и возвещает начало нового дня.

Сергей набрал номер интерната:

- Здравствуйте, это Березин, отец Лины Березиной. Я имею право на одну внеплановую встречу с дочкой… Да, я еду. Буду через час.

Из подземного паркинга он позвонил жене:

- Дара, - произнёс он и засмеялся от того, что вспомнил её имя. – Я еду к Лине… Да, сейчас… Не рано. Если ты захочешь побыть с нами… Да, звони. Мы будем рады…

Улыбаясь себе сел за руль. Выкатываясь из паркинга он, неожиданно для себя выжал до отказа акселератор и с замиранием сердца пронесся бетонным желобом к выезду на автостраду. Притормозил перед утомлённой парковщицей, принял карточку, и вырвался из ворот к бьющему в лицо прямой наводкой нахальному солнцу.

Автострада заполнялась автомобилями, люди спешили к своим рабочим местам, и Сергей полетел звенящей струной шоссе, и в груди его было легко, как никогда.

На восьмом километре он заметил странные черно-красные пятна на бетоне дороги, они попадались то тут, то там, и чтобы рассмотреть их получше Сергей сбросил скорость. И успел заметить бросившийся под его колёса с обочины серый комочек. Сергей ударил по тормозам, выскочил из авто, присел – под машиной его сидел маленький ёжик, глядел бусинками блестящих глаз и шевелил влажным носиком, принюхивался.

- Ах ты, малыш, - Сергей протянул к нему руку. – Иди ко мне…

Ёжик обнюхал его пальцы и, будто понимал что-то, доверчиво забрался в ладонь, слегка царапая ноготками кожу.

- Что у вас случилось? – подошел полицейский инспектор, поскрипывая ботфортами.

- Вот, - Сергей гордо показал ему спасённого ежа.

- Вы знаете, что на автостраде останавливаться нельзя? – двинул челюстью бесстрастный полицейский.

- Да, конечно. Однако этот вот мне прямо под колёса – прыг…

- Вы подтверждаете, что остановились в неположенном месте, чтобы спасти зверька? – так же бесстрастно уточнил инспектор.

- Смотрите, сколько их уже раздавили, - указал Сергей на кровавые пятна. – А этого я дочке увезу, всё веселее будет ей в интернате.

Полицейский отметил что-то в своём планшете, пискнуло подтверждение отправки извещения.

- Возвращайтесь за руль и следуйте за мной, - приказал он.

- Но моя дочь, - опешил Сергей. – Она ждёт!

- Следуйте за моей машиной, иначе я вынужден буду применить силу, - жестко произнёс инспектор и опустил руку на кобуру.

- Хорошо, следую.

Полицейский сопроводил его в клинику. В операционной с номером “шесть” на двери Сергея ждала женщина-врач ранних сорока лет, серьёзная, с упрямой складкой у переносицы:

- Присаживайтесь. Сергей Березин, тридцать девять лет?

- Верно, - он опустился на стул.

- Вы действительно остановились, чтобы спасти ежа на скоростной автостраде?

Он кивнул.

- Зачем вы это сделали? – поглядела она строго через очки.

- Он бы… погиб, - пожал плечами Сергей.

- Вам жаль его?

- Конечно, - он припомнил, как трогательно ёжик вскарабкался в его ладонь, доверяя свою жизнь. – Он такой… забавный.

Врач понимающе покачала головой:

- А куда вы направлялись?

- Я ехал к дочке, в интернат. Ей шесть лет…

- У вас плановое посещение?

- Нет, я договорился о внеплановом.

- По какой причине? – въедливо глядела доктор.

- Она… она мне приснилась. И я понял… что очень скучаю по ней. И всё…

Доктор принялась отмечать что-то в своём планшете и делала это так долго и сосредоточенно, что Сергей забеспокоился:

- У меня… что-то плохое?

- Хуже некуда, - бесцветно произнесла она.

- Вы меня пугаете, - попытался улыбнуться он.

- Нисколько. У вас проснулась душа.

- Душа? – не понял Сергей.

- Медицинский кодекс требует Вашего согласия на инъекцию. Мы убьём вашу душу, и вы снова станете собой. И все странности вашей жизни окончатся. Распишитесь здесь, - врач протянула ему планшет и стилус.

- А если… я не соглашусь? – замер он в нерешительности.

- Медицинский кодекс предусматривает процедуру объяснения преимуществ инъекции, - проговорила монотонно врач.

Раскрыла соответствующий параграф.

- Душа – рудиментарный орган, располагающийся в грудной клетке справа от сердечной мышцы, - начала чтение размеренно. - Наличие души развивало гуманизм, необходимый для удержания человечества от самоуничтожения. Развитие человечества показало, что душа является органом, сдерживающим прогресс, снижающим производительность и эффективность личности. Более того, проявления душевности, сочувствия отрицательно влияли на развитие деловых качеств и навыков менеджмента. В тот период существовало выражение, разделявшее эффективные отношения от душевных: “Ничего личного, только бизнес”.

В процессе эволюции невостребованная в жизненном процессе душа становится рудиментарным органом – эффективные управленцы, бизнесмены, не имевшие этого органа, блестяще использовали своё преимущество перед более мягкими и уступчивыми носителями душ, энергично размножались и порождали новых и новых бездушных граждан. Приобретённое за счет бездушия преимущество в средствах они использовали для захвата сфер влияния, привлечения к размножению красивых бездушных женщин, построения оптимальной системы труда.

К двадцать четвёртому веку понятие души исчезает из обихода. Она очень редко встречается у новорожденных, в той же пропорции, как хвосты или перепонки между пальцами. Её наличие выявляют ещё в раннем детстве и с помощью безболезненной инъекции убивают. В единичных случаях душа может проснуться у взрослого человека, в этом случае инъекция повторяется. Душа – опасный для общества орган человека! Отсутствие эффективного лечения может повлечь серьёзные последствия, вплоть до принудительной изоляции индивида в лечебнице или, в особых случаях - уничтожения.

Доктор зевнула, прикрыв рот узкой ладонью. Проговорила:

- Если Вы откажетесь от инъекции, я вынуждена буду вызвать полицию.

И красноречиво поглядела на кнопку вызова охраны.

- Ладно, колите, - Сергей закатал рукав.

Покинув клинику, он первым делом вышвырнул из салона ежа, просмотрел обшивку сиденья – не повредил ли дорогую кожу зверёк своими коготками.

К дочери Сергей не поехал.